Линкор "Альбион"

Глава 1-14

Глава 1

Ах, что это было за утро! Просто удивительно светлое и чистое раннее утро одного из первых дней мая. По-летнему горячее солнце едва выплыло из-за крыш соседних домов и сразу выкрасило весь район в нежно-розовый цвет. Она открыла глаза.

- Молоко, сливки, сыр! – доносится с улицы. – Сливочное масло.

Девушка выпрыгивает из кровати и подбегает к окну, открывает его настежь. Розовый цвет рассвета и серый цвет уходящей ночи. И утренняя свежесть. По мостовой под окном хромой торговец сосисками Клаус уже толкает свою тележку к углу квартала. Тележка молочника Рёдля с бидонами стоит недалеко от бакалеи фрау Левенд. Дверь в бакалею открыта, там рабочие, идущие в порт, покупают кофе. И рядом в пекарне Круйера берут себе большие солёные брецели или сладкие цвейбаки.

Этот тёплый свет и красота утра подействовали на девушку возбуждающе, не хуже утреннего запаха кофе, что разносился по улице едва уловимым движением утреннего воздуха. Но время не ждало. Пора было собираться, ведь это был очень важный день в жизни девушки. Сегодня ей предстояло выполнить первое своё задание. Настоящее задание. Ей нужно было попасть к девяти часам на станцию дирижаблей, что находилась на севере города, в районе Фульсбютль, а от Гамбургер-штрассе, на которой она жила, это больше часа бодрой ходьбы. Поэтому потягиваться и нежиться у окна она не собиралась. Тем более в своей полупрозрачной ночнушке. Ведь в доме напротив снимали квартиры студенты инженерной школы. Лоботрясы и повесы, любители поглазеть в окна, не раз пытавшиеся завести с нею знакомства. Она отошла от окна и сразу пошла умываться, сбросив на ходу ночнушку. Стала мыть лицо, грудь и подмышки душистым мылом и прохладной водой из кувшина, заодно по уже сложившейся привычке тихо повторяя неправильные глаголы:

- Ритен – ритт – гериттен.

Девушка гордилась тем, что за небольшое время так хорошо выучила язык, и ей нравилось, когда горожане, замечая её акцент, спрашивали:

- Фройляйн Зоя, вы, судя по всему, родом из Дрездена?

- Почти, - отвечала она с улыбкой, - я с востока, я из Кёнигсберга.

То есть собеседники в лаках и кафе, соседи и просто случайные люди были согласны с тем, что германский – её родной язык, просто говорит она на каком-то восточном диалекте. Но и с этим изъяном девушка собиралась покончить, поэтому внимательно слушала своих собеседников, надеясь, что избавится от акцента уже к осени. Впрочем, возможно, что в этом необходимости и не будет, ведь она не знала, где окажется осенью.

- Глитен – глитт – геглиттен…

Одежда. Выглядела она, конечно, немного вызывающе, даже капельку эпатажно. Так как почти никто из девушек этого города не осмеливался носить юбку «амазонка» с большим запахом, из-под которой были иной раз видны почти мужские панталоны голубого шёлка. К ним шли чёрные лакированные сапожки «а-ля кавалерист». Верх был более женственный, состоял он из белой блузки с кружевным воротником под горло, с такими же кружевными манжетами, и узенького жакетика в тон юбки. К жакетику очень подходили шарф цвета жирного молока и перчатки тончайшей выделки. А венчала её костюм шляпка. Ну, если, кончено, настоящий мужской и суровый цилиндр непонятно-рыжего цвета с очками «авиатор» на резинке поверх тульи можно мило миновать женской шляпкой.

Первый раз увидав её в этом наряде, фрау Геберних, шестидесятилетняя хозяйка доходного дома на Гамбургер-штрассе, где Зоя снимала квартиру, поджав губы для пущей нравоучительности, жестом остановила девушку и едко заметила:

- Фройляйн Зои, ваш костюм уместен разве что на ипподроме или на авиашоу, здесь он смотрится вызывающе, если не сказать вопиюще.

Зоя же была умна, посему дерзить вздорной старухе, у которой она снимала квартиру, не стала; но и стелиться перед ней девушка не собиралась и поэтому ответила очень вежливо и на хорошем, как ей казалось, литературном языке:

- Этот костюм подарил мне мой горячо любимый жених сразу после обручения, уж извините, фрау Геберних, но я буду носить эту одежду из любви и уважения к своему будущему мужу, безотносительно её уместности.

Домовладелица опять поджала губы, теперь уже с видом глубокого неудовлетворения, но критиковать подарок жениха и уважение девушки к своему избраннику не решилась. И Зоя проскочила мимо неё по лестнице вниз на улицу. Теперь же, для посещения такого места как аэростанция, её вызывающий костюм будет уместен, как нигде больше. Тем более… Тем более, что именно в этой её необычной юбке, за отворотом у левого бедра, находился удобный потайной карман для маленького двухзарядного пистолета системы Порфирьева. Пистолетик был так мал, что мог спрятаться даже в женской ладони, поэтому и снаряжён он был небольшими шестимиллиметровыми патронами. Калибр, конечно, был невелик, как и убойная сила оружия, но слабость пули Зоя нивелировала филигранной стрельбой. На десяти шагах девушка поражала ростовые фигуры оппонента исключительно в глаза. Только в глаза. И добилась в этом деле весьма высокого коэффициента попаданий. Восемь и восемь. Почти девять выстрелов из десяти она укладывала точно в цель. Причём мишени при этом двигались, раскачивались, да и сама дева не стояла на месте. В общем, стрелять к своим шестнадцати годам Зоя Владимировна Собакина умела изрядно. Проверив оружие, она положила пистолетик и два запасных патрона к нему на столик возле зеркала, как раз между помадой и коробочкой с пудрой.

Помимо пистолетика, в её личный арсенал входил также и двадцатисантиметровый стилет, больше напоминавший очень острое трехгранное шило, вернее трехлучевую звезду, выкованную из отлично закалённой стали. Стилет, искусно упрятанный, замаскированный в стек для верховой езды, был всегда смазан свежим и крепчайшим экстрактом водяного болиголова. (Вчера вечером она смазывала его, готовясь к сегодняшнему делу). Ядом преопаснейшим. Одного пореза на коже человека, даже если это был очень сильный мужчина, хватило бы для того, чтобы через минуту у него начались мышечные судороги и, возможно, смертельные спазмы диафрагмы. И он, если и не умирал, то уже точно становился недееспособным. Неопасным.

Зоя вытащила стилет из стека, проверила, не высох ли на чёрном трёхгранном клинке яд. Нет, жирное вещество поблёскивало на оружии. Всё было в порядке, и она, спрятав стилет в ножны, положила его на столик. Последним её оружием была безобидная на вид и очень красивая заколка для волос из черепахового панциря. Казалось, что это обыкновенная вещица из тех, что предназначены для удержания в собранном состоянии тугого пучка густых светло-русых волос девушки, когда те нужно убрать под шляпку. Но вещица была не так проста, внутри неё была спрятана игла, похожая на те, которые называют цыганскими. Почти похожая. Один конец иглы был приплюснут и утоплен в прочном кусочке черепашьего панциря, чтобы её удобно было держать. Второй же конец… В нём находилось ушко иглы, а это ушко было заполнено почти прозрачной густой жидкостью, которую вполне заслуженно можно было считать быстродействующим ядом. В общем, дева Зоя Владимировна Собакина, которую на Гамбургер-штрассе знали под именем Зои Лейденталль, была девушкой отнюдь не простой.

Она уселась на пуфик возле зеркала и стала быстро приводить себя в порядок – на это у неё ушло не более десяти минут, – потом оделась, обулась, упрятала пистолет в карман юбки, собрала волосы в тугой узел, заколола его своей опасной заколкой и накрыла этот узел модным цилиндром с очками «авиатор». Взяла в руки стек и взглянула на себя в зеркало. Зоя пришла к выводу, что она просто неотразима в этом модном наряде.

Правда, Поликарп Евграфович или, проще, отец Поликарп всё время повторял ей, что она должна быть серой, блёклой, незаметной, что должна покупать одежду самую, как он выражался, «затрапезную», но молодая дева просто физически не могла не купить себе этот наряд. Тем более, что средства ей были выделены, а отца Поликарпа она не видела уже два месяца как.

Она ещё раз осмотрела себя внимательно. Да, всё было прекрасно, ну а то, что юбка при ходьбе будет двигаться и, возможно, кто-то увидит шёлк её панталонов на коленке... Ну и что?! Это вовсе даже и не вульгарно. Говорят, что некоторые дамы в Париже для верховой прогулки вообще не надевают юбок, а напротив – надевают мужские панталоны. Ах, Париж! Как там, наверное, прекрасно. Конные прогулки, Сен Дени, Елисейские поля, дамы в мужских панталонах. Вот в Петербурге никто из дам не позволит себе появиться на публике в мужских панталонах. Ну, за исключением княжны Бельской или Агафьи Воротынской. Эти барышни смогут, не испугаются. Зоя была в том уверена. Она вообще хотела походить на этих светских львиц и записных красавиц. Девушка и свой вызывающий наряд купила, потому что видала подобный на Воротынской прошлой осенью. Впрочем, мечтать о Париже и о променадах по Невскому она будет потом, а сегодня ей нужно выполнить своё первое задание. И дева, ещё раз взглянув на себя в зеркало, и убедившись, что она неотразима, пошла к двери.

Эти балбесы из инженерной школы – они как раз сейчас пьют кофе у бакалейной лавки – будут ей кланяться и желать доброго утра. Она же лишь кивнёт им в ответ. Холодно кивнёт. Обычная вежливость, и не более. И пройдёт дальше, не удостоив их ответом.

Она выскочила из парадной своего дома и быстро пошла по улице. Есть ей совсем не хотелось. Ей часто не хотелось есть по утрам, а сегодня не хотелось особенно. Девушка волновалась из-за задания.

«Всё ли пойдёт по плану? Прилетит ли вовремя дирижабль… Нет, дирижабль – это в Париже или Петербурге… А здесь цеппелин, только цеппелин, и никак иначе. Не забывать об этом!».

Конечно же, у бакалеи стоят будущие инженеры, их легко узнать по тёмно-синим сюртукам с золотыми петлицами и маленьким фуражечкам. Их четверо. Они пьют кофе стоя, не садясь на выставленные у лавки стулья. Блюдца и чашки держат в руках.

Один из них замечает девушку и сразу кричит:

- Фройляйн Зои! Доброго вам утра!

- О! Фройляйн Зои! – тут же подхватывает другой.

- Фройляйн Зои! Вы ещё прекрасней, чем нынешнее утро! – кричит третий и салютует ей кофейной чашкой. А после добавляет: - Этот костюм вам очень идёт. Вы собрались на прогулку?

- Ах, фройляйн Зои, вы разбиваете нам сердца!

И другие люди на улице начинают выглядывать её, чтобы рассмотреть, кому это там инженеры расточают комплименты. И этих людей тут немало. Приказчики, что уже идут в порт, но остановились выпить кофе, широкоплечие рабочие, в своей простой одежде, поедающие кренделя и булки, пожилая фрау в старомодной шуте и не очень чистом платье, – все оборачиваются на неё и видят девушку в необычном костюме. Ах, как это приятно. Особенно когда все слышат, как эти оболтусы ею восхищаются. Её щёки чуть покраснели от удовольствия, излишнего внимания и капельки стыда, но она и вида не подаёт, что эти комплементы её трогают; правда вместо простого кивка головы студенты ещё получают и её улыбку. Но улыбку сдержанную. Фройляйн Зои не какая-то там белошвейка или модистка, готовая флиртовать с повесами на улице. Фройляйн Зои – серьёзная девушка, и помолвленная к тому же, так что кокетство ей не к лицу. Она проходит мимо студентов, лишь бросив на них быстрый взгляд. И вскоре она добирается до угла дома, за которым начинается узенькая улочка Эльза-штрассе, и по ней идет на север.

Молодая, сильная и тренированная дева умела ходить быстро и держать высокий темп продолжительное время, хотя и не всегда это было нужно, тем более сейчас, когда, несмотря на ранний час, солнце начинало припекать весьма ощутимо, а ей не хотелось попасть на станцию дирижаблей вспотевшей. К тому же ей нужно было останавливаться. Что она и делала возле вывесок галантерейных лавочек, или у дверей модных в городе портных, или у открывающихся кондитерских.

И останавливалась она не просто так. Делая вид, что глазеет на вывеску или витрину, она оглядывала улицу, смотрела, нет ли поблизости людей, которых она могла видеть чуть раньше. Она искала тех, кто мог за нею следовать. И один раз ей показалось, что какая-то старенькая, крытая пролётка двигается следом, но как только Зоя заметила её, как та тут же благополучно свернула в какой-то проулок и скрылась из виду.

Показалось. И она чуть быстрее, чем до этого, двинулась к пункту своего назначения.

Гамбургская станция дирижаблей работает с раннего утра и до позднего времени. Поэтому вокруг неё всегда людно, и даже в двенадцать ночи здесь можно найти работающий ресторан. Уже с первых метров Кляйн-Борштеля и до самой станции всё свободное пространство было заставлено экипажами, дилижансами и почтовыми фургончиками с дремлющими на козлах возницами и кучерами, тут же была масса снующих служащих, встречающих, провожающих и, конечно же, пассажиров с сундуками и коробками. Толчея и суета.

Она замерла, когда из репродуктора на высоком столбе красивый женский голос объявил:

- Цеппелин «Померания», рейс Берлин-Гамбург, прибудет на станцию согласно расписанию в девять ноль пять.

Зоя взглянула на большие вокзальные часы, что висели на углу здания станции. И на тех часах было восемь сорок две. Ещё куча времени. И она подумала, что быстрая ходьба вызвала у неё здоровое чувство голода. А тут, в десятке шагов от неё, стояла тележка сосисочника, в которой на маленьком огне, в большом котле, в кипятке плавали разные сосиски. От белых баварских до коричневых бараньих. Конечно, воспитанная девушка не должна есть на улице, но уж больно здорово пахли те сосиски и так аппетитно смотрелись они в сладкой горчице и в белых булках.

Да, приличные девы из хороших семей не должны есть уличную еду как какие-то подёнщики, извозчики или рассыльные, но… Но ведь это был аэровокзал. Да и не было тут никого, кто мог бы её осудить. Здесь – она огляделась в который раз – вообще не было ни одного знакомого ей человека.

А к торговцу сосисками всего два человека в очереди, почему бы ей не взять себе одну? И она встает за последним. Продавец обслуживает покупателей очень быстро: деньги, сдача, булка, сосиска, горчица – готово, следующий. Бойкий дядечка. Не прошло и пары минут, как подошла её очередь:

- Баварскую, пожалуйста, – произносит девушка и протягивает продавцу монетку в пять пфеннигов.

- Конечно фройляйн, - отвечает торговец и, бросив на неё взгляд, добавляет: - баварская сосисочка для прекрасной фройляйн.

Пока он берёт из-под полотенца тёплую булку, пока ловит сосиску в чане, пока кладёт на неё горчицу, Зоя глядит по сторонам. И когда уже блюдо готово, когда сосисочник кладёт вкуснятину на бумагу и протягивает её девушке – «Прошу вас, фройляйн», – она замечает то, от чего у неё пробегает холодок меж лопаток. Зоя сразу отвернулась: «Если заметишь опасность, первым делом сделай вид, что ты опасности не видишь».

Это была одна из первых заповедей, которой её обучил наставник Поликарп Евграфович Щеглов, а ещё он говорил ей: «Запомни, дева, любое совпадение надобно проверить. Любое. Так как может статься, что это и не совпадение, и не случайность, а лютая закономерность. Всегда будь начеку!».

Она, не поворачивая головы к тому предмету, что интересовал её сейчас больше всего, машинально взяла у продавца сосиску в булке и улыбнулась вежливо:

- Спасибо.

- На здоровье, фройляйн, на здоровье.

Но она уже не слушала его; она сделала вид, что хочет отойти в сторонку и съесть сосиску, сама же снова, быстро и почти не поднимая головы, взглянула в нужную ей сторону.

Нет, это была не случайность. И Зоя уже знала это.

Глава 2

Среди суеты и многолюдья дева снова нашла её глазами. Сомнений не было… Это была она, та самая фрау, которую час назад девушка видела на Гамбургер-штрассе возле своего дома. И ошибка была исключена. Глаз Зои был натренирован, как и её память. «Всё видеть, всё помнить, анализировать быстро». Так её учил иеромонах Поликарп. Приговаривая после: – «Запомни, информация без анализа – пустое, так что думай быстро, ибо в сложной ситуации иного способа уберечься у тебя не будет».

Она прекрасно запомнила это замызганное зелёное платье – фрау давно не была у прачки, – эту шляпку-шуте с зелёной лентой… Чуть сгорбленная, немолодая и, судя по раскачивающейся, ковыляющей походке, ещё и не совсем здоровая женщина… Добралась сюда так же быстро, как и Зоя.

«Думать быстро!».

«Она нипочём не угналась бы за мной пешком, значит, наняла экипаж! Двадцать пфеннигов. Сюда доехать дешевле не получится. Потратилась, но зачем? Зачем приехала? Что нужно весьма небогатой на вид фрау на станции дирижаблей? Улетать она не собирается, у неё даже дамского ридикюля с собой нет. Да и не по карману ей должны быть перелёты. Встречает кого-то? Кого? На дирижаблях летают люди состоятельные, вряд ли эта замарашка имеет таких знакомых. Приехала поглядеть на дирижабли? Уж лучше бы к прачке сходила». Слишком много вопросов возникало в этой, казалось бы, простой ситуации. Слишком много. Девушка, чувствуя волнение, уже понимала, что появление этой женщины здесь – не простое совпадение, но всё ещё надеялась на лучшее.

«А вдруг?!».

Теперь её задание было под вопросом. Она просто не могла рисковать, поэтому не знала, что делать дальше. И чтобы сделать следующий ход, ей необходимо было разобраться в ситуации. Знать, что называется, наверняка: появление этой дамы на станции – случайность или закономерность?

Есть сосиску ей расхотелось, от слова «совсем», но она, чтобы не вызвать подозрения, если вдруг за нею наблюдают, с видимым удовольствием откусила большой кусок одновременно и булки, и сосиски. И, почти не чувствуя вкуса, начала жевать. Приличной девушке не пристало есть на улице, а уж тем более есть на ходу… Но сейчас приличия волновали её в последнюю очередь.

Смотровая площадка.

Чуть в стороне от здания аэровокзала была небольшая возвышенность с перилами-ограждениями, на которой вечно толпились зеваки, пришедшие на станцию, чтобы посмотреть на прилёт или отлёт дирижаблей. Молодые люди, юноши с романтическими мечтаниями о дальних странах, приходили туда с подзорными трубами и театральными биноклями, чтобы видеть, как медленно огромные сигары цепеллинов спускаются с неба и плавно швартуются у специальных штанг-пирсов. То было завораживающее зрелище, что уже не первый год собирало изрядное количество благодарных зрителей. Делая вид, что она наслаждается сосиской, девушка отправилась на смотровую площадку и поднялась на неё по лестнице.

Народ там толпился и сейчас, но Зоя уже привыкла к тому, что ей тут же позволят пройти и уступят лучшее место. Для красивой девушки подобное поведение мужчин было не в новинку. И конечно же, так и случилось, и её пропустили вперёд к самым перилам.

- Вон «Померания» идёт. – воскликнул один из молодых людей.

- Да где же? – вопрошал другой, глядя в небо через подзорную трубу. – Не вижу!

- Да что же ты, слепой, что ли?! – кричал третий. – Болван! Цеппелина в небе не увидел! Вон с виража заходит на швартовку!

Зоя и без увеличительных приборов прекрасно видела, как огромный дирижабль совершает швартовочный манёвр. Но сейчас деву интересовали вовсе не передовые чудеса техники. Её со всех сторон окружали молодые мужчины и юноши. Она взглянула на стоящего рядом молодого человека с театральным биноклем и, поняв, что он тоже смотрит на неё, произнесла с заискивающей и обворожительной улыбкой:

- Молодой господин, не позволите ли вы мне воспользоваться вашим биноклем?

- О да, да, - молодой человек обрадовался, что к нему обратилась столь милая и столь яркая особа, и сразу отдал ей свой бинокль; попроси она у него кошелёк, наверное, он расстался бы и с ним без размышлений. – Конечно, фройляйн, прошу вас.

- Благодарю вас, - всё так же улыбаясь, произнесла Зоя, бросила вниз, за перила, недоеденную булку с сосиской и взяла бинокль.

Молодой человек немного удивился, поняв, что девушка смотрит не на приближающийся цеппелин, а совсем в другую сторону.

- Фройляйн, «Померания» вон там, - указал он в небо.

Но фройляйн только и ответила ему:

- Да-да, прекрасно.

И продолжила рассматривать всё что угодно, но только не дирижабль. Мало того, делала она это, необыкновенно близко подойдя к молодому человеку и выглядывая из-за его плеча.

И тут её как будто обожгло изнутри. Как там говорил ей её наставник? Не совпадение и не случайность, а лютая закономерность. Вот именно так и было. Появление старухи на станции не было случайностью. И шляпу старомодную, которая почти всегда скрывает лицо женщины, она нацепила, чтобы её рыло не бросалось в глаза. Старуха была здесь не случайно и была здесь не одна. Это стало ясно девушке, когда она нашла глазами крупную фигуру, что торчала на углу аэровокзала. Это был высокий человек с необыкновенно широкими плечами. На нём был «глухой» чёрный сюртук и глубокая, до бровей, чёрная шляпа. Он стоял вплотную к стене, тщетно пытаясь быть незаметным. Но его длинные руки в перчатках, мощный торс, тяжёлая челюсть не дали Зое усомниться в его причастности к происходящему.

И пожилая фрау, и этот чёрный человек-шкаф были тут неслучайно. И ждали они… Надо полагать, её, Зою Владимировну Собакину или, скорее, фройляйн Зою Лейденталль, проживающую на Гамбургер-штрассе в доме фрау Геберних. Девушка уже в этом не сомневалась, как и в том, что этими двумя всё не ограничится.

- Фройляйн, куда же вы смотрите? – произнёс вежливо хозяин бинокля. – Цеппелин там, вон он, смотрите, идёт на малом ходу к штангам пирса, он уже скинул швартовые фалы. Вон те верёвки видите?

- Ах вот как? А я, что, смотрела не туда? - удивлялась девушка с завидным для её случая хладнокровием. Сама же продолжала рассматривать в бинокль толпы народа, что собрались возле и вокруг здания аэровокзала.

И снова она не ошиблась. Снова её молодые, цепкие серые глаза нашли подтверждение её правоты. Ещё одно. Точно такой же «чёрный человек-шкаф» стоял у входа в здание и прятался за лотком с табаком.

Её хладнокровие, кажется, заканчивалось. Тугая удавка страха стала сдавливать её горло. Дело и вправду было нешуточным. Совсем нешуточным. Не зря отец Поликарп учил её не верить в совпадения.

Да и какие это совпадения, какие случайности – одна и та же старуха в шуте попадается ей на глаза сначала у дома, а теперь ещё и тут, на аэровокзале, – громилы из секретной службы Короны. И всё это именно в тот день и в тот час, когда сюда, в Гамбург, из Варшавы через Берлин прибывает курьер со средствами для планируемой операции. Или, как говорили сами участники, «для акта».

А курьером, что вёз деньги, был славный Ванечка. Молодой, румяный, двадцатилетний человек приятной наружности и доброго нрава Иван Андреевич Солдатов, которого Зоя знала лично. Поэтому её и послали его встретить. Зоя, услышав о таком задании, обрадовалась, она даже представляла, как будет удивлён Ваня, когда увидит её в таком смелом наряде на аэровокзале среди встречающих. После этого она должна была отвезти его на тихую и чистенькую улочку Кругкоппель, усадить за столик одного небольшого и тихого кафе, что находится на берегу озера, и уйти. На том её миссия заканчивалась. А теперь что? Что ей делать теперь? Само собой разумеется, что к Ване ей подходить и близко нельзя. Их сразу схватят, схватят обоих. Для этого ей дали сюда прийти, хотели выйти на курьера. И она их сюда привела. Но как они узнали об этом?

«Это провал! Среди нас есть предатель!».

В этом у девушки сомнений не было.

- Фройляйн, - вежливо продолжал хозяин бинокля, - вы всё время смотрите не туда, смотрите же, вон… Цеппелин уже швартуется.

- Ах да, конечно, - Зоя развернула бинокль к цеппелину.

Ей нужно было несколько секунд, чтобы принять решение. И решение это было очень, очень непростое. Ведь у неё были чёткие инструкции, которым дева должна была неуклонно следовать. И один из пунктов этой выученной наизусть инструкции гласил:

«В случае малейшей опасности немедленно покинуть опасное место, а покинув его и убедившись, что нет слежки, – затаиться в укромном месте и сообщить старшему о произошедшем. И сделать это при помощи телеграфа или почты».

Зоя глядела в бинокль на огромный швартующийся дирижабль и думала о том, что она может легко уйти с аэростанции. Эти мужики в чёрном не бегуны. Конечно, если твари из Интеллидженс сервис проводят тут операцию, скорее всего где-нибудь рядом отирается пара кривоногих, от которых ни один человек убежать не сможет, но для них у девушки был припасён в потайном кармане двухствольный аргумент и стек для верховой езды. Кривоногие – прекрасные бегуны, но бойцы из них никудышные. Девушка была уверена, что сможет уйти с аэростанции, но вот… Ванечка…

Она, конечно, уйдёт, но у тварей из Интеллидженс сервис наверняка уже есть список прибывающих на «Померании».

«Они молниеносно отсортируют пассажиров и найдут его. Это они умеют. Найдут его, найдут… Для этого им нужно будет только заговорить с ним. У него иногда проступает русский акцент. Они вычислят его, лишь только заговорив с ним. Сразу поймут, что он и есть тот, за которым я сюда пришла. И тогда…», -Зоя знала, что будет тогда. Но даже думать не хотела о том, что может случится с Ванечкой. - «Уж лучше ему сразу принять яд».

- Фройляйн, мне неудобно просить вас об этом, но мне было бы проще обращаться к вам по имени, поэтому разрешите представиться: Генрих Ройке, - чуть волнуясь, произнёс владелец бинокля, склонившись к её уху.

Зоя оторвалась от бинокля. Дева смотрит на этого, в общем-то, приятного молодого человека, и у неё в голове рождается план. План, при котором у Генриха Ройке, милого хозяина бинокля, нет почти никаких шансов выжить. Но ей становится жаль этого ни в чём не повинного человека, и она отвечает ему немного высокомерно:

- Извините, но я помолвлена. А ещё… Я не из тех, кто знакомится с мужчинами на улице, - и после протягивает ему бинокль: - Благодарю вас, господин Ройке.

Девушка идёт к спуску с площадки. Она не показывает вида, но, зная, что на неё смотрят, держит, что называется, марку. Её носик вздёрнут, и она чуть-чуть улыбается. Ей ужасно страшно, по-настоящему страшно, ведь опасность совсем рядом с нею. Но Зоя не показывает вида. Мало того, она совсем не скрывается. Пусть старуха в шуте, огромные мужики в чёрных сюртуках и все те, кого она не смогла отыскать глазами, её видят, они должны считать, что ей о них ничего не известно. Но Ванечку... Ванечку она спасёт, отведёт от него опасность, а потом уже и сама уйдёт от тварей. Она сможет. Не зря её готовили с самого детства.

Глава 3

Кривоногий. Она заметила его у места выгрузки багажа. Этот урод с кроткими и кривыми ногами отирался там, полагая, что его не видно. Но дева сразу различила его в толпе. Невысокий тип в дурацкой шапочке и грязном, кургузом кафтанчике. На вид выглядел, как мальчишка-подросток, но его неприятная, обезьянья физиономия заросла густыми бакенбардами. Ноги его были кривы, но убежать от такого уродца простому человеку, да и непростому, было сложно. Вернее, невозможно. А ещё они имели большие, по-обезьяньи приплюснутые носы, которые использовали так же, как их используют собаки-ищейки. Опасная в преследовании тварь, но, слава Богу, не очень эффективная при непосредственном контакте. Правда, об этом девушка знала лишь из теории, а на практике… Ну откуда у неё могли взяться практические знания, если поездка в Гамбург была её первой командировкой. Первым её делом.

Может поэтому, столкнувшись с заклятым и по-настоящему страшным врагом воочию, она испытывала сильное волнение и… настоящий страх. Страх. Это удушающее чувство, от которого у неё останавливалось дыхание и которое ей удавалось подавлять только усилием воли. А с дрожью в руках дева справилась, лишь сжав кавалерийский стек изо всех сил.

Вот и сейчас, проходя мимо кривоногого и приближаясь к человеку-шкафу, что торчал на углу здания, она едва сдерживала себя, чтобы не развернуться и не пойти из этого ужасного места прочь. Убраться, скрыться, сбежать как можно дальше от этого всего требовал от девушки её природный инстинкт. Но несмотря на это, она шла как раз в самую гущу, в самый эпицентр опасности. И чего ей стоило заставить себя делать это, Зоя и сама не понимала.

Тем не менее, через это оглушающее чувство опасности пробивались и здравые мысли, она даже пыталась анализировать сложившуюся ситуацию:

«Интересно, а кто из ИС руководит этой операцией? Скорее всего, леди Рэндольф. Конечно, она». Зоя знала, что леди Джорджиана или, как её ещё называли, Холодная леди Кавендиш, руководительница гамбургского отделения ИС, редко выходила из своего дворца из-за преклонного возраста и, как правило, посылала работать «в поле» свою юную помощницу.

Увидеть саму леди Рэндольф девушка, конечно, не могла. Зоя прекрасно понимала, что англичанка сидит где-то в крытом экипаже и лишь отдаёт приказания через посыльных, но девушка прекрасно представляла её себе. Перед операцией деву в обязательном порядке знакомили с оппонентами, с теми, кто будет ей противостоять, показывали их фотографии, и Зое врезались в память облик молодой и строгой или, скорее, жёсткой женщины с темными волосами, колкими карими глазами и тяжёлой челюстью балаганного боксёра.

Дева вдруг подумала, что нынче ей предстоит увидеть леди Рэндольф не на фотографии, а воочию.

- Внимание, встречающие! Цеппелин «Померания», прибывший из Берлина, пришвартовался у четвёртого пирса. Прибывших можно будет встретить у четвёртых ворот. Повторяю…

Зоя немного судорожно вздохнула и ещё крепче вцепилась в свой стек. Дева понимала, что пока она не встретит курьера, её «брать» не будут. Но до выхода Ванечки из ворот номер четыре оставались считанные минуты, а значит, скоро, очень скоро всё, чему она училась почти всю свою жизнь, ей понадобится, по-другому и быть не могло. Но пока пассажиры ещё не начали появляться у выхода с пирсов, ей нужно было осмотреться. Дева подошла к лавке с газетами, сделала вид, что читает свежие заголовки. Сама же быстро осматривала огромный зал здания станции. Кресла в зоне важных гостей, лавки для обыкновенной публики, кофейные лотки, дамские уборные, пекарня, ресторан, мужские уборные, кассы, выход в служебные помещения, полицейские… Пара крепких мужчин в форме и касках стоят, лениво болтая, у зоны для важных господ. Ещё один облокотился на стену возле огромных ворот входа в здание. Полицейских тоже можно считать врагами, они всегда действуют в интересах англичан. Такова политика вольного ганзейского города Гамбурга. И ещё одна старуха в шуте, копия той, которую уже видела дева, и на этой тоже грязное платье, правда, некогда оно было красного цвета.

Шуте. Зоя быстро отвела от старухи глаза.

«Прекрасная шляпка, чтобы прятать уродливое лицо переделанного человека, но им нужно как-то разнообразить наряд своих филёров. А то они начинают бросаться в глаза».

Кажется, её начинал покидать страх. Да… Чем ближе подходила минута встречи, тем твёрже она брала себя в руки и тем спокойнее становилась.

Служебный вход. Ах, как жаль, что ей не пришла в голову мысль прийти сюда, например, вчера и изучить всё здание на предмет непредусмотренного отхода. А ведь отец Поликарп говорил ей неоднократно: «всегда и заранее исследуй место, где будет происходить акт, ты должна знать местность досконально!».

Но разве она могла знать, могла предположить, что простое задание встретить и проводить в условленное место курьера станет её настоящей проверкой. Настоящим испытанием. Акцией. «Ты всё должна знать, ты всё должна предвидеть, быть ко всему готовой».

Должна была. Но… Не получилось. И теперь ей придётся импровизировать. Работать, как говорится, с листа. Зоя переводит свой взгляд в сторону и встречается глазами… с одним из полицейских, стоявших метрах в двадцати от неё. Да, этот человек смотрел на неё, и это был взгляд осмысленный, внимательный и холодный. Она часто ловила на себе заинтересованные взгляды мужчин всех возрастов, но это был совсем другой взгляд.

«Полицейские тоже в курсе, - сразу поняла девушка. – Значит, к тварям присоединятся ещё и они! Задача усложняется!».

Это понимание могло вызвать у совсем юной девушки новый приступ страха или даже отчаяния… Но вместо страха, который после таких мыслей, казалось, должен был снова овладеть девушкой, у неё лишь укрепилась решимость.

«Они непременно вычислят Ванечку, если я уйду», – решила Зоя и, сделав над собой усилие, двинулась к воротам, что вели на четвёртый пирс, вслед за другими встречающими.

А прибывшие на дирижабле наконец стали выходить. Первыми были шумные дамы, как правило, с детьми и гувернантками, – Зоя знала, что женщин и детей всегда выпускают первыми, – а уж за ними стали появляться в проходе и господа. Протискиваясь среди обнимающихся людей, появился и он. Едва увидав его, дева поняла, что поступила правильно, оставшись на станции. Его было трудно не заметить.

«Ах, Ванечка, какой же вы болван!».

Иван Солдатов был неотразим: молод, высок, румян и великолепно одет. Короткий сюртук темно зелёного бархата, который прекрасно сочетался с расписным жилетом синего шёлка, бежевые панталоны и в тон им великолепный цилиндр, что следовало последней петербургской моде, перчатки, трость, небольшой изящный саквояж и великолепный алый галстук… Просто петербургский щёголь, собравшийся прогуляться по Невскому проспекту.

«Господи, Ванечка, ну разве так должен выглядеть унылый берлинский бюргер, прилетевший по делам семьи в Гамбург?!».

Он искал её среди десятков людей, а Зоя, заметив его, остановилась и не сходила с места. Теперь ей нужен был тот, на кого отвлекутся твари и полицейские. И она, быстро отбраковывая неподходящих пассажиров, нашла такого господина.

Это был крупный мужчина с заметным животом и большими усами, он носил котелок, тёмный добротный сюртук и жилет, увенчанный золотой цепочкой для часов. В крепкой руке он легко нёс немаленький саквояж, что говорило о его силе.

Именно он и должен был спасти Ванечку. Этот немаленький человек не знал, что его выбрали и что его ждёт незавидная участь. А дева знала, но для неё его судьба не имела значения, сейчас нужно было спасать курьера любыми возможными способами, иначе акт возмездия, задуманный святыми отцами, мог и не осуществиться.

Она двинулась вперед и, зная, что за ней следит не одна пара глаз, подняла руку и призывно помахала. Те, кто за нею следил, не могли узнать, кому она машет, так как девушке в ответ никто рукой не помахал. Но она уверенно шла вперёд, стараясь попасться на глаза курьеру. И Ванечка её увидал. Среди суеты и толкотни, среди людей, багажа и носильщиков он нашёл её глаза. А Зоя нашла его. Но как только их взгляды встретились, как только Ванечка готов был улыбнуться ей, она тут же отвела свой взгляд и в одно мгновение подлетела к тому крупному мужчине с усами, которого выбрала из толпы прилетевших. Подлетев к нему и загородив ему путь, она сделала быстрый книксен и, улыбаясь господину со всей возможной для неё обворожительностью, произнесла:

- Гер Шнайдер, я рада вас приветствовать на земле вольного ганзейского города Гамбурга. Вас ждёт оплаченный номер в гостинице, - при этом она рукой указала ему на выход. - А на стоянке экипаж.

Этот усатый господин поднял на неё удивлённый взгляд.

- Номер? Какой ещё номер? Фройляйн, вы, судя по всему, ошиблись, - заговорил он с заметным богемским акцентом. – так как я вовсе не Шнайдер. Моя фамилия Поланек.

Всё это господин говорил вежливо, тоном доброй снисходительности к красивой девушке, которая, как ему было понятно, с кем-то его перепутала.

- Вот как?! А я думала, что это именно вы герр Шнайдер из Берлина, - она разговаривала с господином Поланеком, но сама из-за его плеча искала взглядом Ванечку, который должен был вот-вот подойти. И нашла его. Их взгляды снова встретились. И дева тут же отвела от курьера глаза и теперь уже с видимой любезностью продолжила разговор с усатым господином: - Ах, как я глупа. Неужели я ошиблась?

Иван Солдатов был достаточно умён, чтобы понять, что всё это неспроста, он знал, что Зоя не могла ошибиться, что она видела его и не подошла к нему, и если она так себя ведёт, значит, что-то пошло не по плану. Иван не стал останавливаться, не стал заглядывать девушке в глаза, махать ей, а просто непринуждённо прошёл мимо Зои вместе с другими пассажирами дирижабля «Померания».

И дева, убедившись, что он удаляется в сторону выхода из здания аэровокзала, продолжила свою игру:

- Ах, я такая рассеянная, - говорила она мужчине, который хоть и торопился, но из вежливости всё ещё не уходил от неё. – Просто должен был прилететь наш адвокат из Берлина, бабушка посла меня встретить его. А вы на него очень похожи, но я его давно не видела.

- Я очень сожалею, фройляйн, что не я ваш адвокат, – отвечал мужчина, улыбаясь юной красавице.

- А знаете, герр Поланек, всё равно экипаж уже оплачен, почему бы вам не воспользоваться им? - вдруг предложила Зоя и смело взяла мужчину под руку, и… тот неожиданно согласился:

- У вас оплачен экипаж? - спросил он. После чего без лишних рассуждений пошёл с нею.

- Да-да, оплачен, - говорит дева, сама же при этом вглядывается вперед и с чувством некоторого облегчения убеждается, что Ванечка уже выходит из здания аэровокзала.

Теперь ей осталось только самой покинуть вокзал. Там, на улице, лёгкая и быстрая, она почувствовала себя намного увереннее. Но, кажется, это понимали и те, кто пришёл за нею и курьером. Те самые два полицейских, один из которых её рассматривал, двинулись к ним с господином Поланеком. К ним, к ним, сомнений в этом у Зои не было, так как на этот раз оба стража порядка внимательно смотрели на них и приближались, быстро обходя людей, что попадались им на пути.

«Меня не выпустят из здания! -Зоя поняла это сразу, как только заметила полицейских. - Всё. Как говорит Евграф Савельевич: карты вскрыты!».

Поняв это, девушка больше не могла держать себя в руках, больше не могла улыбаться и выглядеть хладнокровной; она, не отрывая глаз от полицейских, выпустила руку Поланека, который как раз спрашивал её про экипаж, и стала бочком, бочком уходить в самую гущу народа, решив затеряться среди людей. Но полицейские тут же перешли с шага на бег. Один из них достал свисток и засвистел звонко и протяжно. Для неё такие грузные мужчины не были проблемой, их налитые пивом животы не позволили бы стражам порядка и приблизиться к быстрой девушке, но… Нырнув в плотную толпу людей, она нос к носу столкнулась с мерзкой бабой в грязном старом платье и этой уродской шляпе-шуте. Баба сразу вцепилась ей в рукав. И лишь подняв глаза и заглянув бабе под шуте, дева поняла, почему та носит шляпу, скрывающую от людей лицо. Подбородок этой женщины порос жиденькой растительностью - «фу, как это некрасиво», - а приплюснутый нос и круглые глаза отдалённо походили на… обезьянью морду.

Отец Поликарп, конечно, показывал ей фото людей, которых в лабораториях Лондона вивисекторы скрещивают с разными животными, но то фотографии, а то… Рыло бабы было омерзительно, и усиливало омерзение Зои то, что ей в рукав впиявились тёмные, также поросшие волосами пальцы мерзкого существа, а само оно, разинув рот, полный крепких зубов, заорало гортанно и резко:

- Воровка! Воровка!

«Воровка? Это ты, гадина, про меня, что ли?». Зоя на какое-то мгновение опешила от обиды и возмущения, но тут же пришла в ярость, которую усиливал ещё и страх, что полицейские уже движутся к ней.

«Раз, бьёшь – бей со всей силы!», - учил её отец Поликарп. И так закрепил в ней этот простой постулат, что по-другому девушка бить и не умела. К тому же она была натренирована бить туда, где её в общем-то не очень сильный, девичий удар может нанести противнику наибольший урон. Или как минимум шокировать его и вывести на время из строя. Ещё не успела баба набрать воздуха, чтобы в третий раз проорать: «воровка!», как дева вырвала из её мерзких пальцев рукав своего жакетика и со всей силы пнула её прямо в колено. С размаху, с оттягом, пыром. И попала Зоя на удивление точно. Прямо под коленную чашечку. В сапожках, может быть, немного неудобно бегать, но для удара их подошва из многослойной кожи подходит как нельзя лучше. Существо тут же запрокинуло голову, раззявило пасть еще шире и заорало натужно:

- А-а-а…!

Зоя же локтем, как учили, резко дала ей в её большие зубы и, повернувшись к удивлённо смотрящему на неё господину Поланеку, прокричала:

- Поланек! Это засада! Уходите!

Звонкий девичий голос разнёсся по всему зданию вокзала, перекрыв все остальные звуки, разве что свистки полицейских звучали громче. И на аэровокзале случилось некоторая кутерьма, а дева, увидев, как полицейские налетели на Поланека и сбили его с ног, дальше смотреть не стала; она что было сил бросилась бежать в сторону служебного входа, так как понимала, что из главных ворот ей выйти не дадут.

Глава 4

Тюки, чемоданы, баулы, коробки для шляп, она перепрыгнула через целую кучу ручной клади. И полетела, огибая испуганную публику, едва касаясь бетонного пола своими сапожками. Люди шарахалась от неё, носильщики уворачивались, испуганный начальник станции, увидав её, выпучил глаза и тоже принялся свистеть в свисток, а молодые мужчины начали залихватски посвистывать деве вслед и даже подбадривать её, дамы же испугано вскрикивали, гувернантки мужественно прикрывали от неё детей своими телами, а она бежала ко входу в служебные помещения, надеясь укрыться там от лишних глаз и найти выход на улицу. И у неё почти получилось. Она бы проскользнула в проход, не перехвати её маленький, но ловкий и быстрый человек с кривыми ногами и в форме посыльного. Он буквально прыгнул на девушку, сбив ей с головы её залихватский цилиндр с очками, обхватил за плечи сзади, крепко приник к ней, едва не свалив её, и закричал мерзко, срываясь на визг:

- Держу её, держу её…! Все ко мне-е-е, помогайте…!

Зоя даже почувствовала его отвратное дыхание на своей щеке. Мускус, едкий пот и давно не чищеные зубы, и от этого запаха её чуть не стошнило. Глядя на фотографии этих неприятных существ, девушка и подумать не могла, что твари к тому же ещё и так воняют. Это был как раз один из тех кривоногих, от которых так трудно было убежать. Но с этой нечистью, в отличие от полицейских, святые отцы разрешали не церемониться. Как-то само собой из ножен выскочило чёрное жало стилета, она половчее перехватила оружие, чтобы то поудобнее легло в руку, и сунула его себе под мышку и за спину.

Секунда, вторая. Зое даже показалось, что лезвие её смертельно опасного оружия прошло мимо цели, так легко оно вошло в плоть уродца, но орущая пасть вдруг сомкнулась, а через стиснутые жёлтые зубы донёсся слюнявый судорожный всхлип. Хватка существа сразу ослабла. А девушка вернула своё оружие из-за спины и спрятала его в ножны, даже не очистив от чужой противной крови, а ещё обнаружив на своём правом белоснежном манжете парочку ровных красных кружков. В иной раз она бы расстроилась – пачкать свою прекрасную одежду Зоя очень не любила, – но теперь дева лишь спрятала стилет в ножны, а кровь на манжетах… Зоя тут же забыла про кружева. «Да Бог с ними». Всё это произошло так просто и так быстро, что она и не заметила первой своей победы. Враг, оседающий на чистый бетонный пол, был ещё жив и чем-то булькал в своём вонючем горле, но его время было сочтено. С ядом, которым было смазано оружие девы, организм кривоногого не совладал бы. В своих мечтаниях и мыслях будущие схватки с врагами она представляла совсем не так, как это случилось только что. А сейчас дева даже не взглянула на поверженного уродца. Ни пафоса, ни героизма, просто убитая тварь сучит своими стоптанными набок ботинками по чистому бетону.

- Убили! Убили! – завывала бабка в грязном платье и шуте; она, держась за колено, валялась, как и кривоногий, на полу, но была, в отличие от него, жива. И визжала на весь вокзал: – Воровка человека убила! Хватайте её!

Терять время было больше нельзя, и Зоя, даже не взглянув на кривоногого и на визжащую старуху, летела дальше, лавируя меж пассажирами и встречающими к такому близкому уже входу в подсобные помещения. Но потраченные на кривоногого секунды разрушили её планы: у прохода, видимо, направляемый чьей-то волей, уже появился огромный, как шифоньер, человек в чёрном сюртуке, шляпе и перчатках. Ещё одна тварь, с которой управиться так же быстро, как и с кривоногим, у неё точно не получилось бы.

Девушка сделала по инерции несколько шагов к проходу, но, пробежав эти шаги, поняла, что в подсобные помещения ей не проскочить, уж больно проворно эта горилла в чёрном спешила перекрыть ей путь. И тогда под продолжающийся ор старухи, под вскрики женщин и под звонкие звуки свистков она решает бежать к большим дверям главного выхода из аэровокзала. Тут же изменяет направление и летит в сторону выхода, опять перепрыгивая через кучи багажа.

Не сделав и десятка шагов, Зоя вдруг поняла, что у неё не получится вырваться из здания…

«Всё, что ли? - мелькнула мысль в голове у девушки, когда она увидала у дверей вокзала трёх полицейских и с ними рядом двух кривоногих. - Неужели всё?».

Нет-нет, она в это не верила, тем более её с детства учили сражаться до конца. Сражаться до конца и принимать быстрые решения. Дева снова меняет направление своего движения. Дамские комнаты.

В стенах здания вокзала окна есть, они огромны, чтобы в зал проникал свет, но окна находятся высоко над полом, до них не дотянуться, а вот в дамских комнатах непременно должны быть окна, через которые она сможет выбраться на улицу.

И Зоя снова меняет направление, теперь она бежит к красивым дверям дамских уборных. И, чуть не сбив с ног одну почтенную даму, влетает в помещение. А там светло, чисто, пахнет духами, и не слышно криков и свистков, но деву это всё не интересует… Главное – окна.

Ура! Окна тут имеются.

Дамы, находящиеся у зеркал, с удивлением оборачиваются на влетевшую в помещение деву, а та, и не взглянув на них, пробегает мимо зеркал, кресел, мимо кабинок и подлетает к первому попавшемуся окну.

И вот только теперь у разгорячённой бегом и двумя короткими схватками девушки по-настоящему похолодела спина. Похолодела от ужаса. Она стояла у окна и не верила своим глазам: окно было зарешечено. Дева делает шаг и смотрит на другое окно, но оно тоже за решёткой. Тогда она, не обращая внимания на взгляды дам, открывает окно, вскакивает на подоконник и пытается каблуком своего сапога ударить, сбить решётку…

- У тебя ничего не выйдет, - слышит она за спиной грубый голос с плохим немецким произношением.

Зоя сразу оборачивается. Одного взгляда, одного мгновения было ей достаточно, чтобы понять, кто перед нею. Рыхлые телеса, торчащие из декольте, жирные плечи, руки, шея со складкой и легко узнаваемый подбородок, выглядывающий из-под вуали. Слишком тяжёлый для женщины. В общем, перед Зоей стояла сама Дженнет Рэндольф Черчилль, или попросту леди Рэндольф. Ментал третьего уровня и второе лицо Интеллидженс Сервис в Гамбурге. Сразу за нею, в своей дурацкой шляпе охотника на оленей и с постной физиономией, стоял Эбердин Тейлор, один из постоянных помощников леди Рэндольф, матёрый контрразведчик, отличный боксёр и, как поговаривают, заплечных дел мастер высокого уровня. Он ввалился в дамскую уборную, не обращая внимания на возмущённые крики присутствовавших там дам, и встал за спиной у леди Рэндольф. Кажется, его рот кривился в усмешечке, которая ничего хорошего Зое не сулила: ну-ну, давай-давай, сломай решётку. А уже за ним, закрывая своими широким плечами весь выход, вошёл и человек-шифоньер.

- Дамы, - резко и безапелляционно произнесла на своём дурном немецком леди Рэндольф, - прошу вас покинуть помещение, мы здесь ловим эту воровку.

Зоя подумала, что дамы начнут возмущаться, но то ли леди Рэндольф применила свои ментальные способности, то ли с детства дисциплинированные немки не могли противиться приказному тону, в общем, дамы стали быстро покидать помещение уборной, даже те, что были в кабинках, и те поспешили уйти.

«Вот дуры!». Зоя и сама не знала, что она хотела от женщин, покорно покидавших помещение, может, надеялась, что те начнут возмущаться, и ей удастся улизнуть… Но… Этого не вышло, и дева поняла, что ей придётся драться. Она была возбуждена, может, поэтому не подготовилась к атаке как следует и, прекрасно понимая с кем имеет дело, она не замаскировала свои мысли – и, конечно же, леди Рэндольф опередила её. Девушка даже ещё не успела сунуть правую руку в запах юбки, чтобы выхватить оттуда пистолет, а англичанка уже рявкнула по-бульдожьи:

- Оружие!

И сразу, как по волшебству, перед нею вырос тот самый человек-шифоньер, полностью заслонив собою противную бабу. Как он только так успел?! Зоя же, выхватив оружие, решила сначала вывести из стоя его. Пусть он огромен, пусть пуля мала, всё равно её кинетической силы хватит, чтобы пробить ему глаз и если не убить, то вызвать болевой шок. За это время девушка собиралась прикончить злобную бабу, а уж потом она достанет стилет, – Зоя сморщила носик и даже хищно оскалилась, – и тогда она ещё посмотрит, кто выйдет живым из дамской комнаты.

Девушка вскинула пистолет, во время движения взведя курки, и сразу выстрелила, ни мгновения не сомневаясь, что попадёт в большой, полуприкрытый глаз твари.

Пах! И сизоватый дымок поплыл по дамской уборной.

Выстрел, как почти все выстрелы девушки, должен был быть точен.

Но… Этот огромный человек успел в последнюю долю секунды просто опустить лицо, и небольшая пуля ударила в его массивную надбровную дугу, выбив не глаз, а всего-навсего каплю почти чёрной крови. Зоя знала, что в лоб этому монстру стрелять нужно только из хорошего револьвера или винтовки, иначе толку не будет. Эти твари на удивление прочны. В общем, выстрел оказался… плох. Она только зря потратила патрон, но это не обескуражило деву, и она, уже прицелившись, делает ещё один, последний выстрел, снова пытаясь выбить глаз монстру. И на этот раз дева достигла своей цели; огромный, как у коровы, глаз дёрнулся и закатился, тварь заорала, заревела от боли:

- Оо-оааа…!

И схватилась за уничтоженный орган. Всего на секунду он остановился, чтобы прийти в чувство, но этой секунды девушке было достаточно. Ножны её ручного оружия, что были выполнены в виде стека для верховой езды, ещё не успели упасть на пол, а она, уже крепко сжимая клинок в руке, бросилась к великану и мгновенно, чуть присев, прямым выпадом снизу пронзила диафрагму существа так, что клинок точно вошёл ему в сердце.

Она убила его одним движением. Почти бескровно. И сама была горда этим, вот только гордиться ей пришлось всего одну секунду, пока громадная туша твари не рухнула на пол. А когда рухнула, Зоя поняла, что осталась безоружна, так как она не смогла высвободить свой стилет, намертво застрявший в грудине существа. Увидав всё это, Эбердин Тейлор побледнел и сразу выхватил из кармана панталон револьвер. Но англичанка, заметив его оружие, рявкнула на него:

- Уберите оружие, болван. Брать только живой.

Зое было не до них, она даже наклонилась и попыталась вытащить стилет, но оружие застряло в скрючившимся трупе накрепко, словно в застывшем бетоне, а перемазанная кровью рукоять была скользкой.

А тут с шумным ударом дверь в уборную распахнул и второй человек-шкаф. А за ним появился и ещё один кривоногий. Как только они ввалились в помещение, леди Рэндольф крикнула:

- Взять её, Чарли, взять живой!

Ах, как всё это было неприятно. Очень неприятно. Как хорошо начинался этот день, день первого её настоящего задания. И вот чем всё закончилось. Зое стало грустно. Так грустно, что захотелось плакать. Вот только плакать она не собиралась. Дева знала одно: попадать в лапы к англичанам нельзя. Нет ничего хуже их лап. Поэтому, видя, как большой человек в чёрном сюртуке и чёрных перчатках двинулся к ней, она легко вспорхнула на подоконник и сразу вытащила заколку из тугого узла. Роскошные, с серебряным отливом волосы девушки рассыпались по её плечам, а поганая леди Рэндольф, ментально почувствовав, что девушка и не собирается сдаваться, завизжала:

- Быстрее, Чарли, хватай её!

И тот кинулся на Зою, но та, стоя на подоконнике, уверенно встретила его сапогом в мясистый нос и отшвырнула от окна, но недалеко, всего на шаг, а пока он отшатнулся, дева выдернула из своей заколки страшную иглу. Может, она и хотела продлить свои секунды, постоять тут, на подоконнике, пожалеть себя и повздыхать, вот только времени у неё на то не было.

Залитая кровью харя чёрного человека уже не была перекошена от боли, и он уже тянул свою огромную лапу в чёрной перчатке к ней. Зоя взглянула на леди Рэндольф и… безжалостно воткнула отравленную иглу себе в запястье.

Раз…

Человек-шкаф схватил её и стянул с подоконника.

Два…

Она почти не сопротивлялась, но не давала скрутить себя и вытащить иглу из своей руки.

Три…

Всё! Она быстро вытащила иглу и воткнула её воняющему потом бугаю в шею, до конца, до упора…

«Вот тебе, тварь!».

А потом её затошнило, сильно, – хорошо, что не вырвало, наверное, нечем было, а потом у неё всё поплыло перед глазами, и она поняла, что просто не может сделать вдоха, не может вздохнуть, словно огромная и сильная рука сжала ей живот, грудь… А после... Просто погас свет.

Глава 5

Подтянутый, строгий господин с моноклем, в котелке и с тростью шёл от двух мостов к узенькой улочке Альтер Вандрам. Этот совсем не старый ещё господин был ничем не примечателен: ни одеждой, ни телосложением. Ну разве что выправкой и видимой опрятностью и строгостью в костюме. Судя по всему, мужчина был учителем гимназии или, скорее, офицером, переодевшимся для прогулки в партикулярное платье. Монокль, усики и серьёзный вид как раз и натолкнули бы всякого, его увидавшего, на подобные мысли. Строгий господин размеренно шагал, при том держа левую руку на бедре, словно по привычке придерживал саблю. Казалось, что передвигался он беззаботно, тем не менее у каждого поворота, угла или, например, на выходе с моста мужчина останавливался и стряхивал какую-то нитку с рукава или пушинку с лацкана сюртука, или отряхивал штанину, или делал ещё что-либо подобное. Тем временем он исподлобья, но внимательно изучал улицу. На предмет слежки. Смотрел, не попадётся ли ему на глаза кто-то необычный для этой части города. И, убеждаясь, что никого подозрительного на улице нет, он продолжал свой путь всё с той же видимой беззаботностью.

Так он дошагал до дома номер четырнадцать, на одном из углов которого висела старая, полустёртая вывеска: «Пивное заведение Хольца. Пиво, сосиски, капуста, музыка». Строгий господин уверенно открыл дверь в заведение, как будто делал это не в первый раз, и вошёл внутрь.

Вывеска не обманывала: в полутёмном помещении, куда через грязные окна попадало совсем немного света, пахло пивом и кислой капустой, возможно и сосисками. Народу тут сейчас было немного – рабочий день в самом разгаре, а именно простые, рабочие люди из порта и с верфей и были основными посетителями этого заведения. Мужчина сразу же направился к автоматической пианоле и, бросив в прорезь монетку, запустил автомат. Аппарат поначалу зашуршал, а потом стал выдавать весёлую мелодию, этакую незатейливую пародию на раннего Моцарта. Удовлетворившись мелодией, он огляделся.

Две трети столов в пивной были свободны, но строгий господин сел за стол, что находился в углу, у выхода из кухни, за которым уже сидел другой господин. Сел он туда без приглашения, даже не произнеся ни одного слова. Просто подошёл, отодвинул старый, тяжёлый стул и уселся. Не сняв ни котелка, ни перчаток, даже монокля из глаза не убрал. Только поставил трость между ног и руки положил на её рукоять.

Мужичина, сидевший за столом, был чуть лысоват, хотя на висках и на затылке его головы начавшие седеть волосы весело кучерявились, а ещё, словно в пику строгому и подтянутому господину, этот человек не был чрезмерно опрятен, зато был полноват, нехорошо выбрит и держал несвежий свой жилет вызывающе расстёгнутым, рубаху под ним вовсе не накрахмаленной, а ботинки изрядно стоптанными. Трость же его, приставленная к облупленной стене пивной, была стара, тяжела, оббита и потёрта во многих местах. То был резидент ордена в Гамбурге брат Тимофей. А в миру Тимофей Сергеевич Елецкий.

Он отпил из большой кружки пива и спросил пришедшего очень тихо, почти шёпотом, хотя рядом с ним, за соседними столами, никого не было:

- Выпьешь чего-нибудь?

Строгий господин только покачал головой: нет. А потом выронил монокль из глаза, зажмурился, давая веку отдохнуть, крякнул почти удовлетворённо и спросил так же тихо, как и собеседник:

- От связной телеграммы, я предполагаю, так и не было?

- Нет, брат Аполлинарий, - отвечал неряшливый человек, - от неё вестей не было. Ни в условленное время, ни в контрольное. Думаю, что и курьер на запасной квартире не появился.

- Нет, Тимофей Сергеевич, не появился.

- Значит, провал, – безрадостно констатировал Тимофей Сергеевич.

- Значит, провал, – согласился Аполлинарий Антонович, кивнув головой. Он немного помолчал, потом достал платок, стал вытирать им монокль и продолжил: – Что будем делать?

Тимофей Сергеевич поёрзал на стуле, как будто ему вдруг стало неудобно сидеть, и ответил:

- Сворачивать операцию не будем.

- Закончим акт вдвоём? – удивился Аполлинарий Антонович.

- Надобно покончить с этой вшой, – нравоучительно, скорее даже сурово, ответил Тимофей Сергеевич. – Раз взялись – надо покончить.

- Надо покончить… Да… Я понимаю твоё негодование, – говорил строгий господин с заметной долей сомнения. - Но как? Без денег? Без связных?

- Для начала уйдём на запасные адреса. Пару дней отлежимся.

- Это понятно, но дальше что?

- Дальше дадим знать о провале святым отцам и будем надеяться, что игумен благословит нам кого-нибудь в помощь.

- Пусть благословит ещё денег! – напомнил Аполлинарий Антонович. – У меня денег мало осталось. Всё уходит на механизм.

- Да…И денег, - согласился с ним Тимофей Сергеевич. – И денег. У меня ещё осталось немного, я тебе подкину полсотни талеров.

- Они мне будут кстати. Но всё это займёт время, – поморщился строгий. – Они отчалят и уйдут, пока мы будем менять явки и квартиры, пока будем собираться с силами. Мы потеряем время. Ты уже выяснил, что у них сломалось?

- Всё выяснил. У них развалился подшипник на правом гребном валу, они отправили телеграмму в Лондон, ждут запчасть, но пока она придёт, пока её поставят…

- Сколько у нас времени? – брату Аполлинарию не терпелось услышать цифры.

- Если за запчастью пошлют на фабрику в Манчестер – то месяц, если подшипник есть на складах адмиралтейства в Лондоне – две недели, – отвечал ему брат Тимофей.

- Мы ничего не успеем за две недели, – резюмировал Аполлинарий Антонович.

- Не успеем? – удивился Тимофей Сергеевич. – Но ты же говорил, что автомат у тебя уже готов.

- Автомат у меня уже готов – почти, но нужного баркаса у меня нет, и динамита у меня нет, не забывай, нам нужно пять тонн динамита, пять тонн – это минимум, и покупать его, по твоим же словам, здесь нельзя, нужно его сюда откуда-то привезти.

- А что с течением? Ты говорил, что займёшься течением?

- Я всё посмотрел, течение реки меняется в зависимости от приливов и отливов. У меня есть таблица. Ещё пару дней – и с этим всё закончу, – заверил товарища Аполлинарий Антонович. – Нам нужен баркас, нам нужен динамит… Нам нужны деньги, Тимофей.

Не очень опрятный господин снова отпил пива и лишь после этого произнёс, как-то отстранённо или задумчиво:

- Нужны деньги, нужны деньги…

- Да, нам нужны деньги.

- Ну, значит, экспроприация, –сказал брат Тимофей тоном, не допускавшим каких-либо других вариантов.

- Я так и знал, - с заметным недовольством поморщился брат Аполлинарий.

- Что? – спросил его неопрятный.

- Не хотел я отвлекаться от основной задачи. Хочу довести автомат до совершенства. А тут придётся заняться этой экспроприацией.

- Понимаю тебя, но экс в одиночку – большой риск.

- Нужен экипаж, лошади, – Аполлинарий Антонович уже смирился с тем, что ему придётся пойти с товарищем на ограбление.

- Ну, на всё это я денег наскребу, – заверил неопрятный.

- Значит, пойдём на экс вдвоём?

- Нет, конечно, в Берлине без дела отирается твой собутыльник, вызывай-ка его сюда, нечего ему там прохлаждаться. Пусть поработает.

Собутыльник. Первый раз за всю встречу у серьёзного господина хоть на мгновение посветлело лицо. Весть о том, что скоро он увидится с другом, хоть немного, но отодвинула печаль. Товарищи переглянулись. Тимофей Сергеевич немного даже усмехнулся, видя, как приободрился его собеседник, хоть поводов для веселья сейчас и не было.

Говорить о потере товарищей они ещё не начинали, но настроение было как раз такое, чтобы начать. Просто сейчас два этих сильных и смелых человека говорили о том, о чём говорить нужно в первую очередь, то есть о деле. А о пропавшей девушке и курьере… Это всё, не сговариваясь, они оставляли на потом. И упоминание о собутыльнике и о том, что его нужно пригласить для операции по экспроприации, немного улучшило настроение Аполлинария Антоновича:

- Значит, приглашаем казачка?

- Да, подготовь ему явку и легенду, дам на него немного денег, - произнёс Тимофей Сергеевич. – Я же сейчас составлю телеграмму в Серпухов, святым отцам. И потом займусь лошадью и экипажем.

- А где будем экспроприировать? Есть что-нибудь на примете?

- Нет… Ничего такого нет. Я не предполагал, что нам потребуются средства. И экс проведём уж точно не в Гамбурге.

С тем, что экспроприацию нельзя проводить здесь, как и с тем, что в городе нельзя покупать динамит, брат Аполлинарий был полностью согласен. Вероятность того, что твари обратят на подобные операции внимание, была очень велика.

- Я на пару дней исчезну, - говорил брат Тимофей, - куплю лошадь, объеду окрестности, посмотрю, где можно взять денег без лишних хлопот, а ты встреть казачка, устрой его, и ждите меня. Пока меня не будет, закончи работы с автоматом. Подумай, посмотри, где можно купить или украсть пять тонн динамита безопасно.

Брат Аполлинарий кивнул: хорошо. Кажется, пришло время поговорить о том, о чём говорить обоим особо и не хотелось. Юная барышня, совсем ещё девочка, не вернулась с первого своего задания. Курьер тоже пропал. Что с ними, братья-монахи не знали. И после молчаливого обоюдного согласия, что пора уже начать, Аполлинарий Антонович заговорил:

- Думаю, что ребят либо взяли, либо они мертвы.

Тут не нужно было ни его согласия, ни пояснений, это была всего-навсего преамбула, и поэтому брат Тимофей ничего не сказал. Просто продолжал слушать.

- О прибытии курьера в Гамбург знали святые отцы, - продолжал брат Аполлинарий. – Исключаем возможность утечки?

- Исключаем, – подтвердил брат Тимофей.

- Ты и я…

- Исключаем, - сразу закончил эту мысль неопрятный господин.

- Связная.

Тимофей Сергеевич сделал рукой знак, изображавший качающийся на волнах кораблик, и при этом поморщился:

- Молодая, могла допустить ошибку.

- Вот и я тебе об этом всегда говорил, - чуть оживился брат Аполлинарий. – Нечего ей тут было делать.

Но брат Тимофей жестом прервал его:

- То не наша с тобой компетенция и не наше решение. Святые отцы решили её сюда направить, так тому и быть. Хочешь высказаться против? Езжай в Серпухов, скажи это игумену лично, – и закончил тоном безоговорочным: - Мы больше о том не говорим.

Строгий мужчина лишь вздохнул в ответ. И через мгновение продолжил:

- Курьер. Тоже молод, тоже мог ошибиться.

Тут брат Тимофей согласился и кивнул: да, мог. А брат Аполлинарий просто продолжил и произнёс всего одно слово:

- Банкир.

Тут Тимофей Сергеевич взглянул на него с интересом: ну-ну, это интересно, давай, развивай мысль.

- Курьер обычно даже не знает, кто его будет встречать. Стандартная практика на случай, если его возьмут, посыльный не должен никого сдать даже под пытками. То, что курьер был знаком с нашей связной, как она сама нам сказала, – случайность. Телеграмму о прибытии курьера давал нашей связной банкир. Банкир! Банкир знал, когда курьер прибудет и на чём.

- Так. И…? – это было смелое заявление. Банкиры, что работали с братством, были из тех людей, кого святые отцы наделяют большим доверием.

- Банкир давал телеграмму о прибытии курьера. Понимаешь? Он писал, когда и где его встречать.

- Но банкир не мог знать, кому адресована телеграмма, – возразил брат Тимофей. – Он просто написал на известный ему адрес короткую информацию – когда прибудет курьер с деньгами. Кто получит телеграмму, банкиру неизвестно.

- А ему и не надобно этого знать, - почти победно произнёс брат Аполлинарий, подняв вверх палец. – Просто, дав телеграмму, он скажет кому-то, ну, например, агенту ИС, куда, и это главное – куда! – пошла телеграмма. И всё. Получателя там будут сторожить круглосуточно и вычислят при получении. Дело простое, - тут уже Тимофею Сергеевичу крыть было нечем, он молчал, а брат Аполлинарий продолжал.: – Вот смотри… Курьер известен, хотя он и не нужен, а нужен получатель телеграммы, его и берут под наблюдение. Взяли и ведите, работайте с ним и вскрывайте всю сеть. Долго? Да. Это дело времени. А если не брать сразу курьера и встречающего его связного, а посторожить их, посмотреть за ними, они спокойненько и гарантированно приведут вас и к резиденту. Вот и всё, дело в шляпе – вся сеть ликвидирована. А если и нет, то всё равно после провала связной и курьера резидент сам снимается с места. Чего вы и желали. Вуаля!

В этой мысли, конечно, было рациональное зерно, но брат Тимофей всё равно сомневался, что банкир мог их сдать тварям. «Очень и очень сие сомнительно, – брат Тимофей сомневался не напрасно, вероятность, что какой-то из банкиров ордена мог переметнуться, была весьма невелика, ведь банкиров подбирали тщательно, люди это были проверенные и надёжные. Им доверяли деньги, связи и, главное, жизни братьев. Они распоряжались значительными суммами Ордена, ведь часть денег с экспроприаций всегда передавалась банкирам, и у них уже должно было накопиться немало орденских средств, ведь банкиры вели бизнес и увеличивали вложения, покупали для Ордена собственность, обеспечивали братию всем необходимым, если требовалось. - Нет-нет, быть такого не может, это люди преданные, и если не самой идее Ордена, то уж точно финансам организации, на которых и строилось их собственное благосостояние».

- Может, закажешь чего поесть? – предложил брат Тимофей своему товарищу. Он видел, что Аполлинарий Антонович ведёт себя не совсем так, как обычно.

- Ах, брось…, - брат Аполлинарий огляделся. – Здесь и кухня, наверное, дурна, вон какое амбре тут висит, – он поморщился. Но Тимофей Сергеевич прекрасно знал своего товарища, не первый год работали вместе. Не запахи отбивали аппетит Аполлинарию, бывали они в местах и много более вонючих. И едали с ним всякое… Просто брат был расстроен. Расстроен провалом и возможной гибелью юной послушницы и юного послушника ордена. Он просто не говорил об этом, поэтому и отказывался есть. И тогда брат Тимофей попытался отвлечь его хоть немного.

- Интересно, а откуда же прибывал курьер?

- Ну, пути-то два, - сразу отозвался брат Аполлинарий. – Обычно Варшава-Прага-Берлин. Или Варшава-Данциг-Берлин. Из Берлина уже к нам.

- Ну, значит, курьер получил деньги либо от Крамма в Праге, либо от Зборжевского в Данциге. Это я выясню у святых отцов. А ты, друг мой, как только сменишь адрес, так сразу выясни, что произошло со связной и с курьером.

- Выясню, – обещал Аполлинарий Антонович. – Перво-наперво узнаю, взяли их живыми или…

- Да, это главное, это главное, - согласился Тимофей Сергеевич; как ни цинично подобные слова звучали, но для них обоих было бы лучше, чтобы и связная, и курьер погибли. Иначе их пребывание в Гамбурге становилось крайне опасным. Крайне. В деле пыток Интеллидженс Сервис равных не было, и никто не выдержал бы, попади он англичанам в лапы. Начал бы говорить рано или поздно. Так что лучшим вариантом для любого члена Ордена была смерть, а не плен.

- Сегодня среда? Да, среда…, - брат Тимофей прикидывает, - значит, на связь выйду в пятницу, жди телеграммы на Главном городском телеграфе до востребования на имя Иоганна Вайса, контрольное время суббота, телеграф номер девятнадцать; если в субботу от меня вестей не будет, сворачивайся и уходи.

- Благослови, святой отец, - Аполлинарий Антонович протянул руку для рукопожатия, он, кажется, был чуть возбуждён и растроган, и вид имел не такой строгий, как раньше.

- Благословляю, брат. Храни тебя Бог, – Тимофей Сергеевич пожал руку; конечно, хотел и обнять товарища, но в данный момент это было неуместно. – Буду за тебя молиться. Кстати, будешь вызывать сюда казачка своего, вели ему сбрить бородищу, в Гамбурге бород нынче не носят.

- Накажу ему, - обещал брат Аполлинарий, в миру Аполлинарий Антонович Квашнин, инок Святого Опричного Ордена, а после встал и, легко подхватив трость, со свойственной ему военной выправкой пошёл к выходу.

А брат Тимофей, в миру Тимофей Сергеевич Серпухов, инок-чернец того же ордена, незаметно перекрестил спину брата и остался за столом ещё на пять минут из соображений конспирации, а заодно и допить пиво.

Глава 6

Квашнин вышел на улицу и остановился, всего на секунду, чтобы решить: что ему предстоит предпринять первым делом. Дать телеграмму, чтобы вызвать сюда из Берлина Емельяна Николаевича Тютина, – времени много не нужно. Это можно сделать в любой момент, хоть ночью, слава Богу телеграфов в Гамбурге во множестве, и некоторые из них работают круглые сутки. Главное было выяснить, что случилось с Зоей и курьером. Вот это была задача первоочередная. Но… Полицейский чиновник, коего он сумел к себе расположить за определённые суммы и который безусловно знал обо всём, что происходит в городе, находился сейчас на службе. Заявиться к нему в полицейское управление сейчас было бы опрометчиво, необходимо дождаться, пока закончится рабочий день. А вот поболтать с одним прытким, пройдошистым журналистом, который был так же, как и полицейский, в курсе городской жизни, возможность была. Тем более, что это было ещё и дешевле. Но тот появлялся в своей любимой пивной, как правило, после пяти часов. Приходил туда выпить свою кружку пива и съесть жареной колбасы. Найти же его до этого времени и вовсе не представлялось возможным, ибо один Господь ведал, где может находиться этот пронырливый борзописец в данный момент. И посему Квашнин пошёл вдоль улицы до ближайшего рукава Эльбы, коих меж островами было множество, и зашёл на первую попавшуюся лодочную станцию. Не мелочась заказал себе за двенадцать шиллингов новенькую и комфортабельную паровую лодку для прогулок, называемую в этих местах, на английский манер, скутером.

Молодой человек в настоящей капитанской фуражке предложил ему располагаться, указывая удобные места под навесом:

- Прошу вас, господин, садиться, меня зовут капитан Фюнтер, котлы уже под парами, сейчас только подниму давление и пойдём. Это займёт пять минут, не больше.

Квашнин уселся поудобнее, а капитан схватил лопату, ушёл на бак и стал накидывать в топку угля. И не обманул, уже через пять минут – Аполлинарий Антонович проверил по часам – их быстрая лодчонка, нещадно чадя чёрным дымом, отвалила от причала, дала гудок и с характерным механическим стуком пошла меж застроенных домами по самые берега островов к главному устью полноводной и быстрой реки.

- Что изволите посмотреть, господин? – не выпуская руля из рук, интересовался молодой капитан. – Или желаете просто прокатиться по реке под мостами? Можем еще подняться к озеру.

- Ну, давайте прокатимся до…, - Аполлинарий Антонович сделал паузу, изображая размышления, - ну, до Фалькенштайна.

- До Фалькенштайна? – уточнил капитан.

- Да. Там, как мне кажется, сейчас много публики собралось на пикниках. Может, и оркестры какие играют.

- Публики там, конечно, хватит, вон какие погоды стоят прекрасные, - согласился Фюнтер, - но оркестры будут там, скорее всего, ближе к вечеру.

- Вот как? Ну, тогда просто полюбуемся на реку и на публику, - не стал расстраиваться брат Аполлинарий.

И они, выйдя из протоки и взяв лево руля, пошли вниз по течению полноводной Эльбы. Аполлинарий Антонович достал из внутреннего кармана сюртука кожаный портсигар, а уже из него вытащил и сигару. С удовольствием закурил и, положив ногу на ногу, стал с интересом рассматривать всё, мимо чего проплывал скутер. Пирсы, доки для барж, снова пирсы, склады, снова доки, но уже побольше, где ремонтируются небольшие сухогрузы. Город Гамбург, хоть и находился не рядом с морем, тем не менее был крупнейшим в Европе портом, местом, где строятся и ремонтируются сотни и сотни кораблей одновременно. Тысячи поставщиков открывали здесь свои конторы: паровые машины, корабельная и конструкционная сталь, электрические узлы и агрегаты, уголь и продовольствие, – всё это в невообразимых количествах потреблялось этим большим городом и его предприятиями. И каждый островок напротив города, каждый клочок земли, который омывала своими водами Эльба, был застроен либо сооружениями портовыми, либо ремонтными. И склады, склады, склады повсюду. Иной раз прямо между жилых домов располагалось приземистое здание какого-нибудь склада, например, электрических моторов или ещё чего-нибудь.

Но это всё Квашнин уже видел не раз, мало того, имея доступ к некоторым городским документам, он знал, чем живёт город и как он зарабатывает себе на жизнь. Знал и удивлялся тому, как богат портовый и индустриальный Гамбург.

Здесь и сейчас он плыл не для того, чтобы любоваться доками и пакгаузами, что тянулись вдоль берега, и даже не праздной публикой, что выезжала из города на берег реки чуть ниже по течению. Нет, интересовало его нечто иное. Через примерно десять-пятнадцать минут хода, когда на правом берегу многоэтажные дома перешли в одноэтажную застройку, он повернул голову налево и, указывая в ту сторону рукой, спросил громко, чтобы капитан его услышал даже из-за шума двигателя:

- А это что там?

Издалека могло показаться, что это какое-то мрачное промышленное здание на берегу реки. Но нет, это было не здание. Там, у специальных доков на Финкенвердер, пришвартовалась к причалу темно-серая, почти чёрная громада корабля. Полностью металлический корпус, такой массивный, что три мачты и бушприт, хлипкие и тонкие, смотрелись на этом стальном монстре древними атавизмами. Большая надстройка в центре палубы, две толстых трубы и, главное, две орудийные башни, на корме и носу, где под крепкой британской бронёй было спрятано по паре орудий циклопических калибров.

- О, вы ещё не видели его? – Капитан тут же снизил обороты и, соответственно, шум двигателя, и лодка, замедлив ход, просто поплыла вниз по течению, а он сам тут же подошёл к Аполлинарию Антоновичу и начал рассказывать, проявляя большой энтузиазм: - Это британский корабль, раньше такие суда называли линкорами.

- Вот как? – Квашнин привстал и развернулся к левому борту. – А как же их называют теперь?

- Дредноут, - сообщил ему господин Фюнтер. – Что в переводе с английского значит «непотопляемый»!

- И что, вы и вправду думаете, что его нельзя потопить? – подначивал его Квашнин.

- Абсолютно невозможно! – ещё больше оживился молодой человек. – Шесть тысяч тонн лучшей в мире английской стали, он весь сплошной броневой пояс, в довершение к этому самые современные паровые котлы, дающие немыслимое давление и огромное усилие на гребные валы, плюс самые точные в мире десятидюймовые орудия не подпустят врага к себе даже и на пять миль. Всё это делает его просто неуязвимым!

- Цеппелины, электрические автоматы, дредноуты, - задумчиво говорил Аполлинарий Антонович, глядя на громаду корабля, - воистину, что ещё смогут придумать потомки, чтобы обогнать нас в новшествах. Мои родители и представить не могли в своей юности, что письма можно передавать не с почтой или с конным курьером, а через провода, а сейчас станции телеграфа находятся на каждом углу. И письма те доходят за мгновения, а не плетутся неделями по пыльным дорогам.

- Да, мы живём в удивительное время, – согласился с ним молодой капитан. И тут же предложил: – Хотите зрительную трубу, у меня есть, через неё дредноут прекрасно видно.

- Я был бы вам признателен, - отвечал ему Квашнин.

Он взял у молодого человека трубу и стал рассматривать чёрную громаду. На самом деле он смотрел на корабль, наверное, уже в двадцатый раз, но не переставал удивляться его мощи.

Сразу после окончания войны в Крыму англичане набрались наглости досматривать корабли, следующие в Санкт-Петербург и идущие туда не под российским флагом или не под флагом ещё какой-либо суверенной державы. И вот сии суда под несуверенными флагами, флагами слабых стран эти извечные пираты, будь они прокляты, брались досматривать и на своё усмотрение конфисковывать груз. И на все призывы двора Его Императорского Величества это прекратить англичане отписывались в хамской манере. Эти мерзавцы никогда и ничего не понимали, кроме силы; только силой можно было вернуть в них здравомыслие. И тогда императорский флот стал выходить из Петербурга в рейды, встречать иностранные суда и провожать их в столичный порт, и английские бандиты в присутствии русских кораблей уже не осмеливались останавливать купцов. Но год назад всё изменилось. Изменилось, как только со стапелей в Плимуте был спущен флагман королевского флота, броненосный линкор «Альбион». А тотчас после ходовых испытаний и стрельб, уже прошлой осенью, этот тёмно-серый монстр со своими огромными калибрами появился на Балтике, что сразу изменило баланс сил в этом северном море. Англичане снова стали останавливать купцов, следующих в Петербург, и по своему усмотрению арестовывать грузы. Теперь они не стеснялись это делать даже в присутствии кораблей флота Его Императорского Величества, если этот чёрный корабль разворачивал жерла своих ужасных орудий в сторону русских. Так продолжалось до тех пор, пока месяц назад в ходовой части суперкорабля не вышла из строя одна деталь. Но в мире было всего три верфи, которые могли принять британского гиганта – его родная верфь в Плимуте, новейшая и передовая верфь Мэр Айлэнд в Калифорнии, и верфь Финкенвердер в Гамбурге. Так как Плимут был уже занят, а Мэр Айлэнд у чёрта на куличках, лорд-адмирал принял решение ремонтировать линкор в Гамбурге. Вот поэтому Аполлинарий Антонович Квашнин имел возможность в этот майский день разглядывать сие чудо техники в подзорную трубу с прогулочного катерка здесь, на Эльбе. И оглядывал внимательно. А потом, оторвавшись от оптики, взглянул на капитана Фюнтера и спросил:

- А нельзя ли подойти чуть-чуть поближе?

- О, - тот, кажется, даже немного испугался. – Нет-нет, это запрещено. Три дня назад я возвращался в темноте и, чтобы не идти по самой быстрой воде, взял чуть левее, так на меня от верфей и с самого корабля стали наводить прожектора и сделали несколько выстрелов из пулемётов.

- О, они стреляли по вам из пулемётов? – удивился Квашнин, хотя на самом деле вовсе и не был удивлён.

- Они стреляли скорее не по мне, а рядом, по курсу, по воде, как бы предупреждая: не смей двигаться дальше!

- Они открыли по вашему скутеру огонь? Это возмутительно! – вдруг произнёс Аполлинарий Антонович. – «Гамбургер цайтунг» писала, что они сюда приплыли на ремонт по просьбе британского правительства, а ведут себя так, как будто они нас завоевали.

- Ну, их можно понять, - вдруг стал заступаться за англичан молодой капитан. – Они очень боятся, что их неуязвимый в открытом море дредноут здесь может быть взорван злоумышленниками.

- Тем не менее, тем не менее…, - назидательно произнёс Аполлинарий Антонович и снова поднёс подзорную трубу к глазу.

Он знал, что англичане открывают предупредительный огонь с пирсов и самого линкора, но ему хотелось знать, на какую дистанцию они подпустят к себе лодку, прежде чем начнут стрелять. Это дало бы ему представление о том, с какой дистанции будет открыт огонь уже на поражение. Квашнин отрывает взгляд от корабля и снова поворачивается к Фюнтеру:

- Дорогой капитан, а может быть, мы попробуем подойти поближе?

- О! Нет! – тот был явно удивлён. – Вы очень храбрый человек, но поверьте мне, что это…, - наверное, он хотел сказать «страшно», но постеснялся и сказал: - не совсем безопасно. Нам к кораблю лучше не подходить.

И тогда брат Аполлинарий вытащил из кармана панталон кожаный кошелёк, достал из него монеты:

- Может, пять прекрасных гамбургских талеров по тридцать два шиллинга каждый изменят ваше решение? Пять минут – и деньги ваши. Это будет лёгкий заработок.

Капитан заглянул в ладонь Квашнина, словно хотел убедиться, правда ли этот господин предлагает сумму, за которую ему придётся работать неделю, и, увидав монеты, лишь спросил:

- Вы предлагаете пять талеров?

Аполлинарий Антонович только покивал согласно: ага, предлагаю.

Глава 7

Молодой капитан снова взялся за лопату и закинул несколько совков угля в топку; кажется, он относился к этому небольшому эксперименту весьма серьёзно. Квашнин, отрываясь от подзорной трубы, с ухмылкой на него поглядывал: ты глянь, какой молодец! И после ещё одной пары минут дрейфа по течению капитан Фюнтер сказал:

- Давление поднял, можем попробовать подойти к ним поближе.

- Ну так давайте пробовать, - сразу отозвался Аполлинарий Антонович.

И капитан, дёрнув за пару блестящих рычагов, дал пар, оживил двигатель судёнышка, тот застрекотал весьма бодро, и дрейфующая лодка с места пошла так бойко, что стоявший у кресла Квашнин поспешил сесть в него.

Капитан резко взял влево, лёг на обратный курс и пошёл против течения, пошёл быстро к большому мысу Финкенвердер, где к докам был пришвартован английский линкор.

Квашнин же сидел в кресле и смотрел на корабль в подзорную трубу. Для человека, в сторону которого вот-вот откроют пулемётный огонь, он был на удивление спокоен. Но всё это удивительное плавание продлилось весьма недолго; две минуты лодочка шла против течения, пока брат Аполлинарий не увидел в подзорную трубу белую пульсирующую точку на пирсе возле линкора. Он сразу понял: а вот и пулемёт.

- Пули! Пули! – почти сразу закричал от штурвала господин Фюнтер.

Квашнин тут же оторвался от оптического прибора и увидал в тёмно-серой воде справа от лодки, метрах в тридцати, цепь фонтанчиков, каждый в метр-полтора высотой. И только тут до них от берега долетел чёткий тарахтящий звук.

Та-та-та-та…

Да, несомненно, огонь вели из знаменитого произведения Ричарда Гатлинга. Капитан не ошибался. Впрочем, Квашнин и сам знал о пулемётах, стоящих вокруг линкора, правда не подозревал, что англичане так легко применят их против обычной прогулочной лодки. Хотя… это же англичане. Аполлинарий Антонович не сомневался, что у английских пулемётчиков есть приказ вести огонь на поражение по любой цели, если та приблизится к кораблю. Но для себя он кое-что всё-таки выяснил:

«Четыреста метров плюс-минус двадцать». Это была та дистанция, с которой пулемётчики начинали стрелять.

«Это плохо. Очень плохо». Получалось, что подход к линкору днём был невозможен. Баркас со взрывчаткой будет просто расстрелян, с какой бы большой скоростью он ни двигался. Но с другой стороны, он и планировал работу автомата в темноте.

«Атака должна проходить ночью. Только ночью!».

Ещё одна цепь фонтанов, на сей раз ближе к лодке, вырвалась из тёмной воды.

- Я отворачиваю! – немного нервно закричал капитан от штурвала.

- Да-да, - сразу согласился Квашнин. – Конечно, конечно.

А сам думал о том, что ему придётся посидеть пару ночей на берегу реки. Ему нужна была схема работы прожекторов. Нужно было выяснить углы и площадь освещения.

Кажется, капитан вздохнул с облечением, сразу лёг на обратный курс и повёл лодку на центр реки.

- Господин, теперь куда? – спрашивал он, не оставляя штурвала.

- Ну, как я и просил, едем к Фалькенштайну.

- Как пожелаете.

К удивлению и радости капитана, у Фалькенштайна, прекрасного места, где жители Гамбурга устраивают пикники и конные прогулки, пассажир пожелал покинуть лодку. Молодой господин Фюнтер был рад, так как, во-первых, его не пришлось везти обратно, а во-вторых, он полностью расплатился.

Пассажир сошёл с лодки на лодочной станции и сразу смешался с толпой гуляющих людей.

***

Квашнину здесь всегда нравилось. Прекрасные, живописные места, где почти нет складов и технических зданий. Лес, дорога вдоль реки, лужайки для пикников. И всё это у пологих берегов прекрасной и быстроводной Эльбы. Он поднялся с лодочной станции к дороге и пошёл неспешно, поглядывая в сторону почти неразличимого с этого берега британского корабля. Шёл, поигрывал тростью, думал, прикидывал, делал предварительные, грубые подсчёты.

А по дорогам туда и сюда сновали экипажи, как заурядные конные, так и новомодные электрические, управляемые антропоморфными автоматами с удивительными фарфоровыми лицами. Такие экипажи были верным признаком того, что обладатель сего технического чуда –не только человек состоятельный, но и рьяный сторонник прогресса. Автоматы механическими голосами оповещали всех, кого видели у дороги: «Отойдите в сторону, прошу вас быть осторожными. Дорога – место повышенной опасности».

Брат Аполлинарий, за последний месяц поднаторевший в современных механизмах, уже различал не только компанию-изготовителя самобеглых колясок, управляемых автоматами, но и серию с классом. Он, как опытный инженер-механик, не пропускал ни одной выставки автоматов, ни одного их нового вида не оставлял без внимания.

А кроме экипажей, по живописной дороге двигались дамы и господа верхом и попадались энтузиасты разнообразных велоконструкций. Эти господа, проносясь по дороге и отчаянно сигналя в звонки зазевавшимся пешеходам, потные, серьёзные и собранные, как спортсмены, вызывали у публики глубочайший интерес своими агрегатами.

Но сейчас Аполлинария Антоновича в его мрачном настроении всё это не интересовало, а было ему интересно… кроме линкора, взрывчатки и механизмов… ну, разве что павильоны с винами, пивом и закусками, так как не по-майски жаркий день давно вызывал у него жажду. Да и проголодался он уже.

У него ещё было немного времени. Аполлинарий Антонович зашёл в светлый павильон на небольшом пригорке возле самого леса и заказал себе пиво и лабскаус. Он давно хотел попробовать это блюдо, которое преподносилось в харчевнях как истинно гамбургское. Раньше его отталкивал внешний вид. Но теперь брат Аполлинарий решил всё-таки попробовать.

Сам себе Квашнин не отдавал отчёта, но сделал он это скорее, чтобы отвлечься от скорбной мысли, которая не давала ему покоя с утра. Она разъедала его не хуже царской водки. Опытный и весьма закалённый жизнью человек всё никак не мог смириться с потерей связной. Этой замечательной и чистой девушки, за которую он переживал с того самого дня, как она появилась в Гамбурге. Изящная, прекрасно образованная, по-настоящему красивая, умная и старательная дева сразу вызвала у членов группы… нет, вовсе не восхищение, а скорее оторопь. Квашнин, Елецкий и работавший тогда с ними Бельский переглядывались, молча слушая доклад юной, только что прибывшей послушницы. И во взглядах этих закалённых бойцов невидимого фронта читалась лишь одна мысль: зачем святые отцы прислали им в помощь – для очень важной и посему очень опасной операции – этого ангела?

«Рехнулись они там, что ли?».

И когда дева ушла после знакомства, больше других возмущался тем, что руководство посылает таких молодых на подобные задания, именно он, Квашнин Аполлинарий Антонович. Оба его товарища молчали: а что тут поделаешь?

Квашнин же как в воду глядел. Девочка, юная и красивая, могла ошибиться, могла допустить ошибку и в случае невезения попасть в лапы ИС. А те ошибок не прощают. Вот… так и вышло.

«Зое повезло, если она сразу… умерла».

Расторопный официант в белом переднике, ловко лавируя между столиков, принёс ему литровую кружку светлого, тарелку с едой, хлеб на блюдце. Пиво было отличным, хлеб тоже, а вот еда… Селёдочку, жареное яйцо и сладкий маринованный огурчик он, конечно, съел, а вот само блюдо только попробовал: неприятное месиво для самых невзыскательных желудков.

«Лабскаус… Дрянь какая. Для моряков и докеров», – решил Аполлинарий Антонович. Но он кривил душой, едал он всякое, и похуже, чем это; в принципе, неплохое мясо, просто из-за девы прекрасной, что не вернулась нынче с задания, аппетит у него так и не нагулялся как следует. Не отпускало его горькое, почти удушающее чувство большой потери с той самой минуты, как связная и курьер не появились даже после истечения контрольного времени. Это чувство потери не покидало его ни на минуту, ни когда он говорил с Елецким, ни когда в уме прикидывал отладку алгоритмов для автомата. В общем, чувствовал Аполлинарий Антонович себя плохо, и блюдо ему не понравилось.

А вот пиво Квашнин допил. После чего сразу закурил сигару.

***

Пройдя по живописной и людной тропе через лес, он вышел на Кёстреберг-штрассе и уже на этой улице быстро поймал извозчика, на котором добрался до «Гренингена», старой пивной, в которой главную роль играют не столы и стены, а пиво и колбаса. Пиво здесь было едва ли не лучшее в городе, как и колбаса, а вот антураж этой пивной явно не привлёк бы людей, ищущих блеск и изысканность. Тут, среди почерневших от времени столов и кирпичных, без штукатурки, стен, выбирая столы у давно немытых окон, как правило, заседал после пяти часов пополудни с блокнотом и карандашом Зигмунд Краус, которого в журналистских кругах города знали под прозвищем Быстрый Зигги. Сейчас за столом с Зигги сидела дама неопределённого возраста из тех, что вечно сидят в пивных. Она лениво поглядывала то на немногочисленную в этот час публику, то на журналиста, который писал что-то у себя в блокноте, не обращая на даму особого внимания. Аполлинарий Антонович подошёл к их столу, на ходу доставая монетку; достав, положил денежку перед дамой и сказал:

- Купите себе что-нибудь, дорогуша.

Дама тут же схватила монету, а журналист поднял на Квашнина глаза и небрежно протянул ему руку для рукопожатья:

- А, Вайс, это ты?

Аполлинарий Антонович пожал руку и, не дожидаясь приглашения, сел за стол напротив Крауса. Дама же встала и, зажав денежку в кулаке, переместилась за другой столик.

- Привет, Зигги.

- Конечно, у тебя ко мне дело, - журналист снова стал что-то писать.

- Да, хочу знать, что происходит в городе.

- О, в городе много всего происходит, что тебя интересует?

- Не знаю, - Квашнин сделал вид, что задумался, а сам положил на стол гамбургский талер, – Ну, что-нибудь не совсем обычное.

- Банда богемских цыган этой ночью в Зюльдорфе подожгла сарай и, пока его тушили, увела из конюшни господина Цвингли породистого скакуна.

- Нет, неинтересно, - сразу произнёс Аполлинарий Антонович. Он мог бы для ускорения процесса задать собеседнику пару наводящих или уточняющих вопросов, но не хотел этого делать. Зигги был вовсе не глуп, не нужно ему давать поводов для размышления. «Пусть сам всё предложит».

- Проститутка на Кённиг-штрассе вязальной спицей проткнула клиенту живот, когда тот попытался вытащить у неё свои деньги из ридикюля. Якобы за плохое обслуживание.

Квашнин даже поморщился: ну что это?

- Ограбление складов? Пьяная поножовщина в порту? Обворованная гримёрка у звезды варьете…, – продолжил журналист и тут же сам отказался: – Я понял, понял…

Он сделал паузу, внимательно посмотрев на Квашнина, и спросил:

- Кстати, Вайс, ты всегда всё спрашиваешь, спрашиваешь, даже платишь за это, а теперь мне хотелось спросить тебя, а где ты работаешь? Просто ради любопытства.

«Просто ради любопытства».

Аполлинарий Антонович не любил этого всего. «Ну вот к чему все эти лишние вопросы?». Но раз уж спросили… для этого у него всегда была готова добротная легенда:

- Я представляю интересы одной крупной страховой компании. Грузы, корабли, риски – это всё мой хлеб.

- И компания та, скорее всего, британская? – продолжал интересоваться журналист.

- Речь сейчас идёт не обо мне, и не о моём работодателе, - ответил Квашнин и многозначительно постучал ногтем указательного пальца по монете, лежащей на столе.

И тогда Быстрый Зигги взглянул на монету и сказал:

- Кажется, я знаю, что тебя заинтересует. Это происшествие на аэровокзале.

Брат Аполлинарий указал на журналиста пальцем: в точку.

- Утром там ловили воровку.

Это было как раз то, что нужно, но Квашнин показательно скривился:

- Краус! Ты хочешь мне рассказать про вокзальную воровку?

- Нет, там не всё так просто, – оживился журналист.

- И что же там такого интересного?

- Её убили, - чуть понизив голос, отвечал Быстрый Зигги, - мне телеграфировал один из моих парней, - так журналист называл полицейских, которые были у него на содержании, -когда я приехал, её труп уже выносили из здания аэростанции. Она, кажется, была молода.

- Ты, что, видел её? – сразу спросил брат Аполлинарий. Ему стоило усилий, чтобы держать себя в руках.

- Руку, из носилок было видно её руку, на ней была хорошая одежда, а рука была… Ну, не старой женщины – точно.

- Как её убили?

- Об этом мой человек ничего не знает, он с товарищем брали какого-то чеха, с которым та женщина общалась.

- Чеха?

- Да, мой парень говорит, это был здоровый такой мужик из Богемии или Праги. Ну, судя по выговору.

- Его отвезли в участок?

- В том-то и дело, что нет. Это меня и удивило, я хотел перекинуться с задержанным парой слов, но мне сказали, что его уже отпустили, - «Отпустили… Конечно. Его забрали англичане». От этой мысли Квашнину стало ещё хуже на душе. Мало того, что они потеряли прекрасную и умную девушку, так и ещё одного товарища. Не сдержавшись, он даже тяжело вздохнул, а чтобы журналист не заметил его состояния, ногтем толкнул ему через стол монету: держи.

Тот неловко остановил талер и продолжил неожиданно:

- Там ещё были трупы.

«Конечно, Зоя была отлично подготовленная девушка. Должны были быть трупы, должны!», - с некоторым удовлетворением подумал Аполлинарий Антонович. Он достал из кошелька ещё одну монету и, вертя её в пальцах, продолжал слушать журналиста, а тот рассказывал:

- Эти двое убитых… У них нет имен.

- Как так?

- А так, мой человек в управлении говорит, что имен убитых на вокзале у него нет, в общем, никто не знает кто они. Но, кажется, убила их та женщина.

- Ты же говорил, что это была простая вокзальная воровка? – напомнил ему брат Аполлинарий.

- Это официальная версия полиции, – журналист снова понизил голос. – На самом деле там были… англичане.

- Это всего лишь твоя догадка?

- Нет, это сказал мне мой парень, они ловили женщину, но её поймать живой не смогли.

- Давай подведём итог, – Квашнин положил талер перед журналистом. – Ты сам видел три трупа. Один из них труп женщины. Больше ты о них ничего не знаешь?

- Да, так и есть.

- Там были англичане, и полиция также схватила ещё одного человека, какого-то чеха, которого тут же отпустила.

- Получается так, - произнёс журналист.

- Спасибо тебе, Краус, - сказал Аполлинарий Антонович, отдавая монету собеседнику. – Твоя информация мне пригодится.

- Заходи почаще, Вайс.

Они пожали друг другу руки.

Глава 8

Прабабка лорда Кавендиша, восьмого герцога Девоншира, леди Джорджиана, сидела за большим письменным столом, какие как раз недавно вошли в моду; за её спиной было огромное, выходившее на юг, на набережную окно, через которое в залу могло бы проникать немало солнечного света, но леди Джорджиана последние пару лет не любила солнечный свет. Глаза почтенной леди не выносили его и начинали слезиться, едва им приходилось сталкиваться с ним. Поэтому даже в её прогулочной коляске стекла были темные. Впрочем, она почти никогда не покидала днём своего дворца у озера на фешенебельной улице Юнгфернштиг. Если только дело не было неотложным. А на прогулки выезжала исключительно с наступлением сумерек. Она приказывала прислуге плотно занавешивать окна, предпочитая электрический свет или свечи. Хотя её огорчение последних лет, её бестолковый третий муж всё время требовал у слуг убрать занавеси с окон. И когда те медлили с этим, он безжалостно применял хлыст. Но даже после этого слуги не спешили повиноваться ему, так как они боялись его намного меньше, чем саму леди Джорджиану Кавендиш, герцогиню Девоншир. И почти всегда все окна во всех покоях, кроме личных комнат мужа, были плотно закрыты шторами. Это была одна из её маленьких побед над супругом, которая его так раздражала.

И сейчас под зелёной настольной электрической лампой она как раз раздумывала над окончанием своей новой статьи или, правильнее говоря, доклада, в котором герцогиня снова поднимала вопрос о финансировании флота Её Величества. Леди Кавендиш скрупулёзно искала, подбирала доводы, которыми хотела убедить парламент, что новые, баснословно дорогие корабли, эти самые броненосцы, необходимы Великобритании. Она хотела донести, что именно в этих стальных чудовищах будущее их страны. Конечно же, почтенная леди не собиралась упоминать тот факт, что её седьмой праправнук, юный и очаровательный Дарси Галахер, который не имел никаких шансов хоть на какой-нибудь титул, но к которому она питала странную, если не сказать болезненную привязанность, вложил всё полученное от покойной матери наследство в акции двух верфей. Ну, об этом лордам знать вовсе не обязательно. Им нужно помнить, что Британия – гроза морей, и чтобы поддерживать этот статус, ей необходимы дредноуты, линкоры, броненосцы. И доводы она находила правильные. Ведь там, на той стороне океана, набирал вес новый хищник. Тот хищник был молод и голоден. После кровавой междоусобицы он быстро обрастал конструкторскими бюро, верфями и военными заводами, быстро набирал жир в виде банковских капиталов. Вызов, который он непременно бросит Британии, был только делом времени. И это если не считать европейских конкурентов. Дело было не только в вечных конкурентах за Ламаншем, в этих лягушатниках, которые хоть и отстают от Британии всё больше, но всё ещё пыжатся, стараются тоже что-то демонстрировать. Не забыла леди Кавендиш и про пузатую немчуру, этих вечно воняющих пивом сытых пожирателей колбасы; их клочковатые земли усилиями бедной, но злобной Пруссии и мужлана Бисмарка всё быстрее сворачивались из разрозненных и рыхлых образований в нечто мощное и монолитное. Это не могло не побеспокоить высокомерных лордов. Они должны были понимать, что единая монета, за которую ратует Пруссия и Бисмарк, единая таможня, единая железная дорога обязательно закончатся единой, многолюдной, промышленно развитой и очень мощной страной. И всё это не считая лапотной России, которая хоть и была отсталой, тем не менее всё ближе и ближе подбиралась к главной жемчужине Британской короны – к Индии. В общем, доводы у герцогини были, она почти не сомневалась, что обе палаты одобрят новую, тщательно подготовленную программу постройки стальных чудовищ. И когда герцогиня взяла перо, чтобы уже начать излагать все эти доводы на бумагу, автомат-страж, выполненный в виде хорошенькой женщины с фарфоровым лицом и в пышном платье и стоявший в углу, недалеко от входных дверей, призывно щёлкнул и моргнул лампочкой в левом глазу. Это означало, что к её кабинету кто-то приближался. Леди Кавендиш отложила перо и подождала, пока к двери не подойдут. Ей не нужно было ждать стука или открывающейся двери, чтобы понять, кто находится за порогом. Она видела ментальный портрет пришедшего даже через дверь, и едва услышав стук, сразу ответила ровным и чётким голосом, голосом госпожи:

- Входите, Джеймс.

Двери отворились, и на пороге кабинета появился высокий, уже лысеющий слуга в бакенбардах, белых чулках и расшитой ливрее; он остановился у двери, держа перед собой небольшой латунный поднос, и сообщил:

- Телеграмма, миледи.

- От лорда-адмирала? – догадалась хозяйка.

Этот болван, который излишне обо всём переживал, докучал ей уже не первую неделю. Лорд-адмирал писал и писал одно и то же. В каждой своей телеграмме он просил герцогиню со всем вниманием следить за безопасностью его ненаглядного дредноута. А она, обещая приглядеть за кораблём, надеялась на то, что он будет содействовать в некоторых её делах, и поэтому пыталась всячески подчеркнуть свою необходимость и важность.

- Именно, мэм.

- Выброси её, Джеймс.

- Конечно, миледи. Желаете что-нибудь ответить лорду-адмиралу?

- Напиши ему, что линкор «Альбион» находился и находится под моим неусыпным наблюдением. Так будет и впредь…, - она сделала паузу, - а ещё припиши, что я передаю привет его жене. И в телеграмме на этот раз обратись к нему по имени, назови его «дорогим Александром».

- Конечно, миледи.

Дворецкий повернулся, чтобы уйти, а она специально посмотрела ему вслед, словно пронзила спину взглядом, от которого слуга едва заметно запнулся. А герцогиня с удовлетворением рассмотрела, почувствовала в нём его страх.

Да, он боялся её, как и все другие слуги, боялся до смерти, так как знал, на что способна его всемогущая госпожа. И это правильно. Так и должно было быть. Ей нравился их страх, преходящий в трепет, а зачастую и в религиозное раболепие. У прислуги, у людей низших сословий и категорий такие чувства и должны рождаться в присутствии чистокровной британской аристократки. И чтобы усугубить этот страх ещё немного и получить ещё капельку удовольствия, леди Кавендиш произнесла:

- Джеймс, сколько лет ты работаешь у меня?

Она едва сдержала усмешку, когда почувствовала, как холодная волна ужаса прокатилась по спине слуги. Но тот, надо отдать ему должное, внешне ничем не изменился. Только помолчал немного и ответил:

- Если мне не изменяет память, пятьдесят один год, миледи.

- Да, кажется, так и есть, – притворялась, что вспоминает, герцогиня. – Ты ведь появился у меня в доме сразу после последнего и окончательного поражения корсиканского чудовища. Это было, кажется, ещё… при моём первом муже.

- Именно так, миледи. Я был нанят вашим первым мужем, сэром Уильямом, пятым герцогом Девонширским, – отвечал слуга.

Он всё ещё выглядел невозмутимым, но внутренне, внутренне старик содрогался, так как знал, к чему может привести подобный разговор.

- Пятьдесят один год, - герцогиня внимательно смотрела на своего слугу, и от этого её взгляда у престарелого слуги пересохло во рту. – Это большой срок. Не так ли, Джеймс?

- Немалый, мэм, – как-то обтекаемо отвечал слуга. Он прекрасно знал, что случается со слугами, которые допускают оплошности или стареют. Джеймс машинально распрямил плечи, показывая, что сил у него для работы ещё предостаточно.

Кажется, такой простой разговор с госпожой не должен был вызвать у этого преданного человека напряжения. Но всё дело в том, что он сам лично отводил старых или нерадивых слуг либо даже случайно схваченных где-нибудь на улицах Лондона простолюдинов в кабинет доктора Дэвида Мюррея, находившийся в левом крыле дворца. Как говорила сама миледи, «для омоложения и улучшения». Дворецкий прекрасно знал, как «омолаживает и улучшает» провинившихся или ненужных людей гениальный вивисектор Мюррей. Поэтому, когда хозяйка заговорила с ним о годах службы, Джеймс стал волноваться. Волноваться всерьёз. Он ещё неплохо себя чувствовал в свои года – да, лыс, да, уже не так проворен и быстр, чуть хуже стали глаза, но сил у него было ещё достаточно и рассудка он не утратил, а опытом мог ещё долго делиться с молодыми слугами. И очень рассчитывал, что госпожа зачтёт ему годы безупречной службы. Но теперь… после этого разговора… Кажется, у него задрожала рука, в которой слуга держал поднос. Хотя он собрал все свои силы, чтобы не показать этого.

- Что с тобою? Тебе нехорошо, Джеймс? – госпоже не нужны были глаза, чтобы «видеть» как меняется настроение или состояние любого человека, тем более человека, которого она давно знает. Леди Джорджиана просто «видела», когда человек её боится, когда ненавидит и когда хочет что-то скрыть от неё. Леди Кавендиш, герцогиня Девоншир, была от рождения награждена «зрением», «даром» или «видением» и читала в ауре человека любые его эмоции, как текст в раскрытой книге.

- Спасибо, миледи, со мною всё в порядке, – ему снова пришлось делать над собою усилие, чтобы голос звучал так же, как обычно.

- Хорошо, Джеймс, ступай, – миледи сделала вид, что она наконец насытилась этой игрой, и отпустила уже наскучившего ей слугу. Джемс с лёгким поклоном вышел и закрыл двери, но как только остался в коридоре один, так сразу чуть ослабил накрахмаленные кружева воротника, а потом, уронив на пол телеграмму, опустил поднос и свободной рукой опёрся на стену. Хотел просто перевести дух, хоть пару секунд просто постоять. Ему показалось, всего на мгновение, что опасность миновала. На сей раз госпожа оставила его в покое. Джеймс тут же берёт себя в руки и поднимает с пола бумагу. Всё, отдышался. Тут, у двери госпожи, лучше было не стоять. Ему давно казалось, что это чёртова женщина иногда может видеть и через двери.

Едва он сделал шаг по коридору, как тут же звякнул колокольчик и мигнула лампочка: госпожа звала его.

Джеймс замер, ещё раз поправил воротник и вернулся к дверям; он сделал глубокий вдох, и только после этого раскрыл двери и с почти остановившимся сердцем произнёс:

- Да, миледи.

Госпожа даже не подняла головы от бумаг, над которыми склонялась:

- Не было ли телеграмм от леди Рэндольф?

- Нет, миледи, - сообщил слуга, и к нему снова вернулось сердцебиение, - как только что-то будет, я немедленно вам сообщу.

Леди Кавендиш знаком руки показала ему: свободен. И старый слуга снова закрыл за собой двери.

Глава 9

Иногда ей не требовался дар, и ей достаточно было просто слуха, чтобы понять: леди Рэндольф приблизилась к дому, так как та, вместо обычного конного экипажа, порой приезжала на громоздком, мощном и вместительном паровом экипаже.

На сей раз этот агрегат огласил набережную предупреждающим гудком, пробившимся сквозь плотные портьеры. Леди Кавендиш снова отложила перо и подняла голову. Ей захотелось встать и подойти к окну, взглянуть на это паровое чудо, но она тут же передумала, вспомнив, что сегодня на улице яркое солнце, которого так не любят её глаза.

Не прошло и пары минут, как в дверь постучали. Это были Джеймс и сама Дженнет Рэндольф Черчилль.

- Входите, - разрешила герцогиня.

Джеймс распахнул двери и объявил:

- Леди Рэндольф, миледи.

И после знака госпожи впустил молодую леди в кабинет и тут же удалился, оставив дам одних.

Престарелая госпожа сразу поняла, что у леди Рэндольф день вышел не самый лучший. Иначе она прибыла бы ещё утром. Хвастаться. То есть сообщить о том, что операция прошла успешно. И даже если бы она была занята – прислала бы телеграмму с победными реляциями, но ни утреннего визита, ни телеграммы леди Кавендиш не дождалась, и явилась американка лишь теперь, теперь, когда время шло уже к пятичасовому чаепитию.

Леди Рэндольф вошла в кабинет и сразу присела в книксене; она лишь откинула вуаль, но не сняла ни шляпки, ни лёгкой накидки с плеч, подчёркивая этим, что не задержится в гостях. Но и это не понравилось герцогине:

«Ох уж эти её американские манеры, могла хотя бы снять плащ», - и, подумав так, она решила не предлагать пришедшей стул. – Ничего, постоит. Пусть помнит, кто она и у кого она в гостях».

- Добрый день, миледи, - произнесла пришедшая молодая дама.

- Надеюсь, что он и вправду будет добрый, дорогая моя, - ответила герцогиня. Ей и не нужно было дара, чтобы понять – у леди Рэндольф получилось далеко не всё; тем не менее глава местного отделения ИС спросила у своей подчинённой: – Ведь у вас есть чем меня порадовать?

Ещё два дня назад она передала леди Рэндольф информацию, доставленную из Лондона, о том, что в Гамбург прибывает курьер фанатиков, который привезёт местной банде деньги для проведения акта. Нетрудно было догадаться, какой акт собираются устроить русские. Также было ясно, что его придёт встречать местная связная. Очень важная фигура, которая могла бы вывести на всё русское подполье в Гамбурге. Вся информация была передана леди Рэндольф, и она взялась осуществить эту операцию. Сама просила о том. И какой же вышел результат? И та ответила:

- Отчасти, мадам.

- Отчасти? – неприятные предположения герцогини, кажется, сбывались, и она спросила довольно едко: – Потрудитесь объяснить, что значит это ваше «отчасти».

А ещё леди Кавендиш очень не понравилось, что эта американская выскочка вздумала «закрываться» и не позволяла умудрённой опытом даме разглядывать свою ауру, и как герцогиня ни вглядывалась, она не могла понять настроения свой подчинённой.

- Операция прошла не совсем так, как планировалось, - чувствуя, что герцогиня её тщательно «рассматривает», отвечала леди Рэндольф.

- Что значит «не совсем так»? - леди Кавендиш не повысила голос, но этого было и не нужно, достаточно было легчайшего изменения тона, чтобы леди Рэндольф поняла всю глубину своего падения. И та нехотя ответила:

- Мне не удалось взять связную, мадам. К сожалению.

- К сожалению!? – леди Кавендиш сделала большую паузу. «Она сожалеет. Организация проделала огромную работу, тратила усилия и средства, чтобы выложить этой американке на блюдечке важнейшую информацию: берите и делайте, дорогая… Но нет, она теперь просто сожалеет». Немолодые глаза герцогини сузились. - Не удалось взять? Она ушла от вас? Семнадцатилетнее существо оказалось проворнее и умнее вас и ваших помощников?

- Нет, она не ушла, - твёрдо отвечала леди Рэндольф, - просто нам не удалось её взять живой. Она применила иглу с ядом, когда оказалась в безвыходном положении, куда я её загнала.

- Вы же отслеживали её с тех пор, как она приняла телеграмму? Неужели вы не поняли, что она из себя представляет?

- Мы следили за ней всё это время. Тем не менее…

- Тем не менее? Вы не знали, что имеете дело с фанатиками? Вы полагали, что это существо согласится сотрудничать с нами? – леди Кавендиш сделала паузу, и когда леди Рэндольф не ответила на её вопрос, продолжила: - Она должна была встретить курьера и отвести его к резиденту. Или забрать у курьера деньги и отнести их резиденту. Но теперь она мертва, соответственно… Вы потеряли нить, милочка.

«Милочка», – это вульгарное слово герцогиня употребила специально, чтобы подчеркнуть всю несерьёзность, всю поверхностность собеседницы.

Впрочем, она имела право на подобную колкость: во-первых, герцогиня стояла на два ранга выше госпожи Рэндольф Черчилль, а во-вторых, её праправнуки были ровесниками этой юной особы.

- Но мы взяли курьера, мадам, - чуть более резко, чем обычно, отвечала леди Рэндольф; видно, её всерьёз уколола «милочка».

- Полагаете, курьер выведет нас на резидента? – весьма флегматично, если не сказать саркастично, поинтересовалась герцогиня.

- Вполне вероятно, у него должен быть резервный вариант контакта на случай провала связной.

- Возможно-возможно…, - произнесла герцогиня и тут же перевела тему: - Мне сообщили, что на аэростанции был какой-то переполох, шум, стрельба, беготня. Как бы всё это не попало в газеты; полагаю, что огласка в этом деле нам не нужна. Нас и так упрекают, что мы здесь слишком своевольны. Словно у себя на острове.

- Не проникнет, - заверила леди Рэндольф, - на аэровокзале пытались поймать ловкую воровку, полиция уже сформулировала версию для газет.

- Воровка? А не много ли трупов для обычной полицейской облавы на воров? – спросила герцогиня, демонстрируя подчинённой свою осведомлённость о том, что происходило на аэростанции.

- Вам не о чем волноваться, мадам, - заверила подчинённая, - будет заметка в газете, которая нас устроит. Этот вопрос решён. А пока я займусь курьером. Надеюсь, мне удастся его разговорить, и мы выйдем на резидента.

- Я тоже на то надеюсь, моя дорогая, - всё с той же саркастичностью продолжала леди Кавендиш. Она была почти уверена, что это всё ерунда, что резидент после исчезновения связной не выйдет на связь с курьером ни при каких обстоятельствах, а заляжет на дно или вовсе покинет Гамбург. Но говорить об этом своей юной коллеге она не хотела, пусть американка сломает зубы и опозорится окончательно.

Миледи поигрывала кулоном с дорогим изумрудом на своей груди. Впрочем, если фанатики залягут и уйдут, это уже победа. В идеале было бы прекрасно всех их выловить и переделать, но срыв планов противника – это был уже приемлемый результат.

- Курьер уже начал говорить?

- Нет, пока молчит, рассказывает легенду, что он торговец из Праги.

- Надеюсь, он заговорит прежде, чем умрёт, – произнесла герцогиня, зная, что это ровным счётом ничего не даст.

- Я прослежу за этим, – обещала леди Рэндольф. – Но для верности я хотела бы просить у вас доктора Мюррея. С ним бы я была уверена в успехе.

Герцогиня улыбнулась ей со всем возможным радушием и ответила ласково:

- Боюсь, что вам придётся закончить дело, рассчитывая только на свои силы, – она сдала паузу и прибавила. – Милочка.

Всё, что могла сделать леди Рэндольф в ответ, так это быть не до конца учтивой. Так она и поступила. Молодая дама, собираясь уйти, вместо вежливого прощания только присела в книксене. И когда она уже была в дверях, начальница её окликнула:

- Дорогая моя, а как быстро умерла эта славянская фанатичка?

- Почти моментально, мадам, но почему вы интересуетесь?

- Какова она была из себя?

- Совсем юна. Прекрасно сложенная, приятная, с хорошими волосами. Очень сильная, быстрая, с отличной координацией… Прекрасно владела оружием. Улучшенным и полицейским пришлось попотеть, прежде чем они загнали её в угол.

- Вот как? – Герцогиня была явно заинтересована. И её молодой сотруднице показалось, что это первый интерес умудрённой жизнью дамы за весь их сегодняшний разговор. - Я хочу знать, что за яд она применила.

- Возможно, что это был кураре, - предположила молодая дама.

- От кураре не умирают мгновенно, от него задыхаются минуту или две, - назидательно, но в тоже время отвлечённо говорила леди Кавендиш, думая о чём-то своём.

Леди Рэндольф не стала спорить, она не очень хорошо помнила курс лекций про яды. Не стала спорить и не уходила, замерла у дверей и ждала, пока её руководительница не примет какое-то решение. И та наконец подняла на неё глаза.

- Труп этой русской увезли…

- Полицейские. Скорее всего, в морг криминального управления или в главный городской морг.

- Да…, - задумчиво произнесла герцогиня – и тут же оживилась. – Найдите её труп и привезите мне его сюда.

Тон её был безапелляционен, и как ни хотелось леди Рэндольф возразить, сказать, что она хочет побыстрее заняться курьером, но противиться герцогине она не посмела.

- Конечно, миледи.

- И если вас не затруднит, дорогая моя…, - продолжала леди Кавендиш, – поспешите, он нужен мне свежим.

- Я займусь этим немедленно, миледи, – пришлось пообещать леди Рэндольф прежде, чем уйти.

- Чёртовы выскочки, – тихо и с улыбкой выругалась леди Кавендиш, когда осталась в кабинете одна. У неё пропало желание продолжать работу.

А леди Рэндольф вышла из кабинета своей руководительницы в состоянии лёгкого негодования и быстро пошла к выходу. Всё это было очень, очень неприятно для молодой и полной сил дамы. Дженнет Рэндольф, разумеется, понимала, что операция прошла не безупречно, но устраивать ей подобный разнос… Нет, это было недопустимо. Не зря старуху прозывали Джорджиана Холодная. Хотя нет, ей больше подошло бы…

- Поганая мумия! – тихо прошептала молодая женщина и сама, без помощи лакея, распахнула тяжёлую входную дверь.

А у экипажа, что стоял под парами, дымил сигарой Джон Дойл, помощник леди Рэндольф. Главной его задачей было, как говорила старая леди Кавендиш, «укрощение улучшенных». Но и для решения других вопросов этот крупный мужчина с пурпурным лицом и рыжими усами тоже подходил. Уже по тому, что леди Рэндольф забыла опустить вуаль, и по её раздражённому лицу Дойл понял, что начальница устроила молодой сотруднице взбучку. Поэтому он не стал задавать леди Рэндольф вопросов, а расторопно открыл дверь экипажа и откинул ступеньку, а после и галантно предложил руку, чтобы дама смогла опереться: прошу вас.

И та, чуть подобрав юбки, быстро забралась в экипаж. Самого Дойла она, конечно, в экипаж не приглашала, всякий простолюдин должен знать своё место, и обычно он сопровождал её на козлах, возле кучера или водителя экипажа. Мужчина хотел уже «собрать» ступеньку и захлопнуть дверцу, но леди Рэндольф его остановила:

- Подождите, Дойл.

- Жду, мэм, – сразу замер тот.

От старой дамы молодая сотрудница получила чёткое задание, которым нельзя было вот так вот запросто пренебречь: пожилая леди желала видеть у себя труп молодой русской и просила привезти тело незамедлительно. Леди Рэндольф не могла ослушаться её, случись такое – это выглядело бы… да… как акт открытого неповиновения. А подобные эксцессы были бы весьма неполезны для карьеры молодой сотрудницы Интеллидженс Сервис, ведь именно в этом заведении она и собиралась набрать себе веса. И вес ей был нужен, ей и будущим её детям. Ведь она была американка, попавшая волею судьбы в высшую касту. И именно на этих высотах ей очень, очень хотелось закрепиться. Поэтому молодой и своенравной женщине и приходилось соблюдать эту чёртову субординацию. Но и ехать сама за трупом она не могла. Леди Дженнет, честно говоря, немного волновалась. Ведь именно в это время её подручные занимались русским курьером, прибывшим на дирижабле утром. Руководил допросом Эбердин Тейлор; он был не только отличным сыщиком, также Тейлор был мастером развязать язык молчаливому упрямцу, а помогал ему в этом один улучшенный по имени Саймс. Но порой они излишне увлекались этим интересным процессом, и посему иной раз опрашиваемые субъекты не доживали до конца допроса. А леди Дженнет, которая утром не смогла взять живой связную русских, очень не хотелось потерять раньше времени ещё и курьера. Нет, этого ей допустить было никак нельзя. Случись такое – и можно было бы считать дело, которое ей доверили, полностью проваленным. И что же леди Дженнет было делать? И труп нужно доставить немедленно, и на важном допросе присутствовать необходимо.

- Дойл, - наконец произнесла дама после раздумья.

- Слушаю, мэм, - снова ответил первый её помощник.

- За каким-то дьяволом Холодной леди Кавендиш надобен труп этой русской фанатички, - начала она, - мне же некогда заниматься такими пустяками, мне необходимо поехать на склад к Тейлору. Поэтому за трупом придётся отправиться вам.

Дама говорила твёрдо и уверенно, её тон не допускал в подчинённых ни сомнений, ни раздумий. Герцогине нужен труп – значит, он будет ей доставлен. Дойл это прекрасно понимал и лишних вопросов не задавал.

- Как прикажете, мэм. Куда мне ехать? Наверное…в морг полицейского управления?

- Скорее всего туда, - согласилась леди Рэндольф. – Впрочем, не знаю; где бы ни был труп, найдите его и немедленно доставьте леди Кавендиш.

Она хотела на том и закончить, но Дойл был нуден и мелочен, он всё-таки задал ей вопрос:

- А как мне быть с транспортом, мэм?

Леди Дженнет взглянула на него холодно и, зная, что он потом ещё поднимет этот вопрос, ответила:

- Наймите тот, который сочтёте нужным, - и добавила, так как именно этих слов и ждал её помощник: – Сервис вам возместит затраты.

Глава 10

«Ментальные способности третьего уровня, оценки наставников не самые высокие, и в делах… я бы не сказала, что успехи налицо. Но самомнение… Её самомнение – это нечто выдающееся. Впрочем, как и у всех простолюдинок-выскочек. Провалила верное дело, но ни на секунду не усомнилась в себе. Одно слово – американка».

Леди Кавендиш отбросила перо; нет, сегодня ей уже точно не хотелось работать. Всё настроение ушло. Она встала, взяла свою изящную трость с удобной серебряной рукоятью и пошла к дверям из кабинета. Пятичасовой чай миледи уже пропустила, а до ужина ещё было время. Холодная леди Кавендиш вышла из кабинета и направилась в левую часть своего роскошного дворца. Обоняние почтенной леди давно утратило свою остроту, тем не менее, она почувствовала острый, мускусный запах явно неевропейских животных, как только пересекла черту левого крыла здания. А потом услышала и звуки, которые проникали даже через двери с отличной звукоизоляцией. Миледи добралась до скорее крепких, чем красивых дверей, из-за которых и доносились звуки. Здесь их можно было уже различить вполне отчётливо. За дверью выл кто-то большой и сильный, иногда его вой переходил в рык болезненного раздражения, но вскоре снова срывался на вой, почти на скулёж.

Леди Кавендиш, несмотря на кажущуюся слабость, отворила большую, тяжеленную дверь и вошла в огромную, заставленную клетками с животными и медицинскими столами залу. Зала была отлично освещена десятками ярких электрических ламп, а вот окна в ней были попросту заложены кирпичами. И запах стоял здесь жуткий. По-настоящему жуткий. К запаху разнообразных испражнений примешивался запах гноя и крови. А ещё запах страха, вернее, тех веществ, что выделяли десятки испуганных до ужаса, до крика животных. И хиленькая вентиляция с этой жуткой вонью не справлялась. И несколько странных антропоморфных существ, что без одежды и обуви, но со швабрами пытались навести порядок в этом страшном помещении, со своей задачей справлялись не очень хорошо. С непривычки от подобного запаха и вида отвратительных сцен у неподготовленного человека могла случиться рвота, но, судя по всему, леди Джорджиану ни вид, ни запах не смущали, она лишь чуть подобрала юбки, чтобы не испачкать в чём-нибудь подол, и пошла меж столов.

На столах же, повсюду, повсюду, лежали странные обнажённые существа, многие из них были пристёгнуты к столам толстыми ремнями, некоторые просто лежали, другие – скукожившись, сжавшись, скрючившись. Некоторые шевелились понемногу, дышали, издавали какие-то звуки, но многие походили на мёртвых. Были эти существа разных видов и размеров, но все они по своему строению напоминали людей. У одних были ампутированы конечности, причём места ампутаций не купировали, а лишь зажимами зажимали артерии и вены. У других были вскрыты брюшные полости, и их внутренности лежали рядом в грязных чанах. А, например, на крепком металлическом столе по правую руку от герцогини возвышалась гора мышц, могучее существо, заросшее шерстью, грудь которого была вскрыта, и она, если бы чуть скосила глаза, могла бы видеть, как работают его лёгкие и сердце. Дальше лежали два небольших абсолютно гладкокожих существа, больше напоминавших подростков без признаков пола, ещё дальше существа, которым пришили явно чужие головы странных форм. Многие привязанные лежали в лужах собственной крови и испражнений. И почти у всех несчастных, что находились на столах, хоть в каком-нибудь месте, хоть для какой-то надобности был вскрыт кожный покров. Но самое удивительное и ужасное находилось не на столах, а на стульях с крепкими подлокотниками и высокими спинками, расположенных по периметру у стен залы. На тех стульях, хорошо закреплённые ремнями, сидели человекоподобные существа и обычные обезьяны. Все они сидели почти неподвижно, с остекленелыми глазами и приоткрытыми ртами, из которых часто тянулась слюна, их черепные коробки были прикручены к спинкам стульев и искусно вскрыты, кожа с черепов растянута, а черепные коробки трепанированы, и в их головы можно было без труда заглянуть и разглядеть серо-розовые мозги. Но ни лежачие, ни сидячие существа не удивили герцогиню, она не стала рассматривать их, а деловито пошла вдоль рядов к двум людям, что работали у одного из столов в двух десятках метров от входа. Леди Кавендиш любила подходить к людям сзади и незаметно, чтобы заставать их врасплох, слушать, о чём они говорят, видеть, что делают, но на этот раз ей не удалось приблизиться к тем двоим скрытно; один из людей, тот, чья чрезмерно большая голова не имела ни одного волоса, то ли услышал почтенную леди, то ли почувствовал запах её духов, в общем, этот темнокожий человек в большом сером и покрытом мерзкими потёками халате обернул к ней своё сухое лицо с очень мелкими чертами и, заулыбавшись, кинулся к даме, сразу сгорбившись и молитвенно сложив руки у лица. Подбегая к ней на своих худых и лёгких ногах, он ещё больше согнулся в подобострастном поклоне, но герцогиня не позволила ему приблизиться, а выставила лысому навстречу свою трость и концом её остановила его, прикрикнув:

- Остановись немедленно! – леди Кавендиш перевела взгляд и, увидав высокого человека с грязными, длинными, до плеч, волосами и в грязной, некогда белой рубахе, продолжила: – Доктор Мюррей, прикажите этому существу убраться от меня и впредь ко мне не приближаться.

Человек с длинными волосами повернулся к ней, а потом взглянул на лысого и лениво крикнул:

- Сунак, уберись от госпожи! – и уже успокаивающе добавил. – Миледи, он сыт, послушен и только что справил свои половые потребности, и вообще он никогда не причинит вам вреда.

Это леди Кавендиш видела и сама, в ауре лысого смуглого человека отчётливо читалось лишь раболепие, граничащее с готовностью пресмыкаться. Но он был противен герцогине, и она с заметной силой толкнула смуглого человека концом трости. И продолжила путь к доктору, который, стоя над одним из лежащих на столе существ, держал в окровавленной руке скальпель. Но Сунак последовал за нею, сгорбившись в почтении, и доктору пришлось на него прикрикнуть:

- Сунак! Хватит бездельничать! Зашей девятнадцатому пациенту кишку, а потом промой и зашей ему брюшную полость, я с ним закончил.

- Да, масса, - согласился смуглый человек, поклонился и короткими шажочками на цыпочках побежал к девятнадцатому «пациенту» делать, что велено.

Леди Кавендиш уже подошла к столу, рядом с которым стоял доктор, и хотела что-то ему сказать, но тут в большой клетке у стены зарычала лежащая на полу, в луже крови и мочи, самка гориллы, у которой был вскрыт череп и освобождён от кожи правый бок так, что видна была её печень.

Почтенная дама поморщилась от такого шума и спросила:

- Почему она так кричит?

- Я немного недооценил болезненность операции и то, что она затянется. А морфий я ей давать бесконечно не могу, вы же просили меня…, - тут доктор Мюррей сморщился, как от чего-то противного. – Вы же просили меня экономить.

Эта его гримаса очень не понравилась герцогине, она буквально впилась глазами в искажённую физиономию доктора: тот не в первый раз выказывал ей свою непочтительность. Выказывал прямо в лицо. И она прекрасно видела в его ауре недовольство, граничащее с раздражением… Да-да, этот выходец из низов, из самых мерзких простолюдинов, которого даже и богатым нельзя было назвать, вовсе не собирался пресмыкаться перед представительницей одной из самых родовитых фамилий Британии. Но леди Джорджиана вынуждена была это терпеть – эти его выходки, и эту его непочтительность, и эти его гримасы недовольства, – ведь в отличие от предыдущего вивисектора, который ей служил, доктор Мюррей был гением. И поэтому она просто напомнила ему:

- Содержание вивисектория, в котором вы проводите свои эксперименты, обходится мне дороже, чем содержание всего моего двора.

Его кислое выражение вовсе не изменилось, и он парировал:

- Возьму на себя смелость напомнить вам, что я занимаюсь здесь не только своими экспериментами, ещё я тут работаю на вас, миледи, и только сегодня днём мне привезли на разборку несколько моих бывших работ, как ещё живых, так уже и полностью утраченных.

- Я пришла спросить про них, - произнесла герцогиня. – Что с ними?

- Одна модель-страж мертва, пробито сердце, но просто заменить его я не смогу, вся структура сильно повреждена токсином; вторая ещё жива, но тоже повреждена ядом, кое-что из её органов я, конечно, смогу использовать, но и эта модель пойдёт на разборку, а модель-сыщик, - он опять морщился, - просто в утиль. Ещё модель-шпик, ей поставлю новую ногу. В общем, если вы хотите восстановить свой состав, мне потребуется две гориллы, шимпанзе и три человеческих гипофиза. Мужских.

- Две гориллы? – переспросила леди Кавендиш с большой долей сомнения. – А знаете ли вы, мой любезный друг, сколько мне придётся заплатить торговцам, чтобы они привезли из середины Африки ещё двух горилл?

- Понятия не имею! – весьма высокомерно заявил вивисектор. Он ещё и вызывающе хмыкнул при этом.

Но леди Кавендиш и это стерпела, так как сей неприятный тип был весьма ценен и для неё, и для Интеллидженс Сервис. И только сказала:

- Гориллы стоят очень дорого, поэтому я и прошу вас собрать из того, что вам привезли, хотя бы одного нового стража. Тем более, - она указала тростью на клетку с растерзанной гориллой, - у вас после этого эксперимента пара нужных органов всё равно останется.

- Я буду стараться, - обещал доктор нехотя. – И не забудьте про гипофизы, миледи. И прошу вас, передайте своим ловцам, пусть не собирают пьяниц по кабакам, они мне не нужны, я буду их возвращать. Пусть хватают матросов в порту, они прекрасно подходят.

Он едва заметно поклонился и хотел уже приступить к работе, от которой его оторвали, но герцогиня снова заговорила:

- Доктор Мюррей.

- Да, миледи, – он был недоволен тем, что она ещё не ушла.

- Я всё-таки решила поменять глаза.

- Это мудрое решение, - отвечал доктор. Но в его тоне отчётливо слышалось: ну наконец-то поняла, старая карга, что жить с такими глазами просто унизительно. – Вы нашли подходящего донора?

- Кажется, нашла, - отвечала леди Кавендиш . – Это молодые глаза.

- Прекрасно, – сухо сказал Мюррей. - Они не повреждены?

- Я и хотела про это узнать. Дело в том, что девка отравилась.

- Каким ядом? – сразу уточнил доктор.

- Предположительно кураре.

- Это плохо, этот яд повреждает многие ткани организма, тут придётся быть внимательным. И тщательно исследовать глаза.

- Донор уже мёртв, и на тщательное исследование времени нет. – Герцогиня волновалась, что хорошие глаза молодой мёртвой фанатички испортятся. – Я хочу, чтобы вы поставили глаза сегодня.

- Сегодня? – доктор отрицательно покачал своею головой. – Это исключено.

- Боюсь, что мне придётся настоять, - леди Кавендиш уже начинала злиться. Она была уверена, что у юной фанатички отличные глаза, и хотела заполучить их во что бы то ни стало. Герцогиня знала, что проклятые попы из далёкой и холодной России отбирают себе в послушники для борьбы с британскими интересами отличный человеческий материал. И она продолжала весьма пугающим тоном, причём не постеснялась вложить в него свой дар: - Я прошу вас, доктор, со всем вниманием отнестись к моей просьбе.

И с доктора сразу слетела его спесь, куда только подевалась, но противиться дару ментала высшего ранга не мог даже такой заносчивый и чванливый человек, как Мюррей. Он сразу сбавил тон и стал объяснять:

- Миледи, я работал весь день, а операция по пересадке органов зрения – дело весьма тонкое. Тонкое, миледи. Мне будет нужно срастить зрительный нерв и сшить кучу мелких мышц. А я уже изрядно подустал. Сунак у меня двужильный, но ведь вы не захотите, чтобы вашими глазами занимался он.

- Конечно не захочу, - всё ещё пользуясь своим даром, говорила герцогиня. – Всё, что касается операций с моим телом, по нашему с вами договору, должны производить вы лично, не перепоручая вашим улучшенным.

- Да-да, я помню, но сегодня я уже устал. Лучше займёмся вашими глазами завтра.

- Но донор уже мёртв, дальше его глаза будут только портиться. Вы же сами мне говорили, что лучше изымать органы у ещё живых доноров.

- Да-да, я так говорил, но вашего донора мы разместим в леднике, уверяю вас, с его глазами ничего не произойдёт, если, конечно, они не повреждены токсином.

Теперь он был вежлив и подобострастен. Совсем не такой, каким был пару минут назад. Даже смотреть на его изменение было ей неприятно.

«Плебей. Плебеи никогда не смогут противостоять дару. Как бы ни были они заносчивы, как бы ни были богаты, дар ломает любого, у кого нет внутренней силы. Только особые люди, раса господ и воинов не гнётся перед даром, - подумала леди Кавендиш и мысленно добавила: – Ну, ещё и фанатики как-то научились противостоять дару».

- Надеюсь, завтра утром у вас найдутся для меня силы, доктор, – сказала она и, не дождавшись ответа, пошла к выходу.

Глава 11

Как и все берега всех бесконечных рукавов Эльбы, Татенберг был застроен сплошными рядами простых складов и крепких пакгаузов. Днём здесь было необыкновенно оживлённо, но ближе к вечеру местность пустела, так как проживающих здесь людей было не очень много. Моряки, вышедшие пройтись, докеры на пирсах, что остались на ночные выгрузки, извозчики и водители паровых повозок. Пока леди Рэндольф доехала сюда, день уже покатился к закату, и если в городе все улицы были забиты экипажами с отдыхающей публикой, то в этом районе наступали тихие сумерки. У одного из пакгаузов с крепкими воротами и маленькими зарешёченными окнами её экипаж остановился, после чего водитель скинул давление в котле, со свистом выпустив в воздух некоторое количество пара. Видимо, знал, что хозяйка в этом месте задержится.

Тут же одна из створок больших дверей пакгауза раскрылась, и из помещения выскочил очень приметный и весьма неприятный на вид тип. Это был маленький, едва ли больше полутора метра в высоту, но при этом весьма плотный человек; он имел кучерявые, жиденькие волосы, которые на макушке заканчивались лысиной, а его маленькие глазки были закрыты корявыми и гнутыми круглыми очёчками. Губастенький, щекастенький, рыхленький, он был одет в одни свободные портки и старый кожаный передник. Это был Саймс, тюремщик и палач местного отдела ИС. Так, полураздетым, он и выскочил к экипажу леди Рэндольф и, распахнув дверцу и откинув ступеньку, сразу сообщил ей противным голосом:

- Миледи, свинья молчит, запирается.

При этом он протянул ей руку, чтобы она на неё опёрлась. Но благородная дама побрезговала и спустилась из экипажа самостоятельно.

- Вы уже начали? – строго спросила она.

- Нет-нет, миледи, вы же запретили, мы только разговаривали с ним, но это без толку. Он не заговорит, они никогда сразу не говорят, мэм, никогда. Ублюдки фанатики.

Она пошла в пакгауз, а Саймс припрыгивал рядом и верещал всё так же отвратительно:

- А денег-то у него не было. Не было. Пустой, сволочь.

- Не было? – сказала леди Рэндольф, входя в здание. Она уже знала, что ни серебра, ни золота у курьера не обнаружилось, только то, что нашлось у него в кошельке, хотя источник сообщал, что курьер везёт с собой саквояж, набитый драгоценными металлами. Как говорилось в шифровке, в саквояже должно было быть три сотни золотых монет чеканки разных стран и ещё две сотни серебряных.

- Мы его обыскали, но денег не нашли. Только те что в кошельке, – сообщил Саймс, закрывая за нею дверь.

«Значит, и в одежде курьера тоже не было денег? – она сразу поняла, что курьер был не один, просто источник, дававший информацию, знал только об одном курьере. Это было очень плохо. Леди Рэндольф даже поморщилась, как от боли. – Кажется, мне придётся выслушать от Холодной мумии ещё кучу упрёков и оскорблений». И настроение у неё стало ещё хуже от того, что Эбердин Тейлор не соизволил встать при её появлении, так и сидел, мерзавец, развалившись в своём кресле. Одного взгляда на его жёлтую физиономию и чуть прикрытые глаза ей было в принципе достаточно. Но ещё красноречивее говорила о его состоянии лиловая аура негодяя: мерзавец пребывал в состоянии полурасслабленного блаженства, и источник этого блаженства леди Рэндольф знала. Всё было плохо, а этот поганый простолюдин наслаждался опиатами. Это было невыносимо. Она быстро подошла к нему и со всего размаху врезала Тейлору по физиономии своим веером. А веер у леди Дженнет был знатный. Только с виду он был лёгким и элегантным аксессуаром. Он и должен был таким выглядеть. На самом деле это изделие заканчивалось тонкими, бритвенно-острыми пластинами, и стоило его развернуть, как изящный предмет дамского туалета превращался в острый серп. Эбердину Тейлору повезло, что она ударила его по физиономии сложенным веером и плашмя, впрочем, ему и того хватило.

- О, - он тут же вскочил и схватился за щёку. Кажется, этот человек был возмущён её поступком. Его благостная аура подрастворилась. - Миледи!

- Я просила вас не употреблять на службе морфий, - едва ли не сквозь зубы произнесла леди Рэндольф.

Теперь его аура была наполнена обидой и возмущением. О этот червь посмел возмущаться. Да. И отвечал он ей весьма нагло:

- У меня разболелась голова! День был непростой. Неужели я не мог принять лекарство?!

Она ничего не ответила ему, и, наверное, поэтому он продолжил всё с тем же вызовом:

- Я буду вынужден доложить об этом инциденте её светлости.

Теперь его аура просто пылала негодованием. Он и вправду собирался сделать это. Ах, как леди Рэндольф желала ещё раз врезать ему по физиономии веером, со всего размаху, но всё-таки ей удалось найти в себе силы и воздержаться от этого. Она оглядела Тейлора и, увидав в его руке несколько бумаг – каких-то, судя по цифрам и штампам, финансовых документов, – спросила у него почти сквозь зубы:

- Что это?

- Это накладные на получение груза с парохода «Вестерн Стар», - отвечал ей Эбердин Тейлор; стоило его отвлечь немного, и его аура снова начала успокаиваться, кажется, он быстро забывал о нанесённой ему обиде. Спасибо морфию. – Этот…, - он кивнул в сторону висящего на цепях господина, - курьер должен был получить шесть ящиков сигар «Хойо де Монтерей».

- Это дорогие сигары, - сразу прикинула леди Дженнет и, взяв бумаги у Тейлора, стала их просматривать. И начала потихоньку успокаиваться. – А, ну вот, и деньги нашлись – две тысячи семьсот сорок талеров вольного ганзейского города Гамбурга.

Она оторвала взгляд от бумаг и поглядела на крупного обнажённого человека, что висел на цепях в нескольких шагах от неё. Он должен был получить товар у капитана «Вестерн стар» и сбыть его, никто бы и не подумал, для чего предназначаются эти деньги. Обычный коммерсант, обычная сделка. Леди Рэндольф всё сразу поняла и решила обратиться к курьеру. Но нужно было соблюдать правила дознания, а одно из них гласило: даже если что-то тебе уже известно, всё равно спроси об этом, хотя бы для того, чтобы знать, насколько человек готов запираться, – ну и выяснить, насколько он глуп вообще:

- Кто вы? С какой целью прибыли в Гамбург?

- Мне очень неловко, - начал было всхлипывать человек, - я тут в таком виде…

- Отвечайте на мой вопрос, - строго, но хладнокровно произнесла леди Дженнет, садясь в кресло, в котором только что сидел Тейлор. – Назовите своё имя!

Висеть на цепях, когда железо безжалостно врезается тебе в тело, – дело не очень приятное. Особенную боль после всякого его движения доставляла мужчине цепь, что была продета ему под мышки и впивалась в грудь. Так как висел он уже, видно, давно, на груди и под мышками образовались насыщенные бордовые и лиловые пятна. Он поморщился от боли, оскалился и стал шевелиться и извиваться, пытаясь повиснуть на цепях поудобнее, а потом, тяжело дыша и останавливаясь чуть ли не после каждого слова, произнёс:

- Дорогая фрау… Это какая-то ошибка… Я Рудольф… Поланек… Я коммерсант из Праги… У меня магазин и две лавки в Праге… И ещё один магазин в Карловых Варах…. Меня опять с кем-то путают… Меня с кем-то путают с самого утра…

- Он всё время про это гнусавит, - радостно сообщил Саймс, подходя к висящему на цепях и разглядывая его снизу вверх. – Держит легенду, упрямый ублюдок, думает нас одурачить, – оборачивается и кричит: - А ну-ка, Джонни, тащи сюда жаровню и электрические провода. Сейчас он нам споёт.

Саймс весел. Если аура висящего на цепях человека вся темна от страха и чувства безысходности, то у этого уродца она сияет от предвкушения и волнения. Как у гимназиста, в первый раз идущего в публичный дом. А невысокий, кривоногий и сутулый тип в фуражке и жилетке на голое тело с неприятным скрежетом тащит по полу переносную жаровню, полную отличных углей. Подтаскивает её поближе к торговцу табаком. Тот, увидав в жаровне раскалённую тонкую кочергу, начинает шевелиться, отчего цепи ещё сильнее впиваются в его плоть и причиняют ему весьма ощутимую боль.

- Ага, - радуется Саймс и берёт в руки кочергу, зачем-то дует на неё, а потом снова смотрит на Поланека. – Извиваешься, сволочь. Давай-давай, ты, если не начнёшь говорить правду, ещё не так заизвиваешься.

Леди Рэндольф в этой ситуации была спокойна: допрос – обычное дело; но кое-что немного волновало молодую женщину.

Аура этого самого Поланека была слишком отчётливой, слишком яркой. Слишком… правдивой. Человек подготовленный, человек, готовый запираться до конца, настоящий русский фанатик никогда так не полыхал бы страхом. Он непременно глушил бы собственные эмоции, не показывал бы страха, да и с болью они умели бороться. А этот висящий на цепях человек был для неё как открытая книга.

- А ну-ка назови своё настоящее имя! – попытался рявкнуть на Поланека Эбердин Тейлор, но он находился в состоянии опиумного благодушия, и окрик вышел так себе. Не страшный.

Тем не менее Поланек снова застонал:

- Это всё ошибка… Фрау… Господа… Поверьте мне, это всё чудовищная ошибка. Меня… с кем-то спутали… ещё… на… аэровокзале. Ко мне… подбежала фройляйн… Она назвал меня каким-то… Шнайдером… Да, Шнайдером… Но я не Шнайдер… Я Поланек из Праги. Торговец табаком…

Леди Рэндольф в работу Тейлора и Саймса без необходимости старалась не влезать. Она бы лично не стала сейчас переходить к новой фазе допроса, но у Эбердина Тейлора на этот счёт были свои мысли, и он приказал:

- Саймс, начинай. Прижги ему ляжку для начала.

Нет, на этот счёт мелкого уродца не нужно было просить дважды; он тут же с усилием и радостной улыбочкой приложил к мощной волосатой ляжке торговца раскалённую кочергу, и тот сразу взревел от ужасной боли и задёргался на цепях, а пространство вокруг него заполнилось белым дымом с запахом палёной плоти.

Леди Рэндольф хотела бы закрыть свои ушки пальчиками, чтобы оградить себя от оглушающего воя торговца табаком, но запах, быстро распространившийся по помещению склада, был нестерпимее шума, и ей пришлось развернуть веер, чтобы хоть как-то отогнать от себя вонь палёного мяса. А Эбердин Тейлор, чуть прищурив свои довольные глаза, приблизился к Поланеку, извивавшемуся на цепях и всё ещё воющему от боли, и наотмашь ударил того по лицу:

- А ну прекрати реветь, ублюдок, – но так как торговец не успокоился, стал бить его в живот кулаком правой руки приговаривая при этом: – Я сказал прекрати, прекрати, прекрати…

А бил мистер Тейлор умеючи, жёстко и акцентировано. Даже в этом своём расслабленном, казалось бы, состоянии.

Поланек же продолжал корчиться, раскачиваясь на цепях; теперь торговцу ещё и отбили внутренности, и ему пришлось сделать усилие, чтобы взять себя в руки и прекратить кричать и стонать:

- Всё… Всё… Я больше не кричу…, - выдохнул он, хотя ожог на ноге горел весьма ощутимо.

- Говори, жаба, - Саймс сунул к лицу торговца кочергу, от которой шёл дымок, - говори, как тебя зовут на самом деле. Иначе сейчас ещё прижгу, - и для убедительности он закапывает кочергу снова в угли жаровни. – Вот, только накалится получше.

- Я… Я… Я Поланек… Господа, это какая-то ошибка.

- Врёшь, ты монах! – весело закричал на него Тейлор. – Ты никакой не чех, ты русский…, - он снова бьёт торговца, но на этот раз в лицо, в зубы, - монах!

- О! – удар был столь хорош, что у Поланека на мгновение помутился разум, но как только он пришёл в себя, он сразу заговорил: - Добрая фрау, добрые господа, клянусь вам, я никакой не монах, я католик, но и в церковь-то хожу редко, какой из меня монах? Я торговец из Праги, из Праги…

Он ещё не договорил, а леди Дженнет уже всё было ясно, она знала, видела, что он не врёт ни в одном слове, так как в его ауре не было и намёка на попытку бороться, там вообще ничего не было, кроме боли, ужаса и желания быстрее всё это закончить. В общем, молодая женщина была уверена, что перед нею торговец из Праги. Но осознание подобной истины стало для неё весьма неприятным открытием. Выходило… выходило, что маленькая дрянь, эта русская фанатичка, которая убила себя саму в вокзальной уборной для дам… обманула её! Пе-ре-хит-ри-ла! Фанатичка переиграла ментала третьего уровня Дженнет Рэндольф Черчилль, сотрудницу Интеллидженс Сервис, которая тут, в Гамбурге, отстаивала интересы короны. Это было шоком для леди, которая всерьёз собиралась делать карьеру. А ещё… Это могло стать её позором. Она вдруг поняла, что Тейлор и Саймс запытают этого пузатого пражанина до смерти, но так и не выяснят ни явок, ни связей с резидентом. Ничего от него они не узнают. Пражский торговец табаком ничего им не скажет, так как ничего не может знать по определению. И тогда Холодная леди узнает, что, пойдя на аэровокзал ловить сразу двух зайцев, связную и курьера, леди Рэндольф поймала лишь какого-то дурака из Праги, который к русскому ордену не имеет никакого отношения вообще. Это был настоящий, стопроцентный провал дела, за которое она уже собиралась получать награды и похвалы. Мерзавец Тейлор с удовольствием доложит леди Кавендиш, что курьер ничего не сказал. Ни-че-го! Не сказал ни слова! И та, возможно, догадается, что леди Рэндольф была настолько глупа, что взяла не того, кого нужно. Схватила кого попало для отчёта. Вернее, того, кого ей подсунули под нос. Как приманку лисе. Что её попросту провели, как деревенщину на ярмарке в Милуоки. И тут леди Рэндольф поняла, что для неё, для её карьеры будет лучше, если об этом досадном промахе никто не будет знать. И тем более её руководство. Она быстро встала и небрежно бросила накладные на кресло.

А как раз в это время Тейлор снова дал знак Саймсу, и тот сразу вытащил кочергу из жаровни. Уже готов был жечь торговца опять, но леди Дженнет остановила его.

- Стоп! – она подошла ближе к Поланеку, а потом вдруг развернулась к Тейлору и Саймсу и произнесла:

- Отойдите!

Противный Саймс был удивлён, поэтому посмотрел на своего старшего: чего это она? Но Тейлору вовсе не хотелось ничего выяснять, он всё ещё находился в состоянии опиумного благодушия и не собрался спорить с вредной леди: если она просит отойти, ну, значит, он отойдёт. Они с Сайксом отошли в сторону, причём Саймс не забыл снова воткнуть кочергу в угли, чтобы не остывала. А леди Рэндольф хлопнула зазевавшегося тупого Джонни по кепке для напоминания: прочь отсюда; и когда тот тоже отбежал, подошла очень близко к торговцу – так близко, что поля её шляпы касались головы мужчины, а её щека едва не касалась его щеки, – и уже тогда прошептала:

- Так вы Рудольф Поланек из Праги, - торговец зазвенел цепями и хотел уже что-то утвердительно ответить, но дама приложила туго обтянутый перчаткой указательный пальчик к его губам, - говорите тише, отвечайте шёпотом.

- Да-да, фрау, я торговец из Праги, – зашептал он, как того от него требовали.

- Рудольф Поланек?

- Да-да, фрау, именно так, именно так, Рудольф Поланек, - он уже начал надеяться, что эта властная женщина во всём разберётся, что теперь всё прояснится, это недоразумение разрешится и его отпустят, отдав одежду и накладные на сигары.

- У вас в Праге есть магазин и две лавки? - продолжала спрашивать леди Рэндольф, как будто это её и вправду интересовало. Но на самом деле всё это был небольшой спектакль, который она разыгрывала для своих подчинённых. В основном, конечно, для этого поганца Тейлора, который обо всём, что тут произойдёт, обязательно расскажет Холодной Кавендиш.

- Да-да, - Поланек начал забываться и повышать тон.

- Тише-тише, - дама снова приложила палец к его губам.

- Простите, простите, – спохватился торговец. – Так и есть, у меня в Праге один магазин и две лавки, а ещё магазин в Карловых Варах.

Леди Рэндольф чуть отстранилась от мужчины, взглянула на его ауру и ещё раз убедилась, что он говорит истинную правду, а ещё – что продолжения спектакля больше не требуется; и тогда милая дама аккуратно вытащила из рукава платья трёхгранное шило длиною в верных пятнадцать сантиметров и, прикрывая его от взгляда Поланека веером, ещё раз уточнила:

- Так, значит, ещё один магазин в Карловых Варах?

- Да, фрау, - едва успел ответить тот, как острый клинок быстро и тихо пронзил ему сердце.

Всё было сделано так искусно, что на перчатку леди Рэндольф не упало и капли крови. А вот голова торговца табаком через три или четыре секунды упала ему на грудь, да и сам он обмяк, повис и замер на цепях. Ни слова, ни вздоха. Всё было кончено. К немалому разочарованию Саймса, который опять таращился на Тейлора в непонимании: чего это она? Зачем это она? А тот стоял удивлённый и даже глаза раскрыл, он сам ничего не понимал. Видно, ждал каких-то объяснений, которых так и не последовало. Зато вместо объяснений последовали чёткие приказы:

- Этого в реку, - леди Дженнет указала на труп торговца, а потом указала на накладные, что лежали на кресле. – Тейлор, получите сигары, привезёте их сюда. Займитесь этим завтра же.

Сказала и ушла. А Тейлор и Саймс остались. Причём Эбердину было в общем-то всё равно, а вот мерзкий коротышка Саймс был явно расстроен.

Глава 12

Джон Дойл был недоволен возложенной на него миссией. Возить трупы можно было доверить кому угодно. Хоть какому-нибудь улучшенному, мало ли их в распоряжении леди Рэндольф. В такой миссии лавров не сыщешь, да и монет тоже. Нет, он, конечно, собирался немного заработать на перевозках, но это будут сущие медяки. На пару кружек пива, не более того. К тому же дело выходило не таким уж и простым, как он поначалу предполагал.

Джон поехал в полицейское управление, и ему потребовался почти час, прежде чем дежурный полицейский, проверив толстую книгу, сообщил, что в морг управления женских трупов сегодня не поступало. Не поступало? Дойл был немного удивлён; впрочем, для немцев странные правила были делом естественным.

- Интересно, и куда же отвезли труп воровки?

Полицейский офицер пожимал плечами:

- Дела не заведено, преступления не было, самоубийство. Такие трупы отвозятся в городской морг.

- Послушай, приятель…, - Джон вдруг подумал, что получить труп фанатички в городском морге будет не так просто, как в управлении, поэтому достал из кармана сигары. И предложил одну дежурному. – Выпиши-ка мне справку, что я… Ну, к примеру, родственник этой самоубийцы.

- Не всё так просто, мистер Дойл, - отвечал ему офицер, беря сигару. – Вдруг потом этот труп будет кому-то нужен?

- Но кому? Девка приезжая, тут у неё нет родственников. Тем более она самоубийца.

- Ну… Самоубийца, конечно…, - офицер раскурил сигару. - Но почем мне знать, может, кому-то он понадобится. А его не будет. Спросят, куда делся, а тут бланк выдачи тела с моей подписью. Нет, герр Дойл, мы хоть с вами и знакомы…, - полицейский качал головой. - Но тут всё непросто.

- Ясно, - сказал Джон Дойл; он понял, что одной сигарой тут не обойтись, достал половину талера. С монетой процесс явно ускорился, и на бланке выдачи тел появилась не только подпись офицера, но и прекрасный синий штамп полицейского управления.

Май бушевал над Эльбой, прекрасный день уже давно сменился тёплым вечером, а когда грузовой экипаж, нанятый Джоном, появился в самом конце Любек-штрассе, где и располагалось неказистое двухэтажное здание городского морга, уже наступала приятная ночь.

Небо усыпали звёзды, а редкие на этой улице увеселительные и питейные заведения почти не производили шума. Было тепло, свежо и тихо.

В морге, кроме седого сторожа, который коротал ночь с большим кувшином кофе и сигаретами, никого, разумеется, не было.

- Значится, хотите забрать тело, герр Дойл? Очень жаль, но вам придётся дождаться утра, - объяснял сторож, откладывая полицейский бланк со штампом. – Я выдаю тела только в особых случаях. Утром придут санитары, и вы всё получите.

- Это как раз тот самый особый случай, герр сторож, - Дойл вздохнул и опять полез в карман. Он только делал вид, что расстраивался, на самом деле Дойл считал свои деньги; утром он попросит возместить свои затраты в двойном размере. Так что, к его радости, заработанная сумма будет значительно выше его первых предположений.

Сторож, ещё раз прочитав бумагу, согласился выдать тело: раз полицейские написали, то так тому и быть. Он получил деньги и повёл герра Дойла в прохладный подвал, где и были сложены тела.

- Холодно тут у вас, - поёжился Дойл. Тусклые лампы, влажные стены. Местечко было, ну, так себе. И это после прекрасной майской ночи…

- Ага, холодно – это чтобы клиенты не протухали слишком быстро. Вот они, - сторож пошёл вдоль длинного металлического стеллажа, на котором лежали трупы, - номер шесть. Вот она.

Он остановился около тела, накрытого старой, отвратительной простынёй и откинул её:

- Узнаёте?

Дойл взглянул на обнажённый труп молодой, если не сказать юной женщины. Идеальное белое тело с нездоровым синеватым отливом, серебристые волосы. Прекрасное, абсолютно белое лицо. Он уже видел её утром, но тогда она была в одежде:

- Это она; но где её одежда?

- Одежда? Одежда под замком, и я её вам выдать точно не смогу. Я замок ломать не буду; если нужна одежда, то ждите утра, герр Дойл.

Конечно, он не собирался ждать утра, леди Рэндольф просила доставить труп во дворец леди Кавендиш немедленно. И значит:

- Ладно, возьму без одежды, она ей уже не нужна. Вы только простыню мне дайте, хоть накрыть её.

- Забирайте, - великодушно согласился сторож.

- Отлично, - сказал Джон и, накрыв труп девушки грязной простынёй, продолжил: – Берите её за руки, а я за ноги. Положим на носилки.

- Э нет, друг, - сторож сразу отказался. – Это вы давайте без меня, я покойничков не таскаю.

- Я понял-понял, я заплачу, – предложил Дойл.

- Нет, друг, деньги я не возьму, дело тут не в деньгах, у меня спина больная, если я что подниму – всё, считай пропало, все ваши деньги придётся доктору отдать, так что вы без меня давайте как-нибудь. Да и небольшая она, покойница-то, а вы вон какой крепкий, дотащите.

Надо было сходить наверх за возницей экипажа, на котором он приехал, но Джон не додумался и взялся заворачивать тело девушки в тряпку; и тут же отшатнулся и уставился на сторожа.

- Что? – спросил тот с немалой долей удивления.

- Не затвердела ещё, - ответил ему мистер Дойл.

- Что-о? – не поверил ему сторож. – Не может такого быть. В книге записано, что её в час дня привезли, уже должна была задубеть.

Тогда Джон двумя пальцами взял труп за запястье левой руки и приподнял её, отпустил, и она сразу упала обратно. Он взглянул на сторожа: ну, что я тебе говорил?

Сторож был удивлён не меньше него и, чтобы убедиться, прикоснулся пальцами к голени трупа, после чего победно констатировал:

- Как лёд холодная.

Дойл тоже попробовал. Да, холодная. Джонни, как звала его жена, за свою жизнь трупов повидал немало, ведь ему пришлось послужить в Индии, и он не только видел там много мертвецов, многих людей он в мертвецов превращал. Так что в трупах Дойл разбирался; видел таких, как его мёртвые товарищи, что умерли от лихорадки или дизентерии – те твердели через час, а через три начинали уже разлагаться и вонять. Видел и трупы некоторых из местных, например, из сипаев, те вообще не разлагались, а за пару недель на солнце высыхали до деревянной твёрдости; эти высохшие мумии можно было закапывать в землю в виде частокола, и они прекрасно простояли бы до самого сезона дождей. Но чтобы труп даже не начал твердеть, хотя прошла уже половина суток, такого Дойл припомнить не мог. Дело нужно было прояснить, и он, зная, что делает, указательным и средним пальцами начинает шарить у мертвой девки под подбородком.

- Ну? – интересуется сторож.

- Пульса нет, - наконец сообщает ему Джон.

- Значит, окочурилась, - резюмирует дед. - Молодая, вот и не задубела, полежит ещё, так затвердеет.

Возможно, старик был прав, но Дойл думал, что причина этого странного феномена в другом. Он слышал, что девица самоубилась каким-то ядом, возможно, это из-за него труп не окоченел даже через двенадцать часов в холодном помещении. Это всё, конечно, было забавно, но тело само себя во дворец не отвезет.

Он вздохнул, взял труп за ноги и, приподняв, обмотал их грязной простынёй. Потом замотал и корпус, и голову. Всё, дело сделано. Он, не без помощи сторожа, закинул совсем как живое, гибкое тело девушки себе на плечо и пошёл к выходу.

Он донёс труп до экипажа, и возница помог ему уложить тело, сам потом сел на козлы, а Дойл уселся рядом с телом на лавку.

- Всё, поехали на Юнгфернштиг.

Возница щёлкнул кнутом, и массивный полугрузовой экипаж тронулся. У морга горел фонарь, а до следующего фонаря несколько десятков метров было темно, и тут Дойл решил достать новую сигару. Достал, откусил у неё кончик, сплюнул и чиркнул отличной голландской спичкой. Пламя с шипением ожило и озарило тарантас, в котором он сидел. И когда Джон раскуривал сигару, то боковым зрением… нет-нет, что за чушь… он даже забыл про сигару, ведь ему показалось, что труп под простынёй пошевелился. Мужчина уставился на свёрток и смотрел на него до тех пор, пока спичка не потухла в его пальцах, и как только она потухла, он со странной поспешностью зажёг ещё одну спичку. Всё это было неспроста, ведь Дойлу показалось, что свёрток опять пошевелился. Да-да… Труп, завёрнутый в грязную, в неприятных потёках и пятнах простыню, попытался согнуть одно колено. Джон даже обернулся на кучера – может, тот видел. Да откуда? Тот сидел к ним, к нему и к трупу, спиной.

- Чушь это всё, показалось, – тихо произнёс мужчина и, так как они в это время подъехали к фонарю, выбросил догорающую спичку.

Он раскурил как следует сигару и на всякий случай лягнул труп каблуком ботинка: может, мертвая отреагирует. Нет, это было всё равно, что пнуть мешок. Труп лежал себе спокойно на дне повозки. Выпустив клуб отличного сигарного дыма, Джон успокоился. Хотя нет, не успокоился. В кармане его брюк лежал револьвер. Отличный и надёжный «бульдог», его можно было использовать и для стрельбы, и для удара по упрямой башке рукоятью. Но вытаскивать его Дойл постеснялся. Постеснялся перед самим собой. Ветеран стольких компаний – и вдруг испугался трупа, да ещё и трупа девки. Нет, конечно, револьвер – это чересчур, он просто заснул руку в карман сюртука и сразу нащупал там свой любимый кастет. Пальцы привычно нашли предназначенные им отверстия. Да, так ему было спокойнее, но когда экипаж проезжал под очередным фонарём, он ещё раз, на всякий случай, пнул лежащее перед ним тело. И только после того, как оно опять не шелохнулось в ответ, он откинулся на твёрдую спинку лавки и весь оставшийся путь до дворца спокойно курил свою сигару.

Глава 13

Юнгфернштиг. Даже ночью улица, что растянулась вдоль южного берега прекрасного озера, жила насыщенной жизнью. Те, кто не хотел спать, приезжали прокатиться по роскошной набережной и выпить бокал шампанского в парочке ещё открытых дорогих ресторанов. Экипажу даже пришлось немного постоять в небольшой пробке, прежде чем он добрался до дворца, в котором жила герцогиня.

Конечно, вносить труп через парадный вход Дойл не собирался, хоть и была на дворе уже ночь, поэтому приказал кучеру завернуть к кованым воротам, что вели к черному входу во дворец. Честно говоря, во дворец не так просто было попасть. Фасад с большими окнами, красивая и очень крепкая дверь, а остальные подходы ко зданию были за высокими коваными решётками с пиками. А как иначе, по сути – это главная резиденция Интеллидженс Сервис в Гамбурге, и заодно здесь проживала глава всего германского направления службы.

- Это я, Дойл! – кричал он, видя, как приоткрылась дверь служебного хода. – Выходите и отпирайте ворота, бездельники!

Ему пришлось ждать, так как никто ночью не откроет ворота без ведома дворецкого. Только когда появился старик Джеймс, перед ними распахнули ворота и позволили въехать на внутренний, хозяйственный дворик.

- Джеймс, забери труп. Леди Рэндольф приказала привезти его сюда и не тянуть с этим, – распорядился Дойл.

- Отнести его доктору Мюррею? – уточнил дворецкий, глядя как два лакея достают тело из повозки.

- Понятия не имею, хоть в спальню герцогини отволоки, - отвечал Джон, расплачиваясь с кучером. – Мне приказано было только доставить его сюда. А тут уж вы сами решайте.

Надо признаться, он почувствовал некоторое облегчение после того, как выполнил это неприятное задание. Лакеям пришлось приложить некоторые усилия, когда они несли небольшое тело по лестнице вверх.

«Труп совсем свежий», - заметил дворецкий. И проводил ношу до самых дверей вивисекторской залы, а там постучался в дверь и громко произнёс:

- Доктор Мюррей! – подождал и постучал ещё раз. – Доктор Мюррей.

И только после этого дверь чуть приоткрылась, и из-за неё выглянула лысая голова смуглого человека. Это был не доктор, а его первый помощник Сунак.

- Что тебе? – весьма грубо поинтересовался он.

- Дойл привёз тело, - отвечал ему Джемс со всей своей профессиональной почтительностью и добавил со скрытой надеждой: – Полагаю, что это для доктора.

Он и вправду надеялся, что это тело предназначается именно для анатомических и медицинских целей. Это дворецкому нравилось больше, чем если бы тело привезли Освальду, повару герцогини. Впрочем, для кухни этот экземпляр, завёрнутый в отвратительно грязную простыню, был великоват, а значит, не слишком изыскан. К тому же для кухни «еду» во дворец доставляли всегда живой. И людей дворецкого для переноски «еды» никогда не использовали. Этим всегда занимались подручные шеф-повара. Так что Джеймс был прав, когда приказал тащить тело на второй этаж в левое крыло дворца. И в подтверждение его правоты безволосый Сунак, раскрыв пошире двери, произнёс:

- Да, затаскивайте его сюда.

И пока лакеи втаскивали тело, помощник доктора с удивительным безразличием взял и столкнул с одного из столов лежащее на нём существо. Весьма бесцеремонно скинул его на пол, несмотря на то что оно было живо и у него была вскрыта брюшная полость.

- Куки, Рыжий, - заорал Сунак и указал на лежащее на полу существо. - уберите это на дальние столы к стене, я потом им займусь, – и, видя, как два небольших и проворных человека кинулись исполнять его распоряжение, он стал приказывать лакеям, указывая на освободившийся стол: - Сюда, кладите сюда.

Когда тело было водружено туда, куда было велено, он приказал лакеям:

- Всё, убирайтесь.

Труп был на столе, помощники уволокли подвывающее существо с распоротым брюхом на столы к стене, а сам Сунак, подтянув к себе поближе столик со страшными медицинскими инструментами, взял скальпель и быстро, одним движением, взрезал простыню.

- Ну, что у нас тут?

Вивисектор расплылся в улыбке. То, что он увидал, ему понравилось. Он с силой содрал и вырвал из-под девичьего тела остатки мерзкой простыни, небрежно кинув их на пол, и замер на пару секунд разглядывая идеально сложенное тело молодой, сильной женщины. Которое к тому же имело бумажно-белый цвет. Как раз под его вкус. Он всё ещё держал в руке скальпель, но знал, что этот инструмент ему не понадобится:

- Куки! Расширитель для глаз! – крикнул Сунак и положил скальпель обратно на столик с инструментами. Он растянул пальцами веки умершей и взглянул на её зрачок. – Совсем недавно умерла. Глаз совеем как живой, – он вытащил из кармана своего грязного халата лупу и, сфокусировав стекло и своё зрение, заглянул в глаз трупа. – Отличный экземпляр. Куки, бесполезный идиот, ты меня слышишь? Расширитель для глаз – и ложку для изъятия глазного яблока захвати. Быстро тащи сюда.

Сунак стал осматривать второй глаз у трупа и вдруг понял, что его интересуют совсем не глаза. Куки уже приволок нужные для удаления глаз инструменты и неаккуратно, с металлическим стуком, кинул их на передвижной столик.

- Ты болван, Куки, убирайся отсюда.

Но кривоногий человечек с нечеловечески длинными руками и большими оттопыренными ушами не ушёл, а заговорил в ответ, правда, заговорил плохо, видно было, что речевой аппарат у него не самый развитый:

- Не тебе… Доктора хотел сам брать. Не тебе брать. Сам брать хотел. Он…

- Заткнись, Куки, я тебя опять переделаю, будешь уборщиком, недоумок! – отвечал ему Сунак, но отвечал вяло, без энтузиазма. Ведь доктор Мюррей и вправду сам хотел удалить у трупа глаза. Сам. Ведь эти глаза он собирался поставить самой миледи. А так как Куки ещё не ушёл, а стоял и таращился на него, первый помощник доктора Мюррея повернулся к нему и заорал, немного истерично: – Пошёл вон! Вон отсюда! Вон!

И лишь тогда Куки убрался от стола с трупом, а Сунак успокоился и, уже не обращая внимания ни на крики живых существ в клетках, ни на стоны подопытных, с удовольствием положил свою смуглую руку мёртвой девушке на грудь. О! Через его умелые пальцы прошло много всяких частей человеческих тел, но эта грудь молодой мёртвой женщины была удивительно приятна на ощупь. И… она не была холодной, как у давно умерших, видно, девку прикончили совсем недавно. А значит, в этой приятной взгляду тушке есть ещё свежие органы, которые могут пригодиться. А ещё… Помощник доктора Мюррея даже оскалился, этим белым тельцем можно ещё немного попользоваться в своих, так сказать, интересах. Сунак уже стал размякать от предчувствия и не стесняясь – а кого ему тут стесняться – провёл рукой по трупу, опустив её к низу живота, до таких манящих тёмных волосков. О, как это было приятно. Как возбуждающе. Даже кровь прилила к его смуглому лицу от удовольствия. И хорошо, что доктор уже ушёл отдыхать, иначе уже вытаскивал бы из трупа глаза, а так он пользуется ещё необезображенным трупом. А глаза… глаза он изымет потом. Или даже позовёт доктора, путь сам изымает. Сунак засунул пальцы трупу в промежность… и остолбенел… Слишком горячее… Тело было слишком горячим… чтобы быть мёртвым…

И тут первый помощник доктора Мюррея, не отрывавший взгляда от такого прекрасного и манящего лобка молодой женщины и державший свои пальцы между её ног, вдруг услышал, как совсем рядом, на столике с инструментами, что-то тихонько звякнуло. Он удивился и, всё ещё пытаясь угадать, почему труп такой горячий, перевёл взгляд мёртвой девушке на лицо и остолбенел, так как глаза трупа были открыты и, что самое неприятное, смотрели на него с весьма отчётливой неприязнью. О… Если бы ему привезли живую особь, он бы нашёл способы её обездвижить. Сунак постоянно работал с живым материалом, уж он-то знал толк в ремнях и зажимах, но на этот раз первый помощник доктора Мюррея полагал, что работает с трупом. Зачем же его закреплять? Он никуда не убежит… И скальпели со стола для инструментов брать не будет. Да… И только тут Сунак понял, что буквально за пару секунд до этого звякнуло где-то рядом. Но всё, что он успел сделать, так это ещё раз перевести взгляд на сжатый кулак «трупа», в котором блеснул прекрасно отточенный ланцет из отличной шеффилдской стали.

Сунак был существом скорее умным, чем сильным, но даже ему хватило прыти, чтобы как-то заслониться от медленного удара, он просто поднял и выставил локоть, и ланцет не достиг своей цели, но помощник доктора не знал, что опытные в боевых искусствах люди почти никогда не наносят единичные удары, а посему пропустил следующий удар. Этот выпад пришёлся ему в рёбра, как раз под поднятую руку, почти под мышку. Удар был медленный, но лезвие легко вошло в рёбра на полпальца… О, это оказалось… больно! Сунак, который давным-давно не испытывал подобных ощущений, вскрикнул:

- А-а…!

Он уже и позабыл, как это неприятно, и немного оцепенел от того, что почувствовал. И поэтому пропустил следующий удар, который был всё ещё вялый, всё ещё медленный, но тем не менее достиг своей цели; ланцет ударил его в шею, рассёк и кожу, и мышцы и царапнул по позвонку. О-о… первый помощник доктора Мюррея разрезал множество людей и множество зверей, как правило, без обезболивающих веществ, иногда он даже смеялся над уморительными криками и гримасами тех, кого оперировал, но ему очень не понравилось, что кто-то вот так бесцеремонно режет его.

Сунак схватился за разрезанную шею, заорал – на сей раз не вскрикнул, а заорал по-настоящему, – и бросился прочь от стола с ожившим трупом. Но так как он поддался тяжелейшему приступу паники, то бестолково налетел на передвижной столик с инструментами и, опрокинув его на пол, упал сверху, заливая всё своей кровью. Металлический грохот и звон инструментов, рассыпающихся по кафелю, да ещё и истошный крик перепуганного Сунака сразу взорвали относительную тишину зала вивисекции. Куки, занимавшийся своими делами, заскочил на операционный стол, чтобы увидеть, что происходит, и увидел, как со стола, где только недавно был помощник доктора, поднялся, сел и застыл труп мёртвой девки, привезённый только что. И что не понравилась Куки больше всего, так это то, что рука «трупа» была окровавлена, а тяжёлый взгляд упирался в него. От такого неприятного взгляда Куки малость перепугался, стал прыгать на столе и при этом истошно визжать. От его визга застонали и завыли все звери и существа, что сидели в клетках вдоль стен и лежали на разделочных столах.

И вот только тут к девушке по-настоящему вернулось сознание; всё, что было до этого, происходило по какому-то наитию, скорее рефлекторно, чем обдуманно, годы тяжких тренировок заставили её действовать не обдумано, а спонтанно. Теперь же работа её мозга почти наладилась, и она осматривалась вокруг и начинала с ужасом понимать, что находится как раз в том месте… Тела, тела, тела вокруг, расчленённые трупы, разрезанные тела на столах, человеческие головы в банках с зеленоватой жидкостью, орущие животные в клетках, в основном обезьяны, вонь, потёки крови, испражнения на кафеле и грязных разделочных столах, полуживые полулюди и полузвери. И ор, оглушающий ор перепуганных животных. Дева сразу поняла, где она находится. Да-да, это было как раз то самое место, куда она не хотела бы попасть ни при каких обстоятельствах. Она ещё раз обвела взглядом это большое помещение. Да… это он… знаменитый вивисекторий англичан. Ей было очень тяжело, но она собралась с духом, сделала большой вдох и спустила ноги со стола. Спрыгнула на пол. Сразу пошатнулась, но осталась стоять, ухватившись за край стола. Ор в зале стоял дикий, и главным заводилой в этом хоре являлся Куки. Он продолжал истошно верещать, чтобы привлечь внимание стражей, вот только такие «концерты» в вивисектории не были редкостью, так что охрана не спешила в залу. Обычное дело, поорут и успокоятся. Зоя увидела того типа, который лапал её. Он полз по полу на карачках и держался за шею, и все его пальцы были в крови. Проклятый вивисектор. Надо было его добить… Но девушку едва заметно качнуло от навалившегося приступа головокружения. Она поморщилась и даже почувствовала рвотный спазм. Но вырвать её не могло, ей просто было нечем. Ещё секунда, и она снова взяла себя в руки и собралась. Ор, вонь, тела… Всё понятно, но стражи нет, у неё в руке окровавленный медицинский нож. Так… Не сдаваться, драться до конца, думать. Думать. Теперь она глазами ищет выходы из помещения. Двери большие, крепкие, и ещё две маленьких в стенах напротив больших. Окна. Нет, кажется, окон тут нет, стены для звукоизоляции оббиты войлоком, оконные проёмы заложены.

Значит… Зоя хотела уже двинуться к двум небольшим дверям, но как раз в это мгновение в проёме одной из них появился страж. Это был человек-шифоньер, только на сей раз без сюртука и шляпы. Штаны и манишка на мощной груди. Мерзкий Куки, указывая на девушку, завизжал ещё громче:

- Бери её, бери! Что встал, хватай её!

И здоровяк, наконец поняв, что ситуация нестандартная, увидал девушку и двинулся к ней, обходя столы.

О нет! У неё не было никакого оружия, кроме медицинского ножа. У неё не было даже одежды, и всё, что ей оставалось делать – это бежать. Но и бежать она толком не могла. Дева была слаба от последствий сильнейшей интоксикации. Зоя едва могла переставлять ноги, но даже в таком состоянии она не собиралась сдаваться и под визги и крики разных страшных зверей и существ двинулась к большим дверям. Нужно уходить, уходить, бежать, и она, видя для себя лишь один выход, с трудом, с видимым усилием сначала пошла и уже после трёх шагов побежала к большим, главным дверям залы. Девушка ещё на бегу оценила крепость дверей: кроме плотного войлока, для шумоизоляции, они были оббиты железными полосами, на дверях были мощные засовы, а из замочной скважины торчал большой ключ.

Думать надо быстро, действовать уверенно; и, ещё не добравшись до двери, она уже знала, что будет делать. Главное, чтобы получилось!

- Хватай, хватай её! - заорал, выглядывая из-за стола, первый помощник доктора Мюррея. Он всё ещё зажимал шею окровавленной рукой. – Не отпускайте эту шлюху! Ловите её… У неё глаза миледи! Не дайте ей выскочить, миледи прикажет нас всех переработать!

Ей всё ещё было плохо, и действовать приходилось на силе воли, на преодолении; тем не менее, подбегала дева к двери, уже почти приведя себя в боевое состояние. Она отперла засов, дёрнула на себя тяжеленную дверь, и та медленно приоткрылась. Зоя уже могла легко протиснуться в щель, но задержалась ровно на мгновение, чтобы вытащить из замочной скважины большой, чёрный от старости ключ.

- Да ловите же её или убейте! – завывал помощник доктора Мюррея, всё ещё обливаясь кровью. – Не дайте ей убежать! Убейте! Убейте… Только не в голову!

И тогда мощный, мускулистый страж, спешивший к девушке в своей грязной манишке и фальшивых манжетах, схватил с одного из столов здоровенный, широкий тесак, больше похожий на орудие мясника, чем на инструмент хирурга, и через половину залы со всей силы швырнул его в Зою. Она уже протискивалась в образовавшийся между дверьми проход. И ей почти удалось… удалось выскочить. Но страшный метательный предмет всё-таки догнал её. Он ударил в дверь и отскочил девушке в бок. Тесак не причинил ей большого урона, казалось бы, лишь распорол кожу на правом боку со спины, даже не сломав рёбер, но кровь брызнула из раны весьма обильно. Но она уже высочила за дверь и… Слава Богу, сразу нашла замочную скважину, и как только тяжёлые двери сомкнулись, дева быстро провернула ключ. Готово!

Глава 14

И сразу двери вздрогнули от весьма сильного, но глухого удара. Звук вышел не очень громким. Потом последовал ещё один удар. «Хорошо, что они оббиты изнутри войлоком, - подумала она и провернула ключ в замке до упора, попыталась его сломать. Но ключ был крепок, хоть и стар. – Надо его сломать, чтобы ни с этой и ни с той стороны двери отпереть было нельзя!».

Но сейчас деве было не до размышлений. Ничего в голову не шло. Ситуация, как говорится, не дай Бог! Ей всё ещё было плохо. Её всё ещё мутило и тошнило. В довершение по рёбрам на бедро стекала кровь; рана, конечно, была не смертельной, но терять в её положении кровь было опасно, ей и так было не по себе. Так с кровью можно потерять и сознание.

Ей нужно было время, ну хоть пять-шесть секунд, чтобы прийти в себя, разобраться в ситуации, да чтобы просто отдышаться. Девушка наконец огляделась. Длинный коридор с распахнутыми дверьми. Прекрасный паркет, ковровые дорожки, на стенах бронзовые бра с лампами электрического освещения, красивые, большие двери, лепнина и роспись на потолке, а за дверью, в которую ломится кто-то очень сильный, – живодёрский, наполненный несчётными существами и людьми вивисекторий…

Зоя с тоскою, к которой примешивались немалая доля отчаяния, поняла, что находится...

Да, это было то самое задние… Дворец леди Кавендиш, штаб-квартира Интеллидженс Сервис. Место, которого она всеми силами пыталась избежать. В этом она больше не сомневалась.

Она потихоньку пошла вперёд, стараясь иди тихо. На ходу вгляделась в, казалось, бесконечный коридор дворца, прислушиваясь к малейшему шороху и оставляя на ковровой дорожке пятна крови, что стекали по её ноге из раны на боку. Там, за спиной, в дверь снова ударили, сильно ударили, но дева даже не обернулась; дверь не поддалась, она была очень крепка.

Думать! Но думать быстро. Быстро. Всегда думать быстро. Что сейчас, день? Ночь? Надо понять. Горят лампы, но хорошо бы найти окно. Люди! Если это логово главной твари – все существа здесь враги. Значит, избегать любых контактов! От всех скрываться, прятаться! Найти одежду. Найти оружие. Найти выход. Если не получится – уходить через окно. Окно. Нужно поискать открытую дверь в комнаты. В коридоре оставаться – верный способ столкнуться с кем-нибудь. Но искать нужно быстро, действовать вообще нужно быстро, так как дверь сломают или просто поднимут шум, а тут во дворце лакеев куча, да и охрана, наверное, есть. И она перешла на лёгкий бег, хотя ей всё ещё было тяжко после отравления, да ещё саднило и ужасно досаждало рассечение на боку. Но внимания на это она не обращала, нужно было искать выход и уходить отсюда, тем более что за дверь вивисектория принялись всерьез, кажется, её били чем-то тяжёлым. Она добежала до первой двери и открыла её: кладовка с рядами простыней, скатертей и полотенец.

Зоя бежит дальше, дёргает ручку следующей двери – заперто. Бежит дальше, снова дверь, и эта дверь отворяется, и она нос к носу сталкивается с женщиной средних лет. Служанка. На ней белый передник и такая же белая наколка на волосах. Женщина держала в руках ящик с щётками и другими принадлежностями для чистки ковров, её глаза округлились, когда она увидела, как в помещение, быстро распахнув дверь, влетает молодая, абсолютно обнажённая, да ещё и окровавленная женщина с распущенными волосами.

- О мой Бог! – воскликнула горничная на английском языке.

А Зоя, закрыв за собой дверь, подлетела к ней и схватила за горло, сильно сжав пальцы, затем прошептала женщине тоже на английском языке:

- Замолчите! Если вздумаете шуметь, я перережу вам горло!

И при этом показала горничной свой окровавленный ланцет. Ланцет, окровавленная рука девушки, горящие глаза и тон так напугали женщину, что она пролепетала:

- Конечно, миледи.

«Миледи». Это словно немного разозлило деву, но несчастная холопка, видимо, не знала, как ещё отвечать, когда ей что-то приказывали. Зоя могла не задумываясь убить эту тётку – никакой жалости к тем, кто согласился работать в этом мерзком месте, а значит, способствовать его функционированию, у девушки не было. Но она собиралась забрать у горничной платье. И не хотела пачкать костюм кровью, а потом ещё стаскивать его с трупа. Дева быстро огляделась: диваны, глубокие кресла, велюровая обивка… Турецкий стиль и, главное, запах… Курительная комната. Тут же камин. Проходя мимо него, она выхватила из стойки изящную и лёгкую кочергу с багориком на конце. Это получше хирургического ножа, но и его она не выбросила.

- Мисс, простите, но что вам от меня нужно? – хныкала горничная. Она с испугом, но всё-таки разглядывала Зою, дрожа при этом. Тётка понимала, откуда сбежала девушка, и это ей очень не нравилось, так как из-за тех дверей, что находились в конце коридора, ничего хорошего выйти не могло.

- Замолчите! – строго произнесла Зоя, подтащив её к окну. А сама стала смотреть, что там за окном.

Свет от фонарей освещения проникал с улицы через решётку забора. И ей кое-что удалось рассмотреть. Дева поморщилась от досады. Это был второй этаж. Высота огромная, метра четыре. Попробуй ещё спрыгни с такой на уложенные во дворе плиты, не сломав при этом ног. Она обернулась к горничной и приказала:

- Снимите платье! Быстро!

И тут Зоя поняла, что допустила ошибку. У неё всё могло бы получиться, не случись с нею эта маленькая оплошность. Всё дело было в том, что она, ворвавшись в курительную комнату, сразу кинулась к горничной, чтобы та не начала кричать, а деве нужно было сначала запереть дверь комнаты на ключ, а уж потом разбираться с прислугой.

А теперь за её спиной раздался негромкий грохот, а потом негромко вскрикнула женщина. Зоя сразу обернулась и увидела ещё одну служанку, помоложе первой, и коробку с инструментами на полу. Лицо у этой горничной было искажено гримасой страха, и дева решила брать ситуацию под контроль:

- Идите сюда! Немедленно, - резким, приказным тоном произнесла Зоя.

Но этого оказалось недостаточно.

- А-а-а…! - заорала молодая горничная и бросилась прочь из курительной комнаты.

Ну что ещё оставалось девушке? Она кинулась за нею, надеясь, что даже в этом своём состоянии быстро догонит ту. Но сбежавшая горничная, вылетев в коридор, бежала и орала на весь дом:

- Стража, охрана, стража…!

Буквально в два прыжка, несмотря на слабость, всё ещё не покинувшую её, дева догнала беглянку и подсечкой сбила её с ног.

Но на шум, на крик горничной совсем рядом с ними отворилась ещё одна дверь, и из неё в коридор выглянул крепкий высокий лакей; он с удивлением и неприязнью взглянул на обнажённую Зою, прижимающую коленом к ковру вопящую служанку, и, двинувшись к Зое, сказал:

- Опять у доктора дверь забыли запереть!

Он пошёл к ней, такой сильный, мордатый и уверенный в себе, что другая девушка могла бы испугаться такого молодца. Но Зоя была не из пугливых, и если с бабами дева ещё не лютовала, то с этим мерзавцем, нажравшим морду на харчах людоедки-герцогини, она церемониться не собиралась. И, взяв ланцет в зубы, вместо того, чтобы бежать от лакея, одним прыжком оказалась возле него; держа кочергу двумя руками и понимая, что удивлённый её действиями враг уже не увернётся, она вложила в удар все силы, не особо целясь – попаду, куда попаду.

И сразу сломала ему руку, левую руку, чуть выше локтя. О, это, кажется, было очень неприятно. Мерзавец хватается здоровой рукой за больное место. От такой неожиданности вся самоуверенность слетела с лакея, на его физиономии появилось возмущённое непонимание: это что? Это как так? И удивление его усилилось, когда на его холёную физиономию пришёлся ещё один удар кочергой. И тогда, валясь на дорогой паркет дворца и заливаясь кровью из большой раны на скуле и ухе, он заорал трубно и истошно:

- Страж! Воры! Воры!

Потом он перевернулся и пополз на корточках к раскрытой двери, из которой вывалился; надо было ему врезать ещё раз кочергой, на сей раз по затылку, но деву что-то остановило. Ей стало не до него и даже не до убегающей горничной, которую Зоя отпустила; что-то более важное, более опасное привлекло её внимание. А был это звук, знакомый щелчок какого-то механизма. Девушка узнала бы его из сотни схожих звуков. Да, именно так… Именно так щёлкало реле охранного автомата, когда тот включался.

Автомат стоял в укромной нише, и его не было видно, а теперь, запущенный условным словом, он заработал и появился в конце коридора.

Дева сразу узнала этот агрегат. Женское платье, изящная фигурка, очаровательное фарфоровое личико, гламурная шляпка не могли обмануть Зою.

«Да чёрт! Ремингтон шестьсот шестьдесят».

Одна из самых последних моделей автоматов-стражей. Самая совершенная. Самая опасная. Скорострельный револьвер в корпусе, агрегат перезарядки на шестьдесят патронов, два тридцатисантиметровых клинка, ловко упрятанных в руки, электрический ход и главное – новейший машинный разум на мощных лампах. На каких-то там триодах.

- Прошу вас, подождите! – женским, но в то же время механическим голосом проурчал автомат и покатился к Зое, такой безопасный на вид в своём светлом летнем платье. Но мягкий тон и приятный вид не могли подкупить деву, она прекрасно знала, что это за агрегат и насколько он опасен.

- Извините, но мне нужно у вас кое-что узнать, – продолжал кричать страж на весь коридор, но дева прекрасно знает, что автомат ничего у неё спрашивать не хочет, умная машина просто выдвигается в точку наибольшей эффективности огня. Вот и всё.

Зоя была знакома с уловками этой штуки, от неё за угол не спрятаться, у этой механической гадины были теплодатчики, а ещё у неё были датчики, работающие на основе недавно отрытого гениальным Герцем фотоэффекта. Поэтому она быстро реагировала на любое движение, если это происходило на свету. Деву, конечно, учили взаимодействовать с этим новым, почти совершенным агрегатом убийства, но сейчас она была не готова к столь сложному испытанию.

Только уходить.

Зоя определила по расположению ковровых дорожек, где должен находиться спуск на первый этаж – искать незапертые двери в этом длинном коридоре времени уже не было, – и кинулась навстречу автомату. Побежала изо всех сил и, прежде чем он успел выстрелить в неё, свернула налево – и не ошиблась, там была широкая мраморная лестница, ведущая на первый этаж. Но навстречу ей поднимался ещё один лакей; он остановился, удивлённый, – ну не каждый день этот человек видел голых девушек, да ещё и так хорошо сложенных, может, поэтому он расставил руки, пытаясь загородить девушке проход. В этом была его ошибка, так как он получил сильнейший удар пяткой прямо в солнечное сплетение и полетел по лестнице вниз, а за ним, перепрыгивая через две ступеньки, бежала Зоя. Она видела, куда ведёт ковровая дорожка. Дальше, дальше, первый этаж, огромный холл, передняя дворца, прихожая, а значит, там двери. Парадные двери на улицу. Так оно и было, двери, тяжёлые, резные были уже видны ей, когда из ниши, что была чуть левее дверей, рядом с гардеробной… выкатился ещё один автомат в виде женщины в светлом летнем платье. Этот механический убийца как раз заслонял ей проход к дверям. Мало того, агрегат был настолько близок к ней, что у него уже открылось окошко в брюхе, из которого появился матово-чёрный ствол девятимиллиметрового револьвера, а из кистей рук с характерным металлическим звуком один за другим с неприятным лязгом вышли два отточенных клинка.

«Господи! Да сколько же вас тут?!».

Она, перепрыгивая через катящегося вниз лакея, сразу сменила направление, взяла левее, чтобы уйти с траектории огня. И выскочила в холл.

- Прошу вас, подождите! – забубнил автомат. Кончено, во всех автоматах заложена одна и та же перфокарта голосовых сигналов.

А Зоя и не думала останавливаться.

Глава 15-28

Она слетела вниз, в холл, и, чтобы уйти из зоны видимости стража, резко кинулась вправо – и тут же услышала хлопок. Отлично знакомый ей звук:

Пах…

Звук резкий, звонкий. Так бьёт револьвер. А сразу за хлопком – стон.

Дева предпочла не останавливаться и не выяснять, кто там стонет, а продолжила бег, но тут опять…

Пахх… Пахх…

В холле повисла сизая дымка пороховых газов.

Пахх…

И снова стоны. Теперь она поняла, что автомат стреляет не в неё, и всего на одно мгновение, на долю секунды остановилась, чтобы понять, что делать дальше. Остановилась и оглянулась.

Пахх…

Автомат, подобравшись поближе к лакею, что скатился с лестницы, последним выстрелом, кажется, добил несчастного. Автоматы ещё не научились различать цели. Но в эту секунду девушка думала не об убитом лакее и даже не об опасном автомате; она увидела человека, что стоял у небольшой открытой двери рядом с гардеробной. То был совсем уже немолодой человек, бакенбарды его были едва ли не такого же белого цвета, как его чулки или рубашка. Также на нём был не очень свежий, некогда белый фартук и чёрные нарукавники. Он через дымку висевшего в холле порохового дыма пристально смотрел на девушку. А потом вдруг сделал ей жест рукой: идите сюда!

Нет-нет, Зоя не ошиблась, именно так, этот старик поманил её и нетерпеливо повторил жест: да скорее же идите сюда!

В общем, у неё не было времени выбирать, ведь чёртов автомат, покончив с одной целью, уже разворачивался на шум, искал новую цель, а его брюхе вовсю стрекотал механизм перезарядки револьвера.

А старик… Ну, что тут сказать, он выглядел безобидным, Зоя прекрасно понимала, что легко расправится с ним, если вдруг…

Дева, оббегая автомат со спины, бросилась со всех ног к открытой двери и старику. И тот едва успел убраться с её пути, когда она влетала в маленькое помещение.

За её спиной пронзительно закричала женщина:

- Мистер Джеймс, что происходит?

- Миссис Лиззи, прячьтесь немедленно, сработал автомат, возможно, в доме чужие! - прокричал старик в ответ и, закрыв за Зоей дверь, провернул в замочной скважине ключ. Девушка осмотрелась: Окно! Небольшое, но выходящее сразу на улицу. Это было как раз то, что нужно. Ещё тут были целые стеллажи с разнообразной обувью, от мужских сапог для верховой езды до мягких женских туфель. Но не подумав об обуви, которая ей возможно, не помешала бы, сразу бросилась к окну, даже не поблагодарив старика. Она совсем не стеснялась своей наготы, а старик не обращал на её наготу внимания. Ему было не до того.

В общем-то, заниматься чисткой обуви самому дворецкому было необязательно, во дворце и без него много народа, среди которых были и любители прохлаждаться. Но Джеймс всё равно приходил сюда, чтобы помыть и начистить господскую обувь. В своей маленькой конуре одинокому старику, который спал всего несколько часов в сутки, делать было абсолютно нечего.

И он, заперев дверь, прислушался и сделал Зое знак: тихо! Да, за дверью катался по паркету, постукивал и что-то бубнил автомат-страж. Дева тоже на секунду замерла, а потом всё-таки стала открывать окно. Ей нужно было убираться отсюда как можно быстрее.

- Мисс, – окликнул её дворецкий.

Она, уже распахнув створки, обернулась и увидела, что старик протягивает ей свой небольшой фартук. Зоя схватила фартук и, не надевая его, вскочила на подоконник, но остановилась, повернулась и сказала на неплохом английском:

- Холодная Кавендиш узнает, что вы мне помогли. Вас накажут.

- Я пятьдесят лет работаю на неё, я что-нибудь придумаю, не волнуйтесь за меня, мисс, бегите.

Повторять девушке было не нужно, она легко спрыгнула вниз и сбежала по широкой парадной лестнице вниз. Как ни странно, но в это позднее, а вернее, уже ночное время публики на улице ещё хватало. Впрочем, неудивительно. Набережная Юнгфернштиг была великолепна и прекрасно освещена, люди прибывали сюда как на пеший променад, так и на прогулки в колясках, да и из ресторанов, расположенных на набережной, далеко не все разошлись. Поэтому появление обнажённой девушки не осталось незамеченным.

«Да откуда вы все взялись?! - злилась Зоя, пробегая мимо прогуливающихся пар, которые были ошарашены увиденным, мимо приезжающих экипажей. – Ночь на дворе, а вы всё не угомонитесь!».

Женщины вскрикивали, мужчины удивлённо глядели ей вслед. Несколько господ, сидевших на террасе какого-то ресторана, повскакивали из своих кресел, когда она пробежала рядом с ними; они стали свистеть ей вслед, кричать, чтобы она не убегала, и предлагали ей шампанского. Но она уже пересекала улицу, даже не взглянув на них. Из проезжавшей мимо коляски, с молодыми людьми и дамами, выглянул какой-то мужчина и предложил ей подвезти её, но и на него она не обратила внимания. Зоя сбежала вниз, к самой воде, ей нужно было спрятаться. А свет от уличных фонарей на берег почти не проникал, и людей здесь не было, ну, кроме одной парочки, которая занималась своими делами, не обращая на девушку никакого внимания. Теперь кочерга ей больше не была нужна, она выбросила её в воду, туго спеленала фартук дворецкого, а медицинский нож взяла в зубы. Она аккуратно – вдруг под водой камни – спустилась в озеро и сразу, не пробуя воду ногой, поплыла, поплыла подальше от берега. Ночь была безлунная, тёмная, в воде девушка чувствовала себя лучше и увереннее, хоть вода была не очень-то и тёплой.

Зоя решила плыть по течению, которое увлекало её из озера в Эльбу. И вскоре она была уже напротив Альтер Валля. Девушка поплыла бы и дальше, но почувствовала, что замерзает. Силы к ней возвращались, с этим трудностей не было, но вот не прогретая ещё вода… Тогда она и решила выбираться на сушу.

Альтер Валль. Здесь ещё чувствовалась близость дорогих районов, но и дыхание порта на этой улице было уже заметно. Тут, вдоль канала, тянулись и тянулись увеселительные заведения, и было полно тёмных мест на берегу. Подрагивая всем телом, девушка вышла на берег. Двигалась она почти бесшумно, так как обнаружила пару людей, мужчину и женщину, которые занимались любовью тут же на берегу. Зоя присела возле кустов и дождалась, пока они закончат. Как девушка и предполагала, женщина была уличной, так как мужчина тут же ушёл, а женщина, подобрав юбки, пошла к реке. Она-то и была нужна Зое. Вернее, не сама женщина, а её одежда. Но проститутка оказалась не робкой, баба была злющей и сразу не хотела отдавать одежду, она сопротивлялась. Но женщина боролась за свою одежду и заработанные за вечер деньги, что были запрятаны в нижнюю юбку, а вот дева дралась за свою жизнь, и драться она могла намного лучше, чем гулящая дама. А после того, как Зоя надавала ей тяжёлых оплеух, проститутка попыталась звать на помощь, и девушке пришлось её немного придушить. И приставив к горлу гулящей ланцет, ей всё-таки удалось сломить её сопротивление и отобрать у неё верхнюю и нижнюю юбки, корсет на резинках, пёструю шаль на плечи и мерзкую, пошлую шляпку. В общем, типичный наряд уличной девки, вышедшей на заработки. Чулки и башмаки Зоя забирать у неё не стала. Не по размеру были. И деньги, обнаруженные в тайном кармане, дева проститутке вернула. Также оставила ей фартук, что дал ей старый слуга из дворца леди Кавендиш.

- И как я в этом буду? – скулила гулящая, разглядывая фартук. – Как я в этом выйду на улицу.

- Ничего, - отвечала Зоя, - мужчинам твой вид понравится.

После она оставила женщину разбираться с фартуком, пошла по берегу реки и, дойдя до плохо освещённого места, поднялась на мостовую.

***

Необыкновенное раздражение – именно так можно было охарактеризовать состояние леди Джорджианы, когда её супруг без дозволения возник в её спальне в своём невыносимо пёстром халате и произнёс:

- Уж простите, мадам, мне моё вторжение, но в нашем доме что-то происходит. Кажется, кого-то убили и кто-то сбежал.

- Что? – миледи, смотревшая до сих пор на супруга одним глазом, окончательно стащила с глаз маску для сна. – О чём вы, дорогой мой?

Сэр Невилл был недоволен происходящим не менее супруги, но всё-таки решил объясниться:

- Кто-то бегал по дому. Сработал страж и, кажется, застрелил одного из наших слуг.

- Кого? – удивилась леди Кавендиш, садясь на постели.

- Миледи, почём же мне знать, этих ленивых болванов в доме так много, что я не могу запомнить всех их имён, – с некоторой брезгливостью заметил сэр Невилл. – Насколько я могу судить, это был привратник.

- Но что произошло? Невилл, потрудитесь мне объяснить! – довольно резко воскликнула герцогиня. Она была зла и не скрывала этого, ведь перед сном доктор Мюррей сделал ей инъекцию, которую называл эликсиром жизни; это была вытяжка, экстракт из тканей молодых живых существ, вещь необыкновенно дорогая, помогавшая миледи протянуть более ста лет и оставаться при этом в дееспособном состоянии. К тому же экстракт был необходим в её годы в том числе и для успешных операций, одну из которых она наметила на утро. И что особенно сейчас раздражало леди Кавендиш, так это то, что полноценно усваивался этот эликсир лишь во сне. В общем, она была очень, очень раздражена сейчас.

Сэр Невилл, уже находившийся в таком же расположении духа, что и его супруга, ответил ей так же несдержанно и даже надменно:

- Мадам, всё, что я знал, я вам уже сообщил; кажется, из пыточных комнат вашего эксцентричного доктора кто-то сбежал, и взбесившийся автомат-страж по ошибке убил нашего слугу. Вы знаете, дорогая моя, я, признаться, сам побаиваюсь этих ваших механических чудищ. Эти их чудовищные лица, эти искусственные голоса… Мне иногда кажется, что они за мною следят.

Миледи смерила его испепеляющим взглядом; конечно этот болван, годившийся ей в правнуки, не блистал умом, нет, не блистал, но ведь и выходила за него замуж герцогиня вовсе не в поисках мыслителя. Она поняла, что ей всё-таки придётся выбраться из постели и разобраться с тем, что происходит в доме, поэтому она спросила:

- Где мои горничные?

- Как будто вы не знаете! – отвечал ей супруг. - Они ждут за дверью. Вы всех так запугали, что никто, даже дворецкий не осмеливается будить вас. Даже в покои ваши входить боятся. Поэтому разбудили меня.

- Давно всё это происходит?

- Не имею ни малейшего представления, от доктора я узнал только лишь, что по дому бегал, какой-то оживший мертвец.- ответил сэр Невилл весьма флегматично и добавил: – Впрочем… Вы встали, а значит, своё предназначение я выполнил и посему – удаляюсь спать. Сами разбирайтесь со своим доктором и его мертвецами.

- Соизвольте сообщить горничным, чтобы несли мне одеваться, - вслед ему говорила миледи.

- Непременно, - обещал ей супруг, даже не повернув головы в её сторону.

Видимо, времени с момента происшествия прошло предостаточно, так как перед будуаром спальни, кроме нескольких служанок, уже появился Дойл, за которым, по распоряжению доктора Мюррея, успел съездить экипаж. И сам доктор. На обратном пути экипаж даже успел заскочить и к леди Рэндольф, но её муж сообщил, что она ещё не вернулась со службы.

- Вот как?! – очень нехорошим тоном спросила леди Кавендиш. – Значит, её ещё нет дома? Интересно, где она работает в такой час? - ни доктор, ни Дойл не нашлись, что ответить на этот вопрос, но герцогиня и не настаивала. Она сразу продолжила: - Насколько я смогла понять, фанатичку привезли в мой дом.

- Да, миледи, – отвечал ей Джон Дойл. – Я привёз её сюда.

- И вы не заметили, что она жива? – леди Кавендиш даже остановилась, чтобы видеть, как Дойл ей отвечает.

- Миледи…, - начал лепетать тот.

- Я вас слушаю, Дойл, – она не отрывала от него взгляда, буквально просвечивая своего сотрудника насквозь.

- Я вытащил её из кучи трупов, она была голая, – ощущая странное, необыкновенное состояние в области темени отвечал Дойл. – Я её попробовал, и сторож попробовал. Мёртвая была.

- Голая и мёртвая?

- Голая, миледи, абсолютно голая. Мёртвая… И холодная, - обрадовался Дойл тому, что вспомнил об этом. – Она была абсолютно холодной.

- Холодной и не подающей признаков жизни?

- Никаких, миледи. Ну… разве что…

- Дойл, почему я должна вытягивать из вас каждое слово? – сквозь зубы спросила герцогиня таким тоном, от которого у Дойла выступил пот на висках и над верхней губой. При этом она даже ударила своею тростью в паркет. И Джон, вытерев пот под носом не платком, как подобает, а просто перчаткой, сразу поспешил всё рассказать, как было:

- Ну, она не… не закостенела, – признался сотрудник. – Но была холодной. Труп был совсем свежий, ещё не задубевший. А ещё мне показалось, что она шевельнулась один раз, когда я её вёз, но на улице было мало света, и я подумал, что мне примерещилось.

- Примерещилось, – повторила герцогиня. - Это леди Рэндольф приказала вам забрать труп фанатички из морга? Она убила себя утром, а вы забирали труп ночью, и трупное окоченение её совсем не коснулось?

- Так точно, миледи. Точно так.

- А почему она сама не поехала за ним?

- Она занималась в то время курьером, видно, не хотела доверять это дело Саймсу и Тейлору, миледи.

Леди Джорджиана поняла, что спрашивать ещё что-либо у него бессмысленно. Она повернулась к доктору:

- Ну, доктор, а вы тоже не смогли понять, что эта русская жива?

- Миледи, - доктор немного замялся. – Тело принимал Сунак...

- Сунак? И где он?

- Он внизу. В холле.

Миледи молча повернулась и пошла по коридору.

Глава 16

Труп привратника так и лежал у лестницы на ковровой дорожке, накрытый простынёй, автомат-страж стоял в своей нише, уже отключённый механиком герцогини. Десятка полтора горничных и лакеев с Джеймсом во главе ждали госпожу, а кроме них, тут были Сунак, Куки, пара людей-громил и пятеро кривоногих.

Леди Кавендиш спустилась по лестнице и остановилась возле трупа; она обвела всех собравшихся пронизывающим взглядом и, увидав механика, спросила, указывая тростью на труп:

- Как это произошло?

- Миледи, - крупный мужчина тяжело дышал и даже поправил воротник, - я всех слуг в доме инструктировал: если автомат включился, ложитесь на пол и не двигайтесь, любое движение страж воспринимает как сопротивление. А этот…, - механик кивнул на труп, - наверное, он включил его условным словом, но не лёг, не спрятался, видно, позабыл – ну или испугался.

Герцогиня снова обвела всех своим страшным взглядом, от которого служанки сразу опускали глаза, и сказала:

- Вот вам пример вашей бестолковости и забывчивости, – она снова указывала тростью на тело, лежащее у её ног. – Стражи не шутка, имейте это в виду. Запомните это. Только я, сэр Невилл и механик могут отключать автомат, все остальные должны лечь на пол и лежать не шевелясь до нашего появления, – она сделала паузу, а потом произнесла: – Слуги могут уйти.

Джеймс сразу сделал знак, и горничные с лакеями стали быстро покидать холл, а несколько слуг подхватили труп и понесли его на второй этаж, в вивисекторий, – некоторые части тела мёртвого лакея несомненно могли пригодиться доктору. А все остальные обитатели дворца, все те странные люди типа огромных стражей и невысоких, кривоногих мужчин, в общем, все те, кто не относился к прислуге, остались в холле. Герцогиня подошла к ним поближе и остановилась возле Сунака.

- Это ты принял тело русской?

У Сунака была забинтована шея, он судорожно комкал в руках грязную простыню, и как только госпожа заговорила, сразу свалился на колени и запричитал:

- Миледи она ме-еня ранила, вот, - он указал на бинты на своей шее, - чуть не убила, она страшно сильная, я не смог с нею ничего поделать.

- Неужели ты не увидел, что она жива? – не могла понять леди Кавендиш.

- Сначала она была мертва, клянусь, миледи, - божился Сунак, - она была белой, как бумага, и холодной, я уж и не знаю, как ей это удалось; а когда я хотел изъять из неё глаза для операции, она вдруг схватила ланцет и ударила меня. Два раза под рёбра и в шею, вот…, - он снова стал показывать бинты. – Вот сюда.

- А это что у тебя? – герцогиня указала на простыню, что Сунак держал в руках.

- В этой простыне её привезли, - сразу ответил тот.

- А эти пятна? Это… это её кровь? – Леди Кавендиш разглядывала пятна на простыне.

- Да, Майкл, - Сунак указал на одного из здоровяков, что стоял тут же, - он успел её ранить. Немного.

Леди Кавендиш поворачивается к Дойлу:

- Мистер Дойл, дайте понюхать эту тряпку всем ловкачам, пусть начинают искать.

- Да, миледи, - подчинился Джон Дойл.

- Соберите всех, кто различает запахи, даже старух, займитесь этим немедленно, – продолжала начальница, пристально глядя на подчинённого. – Надеюсь, вас это не затруднит?

- Нисколько не затруднит, - отвечал Дойл, который бодрствовал уже почти сутки. Он подошёл к Сунаку и забрал у него простыню в пятнах. – Я займусь этим немедля, миледи.

- Начинайте поиски, – сказала ему герцогиня. – Выясните, как ей удалось покинуть мой дом. Куда она побежала – она ведь была без одежды, её должны были заметить.

- Я всё сделаю, - заверил её Дойл. – Я разберусь, мэм.

И когда герцогиня повернулась чтобы уйти, заговорил Джеймс:

- Если позволите, миледи…

- Да, Джеймс, говорите, – леди Кавендиш остановилась.

- Эта мисс, которую будет искать мистер Дойл, она покинула дом через окно комнаты для хранения обуви.

- Ах вот как? – произнесла герцогиня. – Как же она в неё попала?

- Я как раз чистил обувь, когда послышались крики Эванса.

- Эванса?

- Эванс – это ваш привратник, миледи, тот самый, которого застрелил автомат.

- Ах да, конечно. И что было дальше?

- Я услышал выстрелы и решил выяснить, что происходит. Я открыл дверь, и почти тотчас в комнату для хранения обуви ворвалась юная мисс без одежды. Она почти сразу закрыла за собой дверь и кинулась к окну.

- И вы не попытались её остановить?

- Нет, мэм, я понял, что это мне не по силам, это была на редкость сильная и ловкая девушка, да ещё и с опасными предметами в руках. Я решил не пробовать.

- А эта сильная и ловкая ничего вам не сказала, Джеймс? – судя по изменившемуся тону госпожи, было ясно, что ей не понравилось то, что слуга даже не попытался задержать беглянку.

- Почти ничего, кроме того, что она потребовала у меня фартук. Мой фартук, в котором я чищу обувь.

- И вы, Джеймс, конечно же, подчинились?

- Я не осмелился отказать ей, миледи, – отвечал старый слуга, всё больше убеждаясь, что хозяйка им недовольна.

- Стоимость фартука будет удержана из вашей зарплаты, Джеймс, - сухо сказала герцогиня и пошла к лестнице.

Но старик ещё раз осмелился её остановить:

- Миледи, если позволите…

- Ну что ещё? – повысив тон, леди Кавендиш остановилась, но не повернула головы к своему старому слуге.

- У Эванса в Лондоне осталась дочь. Может, она захочет похоронить его? Слуги вашего дома готовы оплатить доставку тела в Лондон.

Тут герцогиня уже обернулась к нему; она не ожидала от своего дворецкого подобных просьб. Леди Кавендиш даже посмотрела на него своим излюбленным взглядом, от которого и у более смелых людей, чем старший слуга дома, бежали мурашки по спине. А потом всё-таки соизволила ответить:

- Дочь Эванса получит недельное жалование отца сверх того, что он уже заработал. А труп Эванса получит доктор Мюррей, он ему нужнее.

Джеймс только поклонился в ответ. Ну, хоть немного денег выбил для дочери своего коллеги, и то хорошо.

***

Бегать босиком по ночному городу – дело не очень-то и простое. Зоя много раз наступала на что-то твёрдое, на разные камушки и даже на мелкие железки. Да и сил у неё бежать особо уже не было, так как во дворце, а потом в озере она потратила какой-то последний свой ресурс и сейчас не без усилия шла по городу, стараясь держаться подальше от фонарей. Но даже пытаясь сокрыться от глаз, она не могла избежать внимания, и её три раза пытались остановить всякие подвыпившие мужчины. Особенно привязчивыми были два итальянских моряка, она едва отбилась от них, пришлось показать им ланцет и громко позвать полицию, иначе не отставали. Это всё из-за наряда уличной девицы, в который она была одета. Ну и из-за того, что бродила по улицам ночью, когда ни одна порядочная девушка из дома носа не покажет. А ей как раз очень был нужен и дом, и отдых. Мало того, что Зою качало от усталости, мало того, что время от времени на неё накатывали приступы тошноты – остаточные признаки сильного отравления, – так у неё ещё, кажется, начинала повышаться температура. Дева получила отличное образование в учебных кельях тихого женского монастыря, что находился в восточной лесной части владимирского уезда. Среди двух дюжин отобранных послушниц Зоя Собакина была лучшей во многих учебных дисциплинах, в том числе и в лечебном деле, а посему она знала, что эта температура может быть вызвана рассечением на боку. Хотя она надеялась, что это переохлаждение. Переохлаждение было бы предпочтительнее воспаления. Девушка запустила руку под грязный корсет, который был ей немного велик, и потрогала рану. Ситуация была неприятной, рана не кровоточила, но была горячей. Девушка поняла, что ей нужно быстрее добираться до своего схрона. И, несмотря на слабость и неровность почвы, прибавила шаг. Ведь в мае рассветает рано. Ей нужно было спешить.

Инок Овидий, преподаватель по оперативной подготовке, учил их: «Перед тем как начать операцию… любую операцию… необходимо подготовить отход и резервное укрытие на случай непредвиденных ситуаций или провала. Для безопасного отхода вам необходим ряд вещей, обеспечивающих простоту ухода, то есть: документы, деньги, оружие и лекарства. Из этих вещей и должен быть сформирован резервный саквояж, о местоположении которого должны знать вы и только вы. Также вы должны позаботиться о резервном убежище, где вы сможете переждать пик наибольшей опасности. Даже ваш руководитель, ваш резидент не должен знать, где находится ваш схрон и резервное место отдыха. Эта секретность спасёт вам жизнь, если вдруг будет вскрыта вся ваша сеть или ваш резидент попадёт в лапы англичан». Зоя неукоснительно соблюдала все писаные и неписаные правила подпольной работы, поэтому в столь тяжёлый для неё момент, такой как, например, этот, она точно знала, что будет делать. И что спрятанный, закопанный на берегу Эльбы саквояж значительно облегчит ей нынешнее её положение. Хоть и не близок был к нему путь, но, как говорится: подальше положишь – поближе возьмёшь.

До района Билле она добралась, когда начинало уже светать; тут, в причудливых рукавах Эльбы, был неплохо обжитой островок. Люди здесь селились не слишком близко к реке, в отличие от других частей города, посему часть берега была свободна. Там, в приметном месте под небольшим обрывом, дева и закопала свой эвакуационный саквояж. Её физическое состояние ухудшалось, кажется, росла температура, поэтому даже откопать свой схрон ей было непросто. Но при помощи ланцета она всё-таки добралась до него. Да, всё было на месте: деньги – тридцать гамбургских талеров и шесть золотых прусских монет номиналом в полкроны, – пистолетик любимой марки с коробочкой патронов, отличный стилет с удобной рукоятью и в неприметных ножнах, бритвенно-острый маленький кинжальчик с лезвием длиною в её мизинец, но с удобной ручкой, к его ножнам крепилась резинка, этот кинжал легко было спрятать даже в рукаве женского платья, так он был компактен. Ещё в саквояже имелись: неплохо сделанный паспорт на имя Гертруды Шнитке, дочери торговца из Франкфурта, чистый блокнот и карандаш, пузырёк с сильнодействующим ядом и главное – то, что ей было необходимо именно сейчас: большая плитка темного шоколада известной швейцарской марки и коробочка с секретным антибиотическим препаратом, добытым из обычной плесени в одном из северных монастырей России.

Зоя села на берегу прямо на влажный от росы песок и огляделась: кругом не было ни души, разве что по каналу, вниз по течению, по речному туману уже тянулась под парами какая-то лодка, и дева сразу достала пистолет системы Порфирьева и, вытащив из коробки два патрона, снарядила его. Так-то лучше, теперь ей было поспокойнее. Дальше она распаковала коробочку с лекарством, достала одну таблетку. Раньше она никогда не пользовалась подобным лекарством, но инструкцию помнила. Подумав немного и прислушавшись к своим ощущениям, достала ещё одну. Запить лекарство ей было нечем, пришлось спуститься к реке и зачерпнуть воды оттуда. Речная вода отдавала тиной, но ей не из чего было выбирать и нужно было торопиться. Во-первых, девушка не сомневалась, что её будут искать, скорее всего ищут уже, а во-вторых – её физическое состояние ухудшалось. В общем, она приняла лекарство, спрятала в корсет пистолет чтобы был под рукой, и выбросила в реку ланцет. После достала из саквояжа и распечатала плитку шоколада, взяла саквояж и пошла. Шла и ела шоколад на ходу, хотя есть ей не хотелось. Несмотря на то, что она не принимала пищи больше тридцати часов, на этот раз её любимый шоколад вызывал у девы приступы тошноты, но она упрямо ела его, зная, что, оставшись без сил, она будет очень лёгкой добычей… да для кого угодно. Так, поедая шоколад, она добралась из района Билле до тихих улиц района Яхтафен. Тут домишки были маленькие, небогатые, люд проживал здесь простой: докеры, перевозчики, рыбаки – в общем, народ, всю жизнь связанный с рекой и морем, поэтому все берега реки были заняты пристанями и лодками.

Она дошла до одного маленького и давно не крашеного домика на берегу реки, и там, рядом с маленькой пристанью, увидала пожилого мужчину с трубкой в зубах, что как раз разводил пары на добротном баркасе. Это был Курт Шмидт, рыбак, который по старости больше не ходил за рыбой. Мужчина увидал девушку и очень удивился:

- Фройляйн Гертруда?

Зоя сразу поняла его удивление. Конечно, в прошлый раз он видел её приличной девушкой, теперь же она выглядела как девушка… очень неприличная, да ещё и босая. Зоя плотнее закутала плечи в шаль и ответила:

- Герр Шмидт, не обращайте внимания на мой костюм, это не моя одежда. Мне эту одежду… пришлось позаимствовать.

- Ах вот как, – он выпустил клуб дыма и вылез из баркаса на пристань. – А то в этом наряде я вас даже и не узнал. Смотрю и не могу понять, как такую женщину занесло на мою пристань.

- Вы отплываете?

- Да, спущусь вниз по реке, заберу рыбу у рыбаков, потом развезу её по лавкам и ресторанам, вернусь домой к ночи, не раньше.

- Я хочу пожить у вас некаторе время, – сказала Зоя.

- Конечно, вы же внесли оплату за месяц. Комната в полном вашем распоряжении ещё одиннадцать дней. Я уеду, а ключ от входа висит слева от двери, вы его сразу найдёте. У меня там есть сыр и колбаса, немного жареной рыбы и хлеб, пиво вчерашнее, но ещё не совсем выдохшееся. Пейте-ешьте всё, что найдёте.

- Отлично, тогда я пойду. До вечера, герр Шмидт.

- Фройляйн, - окликнул её старый рыбак.

- Да, герр Шмидт, – Зоя остановилась.

- Постарайтесь не попадаться на глаза моим соседям, - старик усмехнулся и снова выпустил клуб дыма, - а то будут болтать невесть что. Этим сплетникам только дай повод,

- Постараюсь, - обещала ему дева, а сама думала о том, что ей нужно побыстрее лечь.

Глава 17

Дженнет Рэндольф Черчилль прекрасно понимала, что ей предстоит, и посему заранее подготовилась, прежде чем явиться к своей начальнице «на ковёр». Она принесла с собой выписку из приёмной книги городского морга, из которой следовало, что «труп девицы шестнадцати-двадцати лет без видимых насильственных следов был доставлен из полицейского управления. Предположительно смерть произошла от отравления». Леди Рэндольф разумно рассуждала: раз патологоанатомы морга и полицейские врачи сочли девку дохлой, то что требовать с неё? К тому же… Кто ж виноват, что самой Холодной леди Кавендиш взбрело в голову тащить этот труп к себе домой? Уж точно не она. Но всё это было слабым утешением и всего лишь отговорками. Леди Дженнет прекрасно понимала, что провалила дело, верное дело; что она упустила и связную, и курьера, и ей придётся из этой ситуации как-то выкручиваться.

Понимая, что Холодная ей этого не простит, она ехала в штаб-квартиру ИС. готовясь к неприятностям и обдумывая доводы в свою защиту. Так что ничего удивительного для неё не случилось, когда герцогиня пригласила её в свой кабинет и даже не предложила сесть. Конечно, это была форма унижения – небольшого унижения, но подчёркнутого. Хозяйка таким образом давала понять леди Дженнет, что она здесь не в гостях и что она вовсе не ровня хозяйке. Она всего-навсего одарённая американка, волею судеб получившая мужа из достойной семьи.

Американка. Так уже бывало, но в этот раз леди Кавендиш, кажется, переходила все нормы приличия. Старуха не только не предложила ей стул, но и оставила её стоять перед собой вместе с простолюдинами. Вместе с Дойлом, которого ещё можно было как-то терпеть, и с подонком Тейлором. Леди Дженнет еле сдерживалась, чтобы не повернуться и не уйти. Она ловила себя на мысли, что желает сесть на пароход и уехать в Лондон… Вот только это означало бы конец её карьеры, и не только её. Такая выходка, скорее всего, положила бы конец и политической карьере мужа. Положение лорда Рэндольфа в партии и так пошатнулось после того, как он женился на американке, и его отцу, сэру Джону, седьмому герцогу Мальборо, пришлось использовать всё своё влияние, чтобы восстановить реноме сына. А посему, леди Дженнет вынуждена была стоять на одном ковре с чернью и выслушивать упрёки от старухи, которой следовало преставиться ещё сорок лет назад. Но начала герцогиня не с упрёков и выволочек, начала она с дела:

- Дойл, вы нашли её след?

- Нет, миледи, - отвечал тот, - я вам уже докладывал: она выпрыгнула из окна и добежала до озера.

- Да озера? Это всё, что вы имеете сказать? То есть, после этого «успеха» вы не потрудились продолжить поиски? – мягко уточнила леди Кавендиш. – Решили, что этого достаточно?

- Миледи…, - в принципе, Джон Дойл знал, что нужно ответить начальнице. – Я уже был на её квартире, но не нашёл там ничего, что могло бы нам пригодиться, а дальше… Мне требовалась полномочия. Я не рискнул без вашего согласия задействовать все наши силы для поиска девки. Мне пришлось бы отвлечь значительную часть персонала с охраны линкора.

- Я разрешаю вам, Дойл, снять с охраны корабля всех «шимпанзе», - произнесла герцогиня и тут же уточнила: - кстати, сколько их там?

- Шесть, миледи, - отвечал Дойл, - и тогда всего у меня их будет одиннадцать.

- Одиннадцать? – в голосе госпожи слышалось: так мало?

- Одни «шимпанзе» был заколот фанатичкой на аэровокзале. Ещё у двух неполадки, они на переделке у доктора, – пояснил Дойл.

- Соберите всех, что есть в наличии, пусть обнюхают все близлежащие набережные, я не думаю, что она сбежала для того, чтобы утонуть в озере, где-то она должна была выбраться на берег.

- Я всё сделаю, миледи…. Но при всём моём уважении…

- Что?

- Вероятность того, что мы что-нибудь найдём, очень невелика.

- Используйте любую, даже призрачную вероятность, Дойл.

- Конечно, миледи.

И тут что-то захотел сказать Эбердин Тейлор, он даже приподнял руку, чтобы герцогиня его заметила. И та произнесла.

- Что вам, Тейлор?

- По моим данным, миледи, сегодня ночью двумя моряками с американского сухогруза была изнасилована и ограблена одна проститутка.

- Чрезвычайно интересно. Вы полагаете, Тейлор, мне необходимо об этом знать? – холодно произнесла герцогиня.

- Дело в том, миледи, что та проститутка, что обратилась к полицейским, была абсолютно голой.

- Продолжайте, - теперь леди Кавендиш была заинтересована.

- Я так подумал… Странное дельце, бабёнка была голой, но при деньгах, раз утверждала, что моряки отняли у неё девять честно заработных шиллингов. И всё это происходило где-то на Альтер Валль, а ведь туда нетрудно добраться из озера по каналу, просто держись на воде, и течение само тебя туда принесёт.

- Тейлор, найдите эту проститутку, расспросите её, – распорядилась леди Кавендиш , - а вы Дойл, возьмите с собой ту тряпку, в которой привезли русскую, чтобы «шимпанзе» хорошо запомнили её запах, и отведите часть из них на эту самую Альтер Валль, пусть начнут обнюхивать набережные, может, эта история увеличит ваши шансы отыскать девку. Идите.

- Да, миледи, - почти синхронно ответили Тейлор и Дойл и сразу покинули кабинет.

А леди Кавендиш встала из-за стола и, почти не опираясь на свою трость, подошла к Дженнет.

- Дорогая моя, у меня к вам всего два вопроса.

- Я вас слушаю, мадам, - с максимальной вежливостью отвечала американка. Она пыталась угадать, что за вопрос задаст старуха, но не угадала. Но при этом она «заслонилась» от «взгляда» герцогини, и этот заслон был непроницаем, что никак нельзя было назвать жестом вежливости. Просто леди Рэндольф не хотелось, чтобы все её чувства были сейчас открыты перед начальницей.

Конечно, старуха про себя это отметила, но упрекать её не стала: прячешься? Ну прячься, прячься. И она продолжала расспрашивать:

- Прошлой ночью, когда русская бегала по моему дому и убивала моих слуг, за вами посылали, но лорд Рэндольф отвечал, что вас нет дома, что вы на службе. Мне хотелось бы знать… Вы служите ещё где-то? У вас есть другое дело?

- Лорд Рэндольф ошибся. Я в тот момент занималась своими личными делами, а не служебными, – отвечала леди Рэндольф.

- Ах вот как? Своими? – старуха подошла совсем близко к американке; она, кажется, улыбалась, заглядывая той в глаза. А потом, что было особенно нестерпимо, Холодная леди положила свою старушечью руку на живот леди Рэндольф и спросила: – А лорд Рэндольф в курсе ваших личных дел? – при этом леди Кавендиш сделала особое ударение на слове «личных».

Это было невыносимо, американке пришлось снова сдерживать себя, чтобы просто не наорать на старуху, но вот морщинистую руку со своего живота она всё-таки убрала и уже потом ответила достаточно холодно:

- Полагаю, это вопрос, который я вправе оставить без ответа.

- Ах, простите мою бестактность, возможно, вы и правы, это слишком личные вопросы, но вы сами понимаете, мы, женщины, любим посудачить о личном, – проговорила герцогиня мягко – и тут же вся переменилась, её лицо налилось серым, вытянулось, а глаза сузились, и она зашипела в лицо американке: – Ну что ж, от личного перейдём к делу. Зачем вы убили курьера? Убили, не получив ни крупицы информации.

Её облик, её тон, её взгляд были так страшны, что испугали бы любого неискушённого человека, но всё дело было в том, что леди Рэндольф ждала чего-то подобного, а ещё она и сама была искушена в «умениях», несмотря на молодость. Так что всё это не произвело на американку большого впечатления; нет, она даже была восхищена силой герцогини, но не более того. И потому почти спокойно ответила:

- Ах вот вы про что; каюсь, то была минутная слабость, он меня разозлил. А у меня и без него был тяжёлый день.

Леди Кавендиш снова приняла свой обычный вид, она была, кажется, разочарована и… спокойна. И не стала больше ничего говорить американке, кроме:

- Хорошо, дорогая моя, ступайте, займитесь делом.

Именно это её спокойствие больше всего и не понравилось леди Рэндольф; она знала леди Кавендиш не очень давно, но уже понимала, с кем имеет дело.

Глава 18

Гансу Вильке, смышлёному мальчику четырнадцати лет, выпала неожиданная удача. Вместо того чтобы сидеть в душном классе со своими товарищами и пыхтеть над функциями, он сидел на берегу Эльбы с ящиком пустых бутылок и большими песочными часами. Происходило это в шумном и не очень чистом местечке Баубендайвиг, чуть ниже по течению от большой пристани. Сидел и ждал, когда рында на пристани отобьёт трижды по три удара, что будет означать двенадцать часов пополудни. Дождавшись этого момента, Ганс Вильке взял одну из двадцати бутылок, подошёл к воде и, хорошенько размахнувшись, закинул её как можно дальше в реку. Кинул со всех сил, вернулся к своему ящику и перевернул песочные часы. Песок потёк, время побежало. Бутылка была почти пустой, только на дне у неё было немного песка для устойчивости на воде. А вместо пробки в бутылках использовалась белая бумага, которую было хорошо видно на фоне речной воды. Бутылка поплыла, уносимая течением вниз, к морю. А парень сел на песок и стал ждать. Как только песок в часах стал заканчиваться, он взял следующую бутылку и снова подошёл к воде, подождал, пока часы опустеют окончательно, снова размахнулся и кинул бутылку в воду. После опять перевернул часы. То была очень простая и неплохо оплачиваемая работа, смысла которой мальчишка не понимал. Но если ему обещали за неё четыре шиллинга, целых четыре шиллинга, он готов был кидать эти бутылки до тех пор, пока они не закончатся.

Квашнин в это время был как раз на другой от Ганса Вильке стороне реки. Там, на небольшой возвышенности, местные господа ставили свои загородные домики и летние резиденции. Место как раз соответствовало: река, лес, отличная прогулочная дорога, масса павильонов и ресторанов. Вот один из таких приятных и красивых домиков снял на три дня отставной штабс-капитан армии Его Величества Вильгельма Первого Иоганн Вайс, он же брат Аполлинарий, в миру Аполлинарий Антонович Квашнин, а в иерархии тайного общества – инок Святого Опричного Ордена.

На открытую террасу дачи брат Аполлинарий принёс роскошный и дорогой телескоп фирмы «Цейс» на треноге. На плетёный стол он водрузил большой планшет с белоснежным ватманом, на котором была довольно точно изображена карта местности с рекой и линиями берега. Тут же, на столе, лежали тетради с расчётами и таблицами, а также два точных морских хронометра.

В общем, герр Вайс, он же брат Аполлинарий, был готов вести наблюдения и расчёты. Сейчас он сидел в плетёном кресле с сигарой в зубах, поигрывая подзорной трубой и время от времени поглядывая на серую тушу английского корабля, который был неплохо виден в этот солнечный день. Не выпуская сигары из зубов, он вставал и подходил к своему телескопу, чтобы уже через его мощную оптику посмотреть на линкор. Телескоп был очень силён. Так силён, что Квашнину было видно вахтенного офицера, что покуривал на мостике у первой мачты, и матросов, суетившихся на палубе. Так умиротворённо он проводил время ровно до двенадцати. После назначенного часа брат Аполлинарий оживился, отложил сигару в пепельницу и снова встал к телескопу, стал смотреть на реку. И когда рассмотрел плывущую в реке бутылку, оторвался от телескопа и включил секундомер. Он то и дело подходил к мощному оптическому прибору, приникал к нему глазом и тут же возвращался к столу, глядел на секундомер, делал какие-то пометки на карте и заносил какие-то цифры в тетради. А после ждал следующую бутылку. И это, как он понял уже на четвертой бутылке, было вовсе не напрасное занятие. Оказывается, прямо у затона рядом с верфью Финкенвердер течение ускорялось и даже завихривалось, делало петлю.

Отследив все бутылки, что проплыли мимо него, отсчитав время и разметив точки, он убрал телескоп в комнаты, а сам, собрав все данные в таблицу и раскурив сигару, сел делать расчёты.

Так и просидел за этой сложной работой почти до пяти часов дня. Лишь после этого собрал свои тетради и карты и, накинув короткий летний сюртук, покинул очаровательный летний домик.

Он проголодался, кофе с булкой и небольшим куском сыра были выпиты и съедены ещё когда не было и девяти утра. Он набрел на первый попавшийся ресторан, и не стесняясь заказал рульку, то есть целое свиное колено, которое подавалось на огромном блюде с двумя большими запечёнными картофелинами и горой кислой капусты. К этому блюду ну никак нельзя было заказать меньше литровой кружки привозного «лёвенбрауна». Всё ему казалось необыкновенно вкусным. Ну, возможно, из-за того, что брат Аполлинарий был голоден. После столь обильного обеда он не предался ленивому безделию за следующей кружкой пива с сигарами; он расплатился, поймал небольшой экипаж и сказал вознице всего одно слово:

- Аймсбюттель.

Центр города, до него путь неблизкий, но у него ещё было время, ведь поезд из Берлина приходил в девятнадцать сорок, так что, спокойно покуривая и не подгоняя извозчика, он разглядывал улицы шумного, многолюдного и богатого города в суете приближающегося вечера. Было как раз то время, когда небогатые люди уже спешили с работы по домам, а богатые выходили из домов в поисках ужина и лёгких развлечений.

Квашнин уточнил адрес, но после того, как извозчик привёз его на нужную улочку, что находилась невдалеке от железнодорожного вокзала, экипажа не покинул. А, приказав кучеру ждать, поглядел на часы.

«Отлично!». Он был собой доволен, так как рассчитал время обеда и путешествия в экипаже буквально до минуты. Инженер и математик, Квашнин часто играл сам с собой в подобные игры. Прикидывал в уме время и расстояния, учитывал непредвиденные ситуации и делал прогнозы – и радовался, как студент, когда всё у него получалось идеально. Это был как раз такой случай. Поезд должен был уже прибыть, посему ждать ему оставалось недолго. Ну, если, конечно, всё прошло без эксцессов. То есть по плану. Так и вышло: всё шло по плану, и уже через пять минут ожидания на этой улочке, в самом её конце, появился высокий человек, фигуру которого брат Аполлинарий узнал сразу, едва бросив на неё взгляд. Человек шёл быстрым, размашистым шагом, которым ходят люди, переполняемые жизненной энергией и силой. Человека нельзя было назвать плотным, но даже поверхностный взгляд, брошенный на его широкие плечи, на сильные ноги и длинные руки, сказал бы глядевшему, что человек этот весьма силён. Жилист, сух, костист, быстр. Больше по одному взгляду об этом человеке сказать было нечего. Шёл себе подобный господин в панталонах и коротком сюртучке тёмно-зелёного сукна в клетку, и невозможно о нем было узнать, богат он или среднего достатка. Ведь башмаки его были отличны, но не новы, саквояж добротен, но уже потёрт от времени, трость обычна, тяжела и с бронзовой рукоятью, и лишь три вещи были у него новы, хороши и явно дороги: перчатки, атласный зелёный галстук и тёмно-синий фетровый «котелок» с атласной лентой на голове. И по лицу человека нельзя было угадать, сколько ему лет. Пышные его бакенбарды неопределённо-пегого цвета, перетекавшие в не менее пышные усы, скрывали его лицо и возраст. Ему могло быть и тридцать лет, и сорок пять.

Емельян Николаевич Тютин, зауряд-есаул Всевеликого Войска Донского, был выходцем из казачьей бедноты и не смог получить какого-нибудь образования. Зато в походах и войнах пребывал с самых безусых лет и проявлял себя так, что к двадцати годам получил первое своё звание, несмотря на то что в его полусотне были казаки и постарше него. А после того, как любимая его жена померла при родах, так и не разродившись, он сильно отчаялся, но в то тяжелое для него время встретил он одного святого человека, после чего стал истово верить и перестал бояться смерти. Стал так храбр и дерзок, что даже у своих товарищей казаков, людей отнюдь не трусливых, вызывал большое уважение. Отчего и стал расти в чинах, хотя читал и писал едва-едва. А после тяжкого ранения он встретил ещё одного человека, поехал в Серпухов, в места глухие, в Большую Тишину, и, проговорив там со святыми старцами не один день, принял постриг, став монахом тайного Опричного Ордена, что с давних времён, времён царя великого, стоял на страже интересов государевых. И такие люди Ордену были надобны, так как мало было равных в боевых умениях брату Емельяну – что в стрельбе, что в белом оружии, что в «кулачках». Ну а то, что не сильно грамотен он был, так ему и не надобно, языкам кое-как научился, и то ладно.

Этот быстрый человек, к удивлению возницы, взяв трость под мышку, не спрашивая дозволения и даже не заглянув в экипаж – кто там внутри, – запрыгнул в коляску и сразу уселся на диван напротив уже сидевшего там пассажира. А пассажир и не подумал удивляться, а лишь протянул прибывшему руку для рукопожатия, а как оно свершилось при полной молчаливости, сказал кучеру:

- Уважаемый! Четыре шиллинга, если довезёшь до Зирикстрассе за десять минут!

Зирикстрассе. Путь был не такой уж и близкий, но четыре шиллинга есть четыре шиллинга, и возница решил попробовать. Звонко щёлкнул хлыст, и лошади, хоть и не спеша, не сразу, но разошлись до галопа, хоть такой шаг лошади был воспрещён муниципалитетом.

Тютин и Квашнин молчали; им было что сказать друг другу, но первое, чему учили братию – так это терпению. Не нужно разговаривать при посторонних: возница, хоть и сидел к ним спиной, но мог всё прекрасно слышать. Тем более что казак не был способен к языкам и говорил по-немецки не очень хорошо, хотя прожил в германских землях уже более года. И Квашнин молчал, время от времени оборачивался назад: не едет ли кто за ними. Он специально просил кучера гнать лошадей – если за ним кто и следил, то теперь, естественно, отстанет. И вскоре – не успел Аполлинарий Антонович дважды достать из жилетного кармана часы, – они прибыли на место.

- Зирикстрассе, - доложил кучер, останавливая экипаж. – Прибыли. Как вы и просили, уложились в десять минут.

- Молодец, товарищ, - сказал Квашнин и достал деньги. – Держи.

Кучера деньги порадовали, а обращение «товарищ» вовсе не удивило, так в германских землях друг к другу обращались солдаты. Или офицеры. Возница подумал, что вёз офицеров в штатском. Ну а кого ещё? Вон они какие молчаливые, собранные и серьёзные.

Уже начинало смеркаться, а Тютин и Квашнин быстрым шагом шли по Зирикстрассе; не замедляя шага, ушли с неё и через узкий проулок попали на тихую Геллерт-штрассе и здесь, в маленькой пивной без названия, они наконец уселись за свободный столик.

- Ты есть-то хочешь? – спросил брат Аполлинарий по-русски; музыкальный автомат, довольно громко игравший какой-то очередной вальс модного в этом сезоне австрийца Штрауса, позволял им общаться на родном языке.

- Да ну…, - брат Емельян отмахнулся, - в купе попался такой нудный мужик, что я половину пути просидел в вагоне ресторане.

- Тогда пива.

- Лучше шнапса, - усмехнулся казак. Он оглядывался и улыбался.

- Две сливянки и два светлых, - сделал заказ Квашнин толстой официантке, а когда та ушла, спросил у товарища: - А чего это ты лыбишься?

Тот, положив локти на стол и чуть наклонившись к собеседнику, отвечал всё с той же своей улыбкой:

- Эх, братец, не поверишь… Соскучился. Даже и подумать о такой безделице раньше не мог. Семь месяцев в этом Берлине не слыхал русской речи. Вернее, слыхал пару раз, и то мельком, сам заговаривать не решался. Казалось, слова… Ну и что слова, слова и слова, эка невидаль, вон бабы без устали ими сыпать могут, как из пулемёта, а без них совсем другим человеком становишься.

- Другим человеком? – не понял брат Аполлинарий.

- Ага, немцем. Я ж каждый день там в пивные ходил, местных слушал, уже всё понимаю, и про погоду, и про цены на уголь, да про всё, даже говорить с ними начинал, и они меня понимали.

- А ты кем там представлялся по легенде? Поляком? – Квашнин специально спросил об этом, он прекрасно знал, что казак поляков терпеть не может.

- Да каким ещё поляком! – тут Тютин сделал паузу, так как пришла официантка и принесла им выпивку. А когда она ушла, он продолжил: – Ну их к чёрту, этих поляков. Говорю, что я Милорадович, герцеговинский серб. В Берлине этих поляков, что вшей на старом зипуне. Вездесущи, сидят по всем углам, беженцы-изгнанники, во всех трактирах пшекают на своём, на всех волками смотрят, всех ненавидят, не то что нас, даже немцев, их приютивших, – и тех бы перерезали, дай им волю. А я серб Милорадович, сербов в Берлине мало, торгую шерстью потихонечку, со всеми любезен.

Брат Емельян берёт рюмку сливовой водки, которую тут производили местные чехи.

- Ну, давай, ваше благородие, за павших братов. И сестёр.

Он даже хотел встать и выпить стоя, но Квашнин поймал его руку и, оглядываясь, произнёс:

- Ты что! Сидя пей; немцы, когда пьют, не встают, – сам он также взял рюмку и сделал глоток. – За братьев и сестёр. За дело наше.

Казак выпил свою рюмку до дна, а офицер выпил лишь половину, на немецкий манер.

- Ну а как наши спалились-то, уже известно? – спросил Тютин, поставив пустую рюмку на стол. – Связная, как я понял… всё. А курьер?

- О курьере данных у меня нет, думаю, узнаем о нем в ближайшее время – если его не взяли, он по инструкции должен сразу вернуться. Ну а как спалились…, - брат Аполлинарий качает головой. – Непонятно всё, непонятно, и дева, и курьер молоды были, может, где ошиблись, может, случайно где прокололись; а ещё я на банкиров грешу.

- Иди ты? – удивляется казак. – На банкиров?

- Да, сейчас брат Тимофей сделал запрос в центр, хотим узнать, от какого из банкиров курьер вез деньги. Курьер прибывал либо из Праги, либо из Данцига.

- Из Данцига, - оживляется казак, - ну, раз поляки тут замешаны, так всякое может быть. От польской сволочи так и жди какой-нибудь гнили. Точно, они продали наших ребят.

Квашнин морщится:

- Ради бога, Емельян, не начинай, ты как про поляков слышишь, так, как легавая, сразу стойку делаешь. Нельзя так, предвзятость – верный путь к ошибке.

- Предвзятость… Ну, есть мальца у меня такое… Не люблю я их, чертей, - нехотя соглашается Тютин.

- Не любишь? А что так? Чего они тебе сделали?

- Да ничего не сделали, - отвечает Тютин, беря кружку с пивом. – Просто народец мерзкий, всё из себя корчат кого-то, все у них шляхтичи, в кого ни плюнь, у всех гонор; повидал я их на службе. Спесь у всех панская, хуже нет офицера, чем поляк, – он отпивает большой глоток пива. – А как англичашка какой, хоть самый распоследний лакей, щёлкнет пальцами, так они бегут к нему на цырлах, язык до пола: чего изволите, господин? Тьфу, смотреть противно… Корчат из себя шляхту, а сами англичанам служат, одно слово – холуи.

Квашнин смотрит на него с усмешкой, а казак, видя это, снова отпивает пива и наседает:

- А что, вашбродь, скажи, что я не прав.

Брат Аполлинарий машет на него рукой: да ну тебя. Болтун.

А брат Емельян, довольный победой в этом маленьком диспуте, продолжает:

- Ладно, с поляками всё ясно, а мы-то что делать-то будем?

- Мы прятаться и разбегаться, как тараканы от лампы, из-за одного провала не будем. А будем мы взрывать линкор, - отвечает штабс-капитан в отставке Квашнин. – Чтобы это чудовище больше не таскалось по нашей Балтике.

- А, ну раз так…, - сразу согласился Тютин; в принципе он и так понимал, для чего его сюда вытащили из Берлина. – А у вас всё готово для дела?

- Почти. Завтра ещё кое-что погляжу, посчитаю, и у меня всё будет готово. Остаётся дело за малым.

- За деньгами, - догадался казак.

- Да, нужен баркас, нужны пять тонн динамита, ну и ещё по мелочи.

- А раз курьер с деньгой до нас не добрался, придётся самим добывать, - снова догадался Тютин. – На экс пойдём?

- Ну, другого курьера ждать нам некогда. У нас мало времени, брат Тимофей говорит, что они починятся через две недели и уйдут из доков. Если мы ещё недельку прочешемся, прождём нового курьера, да будем искать баркас, да покупать динамит – а покупать его желательно не в Гамбурге, – мы точно не успеем.

- Ну, теперь всё ясно…, - говорит казак. - А есть что на примете? Или мне походить посмотреть?

- Понимаешь, - брат Аполлинарий вздохнул. – Гамбург настолько богат, что тут ограблений почти не бывает. Некому грабить. Народец здесь зажиточный, тут если и бандитствуют, то это приезжие, цыгане какие-нибудь или хорваты-дезертиры, что из солдат в Австро-Венгрии сбежали. Ну, или морячки, что по пьяной лавочке от своих кораблей отстали. Экспроприировать тут в черте города нельзя.

- Ну так я по округе посмотрю, может, что найду.

- Да нет, ты не понял, Тимофей Сергеевич уже ищет, завтра должен уже вернуться, а ты пока отдохни, отлежись, вот, - брат Аполлинарий протягивает казаку бумагу, - адрес твоей квартиры, ты Милорадович из Герцеговины, для связи отправляй телеграммы до востребования на двадцать седьмой телеграфный пункт, семидесятый пункт запасной, контрольное время сутки, пиши на имя Иоганна Вайса или на Виллима Берхарда…

- Берхард… Это брат Тимофей?

- Да, это его псевдоним. Этот кабачок – место встречи; если мы не ответили тебе ни с одного телеграфа в течении двадцати трёх часов от последней телеграммы, сворачивайся и уезжай в Берлин, – при этом Квашнин протянул казаку под столом, чтобы никто не видел, пять талеров.

- То есть как обычно, двадцать три часа? – спросил Тютин, незаметно забирая деньги и пряча их в карман панталон.

Он не зря так спросил, ведь именно двадцать три часа были контрольным сроком, сроком неопределённости, после которого, если брат не выходил на связь, нужно было либо сворачивать операцию, либо уходить на запасные квартиры. Именно двадцать три часа, и ни часом больше, так как, если брат попал в руки англичан, он был обязан выдержать сутки под любыми пытками, а уже по истечении суток мог начать говорить, чтобы облегчить свои муки. За это его уже никто не упрекнул бы, тем более что упрекать пришлось бы посмертно.

- Да, двадцать три часа, как обычно, – отвечал ему Квашнин. – Так что держи связь.

Глава 19

Если Тютин и Квашнин при встрече были вынуждены обменяться только сухим рукопожатием, то уж брат Тимофей сразу заключил казака в крепкие объятия.

- Здравствуй, дорогой друг, здравствуй!

- Здравствуй, Тимофей Сергеевич. Рад тебя видеть, – в свою очередь обнимал товарища Тютин. И это было искреннее их чувство, так как не видались воины Святого Ордена больше года.

Они собрались в каморке Тютина, которую подыскал ему Квашнин на Эльбрюккене. Комнатушка была далека от центра и близка к порту. В этих местах всякого разного люда было предостаточно; не считая обычных шведов, итальянцев да португальцев, встречались в этом районе и бразильцы, и алжирцы, так что на какого-то серба никто и внимания не обратил бы. Порт, торговля, тут всяких людей хватает. Серб так серб.

- Аполлинарий, ты захватил? – спрашивал брат Тимофей, освобождаясь из крепких объятий казака.

- Захватил, захватил, - Квашнин показал бутылку коньяка и свёрток с закусками. – Стаканы надобны.

Они стали устраивать маленькое застолье из того, что было. Из посуды набралось две кружки и рюмка, а из мебели два стула. Пришлось стол придвинуть к кровати, если, конечно, солдатскую шконку с тонким матрацем и старым одеялом можно именовать кроватью. Уже темнело, но братия керосиновую лампу зажинать не стала; уселись, начали разливать коньяк. Тост говорил Тимофей Сергеевич Серпухов, он был старший в орденской иерархии и носил чин брата-чернеца, посему ему досталась рюмка, её он и поднял:

- За сестёр наших и за братьев.

- За сестёр и братьев, за дело русское, – отозвался сразу Тютин.

- За сестёр и братьев, за веру православную, - поддержал товарищей Квашнин.

Они выпили стоя и лишь после этого сели, и Тютин спросил:

- Значит, Зоюшка наша погибла?

- Да, - сухо ответил Квашнин; ему не хотелось говорить об этом, но Емельян имел право всё знать. – По данным полиции, покончила жизнь самоубийством. Я сам актов не видел, но надёжный человек мне сообщил: информация достоверна. Была облава на вокзале в день прилёта курьера. Там Зоя и погибла.

- Вот нечисть поганая, - Тютин сжал кружку в кулаке.

- Злиться не нужно, Емельян, - успокаивающе произнёс Серпухов, - ярость разума лишает, мы им отомстим за неё с холодной головой.

Казак согласно покивал: всё правильно, надо мстить. А потом и говорит:

- Эх, хоть на могилку бы её сходить, храбрая была… Орлица, да и только.

- Про могилку… Ты это забудь, – нравоучительно заметил Серпухов.

- Да и не хоронят здесь их…, - добавил Квашнин. – Невостребованные трупы кремируют. Земля на кладбищах дорога.

- А, ну да… Немцы, цивилизованная нация, меркантилизм, – заметил Тютин и тяжело вздохнул.

И всем стало тяжело, так как не знали братья, что до их любимой послушницы, хоть и больной, но живой, было от них меньше часа неспешной ходьбы. И Квашнин разлил по кружкам новую порцию коньяка, а пока разливал, Тимофей Сергеевич всех порадовал:

- А вот курьер наш жив.

- Да ты что?! – обрадовался казак. Да и Квашнин был рад.

- Жив, значит.

- Да, сейчас на поезде, согласно схеме отхода едет в Бухарест, там его встретят, опросят, будем знать из первых, так сказать, рук, как всё было на аэровокзале.

- Ну, давайте, - Квашнин поднял кружку, - за удачу и за чудесное спасение.

Они выпили, и тогда брат Тимофей потряс своими кудрями под впечатлением коньяка и произнёс:

- Всё, хватит гореться, давайте займёмся делом. Ну, брат Аполлинарий, как у тебя?

- Нормально, автомат готов, доделываю магнитный датчик, и взрыватели готовы; если бы был баркас, можно было бы приступать к монтажу генератора, пока помощник монтировал бы генератор и сам автомат на лодку, я закончил бы с датчиком и путеуказателем.

- Слушай, а как этот твой помощник… Нормальный человек? – спрашивает Тимофей Сергеевич.

- Грамотный, хоть и молодой, в чертежах всё понимает, электротехнику знает лучше меня, готов работать без выходных и, главное, лишних вопросов не задает. Думает, что я гениальный инженер из Дортмунда, создаю лодку-автомат. Ждёт от меня премию. Я ему обещал за срочность. Так что на баркас и на окончание работ, включая премию, мне нужно триста двадцать талеров.

- Вот та-ак вот… Триста двадцать талеров для нашего инженера вынь да положь, - резюмировал брат Тимофей.

- В общем, как купим баркас, мне потребуется дня четыре для монтажа и отладки. Ну, может, пять…, - закончил свою речь Аполлинарий Антонович.

- Понял, казак, зачем тебя вытащили сюда? - обратился Тимофей Сергеевич к Тютину. - Времени в обрез. Эти сволочи через две недели сняться могут. Нашему инженеру пять дней нужно только на отладку после покупки баркаса, а у нас ещё и самого баркаса нет. Для того курьера с деньгами и ждали. Больше ждать не можем, придётся самим добывать, причём срочно.

- Ну что ж… Значит, добудем деньгу, – ничуть не смутился казак. И в предвкушении потёр свои огромные ладони с узловатыми пальцами. Для него экспроприации были делом обычным. Сколько у него их было – и не сосчитать, он сам, наверное, со счёта сбился. – Могу подыскать нужный объект, если вы ещё не нашли.

- Нашли-нашли, - успокоил его брат Тимофей и достал из внутреннего кармана своего несвежего сюртука карту, - запали-ка лампу, Емельян.

Окно завесили, лампу зажгли, а карту разложили на столе, сдвинув в сторону посуду.

- Вот, - Тимофей Сергеевич ткнул пальцем в край бумаги. – Ведель. В самом Гамбурге ничего трогать нельзя, газеты напишут, и твари сразу обратят внимание, а нам этого не нужно. Ведель же – он немного на отшибе, там и полиция своя, и газеты; может, до англичан сразу и не дойдёт. А если и дойдёт, то могут и не обратить внимания.

- А что будем брать-то? – интересуется брат Емельян.

- «Кредитную кассу Лойба», это неофициальное отделение поганого «Барклая», там какой-то тип получает ссуды из «Барклая» и тут работает. Кредит даёт быстро, процент берёт конский, работает с торговцами, там весь этот город Ведель – сплошные склады, кто до Гамбурга не доплыл или в Гамбурге склад дешёвый не нашёл, все там разгружаются. Касса небольшая, но зверская, минуту просрочил – залог забирают, работает без выходных, этот Лойб – парень хваткий; думаю, большого куша мы там не возьмём, но на нужды нам хватит.

- Охрана? – спрашивает Тютин.

- Один мужичок с револьвером да охранный автомат «Кольтс Мануфакторинг», вот и всё.

- Автомат «Айвенго»? – уточняет Тютин.

- Он самый, думаю, ты с ним разберёшься.

- Разберусь, - заверил казак и махнул рукой, - это старьё. А что с кассой: сейф какой или несгораемый ящик? Что там у них?

- Сейф «Дитрих Шлоссер». Новенький, – продолжал брат Тимофей.

- О, - на сей раз казак был более уважителен. – Серьёзная вещь. Его только взрывчаткой брать. Один раз намучились с таким вот «Дитрихом» в Монако, так и не вскрыли. Взяли всё из кассы и ушли.

- На этот раз мучиться не придётся, управляющий носит ключи от сейфа прямо на поясе, – заверил Тютина брат Тимофей. – Приезжает к восьми, мы его сразу у входа и возьмём. Так, ну вот, в общем-то, и всё. Емельян, ты, как человек более опытный, имеешь вопросы?

- Имею, и первый вопрос: транспорт.

- Однолошадная колясочка. Купил позавчера.

- Открытая?

- Открытая.

- Мало, нужна ещё одна в две лошади и крытая. На ней будем дело делать, а твою однолошадную поставим в тихом месте, где первую бросим, пересев на вторую. Деньги имеются, чтобы приобрести вторую коляску?

- Нет, а зачем? Мы всегда на одной уходили, - вспомнил Серпухов.

- О, то раньше было, сейчас всё по-другому, - произнёс казак со знанием дела, - теперь главное – безопасность. И быстрота. Теперь по науке грабим. По регламенту. Иной раз с секундомером. Все в масках и неброской одежде. Теперь в некоторых банках фотоаппараты стоят. Ты грабишь, а кассир на кнопочку нажал, вот тебе и твоё фото. Потом его в полицию отдадут.

- Ишь ты! – говорит брат Аполлинарий. - Я и не слыхал про такое.

- Вы, видно, давно на эксы не ходили, - продолжает брат Емельян. - Нынче всё по-другому делается. Ещё надо было тебе, Тимофей, сигнализацию посмотреть. А то ты только начнёшь дело, а тут такой звон поднимается, что хоть святых выноси, и такой же звон в соседнем полицейском участке случается. Ты только на выход с денежкой, а там уже полицаи: будьте добры, господа хорошие. Позвольте в кузовок. И на нары.

Аполлинарий Антонович и Тимофей Сергеевич переглянулись, а инженер говорит:

- Отстали мы с тобой от современных тенденций, брат Тимофей.

- Отстали, отстали…, - соглашается тот. – Хорошо, что Емельяна Николаевича позвали для дела. Он, видно, специалист.

А Емельян Николаевич, польщённый таким замечанием, продолжает:

- Второй экипаж нужен обязательно. Оставим его в надёжном месте. Во время дела инженер на козлах сидит, ждёт, мы с тобой, брат Тимофей, в кассу идём, берём кассу, уходим быстро, добираемся до второй коляски, пересаживаемся. Там уже едем не спеша, внимания не привлекаем. Один из нас с деньгами соскакивает, берёт новый экипаж, вот и всё.

- Это вы с Андреем так всё придумали? – спрашивает Тимофей Сергеевич про очень известного напарника Тютина.

- С ним, с ним, - кивает казак. – За год последний девять касс и банков взяли. И всё без сучка без задоринки.

- Технологии, однако, - восхищается брат Аполлинарий.

- Ладно, значит, купим ещё один экипаж, двухлошадный. Завтра подготовка, послезавтра работаем.

- Слушай, Тимофей, - говорит Тютин, - дай-ка денег, я сам экипаж выберу, заодно и к кассе съезжу, дорожку посмотрю, да и саму кассу погляжу.

- Хорошо, - соглашается брат Тимофей. И лезет в карман сюртука за кошельком. А сам приговаривает: – Значит, теперь ещё и маски нам понадобятся.

- И маски, - кивает казак.

- Маски я сделаю, - обещает инженер.

Глава 20

Когда за дело берётся специалист, и дело по-другому делается. Что ни говори, а у брата Тимофея и брата Аполлинария была иная спецификация: разведка и диверсии. Тяжёлая, подпольная работа. Работа лицом к лицу с людоедами из Интеллидженс Сервис. Опасная, выматывающая, требующая ежедневного внимания и постоянного напряжения. А у группы Андрея Николаева, к которой принадлежал брат Емельян, работа была совсем иной. Это были серьёзные, но в тоже время эффектные люди, любящие дорогую одежду, рестораны, ложи в театрах и всякие другие излишества, не одобряемые старцами в тихих лесах Серпухова. Они могли себе это позволить, так как эти «робин гуды» всегда были при деньгах, потому что часть экспроприированного, с молчаливого согласия руководства Ордена, оставляли себе. За риски.

Несмотря на некоторый немонашеский гедонизм, добытчики дело своё знали отменно, так как у них была огромная практика, а централизация и образование позволяли им идти в ногу со временем и иногда даже опережать его, ведь они одними из первых покупали новые охранные автоматы, новые сейфы и новые системы сигнализация для их изучения, после чего приступали к делу, уже вооружённые новыми знаниями и умениями. Их усилиями и содержалась разветвлённая по всему миру сеть людей разных национальностей, что по мере сил пытались ограничивать могущество Британской империи.

В общем, в прошлом казак Тютин, а ныне инок Емельян был важной частью следующей экспроприации. Более ценной, чем поначалу считали брат Тимофей и брат Аполлинарий, помнившие ещё времена, когда им самим приходилось добывать себе деньги на подпольную работу.

Ещё не рассвело, а казак уже был на самом севере города, где у озера на Брамфельдер Реддер находился конный рынок. Торговали тут не только лошадьми, но и другим скотом, и несмотря на то, что паровых двигателей становилось всё больше и больше, тягловых животных тут было огромное количество. И тяжеловозы, и мерины, и выездные лошади, и лошади для верховой езды – всё, что душе угодно. Да, он уже не состоял в Превеликом войске Донском, но казак – до смерти казак, а значит, в лошадях разбирался отлично и уже через два часа, на не новой, но ещё крепкой коляске, запряжённой парой ещё не старых коней, выезжал с рынка.

Он первым делом купил карту и выяснил, что в нужное ему место ехать два с половиной часа.

«Ну и ладно, заодно посмотрю город и окрестности», – подумал брат Емельян и поехал на север. И та поездка была очень познавательна для него, он узнал, что одна дорога ведет из Гамбурга в Ведель по берегу реки, по фешенебельной Страндвег, мимо павильонов и ресторанов, мимо прекрасных летних домов, мимо живописного леса Филькен Штайн. А вторая дорога, более короткая и более широкая, торговая и забитая транспортом, шла через небольшие посёлки Зюльдорф и Риссен. А ещё в Веделе была лодочная станция, от которой ходили лодки, в том числе и пассажирские, до самого Гамбурга.

И даже эти открытия были бы очень полезны и ценны для будущей операции, но это было ещё не всё. Тютин ближе к полудню добрался и до самой кассы.

«Кредитная касса Лойба». Вывеска была невзрачной. Здание… Тоже так себе, старый приземистый пакгауз с малюсенькими окнами. И те окна за решётками. А у входа в кассу… Это плохо… Одиннадцать конных экипажей и один роскошный и модный паровой «Португезе». Он был не «под парами», видно, хозяин пока никуда не собирался. И тут же, по улице, двигались ещё экипажи, при том, что улица сама по себе не очень-то и широкая. Случись понадобится быстрый отход, так могут начаться сложности. Это нужно было учитывать.

Также брат Емельян подметил то, чего не учёл брат Тимофей при осмотре кассы, – к зданию от ближайшего столба шёл провод. Нет, то был не толстый силовой провод электропитания. Это был провод телеграфный, значит, там есть телеграф. Но, что было ещё неприятнее, так это то, что по такому же проводу обычно поступал сигнал тревоги в ближайший полицейский участок.

«Хорошо, что не поленился сюда съездить!», - отметил для себя казак, поставил коляску рядом с другими и пошёл в здание конторы, двери которой были радушно распахнуты. Ну, тут всё было, как и во всех других кассах, которые до того ещё не грабили.

Расслабленный охранник был крупным и упитанным, был одет в чёрный длиннополый китель и перепоясан ремнём, на котором висела большая кобура. На котелке какая-то кокарда. Но не военная. Охранник… так, ерунда… только с револьвером.

«Смит и Вессон», понял Тютин с первого взгляда, проходя дальше; охранника для себя он охарактеризовал как «мешок». Когда монах вошёл, этот дурень даже не взглянул в его сторону, ему было жарко, он стоял и отмахивался платком от первой весенней жары. И немудрено, что охраннику было душно. Десяток посетителей, дюжина клерков. Конторки, шкафы для бумаг, стеллажи для документов и он сам…

«Дитрих Шлоссер» последней модели. Несгораемый шкаф, к которому невозможно было подобрать ключ. Да, именно тот ключ, который висел на цепочке у пузатого господина, что сидел в высоком кресле с резной спинкой за красивым столом с зелёным сукном.

Управляющего от прочего люда отделяла оградка и два бухгалтера, которые, скинув сюртуки и надев чёрные нарукавники, что-то усердно писали. На вошедшего казака не обратил внимания не только охранник, на него не взглянул ни один из клерков, видно, тут и без него клиентов было предостаточно. Ну и прекрасно. Тютину осталось взглянуть только на охранный автомат, ведь именно ему придётся с ним разбираться. Автомат стоял в углу справа от входа. Ну что ж, Серпухов не ошибся: бронированный, но старый «Айвенго» компании «Кольт». Один из первых охранных автоматов, такой лет десять назад неприятно удивил бы грабителей, но сейчас любой опытный налётчик знал, что покончить с этой штукой можно одним длинным кинжалом, у которого хорошо изолирована рукоять. Задерживаться тут больше нужды не было, и он вышел, так никем и не примеченный, даже охранником. Вышел, уселся на козлы своего экипажа и поехал в Гамбург, снова осматривая и запоминая дорогу. Заодно нашёл местечко у здания почты, где можно оставить запасной экипаж. И от этой почты было совсем недалеко до лодочной станции. Прекрасное место. В общем, поездка была плодотворной, и Емельян Николаевич проделанной работой был доволен. Он и в здание почты зашел и даже дал две телеграммы на разные адреса, но с одним и тем же текстом: «Неплохо бы повторить». Его товарищи, прочитав телеграмму, прекрасно поняли бы потаённый смысл: «Сегодня в то же время и на том же месте». После чего он, с чувством выполненного долга, добравшись до первого ресторана с прекрасным видом на реку, с удовольствием отобедал отличной жареной колбасой с отменным тёмным пивом.

***

Они собрались, как и в прошлый вечер, с картой, коньком с бумагой и карандашами. Расселись на те же места, которые занимали вчера, взяли ту же посуду, снова разливали коньяк, теперь же разговор был более осмысленный, и вместо брата Тимофея всё больше говорил брат Емельян:

- Во-первых, надобны будут ножницы, чтобы перерезать телеграфный провод, что идёт от столба к кассе.

- У меня есть ножницы по металлу, - сразу предложил брат Аполлинарий.

- Провод метра три с половиной над землёй, - заметил казак.

- Припаяю к рукоятям ножниц два длинных прута, по метру, - сразу сообразил инженер. – Думаю, встав на козлах экипажа, достану до провода.

- Да, из экипажа достанешь, –брат Емельян продолжал: – Кирасы есть у кого? Теперь, после дела в Солониках, святые отцы требуют ходить на дело защищёнными.

Все монахи слышали, что после неудачной попытки ограбления торгового представительства в Солониках два брата были ранены и попали в лапы англичан, что привело к полному разгрому сети Ордена в тех местах.

- У меня есть кираса, - сразу ответил брат Аполлинарий. – Отличная вещь, под одеждой совсем не видно.

И при его-то прекрасной фигуре в том, что небольшая мускульная кираса не будет видна под одеждой, сомневаться не приходилось. А вот рыхловатому брату Тимофею, с его неспортивными формами, кирасу под одежду нужно было ещё поискать, поэтому он, покосившись на своих товарищей, просто сказал:

- Кольчугой обойдусь.

- Ладно, кольчугой так кольчугой, - согласился Тютин, - тем более, что и я свою кирасу не захватил. А что у нас с оружием?

- Не считая ножей и стилетов, у нас по два револьвера, винтовка Спенсера с оптикой и лупара под двенадцатый патрон, это мы держим для горилл.

- Винтовки и ружья…, - казак призадумался на секунду, - Нет… не понадобятся; это, конечно, всё страшно, но уж больно велико, такое под сюртук не спрячешь. Берём по револьверу каждый, ещё один запасной будет во второй коляске, ну а ножи, трости и стилеты – это как обычно. Ещё надо будет взять мешок, иногда денег бывает столько, что все в обычный саквояж не входят. Ах, да, - вспомнил он. – Маски!

- Будут маски, - заверил его брат Аполлинарий. – И маски, и ножницы для проводов.

Они выехали на двух колясках, когда едва-едва небо на востоке стало краснеть. На первой коляске ехали казак и инженер, а за ними в своём однолошадном экипаже следовал и брат Тимофей.

Поехали по дороге Страндвег, что тянулась по берегу реки; там им попадались навстречу последние гуляки, которых официантам всё-таки удалось выгнать на улицу. Пьяные и весёлые, они махали руками едущим на дело братьям и даже предлагали выпить. Те же вежливо улыбались и махали гулякам в ответ. Хотя на самом деле были сосредоточены. Как ни крути, но экспроприация – дело серьёзное, даже если на дело идёт такой заматерелый экспроприатор, как брат Емельян. Потому что сколько бы ты раз уже ни совершал налёты, менее опасным акт не станет, так как всякий раз ты рискуешь схлопотать пулю или угодить в полицию со всеми отсюда вытекающими…

Они доехали до почты на улице Гренцвег, на въезде в Ведель. Там, у здания почты, несмотря на раннее утро, уже стояло несколько почтовых, и не только, повозок, так что ещё одно транспортное средство не вызвало бы ни у кого ни удивления, ни интереса. Брат Тимофей поставил свой экипаж рядом с другими и пересел в коляску к товарищам.

Без пяти минут восемь сторож конторы вышел на крыльцо и впустил в помещение дюжину клерков и бухгалтеров, а заодно и крупного охранника, но Тимофей Сергеевич, прогуливавшийся по улице невдалеке, не стал суетиться: главного человека, того, кто управлял компанией, ещё не было, а значит, и ключа от сейфа тоже.

Так что нужно было ждать, и он продолжил свою прогулку по живописному местечку, сплошь застроенному складами, металлическими мастерскими и амбарами.

Он дошёл до конца улицы и вернулся обратно, прежде чем увидал дым роскошного парового экипажа, появившегося на другом стороне. Это подъезжал тот, кто им был нужен. Тут уже Тимофей Сергеевич проявил несвойственную для него прыть, быстрым шагом прошёлся до переулка, где скрывалась коляска с братьями, и, достав платок, сделал вид, что протирает им лицо.

Экипаж сразу тронулся и поехал в его сторону, брат Тимофей его дождался и, когда тот проезжал мимо, весьма ловко вспрыгнул на его подножку и так и поехал стоя, не пытаясь влезть под поднятый верх. Ни слова, ни полслова товарищи друг другу не говорили. Тютин и инженер уже были в масках, казак протянул маску и брату Тимофею, и тот взял её.

Кучер-механик роскошной паровой коляски марки «Португезе» остановил её как раз против входа в кассу, и из экипажа вывалился пузатенький господин. И сразу навстречу ему вышел на крыльцо большой охранник. Он торжественно отдал честь приехавшему и галантно, с полупоклоном распахнул перед пузатым двери: прошу вас, входите. А после вошёл и сам. Едва охранник скрылся за дверью, как к ней подлетела лёгкая крытая коляска, запряжённая двумя лошадьми, а из неё выскочили двое энергичных людей. Один был высок и плечист, второй был средней упитанности, но даже на вид весьма проворный; этот упитанный на ходу надевал на лицо маску. Они быстро вбежали в здание кассы, и плечистый закрыл за собой дверь.

А человек, оставшийся в коляске, тоже не бездействовал; он встал в коляске и ножницами на длинных ручках быстро и со знанием дела перерезал провода, что тянулись от столба к зданию. После этого варварского поступка он бросил ножницы на пол своей коляски и удовлетворённо и спокойно уселся на место возницы, поудобнее взяв вожжи в руки. Стал ждать.

А вот проходивший мимо человек, с удивлением наблюдавший, как некто перерезает провод, решил выяснить, что за безобразия тут происходят, подошёл к коляске и начал:

- Эй, а зачем это вы…, - прохожий осёкся на полуслове, увидав, что лицо сидевшего на козлах человека почему-то закрыто маской. – А это вы что? – он указал на своё лицо. - Это почему так?

- Так надо, - сухо и по-деловому ответил человек в маске.

- А-а… Ну тогда я пойду, - сказал прохожий.

- Нет, - сказал человек в маске, - не пойдёте, вам придётся постоять пару минут со мной.

И для убедительности он рукоятью своей трости, как крюком, подцепил человека за лацкан сюртука и подтянул к себе поближе.

- Да что это вы?! – возмутился прохожий, пытаясь вырваться.

- Стойте тут! – весьма твёрдо произнёс человек в маске и добавил уже мягче: - Постойте… Это недолго.

Глава 21

Хлопушка. Брат Емельян почему-то называл её хлопушкой. Это был плоский мешочек из жестких кусков кожи величиной с ладонь и с удобной ручкой. В мешок была насыпана хорошая порция свинцовой дроби, что делало хлопушку вещью весьма увесистой. Если такой «ладошкой» точно ударить, хлопнуть человека по затылку, то с вероятностью в девяносто процентов человек потеряет сознание. Тут главное – точно попасть, всё остальное сделает свинцовая дробь.

Тютин пользовался хлопушкой не раз и, можно сказать, руку на этом деле набил.

Внезапность. Охранник и управляющий едва вошли в помещение, и начальник, еще не успел снять цилиндр, а с ним ещё не поздоровались все работники кассы, как туда почти бесшумно ввалились два человека в масках. Управляющий всё, что успел, так это разинуть рот от удивления, прежде чем невысокий человек в маске поднёс к его изумлённому лицу ствол револьвера.

- Доброе утро, герр управляющий.

А вот охранник из-за своей природной неторопливости даже особо и изумиться не успел. Тютин, как только влетел в здание кассы, первым делом, не дав ему даже оборотиться и посмотреть, что это за шум, схватил большого, не понимающего, что происходит, человека за шиворот и с размаху врезал ему хлопушкой в область шеи и затылка. Врезал так, что котелок с головы охранника улетел в угол кассы. Но, как выяснилось, крупному человеку с бычьей шеей этого оказалось недостаточно, он удивился и попытался развернуться и узнать, кто это там хулиганит. Но брат Емельян был и сам силён, он не выпустил воротника охранника, не дал ему разобраться в ситуации и нанёс ему ещё два удара по затылку. Только после второго удара здоровяк поплыл, обмяк и медленно завалился на пол. Казак заглянул ему в полуприкрытые глаза и быстро вытащил у него из-за пояса револьвер: готово.

И вовремя, потому как в это время присутствующие при всём этом безобразии сотрудники кассы пришли в себя, поняли, что это налёт, и один из них, лысый бухгалтер в белой рубахе и чёрных нарукавниках, пронзительно выкрикнул дважды:

- Грабят! Грабят!

После чего спрятался за оградку, разделяющую помещение. Как только это произошло, другие сотрудники, как по команде, стали падать на пол. Попытался упасть и управляющий, но тот грабитель, что держал его за локоть, не дал ему этого сделать.

- Не надо, не надо… Идите к сейфу…, - и для убедительности снова показал управляющему дуло револьвера.

- Но автомат…, - пытался лепетать пузатый начальник.

- Не волнуйтесь, всё хорошо, идите, пожалуйста, к сейфу, – продолжал грабитель.

Брат Тимофей был почти спокоен: раз брат Емельян сказал, что он разберётся с охраной, а его задача – управляющий и сейф, то так тому и быть. В компетенциях брата Емельяна он не сомневался.

А охранный автомат, как и положено, после кодового слова «грабят» очнулся и мигнул парой ламп на приборном щитке; ему ещё требовалось некоторое время, чтобы включить все свои агрегаты, но времени у него уже не было, к нему, доставая из-за пояса большую, мощную отвёртку, заточенную под шило, уже подходил Тютин. Он, видимо, хорошо знал, что делать, так как производил свои действия очень быстро. Казак вставил отвёртку под бронещит, в щель под панелью, и ладонью, с усилием, за три удара загнал её внутрь конструкции. Там что-то хлопнуло и свернуло, а из щелей потекли струйки белого негустого дыма. Охранный автомат «Айвенго» не перенёс подобного обращения, прощально мигнул лампочками и угас… А казак повернулся к лежащим на полу клеркам и бухгалтерам. И для тех, кто смотрел на него, продемонстрировал по револьверу в каждой руке. Казак с удовольствием сказал бы что-нибудь доходчивое сотрудникам кредитной кассы, но они с товарищами договорились, что он будет молчать из-за своего весьма заметного акцента, чтобы не давать лишнюю нить тем, кто будет расследовать происшествие. Так что брату Тимофею, доведшему наконец трясущегося управляющего до сейфа, пришлось повернуться и на всё помещение крикнуть на прекрасном немецком с заметным северогерманским акцентом:

- Господа! Лежите спокойно и не поднимайте голов, иначе моему молчаливому другу придётся прострелить вам конечности. Во избежание инвалидности не проявляйте излишнего героизма, берегите себя.

И, не услыхав возражений от лежащих на полу служащих, он повернулся к дрожащему от страха пузану:

- Герр управляющий, давайте не будем тянуть, люди лежат на полу, им неудобно, открывайте сейф.

- Что? – начальник предприятия как будто удивился. Он смотрел на маску брата Тимофея с непониманием – Открывать сейф?

- Да-да, - кивала ему маска. – Берите ключик, вот этот вот, - Елецкий взял замысловатый ключ, что болтался у управляющего на цепочке для часов, - давайте я вам помогу, вот он, берите его в ручку и отпирайте сейф.

Не будь тут Тютина, брат Тимофей сорвал бы ключ с цепи и сам бы отпёр несгораемый шкаф, но опытный казак не рекомендовал этого делать.

- Эти сволочи из «Дитриха Шлоссера» наловчились всякие хитрости в свои сейфы ставить; три месяца назад… да, зимой, в Каннах, вот такой вот новый отпирали, - рассказывал казак, - и едва вставили ключ, едва провернули, а из щёлочки вверху брызнула кислота товарищу в лицо, хорошо хоть, в глаза не попала. А ещё и шип отравленный вставляют, провернёшь ключ, а он и выскакивает тебе в руку. Так что пусть пузатый сам сейф отпирает, а ты рядом стой, но настороже будь.

И брат Тимофей, глядя на кислую и испуганную – непонятно чего в ней было больше – физиономию управляющего, понял, что слова казака о ловушках в сейфах не пустой звук.

- Открывайте сейф, любезный, - сказал он уже без всякой учтивости в голосе. – Ну, все вас ждут.

- Я…, - ростовщик уже чуть не плакал, - я не могу…

И тогда Тимофей Сергеевич приставил к его щеке револьвер.

- Если я выстрелю, вы скорее всего не умрёте, но кушать вы уже никогда не сможете, будете только пить… Ну, - он даже взял руку управляющего, ту в которой был зажат ключ, и стал с усилием тащить её ближе к замочной скважине, - открывайте, давайте, давайте… Ну, чего вы упрямитесь? Хотите проявить свою храбрость? Желаете остаться без зубов и нижней челюсти? Открывайте свой ящик.

- Я не могу…, - по щекам управляющего покатились слёзы.

- Вы любите кушать? – спросил у него брат Тимофей.

- Да, я люблю кушать…

- Но вам больше не придется этого делать, - Елецкий с силой надавил стволом револьвера на щеку пузана. – Я уже начинаю злиться, а когда начну, я выстрелю.

- Вы злой человек, - всхлипывал управляющий.

- Да, я злой человек, а вы и усугубляете, только и делаете, что злите меня, - сказало он и вдруг заорал: – Вставляйте ключ, иначе я стреляю. Ну, раз… Два…

- Надо отключить тумблер! – неожиданно закричал управляющий. – Иначе меня может убить током!

- Ах вот как!

- Да, нужно отключить ток! – уже вовсю рыдал начальник кассы.

- Ну, так отключайте, отключайте, где ваш тумблер?

- Он там. За шкафом, - управляющий указал на стену возле сейфа.

- Ну так вперед, вперёд, отключайте его, не тяните, мы с вами целую минуту тут толчёмся, а должны были уже уходить. Неужели вам так приятно наше общество, что вы так медлите?

- Нет, не очень…, - пролепетал ростовщик.

- Что не очень? – не понял брат Тимофей.

- Не очень приятно ваше общество… Мне.

И тут уже Елецкий не выдержал и толкнул его револьвером в лицо и зло произнёс:

- Давайте, отключайте же!

- Но вы же тогда заберёте мои…

Ростовщик не успел договорить, ни он, ни грабитель в маске не заметили за своими пререканиями, что второй грабитель, тот, что высокий, подошёл к ним, быстро врезал управляющему по голове рукоятью револьвера и прошипел тоном, навевающим ужас:

- Быстро! Быстро!

- А-а…! - заорал ростовщик и немного присел. - Это очень больно,- из его головы по виску, по щеке быстрой струйкой полилась кровь – на плечи сюртука, на белоснежный и накрахмаленный воротник сорочки, на пол, на манжеты; но несмотря на это, он, подвывая, тут же засунул руку за сейф, чем-то пощёлкал там и сообщил:

- Всё! Отключил.

И потом, уже без напоминаний и уговоров, трясущимися и запачканными в кровь руками он вставил ключ в замочную скважину и провернул его в одну сторону до щелчка, потом сделал два оборота в другую и после уже распахнул толстую дверь шкафа: вот, берите. И горько, горько зарыдал, отойдя в сторону.

Тут уже брат Тимофей не терялся, он раскрыл мешок и стал смахивать в него с полок всё, что было в сейфе. Пачки банкнот разных казначейств, в том числе и некоторое количество британских фунтов; ровные, завёрнутые в серую бумагу упаковки с монетами большой ценности; мелкие монеты, что лежали в коробочках; часть монет падала на пол, но он на упавшие деньги внимания не обращал, брал только то, что удобно было ссыпать в мешок. И деньги всё не кончались. Рыдания ростовщика были горестны настолько, что случайный прохожий, услышав подобное, решил бы: человек распрощался со всею своей семьей, не менее. Но жестокосердые грабители не имели и капли жалости к несчастно выгребли всё, что было в сейфе. А забрав деньги, поспешили к выходу, вежливо попрощавшись с убитым горем ростовщиком.

А на выходе, на крыльце увидели сидевшего на земле человека, у которого из рассечения на лбу сочилась кровь:

- А это кто ещё такой? – взглянув на сидящего и садясь в экипаж, спросил брат Тимофей у брата Аполлинария, который так и сидел на козлах коляски, дожидаясь товарищей и поигрывая хлыстом в руках. Он ему и ответил:

- А это один очень любопытный, но очень тупой человек, который сначала всё интересовался, что здесь происходит, потом хотел уйти, а теперь тут отдыхает.

А тут и Тютин запрыгнул в коляску, и Квашнин, щёлкнув кнутом, пустил коней с места в галоп и погнал их прочь из города Веделя, на юг, на юг.

И маски они сняли, лишь когда отъехали подальше от кассы, и тут уже появилось , проверяет с среди них веселье, которое случается с людьми, что сделали непростое дело и сделали его успешно.

- Ну что?! Взяли чего-нибудь?! – не оборачиваясь к товарищам, кричал Тютину и Елецкому Квашнин.

- Взяли, «вашбродь», взяли, - заверял его казак.

- Тысячи три талеров будет, серебром и ассигнациями, - прикидывал довольный Тимофей Сергеевич.

- Быстро управились, и трёх минут не прошло, - хвалил братьев инженер. – Я думал, дольше будете копаться.

- Это ещё долго, - отвечал ему казак, - брат Тимофей уж больно мягок, миндальничал с крохобором, а те доброту людскую не понимают, пришлось ему подсобить. Уговорить банкира.

- А что было-то? – интересовался брат Аполлинарий.

- Потом, потом всё расскажем, ты сейчас за дорогой следи, - советовал вознице Елецкий.

На дорогах экипажей было уже много, но до почты, где они оставили запасную коляску, товарищи добрались быстро. Тут они пересели, казак сел на козлы, а инженер и Елецкий стали считать деньги; так они поехали в Гамбург. Но до Гамбурга Квашнин не доехал. У первой же лодочной станции он, взяв с собой триста талеров ассигнациями и сотню серебром и сложив всё это в саквояж, сошёл. Заказал себе лодку и поехал вверх по течению покупать баркас. А Елецкий и Тютин направились в торговый дом Нобеля, где братья решили купить пять тонн динамита. Лучше было, конечно, заказать его в другом городе, так как местные твари на подобную покупку могли обратить внимание, но, посоветовавшись, решили рискнуть и купить в Гамбурге, так как их подгоняло время.

Глава 22

В доме очень, очень вкусно пахло жареной рыбой. Треска с луком.

Зоя знала, что прошло какое-то время, она открывала глаза и видела, как за окном свет утра и дня менялся на темноту ночи. Но сколько было таких смен, она и близко не смогла бы угадать. Две, три? Пять? Нет, не смогла бы. Она не чувствовала себя плохо, у неё ничего не болело. Жесткая постель? Ну так в кельях послушниц постели ещё жёстче. В соседней комнате кто-то ходит, и вместе с запахом жареной рыбы до неё доносятся запахи табака. От брата Аполлинария тоже пахнет табаком, но это совсем другой запах, этот запах намного резче, сильнее. Это добрый старик Шмидт, приглядывавший за нею, пока она болела. По-настоящему приглядывавший. Ведь сил у девушки почти не было, даже чтобы дойти до уборной, и старый рыбак поставил в её комнате ведро, а рядом с её кроватью на табурете всё время стояла крынка топлёного молока с мёдом.

Ну, пора вставать, она ещё бы повалялась, но ей надо в уборную. И теперь она знала, что сможет дойти дальше, чем до ведра в углу. Дева опустила на пол ноги и с удовольствием зажмурилась от солнца, что теперь попадало ей на лицо.

Одежда. Весь этот ужас, в котором она сюда пришла, лежал на стуле у стены. Зоя встала и подошла к стулу, взяла в руки… Корсет, нижняя юбка… Она, наморщив носик, повертела её в руках… Какие-то пятна, потёки… Верхняя юбка – весь подол просто грязен. Неприятно липкий изнутри корсет. Ни панталон, ни чулок, ни обуви… Ну а на что она рассчитывала? Нечистая одежда уличной женщины. Впрочем, её не один год учили приспосабливаться к любым условиям, к самой плохой пище, к той, что многие посчитают просто несъедобной, к самой грязной одежде, к грязной и жёсткой постели.

И сейчас был как раз тот случай. Как ни крути, а другой одежды у неё не было, поэтому прочь брезгливость… Она уже взяла нижнюю юбку…

В комнате старого рыбака не было занавесок. Зачем одинокому рыбаку занавески, тем более что улицу от окна отделял невысокий заборчик, примерно Зое по грудь.

Она увидала голову человека в шляпе, он как раз стоял возле забора, девушку он видеть не мог, но она всё равно сразу присела и с нижней юбкой в руке поползла к окну, у которого стоял её саквояж.

Оружие. Это первое, что пришло ей в голову, как только она заметила голову. Ведь эта голова в мятой, дешёвой шляпе принадлежала одному из кривоногих. Это был один из переделанных, из тех, кого английские вивисекторы умело скрестили с животными, получив в новом существе нужную им комбинацию свойств. Кривоногие были очень быстрыми и ловкими, имели отличное зрение, неплохое обоняние, при этом человеческий интеллект и почти человеческий, хотя и не очень приятный вид.

Зоя сразу поняла, что за существо торчит над забором, едва бросила взгляд на заросшую коричневой щетиной щёку. Она быстро вытащила пистолет из саквояжика и взвела курки. Только после этого дева чуть-чуть выглянула в окно.

Этот уродец не убрался от дома, мало того, он разговаривал с Куртом Шмидтом. Зоя, продолжая наблюдать за происходящим краем глаза, в одной руке сжимая пистолетик, другою рукой стала надевать несвежую нижнюю юбку уличной девы. Она очень, очень волновалась. Если старый рыбак не то чтобы скажет хоть что-то про свою квартирантку, а даже просто начнёт неумело врать, этот переделанный сможет почувствовать ложь. Ведь эти твари очень, очень сообразительные.

Да, Курт продолжал разговаривать с кривоногим и даже что-то указывал тому рукой. А потом кривоногий приподнял свою шляпу в знак почтения и пошёл своей дорогой. А Курт, чуть-чуть подымив ему своею трубкой вслед, подождал некоторое время и вернулся в дом. Зоя уже надела на себя неприятный корсет, когда он постучал в её дверь. И старик произнёс:

- Фройляйн Гертруда! Вы спите?

А девушка, уже надев верхнюю юбку и поглядела на себя в небольшое зеркало, висевшее на стене. О! Голые плечи и руки. Корсет! Ну кто может носить корсет, не прикрыв его сверху приличной одеждой? Только уличные женщины. Её вид был вызывающ, и она поспешила накрыть свои плечи дешёвой шалью.

И только после этого ответила:

- Нет, герр Шмидт, не сплю, входите.

Старик не спеша, быть может, даже чуточку боязливо приоткрыл дверь и сначала заглянул в комнату:

- О, вы уже встали.

- Да, встала, - отвечала дева, тоже немного смущаясь, в основном из-за своего вида. Из-за этой непристойной одежды и немытой, нечёсаной головы.

- Вы в порядке, а я уже подумывал, не позвать ли вам доктора, – сказал рыбак, оглядывая комнату. – Вы ведь… долго спали. И у вас был сильный пот. Так обычно спят люди больные.

- О нет, доктора не нужно, я чувствую себя неплохо. А сколько я спала?

- Вы пришли… два дня назад, ранним утром, а сейчас уже почти полдень… Получается…, - он призадумался и выпустил клуб дыма, - получается, что спали вы почти два с половиной дня.

- О, -изумилась девушка, - я ещё никогда так много не спала.

- Может быть, вы проголодались? – спросил рыбак. – Я как раз нажарил рыбы, и получилось…, - он хмыкнул и с хитрецой поглядел на девушку, - больше, чем мне надо.

- Может, вы знали, что я сейчас проснусь?

- Может, и знал, а может, и нет, просто вы перестали… Вы стали спать спокойнее вчера, стали меньше ворочаться, мне показалось, что вы пошли на поправку.

- Я очень хочу есть, - призналась дева, - но мне бы не мешало ещё и помыться.

- У меня есть корыто, фройляйн Гертруда, есть чистое полотенце и мыло, я согрею вам два ведра воды, а вы пока поешьте рыбы. Там, на столе, ещё немного пива, оно ещё не выдохлось. Вы пьёте пиво, фройляйн Гертруда?

- Совсем немного.

- Я так и подумал, что вы пьёте вино, но не додумался купить его вам, простите уж старого болвана.

- Нет-нет, герр Шмидт, я попью пива и за всё вам заплачу. За всё. Имейте в виду, у меня есть деньги.

- Что ж, пара монет для меня уж точно лишними не будут, - кивнул рыбак и уже хотел выйти из комнаты девушки, но та остановила его:

- Герр Шмидт.

- Да, фройляйн, – он остановился в дверях.

- А тот… человек, с которым вы только что разговаривали, он ваш… знакомый?

- А, нет-нет… Шныряли тут они, я вышел узнать, что им надо. Они ищут здесь какую-то проститутку, что убила другую проститутку. Они думают, что эта убийца скрывается где-то у нас, у реки.

- Они? Кто они? – сердце Зои забилось заметно быстрее.

- Через день после того, как вы появились, по улице стал ходить наш участковый Райгер, он спрашивал про какую-то девицу. Спрашивал, не видел ли кто её тут, не отвозил ли на лодке куда-нибудь, обходил дома, но, кажется, так никого и не нашёл. Асегодня пара вот таких вот, как этот… аффенпинчеров с утра тут бродят, рассказывают про какую-то убитую проститутку. Кстати, они обещали за любую весть про неё десять талеров. Говорили, что полиция выплатит. Видно, сильно эта девушка надобна. Но, может, они и врут про деньги, ведь наш полицейский Райгер ничего про деньги не говорил.

«Десять талеров. Негодяи!». Зоя немного даже разозлилась, а потом сказала:

- Знаете, я кое-что слышала про эту историю. Так вот… они, эти странные люди, врут, никто никого не убивал. Просто одна приличная девушка забрала одежду у другой, у неприличной девушки… Ну, приличной девушке пришлось, у неё просто не было другого выхода, ей угрожала огромная опасность. И так как ей было нужно скрыться, она… позаимствовала одежду.

- Я почему-то так и подумал, фройляйн, - отвечал ей рыбак, пристально глядя на Зою и попыхивая трубкой. – Но лучше вам пока не попадаться моим соседям на глаза, они-то правдивой истории не знают. Будут ещё думать всякое. Идите, ешьте рыбу, её только недавно выловили, она очень хороша.

Она ела так, как никогда не ела в жизни, большая сковорода жареной трески с луком опустела наполовину. И пива эта барышня – я пью пива «совсем немного» – выпила половину кувшина. Ещё и хлеба немало съела. Когда хозяин дома поставил греться на печку два ведра воды, он зашёл и, взглянув на сковороду, уважительно произнёс:

- О, неплохо, фройляйн Гертруда, весьма неплохо!

Дева остановилась, и ей стало немного стыдно; и она произнесла смущённо:

- Я вам оставила половину.

- Нет-нет, не останавливайтесь, можете съесть и эту половину, я себе еду найду, а ещё могу поесть и в трактире фрау Гвелен, он тут совсем недалеко. Тем более там будет возможность и поболтать с нею насчёт этих аффенпинчеров, что тут шныряют. Если что-то узнаю, потом расскажу вам.

- Я буду вам очень признательна, герр Шмидт, – отвечала Зоя.

- Вы сами сможете разобраться с вёдрами и корытом?

- Конечно, герр Шмидт.

- Тогда я пойду, выпью пива и узнаю новости, – он уже повернулся, чтобы уйти, но девушка окликнула его:

- Герр Шмидт.

- Да, фройляйн.

Она немного смущалась, но у неё не было выхода:

- А не могли бы вы… Понимаете, это не моя одежда. Я в такой не хожу. В общем, я была бы вам ещё больше признательна, если бы вы купили мне платье. Я вам дам деньги, а вы просто купите и принесёте мне сюда.

- Платье, фройляйн? О! - рыбак почесал подбородок. – Я не большой знаток женской одежды, фройляйн Гертруда, всё, что я покупал своей старухе, так это платок… И, кажется, расшитый передник… Больше ничего. Я вряд ли смогу выбрать вам правильное платье.

- Вы выберите, чтобы мне было приблизительно по размеру.

- То есть на глаз?

- Ну да, купите самое дешёвое, чтобы я могла в нём дойти до нормального магазина, а там я уже себе куплю то, что нужно, – она говорила всё это и смотрела на рыбака своими удивительными глазами с таким ангельским выражением на лице, что тот просто не смог ей отказать.

- Ну что ж… Я попытаюсь, фройляйн, но вы уж потом меня не журите за то, что принёс не такое, как вам надо.

- Лишь бы подошло по размеру, - успокаивала его дева. – Я сейчас дам вам денег.

- У меня есть, потом… Принесу и рассчитаетесь, - сказал Курт Шмидт. - В конце улицы есть лавка, я знаю её хозяина, у него есть готовое платье, я сам иной раз покупаю у него. Вы пока ешьте, мойтесь, отдыхайте, я приду ближе к вечеру.

- Вот и прекрасно, - сказала девушка, и старик ушёл.

А она взялась за корыто и вёдра и стала мыться, наслаждаясь чистой водой. Вымылась, села отдышаться, а пока отдыхала, с удовольствием выпила ещё пива; а потом – всё равно рыбака не было дома – скинула свою мерзкую одежду и в оставшейся воде постирала юбки и корсет. И, устав – видно, прежние силы ещё не вернулись к ней, – легла полежать на свою постель, пока сушится одежда.

Как и обещал, Шмидт вернулся, когда день уже клонился к вечеру, шёл седьмой час пополудни; и пока он гремел в прихожей, Зоя надела ещё влажную одежду и, на всякий случай приготовив пистолет, вышла из своей комнаты.

- А, фройляйн Гертруда, вы и одежду постирали, - заметил старый рыбак, а сам протянул ей пакет из серой бумаги, обвязанный бечёвкой. – Вот, это мне посоветовала жена лавочника. Сказала, что молодые девушки многие такой фасон носят.

- Кто посоветовал? – дева взяла пакет, но даже не взглянула на него, от слов рыбака у неё похолодело внутри.

А тот, не замечая в ней перемены, продолжал:

- Фрау Тильда, она жена лавочника, она точно знает толк в одежде, всегда прекрасно выглядит, – тут он удивился: – А что же вы не смотрите платье, фройляйн Гертруда, разворачивайте пакет, разворачивайте.

Девушка послушно развязала бечёвку и развернула пакет, и у неё в руках оказалось красное в синий цветок платье хорошего ситца.

- Ну? Такое подойдёт? – довольно спросил рыбак.

- Подойдёт, - произнесла она таким тоном, что рыбак наконец заметил её настроение.

- Что? Что-то не так, фройляйн Гертруда?

- Нет-нет, всё в порядке, - сказала Зоя и тут же добавила – я сейчас же надену его. А вы, герр Шмидт…, - начала она и замолчала.

- Что, фройляйн, говорите же.

- Герр Шмидт, мне нужно уехать… Срочно, прямо сейчас. Сколько вам потребуется времени, чтобы развести пары? Я за срочность дам вам талер сверх того, что уже должна.

- Ну, за двадцать минут я подниму давление до нужного, - растерянно произнёс рыбак, - но почему вы так торопитесь, фройляйн Гертруда?

- Мне очень нужно, очень…, - твёрдо ответила она.

Глава 23

Через два часа, когда уже было темно, рыбак пришвартовал свою лодку на набережной тихой и красивой улицы Крюгкоппель. Здесь было много гуляющих людей; кажется, из одного кафе доносилась лёгкая музыка.

- Вот, фройляйн, как вы и просили, - сказал Шмидт, вылезая на берег и помогая выбраться Зое. Та с благодарностью приняла его помощь, хотя сама могла легко выскочить из лодки.

- Спасибо, герр Шмидт, - она присела возле своего саквояжика, достала из кошелька четыре больших и тяжёлых тридцатидвухшиллинговых талера и протянула их своему спасителю. - Вы очень помогли мне, Курт. Спасибо вам.

Старик взял монеты, взвесил их тяжесть в руке:

- О, это. Спасибо и вам, фройляйн. Скажу честно: вы очень красивы и свежи, фройляйн Гертруда, мне было приятно помогать вам. Надеюсь, что мы когда-нибудь с вами встретимся ещё раз. И вы мне расскажете свою историю, я думаю, она будет очень интересной.

- Может быть, может быть, герр Шмидт, - соврала дева, - но, наверное, это случится нескоро, мне придётся сегодня же уехать из Гамбурга. Я уже собираюсь на вокзал.

И тут, чтобы больше не растягивать прощание, Зоя быстро, но крепко обняла его. «До свидания, герр Шмидт». И, повернувшись, пошла туда, где светили ночные фонари и играла музыка.

Впрочем, публика, фонари, музыка на набережной в тёплый вечер – это всё, конечно, изумительно, но дева прекрасно осознавала угрожающую ей опасность и понимала, что одинокая молодая женщина в дешёвом красном платье, в дурацкой шляпке, с саквояжем в руке и босая смотрится в этом праздничном месте несколько неестественно. Мягко говоря. Ведь Гамбург – город богатый, тут у всех есть обувь. И, чтобы не бросаться в глаза, девушка старалась держаться подальше от освещённых фонарями мест. И направлялась к вокзалу, который был отсюда недалеко. Мостовая была холодна, у неё немного мёрзли ноги, и былая её сила ещё к ней вернулась не полностью, но сейчас думала Зоя не об этом.

По инструкции ей нужно было уходить. Тебя вычислили, ты сгорел, ты должен сбежать. Покинуть опасное для себя место. После провала так должен был поступить любой. В том числе, чтобы не подвергать риску своих товарищей, которые остаются для выполнения задания. Оборвать связи, просто уйти. Исчезнуть. После чего товарищи сменят квартиры и телеграфные пункты на запасные и останутся в относительной безопасности. Но… В этом её случае был один нюанс, который не позволял Зое просто так прийти на вокзал, купить билет на первый попавшийся поезд и уехать. В общем, ей нужно было всё обдумать.

И она, увидав столики на улице возле одного кафе, решила остановиться. Народу за столиками было немного, место было тихое и не очень светлое. Как раз для неё. Дева выбрала столик в самом тёмном уголке и села за него. И к ней тут же подошёл официант в белом переднике; он посмотрел на неё пристально: молодая девушка, одна, поздним вечером, шляпка дурацкая, очень… недорогое платье. Это он ещё не видел, что девушка прячет под стул босые ноги, иначе в его тоне было бы ещё больше усталого скепсиса.

- Чего изволите, фройляйн?

- Штрудель есть у вас? – спросила дева; после половины сковороды жареной трески ей не очень хотелось есть, но хотелось чего-нибудь сладенького.

- Разумеется, - нехотя отвечал официант.

- Тогда кофе со сливками и штрудель, – сказала она и, видя его сомнение, добавила: – Вы не волнуйтесь, деньги у меня есть.

- Ни секунды не сомневался, - всё с той же миной скепсиса на лице произнёс официант и ушёл.

И через некоторое время он вернулся, неся поднос с кофейником, сахарницей, молочником и тарелкой, на которой лежал великолепный, ещё тёплый штрудель с корицей и яблоками.

Официант не сразу ушёл; как только составил всё это на стол перед девушкой, он сообщил ей, как бы между прочим:

- Четыре шиллинга, фройляйн.

- Да, конечно, - тут же ответила она и полезла в свой саквояж. Это были немалые деньги; возможно, тут брали за близость озера плюс вечерний тариф. В общем, Зоя достала нужную сумму и протянула монеты официанту. И когда тот, успокоенный, ушёл, принялась за свой поздний и сладкий ужин. Она пила отлично сваренный кофе со сливками, с удовольствием ела штрудель и думала, думала, думала, не забывая при этом смотреть по сторонам, чтобы заметить опасность, если такая вдруг появится. А думала дева о том, что ей нужно покидать город, вокзал тут совсем недалеко, покидать, потому что есть инструкция… А «инструкции пишутся кровью». Это она понимала. Но… Но… Был один нюанс, очень, очень, очень важный нюанс, который заставлял её сомневаться.

И она уже доедала штрудель, но никак не могла решить для себя эту дилемму: уехать или остаться. Спасаться или рискнуть и использовать удивительный, уникальный шанс, что ей выпал. А шанс ей выпал и вправду редкий, братьям-монахам о таком можно было только мечтать.

***

В это утро всю неутомимую, звериную ярость своих предков, графов Спенсеров, участников все крупных событий от войны Столетней до войны Роз, она могла бы выплеснуть на тех нерадивых ничтожеств, что сейчас стояли перед нею. Но герцогиня Девонширская сдерживалась, находила в себе силы быть вежливой, как полагается настоящей, а не американской аристократке.

Она только пристально рассматривал эту троицу, спесивую американскую дуру и двух её тупых подручных, Дойла и Тейлора. Леди Кавендиш даже нашла в себе силы не перебивать Дойла, когда тот делал свой почти победный доклад:

- Мы взяли её след на пристани, она там раздела проститутку, забрала у неё одежду, мы пошли по следу и…, - этот дурак даже сделал паузу, словно плохой фокусник в передвижном цирке, - и нашли схрон, где она прятала свои вещи!

Ну вот, теперь этот болван ждал от неё похвалы. Дойл совсем не различал её настроений, которые герцогиня искусно прятала за маской покровительственного высокомерия, свойственного всем кровным британским аристократам.

- Да неужели. Может, вы вышли на её след? – спросила леди Кавендиш, понимая, что всё это ерунда, та русская, откопав свой схрон и добравшись до денег, давно покинула Гамбург. Ну не дура же она в самом деле.

- Пока нет, миледи, но мы определили район, где она была утром, и теперь там работают все наши «шимпанзе», – всё это он произнёс с большой долей оптимизма. - Мы подключили местную полицию и пообещали вознаграждение; если она там, то мы, я надеюсь, сможем её найти и взять, – он даже показал руками, как будет хватать девку.

На что герцогиня даже улыбнулась своею холодной улыбкой всё никак не помирающей старухи. На самом деле она бы с удовольствием воткнула этому недоумку в мошонку большую иглу или вязальную спицу. Но те времена, когда это можно было сделать без скандала, уже минули, теперь так можно было поступать только со слугами, а с сотрудниками Службы – ни-ни… Они теперь тоже люди, раз находятся на службе короне.

Тем не менее, её терпение не было безграничным, она больше не хотела видеть перед собой их тупые, непонимающие физиономии, поэтому леди Кавендиш взяла в руки газету и, показав её американке, спросила:

- Леди Дженнет, вы читали вечернюю «Гамбургер цайтунг»?

- Я начинаю с этого утро, мадам, - с подчёркнутым уважением отвечала леди Дженнет.

- И что же? Вы не нашли в ней ничего занимательного для себя? Я имею в виду ваши профессиональные интересы, разумеется, а не ваши личные, – ядовито поинтересовалась герцогиня. При этом она протягивала газету американке.

И та не осмелилась её не взять, хотя и не понимала, что она могла в этой газете пропустить.

- На последней странице, дорогая моя, - леди Кавендиш встала из-за стола. – Там совсем маленькая заметочка.

Американка стала искать глазами то, что она могла пропустить и что на самом деле было очень важным. Но что? Что? Где она допустила ошибку, почему эта старая ведьма опять её отчитывает перед подчинёнными? Это было так обидно… Это так её задевало… Американка даже покраснела и так разволновалась, словно снова оказалась на своём первом в жизни балу.

И тут она нашла небольшую заметку об ограблении банка в каком-то там Веделе, о котором и слышать не слышала.

Видимо, она позабыла о защите, и герцогиня, внимательно наблюдавшая за аурой американки, сразу поняла, что непонимание у леди Рэндольф сменилось удивлением; и старуха спросила:

- Что, дорогая моя, удивлены? А вы, наверное, этакой мелочи и значения не придали. Хотя были должны. Неужели вы не почувствовали связи? Неужели это не бросилось вам в глаза? Вы поймали курьера русских без денег, и тут же последовало ограбление. Последовательность очевидна! Русским фанатикам по-прежнему нужны деньги. Или… Быть может, схватили не курьера?

- Курьера, мадам, - тут же ответила леди Рэндольф.

- И при нём были деньги? – уточнила герцогиня.

- При нём были накладные на партию сигар, груз ждал его в порту, мы уже получили эти сигары. Думаю, он должен был их быстро реализовать, наверное, сбыт у них был налажен заранее. Это дорогой товар, его можно легко и легко сбыть, мы даже нашли покупателя на всю партию, – закончила американка; она уже пришла в себя после неожиданной растерянности и смогла взять себя и свою ауру под контроль.

- Будем надеяться, - нехотя согласилась леди Кавендиш и, опираясь на трость, стала медленно подходить к своим подчинённым.

- Ну а то, что я… - начала леди Дженнет. – Я просто не могла подумать… что они начнут грабить… Я не могу охватить вниманием все германские княжества.

- Ах, оставьте… Мне не нужны ваши оправдания, - герцогиня пренебрежительно махнула на неё рукой. И это было особенно унизительно, так как Дойл и Тейлор стояли тут же и всё это видели. Леди Рэндольф снова потеряла самообладание, а старуха словно обрадовалась этому и стала говорить с мужчинами. – Они осознано не стали грабить в самом городе в надежде на нашу невнимательность. Они были недалеки от успеха, я случайно взяла эту газету из-за объявлений о выставке драгоценных камней. Кстати, леди Дженнет, вам, наверное, это неинтересно, но ограбленная касса по сути является филиалом Барклай-банка. Дорогая моя, смею вас уверить, что людям из Сити не нравится, когда с ними обходятся столь неуважительно, ведь они рассчитывают на защиту со стороны короны. И рассчитывают по праву, – продолжала герцогиня, и леди Рэндольф не могла найти ни единого слова в своё оправдание. Она ещё больше покраснела. А леди Кавендиш уже не смотрела на неё. - Тейлор, немедленно езжайте в Ведель, поговорите с мистером Лойбом, поговорите со свидетелями, с полицейскими чинами, найдите зацепки, Тейлор, хоть какие-нибудь ниточки. Бросьте на это все силы. Они где-то собирают адскую машину, я это чувствую… Я это чувствую.

- Я готов, мэм, прикажете ехать? – отвечал Эбердин Тейлор.

- Езжайте, – сухо сказала герцогиня, и уже через полминуты ловкий, хитрый и неприятный тип в кепке для охоты на оленей сидел в своём лёгком двухместном электрическом экипаже и, несмотря на то что аккумуляторы не были заряжены на полную, катил на север. К дороге, что тянулась вдоль реки.

- Простите, миледи, - заговорил Дойл, едва Тейлор покинул кабинет хозяйки дома, - а что делать с воскресшей девкой, мы снимаем агентов с этого направления?

Леди Джорджиана остановилась и поглядела на него; она явно колебалась.

- Я очень бы хотела выяснить, как она всё это устроила… Весь этот трюк со смертью и воскрешением… Но сейчас главное – это линкор, меня ежедневно закидывают телеграммами из адмиралтейства, – она сделала паузу и приняла решение. – Снимите агентов с девки, все силы направьте на поиск грабителей.

- Как пожелаете, мэм, – ответил Дойл.

Но леди Кавендиш с ним ещё не закончила, она чуть постояла возле него и заговорила:

- Дойл.

- Да, миледи, – Джон был весь во внимании.

- Немедленно составьте список всех предприятий в городе и пригороде, которые торгуют динамитом.

- Это будет непросто, но я попытаюсь, миледи.

- Я не думаю, что таких компаний много, - продолжала герцогиня.

- Я займусь этим, - заверил её подчинённый.

- Уведомьте представителей этих фирм, что Британская корона будет им благодарна, если они сообщат о странных покупателях и больших…, - она немного подумала. – Больших и неожиданных покупках их товара.

- Прекрасная идея, мэм, – произнёс Дойл. – Я приступлю немедленно.

- Несомненно прекрасная…, - как-то странно повторила это слово герцогиня и, искоса поглядев на американку, добавила: – Жаль, что только я в нашей компании способна на здравые идеи.

Леди Рэндольф после этих обидных слов почтенной леди стояла вся пунцовая, и когда Дойл поклонился герцогине и вышел из кабинета, она почувствовала себя ещё и неловко и, чтобы как-то сгладить эту неловкость, спросила:

- Будут ли у вас, мадам, какие-то задания для меня?

- Ну что вы, моя милая, какие могут быть для вас задания, у вас ведь столько своих личных дел, - едко выговорила ей герцогиня, - столько дел, что вы даже по ночам работаете, уж и боюсь вас лишний раз обременять всякими пустяками.

С этими словами леди Кавендиш забрала из рук леди Рэндольф газету с заметкой об ограблении и, так как та не ушла сразу после этого, уже смилостивившись продолжила:

- Вы всё слышали, главная наша задача – не допустить диверсии с кораблём, - герцогиня говорила всё ещё строго, но теперь это был разговор людей хоть и не равных по должности, но равных по положению. - Приглядывайте за двумя этими джентльменами, они звёзд с неба не хватают, но на общем фоне весьма продуктивны. Хотя их нужно подстёгивать. Например, Тейлор часто бывает рассеян и невнимателен.

- Именно, мадам, - заметила американка. – Как правило, вторую половину дня Тейлор проводит в опиумном опьянении.

- Ах вот как? А я всё не могла понять этого, думала, что его размазанная аура – это следствие постоянного переутомления. Думала, что он слишком много работает, – притворно удивилась леди Кавендиш. Она сама сразу заметила в подчинённом эту нехорошую привычку.

- Он хитёр и научился скрывать свои пагубные пристрастия, – продолжала леди Дженнет. – Мне не сразу удалось распознать его дурные пристрастия. Ведь с утра он всегда бодр и собран, быстро думает и всё подмечает.

– Ясно. А что вы думаете о Дойле? - если с Тейлором герцогиня работала меньше двух месяцев и ещё не знала его, то Дойлом она руководила уже несколько лет, но ей хотелось знать мнение другого ментала.

- Не больно умён, работоспособен и надёжен, но у него другой недостаток.

- Вот как? И что это за недостаток?

Леди Рэндольф чуть-чуть замялась:

- Мне порою кажется, что он нечестно составляет финансовые документы.

- Вот как?

- Да, Дойл всегда норовит оставить пару лишних монет в своём жилетном кармане.

И это было правдой, герцогиня давно приметила за Джоном такой грешок. Она молча согласилась с леди Дженнет и сказала:

- Держите меня в курсе, моя дорогая.

Глава 24

После чего леди Рэндольф откланялась. А леди Кавендиш кнопкой вызвала к себе дворецкого и, когда тот появился в кабинете, распорядилась:

- Джеймс, пошлите телеграмму коммодору Винтерсу, напишите, что я буду рада видеть его сегодня у себя на обеде.

- Стол накрывать на три персоны? – поинтересовался слуга. Он явно хотел знать, будет ли приглашён к обеду, кроме герцогини, её супруга сэра Невилла и командира линкора коммодора Винтерса, ещё кто-нибудь, например, леди Рэндольф или консул Грей.

- На три, - произнесла герцогиня. – Не забудьте, Джеймс, коммодор пьёт ром, ох уж эти их флотские причуды.

- Я буду помнить об этом, миледи. Желаете ли внести какие-то изменения в меню, миледи?

- Нет, просто прикажите повару, чтобы ростбиф придержали в духовке чуть больше обычного, коммодор любит среднюю прожарку.

- Я распоряжусь, миледи.

Когда он ушёл, леди Джорджиана с удовольствием вернулась за свой стол, к большой плоской коробке, к увеличительному стеклу под яркой лампой, к толстому и красочному каталогу. Она подняла крышку коробки, а там, переливаясь всеми цветами радуги и искрясь, лежали «её дети», как она сама их называла, то есть самые красивые драгоценные камни, до которых герцогине удалось добраться. Настоящие дети этой женщины давно умерли, умерли и все её внуки, умерли почти все правнуки и, что было особенно прискорбно, так это то, что среди всех её потомков не нашлось ни одной одарённой женщины. Увы, дар ментала нельзя было передать по наследству, как титул, или векселя банка, или сундук с золотом. К тому же среди её праправнуков уже не было тех, кого она могла, вернее хотела, считать своими близкими. Почти все эти люди, находясь с нею в прямом родстве, вызывали у герцогини лишь головную боль. Они все чего-то от неё хотели, им постоянно было что-то нужно, родственники втягивали её в какие-то ненужные ей дела, приглашали на свадьбы и именины, просили денег, конечно же, «в долг», или утрясти возникшие проблемы, но никаких чувств к ним почтенная леди не испытывала, ну, за исключением одного праправнука, юного очаровашки Дарси Галахера. Но это был как раз тот случай, когда играло роль обаяние юноши, а не родство с ним. Жадные и настырные потомки её больше раздражали, чем вызывали в ней желание что-то сделать для них. Она отгородилась почти от всех родственников и никого к себе не допускала – конечно, кроме упомянутого выше красавчика Дарси и её правнука лорда Кавендиша, с которым она часто виделась по делам партии. И посему у герцогини осталось всего три увлечения. Служение короне, эта её работа была интересна и к тому же сулила много возможностей. Второе её увлечение – это принадлежность к партии вигов, сие пристрастие она заимствовала у своего первого мужа, герцога Девонширского, и так с ним и не рассталась, даже когда похоронила ненасытного супруга. И главной страстью герцогини, ну, если не считать последнего её мужа, к которому, кстати, она стала последнее время охладевать, были камни. Дорогие, роскошные, уникальные камни, о которых могли мечтать только весьма, весьма состоятельные люди этого мира. Венцом её коллекции был красный алмаз, роскошный красный алмаз «Дон Энрике», тут комментировать было нечего. Любой красный алмаз не нуждается в комментариях. Ещё она была хозяйкой пары великолепных сапфиров, без всякого преувеличения достойных короны любого европейского венценосца, и массы других, менее редких, но всё равно великолепных камней. Но вот с чем было не очень хорошо в её коллекции, так это с рубинами. Те три рубина, что она имела, были очень хороши, ни один из них не имел и намёка на коричневый оттенок, все они чистые, все были крупными, все были бирманскими, и любой из них стоил целое состояние, но среди них не было ни одного, который можно было причислить к камням цвета «голубиная кровь». И вот как раз сейчас она нашла один такой камень. Здесь в Гамбурге, находился филиал одной компании, клиенткой которой леди Джорджиана была уже много лет. Но то было в Лондоне. И сейчас, вернее, утром за кофе, она, разглядывая новый атлас-каталог этой компании, на главном развороте увидала тот рубин, который был ей нужен, который она искала много лет. «Рубин «голубиная кровь» четырнадцать карат. Сияние – оттенок синий. Происхождение – Бирма». За огранку можно было не волноваться, огранщики компании «Мусаифф» были одними из лучших в мире. Как и следовало ожидать, ценника под тем камнем не было. Но леди Кавендиш не сомневалась: «Мусаиффы» попросят за этот камень тридцать тысяч фунтов, не меньше, вся их семейка – это паталогически жадное отродье. Эти пройдохи всегда просили максимум за свой товар. Максимум. И очень не любили торговаться; но всё дело было в том, что их товар всегда стоил тех денег, что они просили. Герцогиня в который уже раз за день взяла лупу и стала рассматривать разворот каталога. Но это было бессмысленно, фотография, картинка ничего показать ей больше не могла. Она хотела видеть камень своими глазами и поэтому, не отводя глаз от разворота каталога, нажала кнопку вызова слуги.

Но когда тот появился, вместо вопроса: «Что пожелаете, миледи?» он произнёс:

- Миледи, мистер Дойл просит его принять.

- Дойл? – герцогиня поморщилась от неудовольствия, так как эта дубина Дойл отрывала её от мыслей о прекрасном камне, но тут же и удивилась. Ведь не прошло и получаса, как он ушёл от неё. Наверное, произошло что-то важное, если он вернулся. – Проси его, Джеймс.

Видно, Джон стоял прямо за дверью, так как он появился почти сразу после разрешения, вошёл и, едва поклонившись, начал:

- Миледи, мы искали воскресшую девку, взяли её след и обнюхали всё, что можно, и след оборвался в районе Яхтафен, - он подошёл к стене, на которой висела карта города, и постучал ногтем в одном месте. – Вот где-то тут.

Леди Кавендиш молчала, давая подчинённому высказаться.

- Мы провели тут работу с местными, предлагали за информацию о девке десять талеров. Местный полицейский сразу пошёл на сотрудничество и проявил рвение, он прислал утром телеграмму, я как раз зашёл на телеграф проверить, нет ли чего, и вот она, – Дойл прошёл к столу и положил перед своей начальницей на стол кусочек бумаги, на котором было написано: «Докладываю, вчера вечером рыбак Курт Шмидт купил в лавке красное платье, о чём сообщил лавочник Улиманс. Это лавочнику и мне самому показалось очень странным, так как Шмидт давно одинок, и платья покупать ему некому. Участковый Райгер».

- Это при том, что у неё не было приличного платья, - продолжал Дойл, видя, что герцогиня закончила чтение телеграммы. – Она ведь сбежала голая, а одежду отобрала у проститутки.

- Всё верно, Дойл, - произнесла леди Кавендиш. – И чего же вы ждёте, вы, что, не знаете, что делать? Зачем вы пришли ко мне?

- Но вы сказали больше девкой не заниматься, все силы направить на другие направления, вот я и решил уточнить. Мне же приказано заниматься динамитными фирмами.

- Вы болван, Дойл, - сказала герцогиня, вздохнув, - впрочем, это не ваша вина. Немедленно, слышите, немедленно найдите леди Рэндольф, пусть возьмёт этого рыбака и выяснит, зачем ему женское платье. А вы продолжайте заниматься динамитом. И поторопитесь, мистер Дойл, поторопитесь.

***

Этой ночью в кафе на набережной Зоя всё-таки решила остаться в Гамбурге. Хотя ей после всего пережитого, в том числе и смерти – ну, почти смерти, так как та была, конечно, временная, – очень хотелось отсюда убраться. Но дева всё-таки решила остаться.

Зоя прекрасно понимала всю сложность и опасность своего выбора, но девушка просто не могла поступить иначе. Она не могла упустить ту возможность, что ей выпала. Девушка очень хотела рассказать о случившемся братьям, особенно ей хотелось поделиться с братом Тимофеем, тот был очень умный, он сразу разработал бы целый план действий. Но дева знала, что уже не сможет выйти с ним на связь, и любые телеграммы от неё братья, если и получат, что мало вероятно, то примут за ловушку. Мало того, даже если она даст весточку в центр, то и старцы в Серпухове расценят эту весть как провокацию англичан. Все думают – даже не думают, а знают, – что она погибла. Вот если она явится туда сама, живой и здоровой – тогда да, тогда ей поверят, но… Пока она доберётся до родины, пока всё объяснит, пока будут приняты какие-то решения, время, а вместе с ним и возможности, скорее всего, будут упущены.

Поэтому, дождавшись утра, она первым делом, даже раньше завтрака, посетила обувной магазинчик, который открылся, слава Богу, в семь часов утра. Бродить по городу ночью, сидеть на лавочках до рассвета – дело не очень приятное, тем более если у тебя нет хороших башмачков. И она себе купила башмачки, удобненькие и непритязательные. Как раз под её платье. Зоя, немного поразмышляв, решила, что те роскошные наряды, что она носила раньше, теперь ей не подходят: во-первых, ей не нужно привлекать к себе внимания, во-вторых, у неё осталось не так много денег, как ей бы хотелось. А деньги могли бы потребоваться. Поэтому и платье, и башмачки теперь она будет носить неброские. Именно такие, какие сейчас были на ней.

В магазине обуви не было чулок, и ей пришлось искать галантерею, и когда она её нашла, пришлось перед дверями прождать ещё полчаса, пока магазин откроется. Магазин был большой, так что в нём было из чего выбрать. И она стала выбирать: две пары чулок, резинки для них, пару панталон, ещё одну нижнюю юбку, нижнюю рубашку, лёгкий приличный корсет, жакетик – вдруг похолодает, – перчатки, гребни и щётки для волос, мыло, пудру, помаду, румяна, зубной порошок и щётку для зубов, духи… О… Ей столько всего нужно было купить, и на всё это нужны были деньги, деньги, деньги. А ещё один саквояж, так как в её это всё влезть не могло. Ведь Зоя не выбросила те вещи, которые позаимствовала у проститутки.

Конечно, она могла всё необходимое, и причём наилучшего качества, взять на своей прошлой квартире, что находилась на Гамбургер-штрассе, но туда она, естественно, идти не собиралась. Это было смерти подобно, к тому же возвращение на старую, «проваленную» квартиру за вещами могло говорить только о её профнепригодности. Поэтому дева покупала всё, что может понадобиться юной женщине, в этом сравнительно недорогом магазине, и вышла из него уже с двумя саквояжами.

Шляпка. Вот с ней было всё непросто, в магазинчике, который она нашла, все приличные шляпки к её платью не подходили. Да и ценники на все приличные модели были немилосердные. Впрочем, шляпка ей была нужна, и она выбрала себе одну серенькую, с очаровательными бумажными цветочками, наверное, из-за них шляпка была недешёвой и не очень подходящей к её наряду, но зато она укрывала лицо, и у неё была вуалька, так что пришлось брать её. К тому же, хоть она и радикально не подходила к платью, девушке она понравилась. Это всё и решило.

Пришло время завтрака; ночной штрудель давно не давал девушке сил для переноски двух саквояжей с добром, поэтому на углу одной из улиц она остановилась у тачки уличного торговца и купила себе ещё тёплый брецель, белую колбаску, при ней выловленную из кипятка. Торговец завернул ей колбаску в серую бумагу, а сверху помазал сладкой горчицей. Она хотела пройти дальше и найти себе уголок потише, но не смогла, уж очень аппетитно выглядела белая колбаска, и к тому же тут у маленького, на пять столиков, переполненного кафе прямо на улице стояли мужчины в простых фуражках и рабочих блузах, они пили кофе с густыми сливками и сахаром. А в витрине кафе красовалась надпись: «Один шиллинг – кофе, сливки, сахар: пей, пока не напьёшься».

Цена была вполне приемлемой. Дева отдала доброй фрау монету, а та в большую чашку налила ей чудесного напитка: «сливки и сахар клади сама, допьёшь – ещё подходи». Зоя с полной до краёв чашкой отошла в сторону и прямо здесь, на улице, стала пить и есть. Прямо на улице, стоя и не особо стесняясь взглядов посторонних, ела и пила точно так, как это делали другие люди, те люди, что шли на работу и остановились позавтракать.

Одна. Именно здесь и именно сейчас, среди этих людей, Зоя поняла, что осталась в этом большом городе одна. И всё её имущество стоит у её ног в двух небольших саквояжах. И все её деньги тут же. И дальше ей придётся работать самой, без верных братьев и сестёр, без помощи, без связи, без умных советов старших, без подстраховки. То, что всё будет непросто, если не сказать сложно… Об этом дева начала думать ещё ночью, доедая штрудель, но одно дело думать, а другое – отчётливо понять, что это сложное уже наступает. «Ничего, ничего…, - доедая вкусную колбаску, Зоя сама себя успокаивала, - просто нужно быть осторожной и внимательной. И, как говорит брат Тимофей: думать как минимум на ход вперёд».

Так что морально она была готова и в одиночку продолжить борьбу, тем более что она не надеялась, что сможет всё-таки установить связь со своими, даже если это придётся делать через центр, через Серпухов.

А если не будет связи? Ну… ничего. Ведь большую часть её жизни девушку готовили, в том числе, и к автономной работе в опасном окружении. К тому же у неё уже был план, первым пунктом которого значилось жильё. Тихое, скромное, незаметное и безопасное убежище. И она уже прикидывала, где можно найти такое.

Она допила кофе и вернула чашку доброй женщине, недоеденную половинку брецеля спрятала в саквояж. И, сказав себе тихо: «И один в поле воин, если по-русски скроен», взяла свои саквояжи и пошла на восток. Именно там, подальше от реки и дорогостоящей земли, можно было найти недорогое жильё.

Глава 25

Коммодор Генри Винтерс Третий, которого муж герцогини сэр Невилл запросто именовал стариной Гарри, прибыл как раз к обеду. Это был человек ещё нестарый, но благодаря свой прекрасной родословной уже занимавший высокий чин и место на капитанском мостике лучшего корабля Британии. Коммодор Винтерс был неглуп и прекрасно понимал, что лучше сидеть в адмиралтействе, чем таскаться по морям, и поэтому очень рассчитывал, что герцогиня поможет ему выхлопотать внеочередное повышение и полагающиеся к нему адмиральские погоны. И как было ему не помочь, если он был галантен и остроумен. Леди Кавендиш уже кое-что сделала, чтобы содействовать в продвижении этому толковому офицеру, так как ей давно был нужен свой человек в адмиралтействе. Люди, которых она там знала, либо состарились, либо перестали влиять на принимаемые адмиралтейством решения. Нужна была молодая кровь, и старина Гарри удачно подходил для этой роли.

- О! Друг мой! Я рад вас видеть! – воскликнул сэр Невилл, увидав входящего в обеденную залу коммодора. Он тут же поглядел на свою супругу и добавил: – Дорогая, ваш сюрприз удался. Это было очень мило.

Сэр Генри снял свою форменную фуражку и пошёл навстречу к сэру Нэвиллу, протягивая приятелю руку для рукопожатия; потом он поспешил к герцогине и поцеловав той руку, произнёс:

- Леди Джорджиана, вы спасли меня от смерти; вчера в кают-компании эти болваны весь обед обсуждали смену ходового подшипника и работу элеватора подачи снарядов. Ещё один такой обед – и я был бы вынужден застрелиться от скуки.

- Не спешите стреляться, дорогой Генри, потерпите немного, – отвечала ему герцогиня. – Возможно, к концу этого года ваше положение изменится. Я уже писала о вас лорду-адмиралу.

- О, я вам очень признателен, герцогиня, - коммодор снова поцеловал её руку.

Он бы ещё больше нравился леди Кавендиш, если бы в нём неожиданно не открылась страсть к разрушительным увеселениям, в которые втягивал офицера её муж. Коммодор и сэр Невилл быстро нашли общий язык и уже дважды устраивали мужские пирушки. После одной из них, на которой, кстати, присутствовал и британский консул в Гамбурге Сидней Чевинг, эти господа устроили веселье. Они, собравшись на пикник, закупились провизией, но начали употреблять джин ещё задолго до того, как добрались до места, и как-то само собой так вышло, что джентльмены, абсолютно невинно, начали кидать из своего электрического экипажа колбаски и куски сыра, хлеба и фрукты в прогуливающихся бюргеров, считая это… забавным. Они смеялись, видя, как колбасы сбивали дамам шляпки или попадали в лица мужчинам. Это было смешно, и когда им кто-то погрозил кулаком, весёлые англичане развернули экипаж, чтобы проучить мерзавца; они догнали того самого человека и втроём просто избили дурака, применяя для этого трости. После появился полицейский и потребовал от джентльменов пройти с ним, но те посчитали, что это ниже чести британца, и сэр Невилл, используя знания в боксе, весьма ловко выбил полицейскому два передних зуба, после чего экипаж джентльменов покинул место происшествия. Случись такое в Лондоне, никто бы и внимания на то не обратил – мало ли зубов джентльмены выбивают у всякой черни, молодые джентльмены взяли за моду на лондонцах отрабатывать навыки, получаемые в спортивных клубах, – но здесь это, казалось бы, рядовое событие имело неприятный резонанс. И ей, именно ей, леди Кавендиш, а не этому болвану консулу приходилось прилагать усилия, чтобы этот инцидент исчерпать. И обошлось ей это в пару неприятных визитов и десять гиней. Ну, деньги-то на то и существуют, чтобы упрощать аристократам их нелёгкое бытие, но ей пришлось тратить своё время и, что было особенно неприятно, приносить свои извинения всякому сброду типа мэра города и начальника полиции. Можно было бы этого и не делать, но она нуждалась в этих людях, и если бы герцогиня пренебрегла ими, они могли бы на неё обидеться. Разве на островах такое было возможно? Там и в колониях чернь знала своё место. А здесь, на континенте, людишки были абсолютно, абсолютно нецивилизованны.

После всего этого скандала консул Сидней Чевинг получил выговор от своего руководства и как-то поостыл, уже три недели не появлялся в гостях у сэра Невилла, а вот коммодор и супруг герцогини, напротив, встречались часто, ходили в местные варьете и оперетты, ночами пропадали где-то, скорее всего, в обществе актрис, танцовщиц и других непотребных дам, и в их общении появились нотки этой мерзкой мужской приятельской фамильярности. В общем, вели себя как мальчишки, а не как джентльмены, что облечены не только высоким положением, но и высокой ответственностью.

- Прошу вас, дорогой Генри, не питайте больших надежд на сегодняшний обед, никаких изысков не будет: трюфельный суп, ростбиф, пудинг с малиной – простая еда простых людей, – говорила леди Кавендиш, приглашая гостя к столу. – Из хорошего у нас сегодня только вина.

- Ваша компания, герцогиня, и есть изыск, весь ваш дом – изыск и изящество, - отвечал ей офицер. И тут же, весело поглядывая на сэра Невилла, продолжил: – Только ваш супруг, с его деревенским видом и выговором йоркширского извозчика, немного портит общее впечатление.

Все засмеялись, а после сэр Невилл с притворной обидой произнёс:

- Надеюсь, Генри, ты будешь на борту своего корыта, когда русские фанатики приведут в действие их адскую машину.

Все опять посмеялись, рассаживаясь за стол, а леди Кавендиш произнесла:

- Дорогой супруг, я не допущу этого. Уверяю вас, Генри, я приложу все усилия, чтобы этого не случилось. У меня на вас большие планы.

- Рад это слышать, герцогиня.

И лакеи стали подавать господам обед.

***

Обед прошёл в непринуждённой обстановке. Коммодор был остроумен и знал массу историй о своих офицерах и их жёнах. И господа весело провели время. Сэр Генри был истинно светским человеком, в присутствии которого было легко. А когда обед закончился и мужчины уже хотели отправиться в курительную комнату, леди Кавендиш остановила коммодора:

- Невилл, дорогой мой, идите, а Генри присоединится к вам через несколько минут.

- Ах, опять эти ваши дела, - скорчил капризную гримасу сэр Невилл.

- Невилл, всего пару минут, - заверила мужа герцогиня. – И я отпущу вашего друга.

- Ну хорошо, - согласился сэр Невилл и вышел.

А леди Джорджиана сразу сменила тон, с тона радушной хозяйки она перешла на тон холодной руководительницы:

- Сэр Генри, помните, мы с вами говорили о патрульных ботах, что будут патрулировать акваторию вокруг линкора.

- Да, помню, я подготовил экипажи, - отвечал коммодор. – Полагаете, пришло время начинать патрулирование?

- Кажется, – с некоторым сомнением произнесла герцогиня. – Мои…, - она сделала паузу, в которую вложила и горечь, и презрение, и ещё какие-то негативные эмоции, - мои подчинённые допустили непростительную ошибку, за которую отвечать придётся, естественно, мне… Некомпетентность и бестолковость этих людей привела к тому, что мы не смогли вовремя раскрыть сеть русских. А те, судя по всему, настроены весьма решительно. И предпримут попытку взорвать линкор.

- Я усилю охрану пирсов и сегодня же в ночь приступлю к патрулированию акватории.

- Обязательно сделайте это. Не пренебрегайте ничем. Это русское отродье очень упрямо и изобретательно, – произнесла леди Джорджиана. – Нам с вами нужно быть во всеоружии.

- Я распорядился поставить ещё два прожектора вокруг доков, - продолжал коммодор; он встал и подошёл к креслу герцогини. - А ещё послезавтра с острова придёт фрегат-курьер, на нём мне привезут два трёхдюймовых орудия с неограниченным углом подъёма ствола. Я поставлю их с двух сторон от моего судна.

- Что это за орудия? – уточнила герцогиня.

- Эти орудия могут вести огонь шрапнелью по летающим целям.

- Вот как?

- Да, я предположил, что взрывчатку на линкор могут сбросить с аэростата или с дирижабля, - соврал сэр Генри. Предположил это не он, а один из младших чинов корабля; эту мысль он передал своему начальнику мичману Гивсу, а тот в свою очередь выдал её за собственную. Но коммодор Винтерс имел полное право выдавать её за свою, так как он на судне был самым чистокровным аристократом, а значит, вполне обоснованно полагал, что всё на корабле, что не принадлежало короне, принадлежало ему. Посему мысль эта, конечно, была его.

- Прекрасная мысль, сэр Генри, - произнесла герцогиня. Она была искушена в подобных делах, но даже ей не пришло в голову, что корабль можно атаковать с воздуха.

«Он и вправду неглуп. А значит, и карьеру сделает быстро, ему нужно только немного помочь».

- Прекрасная мысль, Генри, - леди Кавендиш подняла на него глаза и, не удержавшись, похлопала коммодора по руке. – Я уверена, что нам удастся отрубить русской змее голову и что наш флагман снова будет бороздить серые воды Балтики назло русскому царю.

А сэр Генри неожиданно поймал пальцы герцогини и удержал их в своей руке.

- Ни секунды не сомневаюсь, мадам, что у нас всё получится, - после он с очаровательной улыбкой склонился и поцеловал её пальцы; и целовал их несколько дольше времени, отведённого приличиями.

Один лёгкий, чуть затянутый поцелуй вызвал в груди престарелой дамы целую гамму чувств. Потому… потому, что давно никто не отваживался на подобные поступки. Её последний муж вёл себя так, но давно, ещё до их венчания. С тех пор их отношения носили скорее деловой характер. А тут вон как…

Лакеи ещё убирали посуду со стола, а у почтенной дамы от того поцелуя ещё непривычно часто стучало сердце, когда блестящий флотский офицер, улыбаясь, вышел из столовой залы. Оставшись одна, она допила вино из фужера, чтобы успокоить своё волнение, а потом позвала дворецкого и, когда он явился, спросила:

- Джеймс, был ли ответ из торгового дома Мусаиффов?

- Нет, миледи, - отвечал тот.

Леди Кавендиш прекрасно понимала, что дворецкий не мог ошибиться; раз он говорит, что ответа не было, то так оно и есть, но её немного задело то, что какие-то торговцы не сочли для себя обязательным ответить на её телеграмму, и поэтому повторила вопрос:

- Вы уверены, Джеймс, что телеграммы не было?

- Абсолютно, миледи.

Можно было бы отчитать слугу, снова напугать его, настроение для этого у неё было, но ведь он не был виноват в том, что эти ювелиры набрались наглости не отвечать на её телеграммы. Она встала:

- Хорошо, Джеймс, передайте доктору Мюррею, что я жду его у себя в кабинете.

- Будет исполнено немедленно, миледи, - ответил слуга и ушёл.

А она, почти не опираясь на трость, пошла в свой кабинет дожидаться доктора.

Глава 26

На самом краю города, невдалеке от железнодорожной станции Вандсбек-Ост, на маленькой улочке Остенде она нашла новенький, недавно выстроенный пятиэтажный дом, в котором сдавались квартиры и комнаты. Немного напыщенный герр Цомерман важно сообщил ей, что он является владельцем этого дома.

- Дела с жильцами ведёт мой приказчик Пауль, но встречаю своих будущих жильцов я сам. Я хочу знать, кто будет жить в моём доме, – важно вещал домовладелец.

- Это очень разумная практика, - соглашалась с ним девушка.

- Я хочу довести до вашего сведения, - тут он сделал паузу, чтобы она всё хорошо усвоила, - что не допущу у себя в доме всякого… Ну, вы понимаете, о чём я…, - продолжал он.

- Да-да, я прекрасно вас понимаю, – отвечала ему Зоя очень серьёзно. – С моей стороны смею вас заверить, что и сама не люблю этого всякого, я вообще первым делом, после того как устроюсь, буду искать кирху поблизости.

- Прекрасно, на нашей улице как раз есть кирха, там служит отец Отто, это достойный человек, – произнёс Цомерман

Тем не менее домовладелец поглядывал на неё свысока и с некоторым подозрением, скорее всего, он не был уверен в её платёжеспособности. И тогда Зоя, недолго думая, показала ему талер и дюжину шиллинговых монет, после чего герр Цомерман успокоился и сообщил ей, что у него есть кое-что именно для неё. Что значило это «кое-что», Зоя поняла, когда вслед за домовладельцем поднялась под самую крышу здания, в мансарду, где прямо под стропилами находилась малюсенькая двенадцатиметровая комнатка с небольшим окном, выходящим на крышу. Дом был новый, и поэтому в нём соблюдался весь стандарт современного домостроения. Освещение было электрическим, в углу в закутке, находился настоящий ватерклозет, и ещё имелось круглосуточное водоснабжение: небольшой бронзовый кран с мойкой. Помимо этого, там имелась узенькая кровать, правда без подушек, перин и одеяла. Два стула, стол и корытце для водных процедур или стирки и керосиновая плита системы керогаз. А ещё тут была небольшая чугунная печка-буржуйка с трубой, уходящей вверх. Несмотря на то, что комната находилась под самой крышей, здесь было достаточно чисто, дом ведь был новый, и достаточно светло, солнце буквально заглядывало в окошко.

- Я прошу за эту комнату всего два талера в месяц, но это не включая стоимости воды и электричества, два талера только за аренду, - сообщил герр Цомерман; он уже готов был начать торговаться, если девушка вздумает оспорить цену, но та ответила ему просто:

- Да, хорошо, я согласна.

И сразу протянула два больших и тяжелых талера. Чем и решила всё в свою пользу. Она сразу поняла, что эта комнатка ей подходит, и главной причиной её выбора был не ватерклозет и не электричество, ей сразу приглянулось окно, что вело на крышу.

«Выбирая жилище, предпочтите всяким прочим то, что имеет запасной выход», – учили её наставники в монастыре. Дева, правда, ещё не знала, можно ли спуститься с крыши. Но собиралась это выяснить при первой возможности.

- Как вас записать? – спросил герр Цомерман, принимая и пряча деньги в карман. – Это надобно для подачи данных в полицию.

- Гертруда Шнитке. Из Франкфурта, – она быстро достала из саквояжа свой новый паспорт.

- Угу, значит, фрау Гертруда Шнитке из Франкфурта, – кивал домовладелец, не очень внимательно разглядывая документ.

- Фройляйн, - поправила его Зоя и улыбнулась. – Фройляйн Гертруда Шнитке.

- О, да-да, простите мою рассеянность, конечно же «фройляйн», - сказал Цомерман, выдал ей ключ от входной двери и удалился заносить её данные в книгу жильцов.

А Зоя, заперев за ним дверь на засов, – ей понравилось, что дверь открывалась наружу, замок в двери был нов, а засов на двери был крепок, – стала обживаться. Первым делом испытала кран и улыбнулась, когда вода закономерно потекла из него. Свет: она покрутила выключатель, лампочка горела. Смыв в ватерклозете, работал безукоризненно. Хорошо, пока что ей всё нравилось.

Затем Зоя распахнула окно и впустила в комнату немного майского тёплого воздуха. Она выглянула из окна. Ей уже хотелось вылезти на крышу, чтобы, как выражался отец Поликарп, «до автоматизма отработать отход». Но сейчас, при свете дня, лучше ей было этого не делать. Из окон верхних этажей дома, что стоял напротив, её мог кто-то заметить. Дева тем не менее пару минут оглядывала всю округу, стараясь запомнить всё, что видела.

Потом она решила заняться вещами, поднесла к окну свои саквояжи и стала выкладывать их содержимое на освещённый солнцем и чуть пыльный пол.

Стилет – она вытащила его из ножен, проверила. Он был сделан из отличной стали и заворонён; на самом кончике, на самом острие оружия имелось небольшое отверстие – это для яда. Чтобы любой, даже мимолётный и едва ощутимый укол стилета, в отверстии которого находился яд, был смертельным. Зоя прекрасно – ну, для девушки – владела этим оружием; жаль, что его нельзя было носить с собой. Это бросалось бы в глаза. Её придумка со стеком для верховой езды была великолепна, вот только к новому, очень скромному её платью, стек для верховой езды не подходил от слова «совсем». И она отложила его в сторону. Чёрный пузырёк с коричневой этикеткой с надписью «Йод». На самом деле пузырёк заполнен ядом с красивым названием «аллокант». Это был концентрированный яд японского шершня, даже малюсенькая частица которого, попавшая в кровь, вызывала у человека судороги и спазмы гладких мышц. А уж хорошая порция… Но пока эта смазка для стилета ей не пригодится. Она открывает пузырёк и проверяет содержимое. С ним всё в порядке. Деньги – денег у неё достаточно. При разумном расходовании ей хватит… на год, не меньше. Это если просто жить, а не заниматься подпольной работой. . Она делит всю сумму на три части; одну часть, завернув в бумагу, прячет под подоконник, там нашлось им местечко, ещё одну, перемазав сажей рукав нового платья, прячет в печку, к трубе, постороннему там их точно найти будет непросто. Оставшиеся деньги кладёт к себе в кошелёк.

Теперь пистолет. Шестимиллиметровый двухзарядный пистолетик системы Порфирьева всегда был при ней, его приходилось прятать под юбку платья, а это было неудобно. Случись что – и придётся задирать подол, чтобы достать оружие. А это время, драгоценные секунды. Нужен был карман. Или ридикюль, который всегда будет висеть на руке. Дева достала из коробочки четыре патрона к пистолету и спрятала их себе в новую шляпку, за внутреннюю ленту. Они там держались плотно. Пистолетик, на всякий случай проверив, она снова спрятала под подол. Пусть хранится пока там. Пока она не придумает, как с ним быть.

Всю свою одежду она разложила на кровати, даже ту, что отобрала у проститутки. Она её постирала, но всё равно ей было немного неприятно прикасаться к этим вещам. Тем не менее девушка и не подумала от неё избавляться. Пусть будет. После этого Зоя, достав карандаш и блокнот, села за стол писать список необходимых покупок. И список получался немаленький. Ведь ей были необходимы постельные принадлежности, ридикюль для пистолета и других вещей, которые могут понадобиться девушке в любую минуту, румян и зеркальца, например. А ещё хоть какая-то посуда, ну, хоть кофе сварить, продукты. И хоть немного керосина для плитки. В общем, список был немаленький, и она решила выйти за покупками, а заодно ознакомиться с новым для себя районом.

***

На своей белоснежной рубашке он уже поставил крест, как и на своём неплохом жилете. А вот добротный сюртук брат Аполлинарий, конечно же, снял. Лодка ему нравилась – крепкая, относительно новая и недорогая. Паровой движитель был в порядке, и Аполлинарий Антонович в этом убедился сам, когда вместе с хозяином судна вывел его на середину реки и стал закидывать в топку уголь лопату за лопатой, поднимая и поднимая давление в котле.

- Эй-эй, герр Вайс, - хозяин лодки постукивал ногтем по стеклу, - стрелка уже в красной зоне. Может, вы включите предохраняющий клапан?

- Ничего-ничего, герр Бауэр, - отвечал ему брат Аполлинарий, похлопав вентиль на клапане, - обойдёмся без него; уверяю вас, герр Бауэр, такое давление этот котёл должен держать играючи. Вот я и хочу посмотреть, на что он способен. Вы ведь говорили, что ваш котёл компании «Фердинанд Пэ».

- Так-то оно так, вон на стекле табличка фирмы, можете посмотреть, - чесал нос чёрной от угольной пыли рукой продавец, - но уж больно вы раскочегарились. Вы зря заглушили клапан, лучше нам включить его.

И вправду, баркас шёл против течения так, словно бы летел над водой, лишь за кормой белел бурун да стук механизмов разносился над рекой. Но покупатель лишь качал головой в ответ: нет, клапан нам не нужен. На что продавец лишь вздыхал, поглядывая на манометр.

- А что, герр Бауэр, - перекрикивая шум двигателя, кричал Квашнин, - сколько тонн возьмёт ваш баркас?

- Четыре тонны по паспарту! – так же криком отвечал ему хозяин лодки. – В четырёх тоннах не сомневайтесь.

А Аполлинарий Антонович покивал головой: понял, понял. Затем поправил свой котелок и снова взялся за лопату, распахнув перед этим створки печи.

Теперь хозяин лодки даже привстал:

- Герр Вайс, это уже слишком, мы играем с огнём! Вы только поглядите сколько показывает прибор!

Но брат Аполлинарий словно не слышал его, он закинул ещё одну лопату угля, а потом и ещё одну, взглянул на спидометр: сорок три. И только после этого прокричал:

- Герр Бауэр, сядьте и держите крепче руль, всё в порядке, я инженер, я знаю прочность этих котлов.

Может, он наверняка и не знал про крепость котла, но понимал, что на небольшой дистанции котёл должен выдержать такое давление. Должен выдержать; толкать тяжёлую лодку ему придётся немного, но уж толкать он её должен изо всех своих стальных сил.

А тем временем стрелка манометра просто упала вправо, шкала прибора не была рассчитана на то давление, что образовалось в котле. Котёл подавал на механизм и на вал такую силу, что нос баркаса поднялся над водой на полметра, не меньше, и со стороны проплывающим вниз по течению судам казалось, что лодка летит над волнами; а чёрные клубы дыма из трубы встречный воздух просто разрывал в клочья, не давая собираться в шлейф.

Спидометр показывал неслыханные и не предусмотренные конструкцией сорок семь километров в час.

- Скиньте давление! – закричал продавец, не выдержав напряжения. Он бросал изумлённые или даже испуганные взгляды то на спидометр, то на манометр, то на этого сумасшедшего покупателя – только бы он не начал опять кидать уголь в топку. – Герр Вайс, скиньте давление, вы нас убьёте!

Только после этого Квашнин взглянул на хозяина лодки удовлетворённо, как будто всё это он проделывал для того, чтобы напугать продавца. Квашнин, к радости герра Бауэра, крутанул вентиль, разблокировав предохранительный клапан, тут же в воздух со свистом вырвалась двухметровая струя пара, манометр сразу вернулся в своё нормальное состояние, и нос лодки сразу опустился; она всё ещё летела, рассекая воду, но спидометр теперь показывал вполне обычные тридцать один километр в час.

На реке было свежо, но хозяин баркаса был весь мокрый, он даже достал из кармана не очень чистую тряпку– такие тряпки есть у всех, кто работает с паровыми машинами, – и вытер ею себе лицо и шею. И смотрел, как этот чёртов Вайс смеётся, глядя на него, и говорит:

- У вас неплохая лодка, герр Бауэр.

- Надеюсь, вам понравилась, - буркнул продавец.

- Понравилась, понравилась, – заверил его покупатель. – Уж не взыщите, но я всегда проверяю то, что покупаю.

«Ты просто сумасшедший!», - подумал продавец, но ничего вслух не сказал.

- Так сколько, вы сказали, лодка берёт груза? – спрашивал у владельца покупатель.

- По расчёту изготовителя – четыре тонны, - отвечал герр Бауэр. – Но я возил в ней и больше.

- Больше – это сколько?

- Четыре с половиной.

- А пять она возьмёт?

- Думаю, что не потонет, это хороший баркас, – эти разговоры не очень нравились продавцу: вдруг этот сумасшедший теперь откажется брать лодку, сославшись на то, что ему нужно, чтобы баркас принимал на борт пять тонн. Но он зря волновался.

- Так сколько вы хотите за свой баркас, герр Бауэр?

- Я же вам уже сообщал цену, герр Вайс, – отвечал продавец, но теперь он готов был немного даже уступить, лишь бы побыстрее распрощаться с этим сумасшедшим.

Глава 27

В одной из зал, где работал доктор Мюррей, герцогиня лежала обнажённая на столе под яркими лампами. Это была не та зала, где кровь и гной заливали железные столы, на которых лежали вскрытые трупы или ещё живые существа. Эта операционная зала предназначалась для господ и поэтому была идеально чиста. И леди Кавендиш лежала на накрахмаленной простыне, и свет падал на неё с нескольких точек. Доктор, Сунак и ещё три человекоподобных ассистента склонились над герцогиней и внимательно рассматривали её тело. На Мюррее были специальные очки с очень толстыми линзами. Он приближал своё лицо почти вплотную к коже леди Джорджианы, чтобы всё как следует рассмотреть. Потом он поднял голову и взглянул на неё; его зрачки через толстые стёкла выглядели огромными. И он произнёс:

- Ни одной фрагмента некроза, кожа вполне эластична, упруга, насыщенная пигментация, с вашей кожей всё в порядке, миледи. Я не нашёл ни одного места, где она плохо снабжалась бы кровью.

Леди Кавендиш молчала. Она лежала на столе, и лампы светили ей прямо в лицо, поэтому она не открывала глаз. Герцогиня знала: доктор нахваливал сам себя – конечно, это ведь он пересаживал ей кожу. Кожа, конечно, села неплохо, но и не так идеально, как пытался преподнести мистер Мюррей. А доктор тем временем продолжал:

- Пока я не вижу необходимости её менять. У вас кожа молодой женщины. Лучше займёмся глазами. Мне давно не нравятся ваши глаза, миледи, – конечно, глаза ей ставил предшественник, почему бы Мюррею не покритиковать его работу? – Глаза ваши плохо закреплены, недостаточно стянуты мышцами, от этого и все проблемы. Прикажите своим людям подыскать хорошего донора, и мы поставим вам новые, молодые глаза. А с кожей торопиться нет нужды; тем более, после того как я подготовлю вам очередную порцию эликсира, вы пройдёте следующую стадию омоложения, и кожа соответственно поднатянется.

Осмотр. Мерзкие, непонятные существа вокруг неё. Она, когда её только укладывали на стол, увидела вытянутое рыло одного из помощников доктора. У другого были очень длинные пальцы, они блестели, как мокрые, наверное, они были липкие. И леди Кавендиш не очень хотелось, чтобы эти пальцы прикасались к ней. Но она не протестовала. Если нужно, пусть склоняют над нею свои омерзительные морды ассистенты доктора. Пусть к ней прикасаются жабьи пальцы, пусть раздражающе гнусавит первый помощник Мюррея, отвратительный Сунак, – она готова была всё это вынести ради своей цели.

Леди Джорджиана терпеливо пережидала осмотр, и то, что уродливые пальцы трогают её тело, а десяток глаз рассматривает её, не волновало её так, как услышанные ею слова.

Кажется, этот яйцеголовый пытался ею манипулировать, Мюррей надумал разговаривать с нею немного свысока, как врач с пациентом, а не как человек, который полностью зависел от герцогини. А ведь именно она оплачивала из своего кармана все его изыскания. Все его научные успехи за последние годы, признание мировым учёным сообществом были и её заслугой. Все пятнадцать лет он существовал и работал за её счёт. И что было немаловажно, все эти годы она прикрывала его от преследований, которые были неизбежны при его не очень-то благовидных опытах. Поэтому леди Джорджиана, оттолкнув от себя чью-то лапу, села на своём ложе и, проморгавшись от яркого света, заговорила:

- Послушайте, любезный доктор, мне не нравится эта кожа, донор была не так молода, как я надеялась. Доктор Мюррей, эта кожа стара, и я хочу себе новую кожу. Я хочу кожу от молодого донора. И ещё я хочу, чтобы новая кожа сидела на мне лучше, чем эта, - она подняла руку и оттянула складки кожи под мышкой, - я не хочу, чтобы следующая кожа отвисала бы так же, - потом она сжала кожу на животе, - и этой лишней кожи я не хочу видеть. И этого ужаса тоже, - она сжала кусок кожи над своим лобком. – Потому что это отвратительно. Слышите, доктор, отвратительно.

«Это всё действие прошлого эликсира, он хоть и не усвоился ею полностью, но даёт о себе знать. Старуха неудержимо желает спариваться, но стесняется своего нынешнего вида, наверное, она желает спариваться с кем-то новым, так как мужа эти её складки вряд ли удивят, в общем, теперь её не остановить и спорить с нею бесполезно», – меланхолично подумал доктор и ответил:

- Миледи, лишние складки на лобке… Это всё свойства вашего нынешнего скелета, но я попытаюсь всё это исправить, сгладить за счёт жировых отложений. Как только вы подберёте нового донора, я начну подготовку к операции, но всё равно я рекомендовал бы вам сначала поменять глаза.

- Я сама решу, что для меня важнее, - произнесла леди Кавендиш, слезая с медицинского ложа и принимая халат от Бетти, старой своей служанки, которая была допущена до тайн герцогини и до операционных зал. – Как только донор будет найден, вам его пришлют для ознакомления.

- Я в полном вашем распоряжении, миледи, - заверил доктор её Мюррей. А его ассистенты низко ей поклонились.

Она закончила и вышла в соседнюю комнату одеваться, а Бетти пошла за нею, неся её одежду.

Покончив с этим, герцогиня расположилась в гостиной в ожидании пятичасового чая - она себе не изменяла; удобно усевшись на диване, она взяла в руки всё тот же каталог, в котором были собраны все самые дорогие камни Европы. Пару минут поразглядывав их через увеличительное стекло, она взяла в руки колокольчик и позвонила. Не прошло и десяти секунд, как на пороге залы появился дворецкий.

- Джеймс, был ли ответ на ту мою телеграмму, что я отправляла в торговый дом «Мусаифф»?

- Нет, миледи, ответа оттуда не было.

Это было возмутительно. Леди Кавендиш очень не любила, когда ею пренебрегают. Она прекрасно понимала, что это не то пренебрежение, когда какие-то люди хотят или пытаются её унизить; нет, скорее это была игра заядлых торгашей на повышение цены.

«Ах, извините, леди Кавендиш, что не ответили на вашу телеграмму немедля, всё суета, суета. Очень много дел. У нас куча разных телеграмм. Нам пишут герцогини и княгини, и все они в очередь стоят за нашими камнями, за всеми не уследишь, всем вовремя не ответишь, уж простите».

Эти мерзавцы прекрасно знали, что их камень заинтересовал герцогиню, и умышленно тянули с ответом в надежде ещё больше подогреть её интерес. В общем, игра за рубин «голубиной крови» началась.

Она вздохнула и произнесла с некоторым сожалением:

- Джеймс, отправьте им ещё одну телеграмму, напишите, что мне хотелось бы увидеть камень воочию.

- Конечно, миледи, - произнёс слуга с поклоном.

Но герцогиня, зная своего дворецкого, поняла, что у него что-то есть для неё, и спросила.

- Что происходит?

- Леди Рэндольф ожидает в приёмной. Но я сказал ей, что вы на процедурах.

- И давно она ждет?

- Леди Рэндольф ожидает больше часа.

Конечно, Дженнет Рэндольф Черчилль была представительницей известного дома, но она же была и подчинённой герцогини, так что такое ожидание нельзя было назвать невежливым. Но и тянуть дальше было уже неприлично.

- Ну хорошо, зови её, – соблаговолила герцогиня, хотя ей и не очень хотелось видеть сейчас американку.

- Как пожелаете, миледи, – отвечал дворецкий.

А леди Кавендиш, взглянув на часы, что стояли на каминной полке, окликнула его:

- Джеймс.

- Да, миледи, - он остановился.

- Не приноси чай, пока леди Рэндольф не уйдёт, – герцогиня хотела выпить чая, но не хотела, чтобы подчинённая засиживалась у неё, распивая её чай, а пить чай самой и не предложить чашку леди Рэндольф было бы ещё большей грубостью, чем заставлять её ждать по часу в приёмной. – Я выпью чай, когда она уйдёт.

- Как вам будет угодно, миледи, – ответил дворецкий, и вскоре в гостиной появилась и сама леди Дженнет. По её ауре герцогиня поняла, что леди Дженет есть что сказать.

- Ну, дорогая моя, вы порадуете меня? – спросила леди Кавендиш, не вставая с дивана.

- Я нашла логово, где отлёживалась девка, - сразу похвасталась леди Дженнет.

«Она нашла, ну конечно, а мне казалось, что всю работу в этом направлении проделал Дойл. Это он сказал тебе, дорогуша, это он прочесал весь район, он обещал всем местным деньги за информацию», – отметила про себя герцогиня, но перебивать свою подчинённую не стала.

- Это была её запасная лёжка, она сняла её заранее, почти за неделю до события, оплатив на два месяца вперёд, и улеглась в неё, так как была ещё больна после побега из вашего дома.

«Ах ты дрянь американская, тебе обязательно нужно было упомянуть, что она сбежала из моего дома!». На сей раз леди Кавендиш не сдержалась:

- Но самой русской вы так и не нашли?

- К сожалению, мы опоздали; как только девка немного отоспалась, она сразу поднялась с места. Они, эти фанатики, очень осторожны и хорошо подготовлены.

- Неужели? Рада, что вы заметили это, – на этот раз леди Кавендиш уже не скрывала сарказма.

- Но мы взяли хозяина дома, - произнесла американка, проглотив неприятный тон своей руководительницы.

- О, это большой успех, большой успех, - теперь в голосе герцогини даже и намёка на сарказм не слышалось. Это была настоящая похвала. Почти. Похвала была очень тонкой, но американка, хоть и не сразу, но почувствовала насмешку. Она поджала губы, а леди Кавендиш продолжала. – Он что-нибудь сказал вам, я надеюсь.

- Мало, - теперь уже нехотя отвечала леди Рэндольф. - Он рассказал, где и когда высадил её. И какое платье на ней было.

- Платье. Ну да, по платью мы её, конечно, разыщем, – продолжала издеваться герцогиня. Но потом стала серьёзной. – Высадил. Он её высадил… Из лодки? Дойл говорил, что он рыбак.

- Да, мадам, он рыбак. И высадил её где-то на набережной Крюгкоппель, она дала ему денег и ушла.

Леди Кавендиш вздохнула; она смотрела на американку и даже не пыталась читать её ауру. Ей не нужно было этого делать, она и так видела свою подчинённую насквозь. А та, словно не замечая настроения начальницы или пытаясь донести до руководства, как ей казалось, толковую мысль, продолжала:

- У нас мало сил. Если вы распорядитесь, и доктор Мюррей сделает нам ещё несколько «шимпанзе» или «ловких леди», ну, любых существ, у которых развито обоняние, мы сможем, тщательно разбив город на участки, прочесать его, и возможно, нам удастся выйти на её след. Ведь тряпка, в которую она была завёрнута, всё ещё свежа и не потеряла запаха этой русской. И если в первый раз нам удалось её найти, почему нам не повторить?

Почтенная леди в ответ на это гениальное предложение могла бы и дальше совершенствовать свой сарказм и осыпать американку своими колкостями. Но ей это уже не приносило радости, как в первое время. И поэтому герцогиня задала леди Рэндольф вопрос:

- Дорогая моя, как вы считаете, у это русской сохранилась связь с её ячейкой, с резидентом?

- Не знаю – ну, возможно, сохранилась, - предположила американка, ещё не понимая, куда клонит руководительница.

- Возможно. Возможно… А в таком случае, что прикажет резидент делать своей связной, которая засветилась, которая провалилась?

Леди Рэндольф молчала; теперь она начинала всё понимать.

- Ну, так что прикажет резидент провалившейся связной?

- Скорее всего, покинуть город.

- Вот видите, думать – это несложно, нужно просто научиться задавать себе простые вопросы, – разводила руки герцогиня.

- А если у неё нет связи с ячейкой? – продолжала размышлять вслух леди Рэндольф. – Если от неё отгородились, ведь связь с нею теперь опасна.

- Тогда, моя дорогая, задайте себе вопрос – а что будет делать молоденькая, отлично подготовленная и дисциплинированная девушка в чужом городе, если у нет связи со своим резидентом?

- Вероятно, будет… выполнять инструкцию, – нехотя произнесла американка; она сказала это так, как будто признавала своё поражение.

- И какова должна быть эта инструкция? Как должен поступить агент, который потерпел провал? Как вы считаете?

- Вы думаете, она покинула город? – нехотя спросила американка.

- Я не имею ни малейшего понятия, - вдруг призналась леди Кавендиш. – Ни малейшего; но я всегда готова считать варианты, прежде чем просить доктора Мюррея начать производство «слуг», у которых будет хорошее обоняние. Вы, дорогая Дженнет, видимо, не понимаете, что те ресурсы, что уходят на производство «слуг», весьма ценны, в том числе и с материальной точки зрения. Да-да, миссис Черчилль, и деньги на них тратятся немалые. Уже не говоря о том, что на них расходуются и… ресурсы, добывать которые считается в современном обществе предосудительным. Или вы не знаете об этом?

- Я знаю об этом, - отвечала леди Рэндольф. Она уже всё поняла и думала, что пора заканчивать с визитом.

Но начальница не отпускала её.

- Этот рыбак ещё в состоянии говорить?

- Да, мадам, мы довели его лишь до первой стадии. Он в состоянии говорить, – отвечала леди Рэндольф.

- Отлично. Вряд ли мы за что-то зацепимся, но вы всё равно отработайте эту нить до конца, выжмите из этого рыбака всё, может, он что-то вспомнит; вдруг русская нарушила все инструкции и не покинула город, и нам удастся хоть что-то найти.

- Я вытрясу из него всё, - заверила начальницу американка.

Но и на сей раз герцогиня не дала ей уйти, она подняла руку в призывном жесте, а сама немного задумалась, подбирая правильные слова, и наконец заговорила:

- Дженнет, дорогая, вам надо будет подобрать… Найти одну женщину.

- Женщину? Какую женщину? – сразу спросила леди Рэндольф, не совсем понимая, о чём идет речь.

- Нет-нет… Я неправильно выразилась, - начальница покачала головой. - Не женщину. Скорее девушку, приблизительно моей комплекции, молодую, с хорошим здоровьем. С хорошей кожей.

- С хорошей кожей, – повторила американка. – Ну хорошо, как только закончу с рыбаком, так сразу начну поиски.

Она начала догадываться, для каких целей будет нужна эта молодая женщина с хорошей кожей. И, признаться, порадовалась, ведь о чудесах долголетия герцогини ходили легенды. К тому же, как ни крути, а это была первая личная просьба начальницы. Обычно всех нужных особей для подобных дел герцогине привозили из Англии, так было безопаснее – меньше шума и недовольства у местных; или, в случаях, когда доноры для доктора Мюррея требовались немедленно, этим аккуратненько занимались Дойл и Тейлор; и когда леди Рэндольф поняла, что герцогиня просит её оказать услугу, она сразу откликнулась:

- Что нужно сделать, мадам, вернее, как это нужно устроить?

- Дайте объявление в газеты, что ищете прислугу, горничную, отберите кандидаток – только молодых и только иногородних, желательно деревенских. Возьмите несколько особей, достаточно будет трёх, потом я сама их отсмотрю.

- Объявление в газету я дам немедленно, - обещала леди Рэндольф, - и как только закончу с рыбаком, так сразу начну отбор кандидаток.

Она была довольна, что герцогиня поручила ей это задание. Американка знала о великом учёном Мюррее, который устроил в доме старухи свою научную лабораторию и буквально творил чудеса. Ну, а как иначе, именно чудеса. Ведь старой ведьме-герцогине было очень много лет, только она сама и дьявол знали, сколько ей уже исполнилось, герцогиня уже не была молода, когда Наполеона отправили на остров святой Елены, но и теперь эта карга всё ещё бодра, румяна и в полном рассудке. В общем, леди Рэндольф была рада, что ей наконец было предложено участвовать в подобном деле. Это приближало её к настоящей элите, к посвящённым. Да, пусть пока ей только доверили подбирать особей, но это уже шаг вперед. Рано или поздно она будет иметь возможность просить чего-нибудь и для себя. Ну, например, чего-нибудь, чтобы не стареть так быстро, как стареют все другие люди. Может быть, для этого миссис Черчилль и пошла на эту службу, терпела издевательства и унижения от старухи-начальницы. И теперь, когда её пустили на первую ступень лестницы, ведущей в настоящую элиту, она готова была терпеть и дальше.

- Я всё сделаю, мадам.

Глава 28

Джеймс только-только принёс ей поднос с чаем, только расставил всё и только ушёл, и она даже не успела налить себе чая и бросить кусочек сахара, как дворецкий вернулся и сообщил:

- Мистер Дойл просит его принять, миледи.

Она поморщилась. Ей просто хотелось выпить чая, просто хотелось чая, но Дойла нужно было принять сейчас. Иначе его придётся принимать после чая, а после она собиралась снова разглядывать каталог камней.

- Зовите его, Джеймс.

Джон Дойл вошёл, держа в руке свою шляпу, и аура его говорила о том, что он взволнован, но недоволен – судя по всему, результатом проделанной работы.

- Вижу, у вас есть что сказать, мистер Дойл.

Он достал бумажку и прочитал:

- Компания «Хабембах и сыновья» вчера продали пять тонн отличного динамита какому типу.

- Вот как. И, конечно, ни этот Хабембах, ни его сыновья, ни клерки, что оформили сделку, не знают того типа, что купил у них динамит.

- Именно так, мэм. Они видели его в первый раз, это был невысокий тип, толстенький, неряшливого вида, с кудряшками. Но говорил на хорошем языке, они ни на секунду не усомнились, что он не из Гамбурга.

- Отличный немецкий? Эти фанатики всегда отлично подготовлены к своим злодеяниям, - знание языка не могло сбить леди Кавендиш с толка. Но она хотела повреждения своим предположениям. - Какие-нибудь ещё приметы?

Джон поморщился:

- У него были грязные манжеты, миледи.

- Ах вот как? А что с транспортом? – поинтересовалась герцогиня. – Не мог же этот тип с грязными манжетами унести пять тонн взрывчатки на себе.

- Он не стал пользоваться транспортом продавца – хотя ему предлагали, как крупному покупателю, бесплатную доставку; у него был свой транспорт, – и тут Джон похвастался: – Но я быстро нашёл паровой экипаж, что увозил динамит, переговорил с водителем и кочегаром.

- Есть результат? – спросила леди Кавендиш прекрасно видя по ауре своего подчинённого, что результата нет.

И он подтвердил её предположения:

- К сожалению, нет, миледи, они пригнали экипаж на берег реки и сгрузили ящики прямо на землю возле воды; уже стемнело, и водитель даже толком не рассмотрел грузчиков.

- Но вы нашли то место, где они сгружали ящики?

- Конечно, миледи, но там уже ничего не было, только следы нескольких пар обуви на песке; скорее всего, они ночью подогнали лодку и всё погрузили на неё ещё до рассвета. Я попытался найти хоть кого-нибудь, но без толку; места там пустынные, разумеется, никто ничего не видел. Эти русские бестии, как всегда, чертовски хитры, миледи, чертовски хитры и осторожны.

Иногда, чтобы прослыть прогрессивной, она вступала в разговоры, которые ей были скучны. Но герцогиня подчёркивала, что ценит мнение своих людей, или готова была что-то разъяснить им, поддержать их или их мысли, и сейчас был именно такой момент.

- Конечно, они хитры и осторожны, они ещё и опасны, мистер Дойл; но не будь они так хитры, не будь они так опасны, разве короне были бы нужны мы с вами?

Джон ничего не ответил – ну а что тут скажешь, он просто кожей почувствовал, что плечом к плечу, в одном ряду с этой удивительной женщиной он стоит на страже интересов империи, поэтому Джон лишь проникновенно кивнул головой: да, несомненно, вы правы, миледи. А потом вдруг вспомнил:

- Они ещё рассчитались за динамит фунтами.

- Фунтами? – переспросила леди Кавендиш.

- Да, часть оплаты они произвели в фунтах стерлингов, в ассигнациях. Выложили сто девяносто фунтов.

- Им не откажешь в иронии, - невесело произнесла леди Джорджиана.

А Дойл, собравшись уходить, добавил:

- Я ещё поищу лодку, на которой они могли увезти динамит, но…, - он развёл руками. – Это Гамбург, тут легче отыскать экипаж, чем какую-то посудину.

- Попытайтесь Джон, попытайтесь.

Когда он ушёл, она снова позвала дворецкого и наказала ему отправить телеграмму коммодору Винтерсу; и текст был таков:

«Немедленно начинайте патрулирование акватории, змея изготовилась к броску!».

Да, кое-что у русских получалось; это герцогиню, безусловно, немного тревожило, но в основном она была спокойна: с суши к крейсеру русским было не подобраться, рабочих доков и поставщиков, попадавших в зону ремонта дредноута, тщательно проверяли, акватория не только просматривалась днём и ночью, теперь она ещё и патрулировалась. Да и то, что все её сотрудники и офицеры линкора знали о работе проклятых фанатиков, играло безопасности в плюс. Тем более, что планы противника уже не были для неё секретом. Предупреждён – значит вооружён!

Так что после отправленной капитану корабля телеграммы леди Кавендиш наконец закончила с делами, и у неё нашлось время вернуться в кабинет и спокойно посидеть с каталогом драгоценностей, с лупой и с её собственными камнями.

***

Зоя выросла в стенах монастыря, с малых лет в келье, посему хоть и происходила дева из знатного рода Собакиных, ничем от других не отличалась. А в монастыре со строгой игуменьей не забалуешь, каких бы кровей ты ни была. Так что всё, от стирки до уборки помещений, послушницы делали сами, без скидок на знатность. Поэтому никакого пренебрежения к работе «ручками» у девушки не было. Она, набрав в купленный таз воды, вымыла полы и тщательно вытерла пыль – а тут под крышей её было немало, – и для этого очень хорошо подошла юбка проститутки. Потом девушка помыла мылом и старой найденной газетой окно, после чего в её каморке стало ещё светлее, и наконец она застелила постель купленными простынями. В общем, навела к вечеру относительный порядок. Наконец у неё нашлось время заняться собой. Дева давно хотела сходить в общественную купальню, но пока ей пришлось довольствоваться тазом и хоть и прохладной, зато бесконечной и чистой водой из крана. Приведя себя в порядок, Зоя вышла из своей новой квартирки и заперла её на ключ. У неё было дело. Ну, и ещё она сильно проголодалась. Поэтому сначала забежала в небольшую харчевню, которая находилась прямо на её улице. Тут девушка заказала себе гороховый суп.

Немецкий гороховый суп! Во-первых, он позволял экономить, всего полшиллинга за порцию. Во-вторых, он был очень сытен. С большим куском белого хлеба и положенной к супу долькой синего лука солидная миска кушанья могла накормить даже взрослого мужчину. А в-третьих, суп с жареным салом, кусочками рубленой копчёной колбасы, картошечками и чёрным перцем был просто вкусен. Но даже такой вкусный суп съесть весь дева не смогла, уж очень большой была порция.

Объевшись, она вышла из столовой. Солнце уже садилось, но у неё ещё было дело. Серьёзное дело. Ей нужна была связь. Зоя прекрасно понимала, что связаться с братом Тимофеем и братом Аполлинарием ей не удастся. Они только сменят явки и пароли, если она им будет телеграфировать. Братья скорее всего уверены, что она умерла. А в телеграмме им ведь не объяснишь, что она применила и лишний раз испытала на себе новый яд. Яд «аракуке», маленькая порция которого, применённая в экстренной ситуации, может обмануть врага. Не убить человека, который ввёл себе в кровь это зелье, а просто замедлить все физиологические процессы в организме, в том числе дыхание и кровообращение. Так замедлить, что человек почти перестанет дышать и будет определяться окружающими как мёртвый. И его состояние будет подтверждаться его внешним видом и температурой. Ведь его сердце будет в течении нескольких часов делать всего один или два удара в минуту. Может быть, её товарищи знали об этом яде, хоть он и появился в распоряжении Ордена совсем недавно, но разве в телеграмме им объяснишь, что ей пришлось его использовать из-за сложившейся безвыходной ситуации? Мало того, она помнила их псевдонимы и их номера телеграфов, но после её пропажи они больше в тех телеграфных узлах не покажутся и перейдут на новые, запасные имена. Но у неё был ещё один путь; конечно, и там ей не поверят сразу, но именно этим путём она и решила пойти.

Это здесь, в разрозненных германских землях, английские спецслужбы действовали нагло, даже сверхнагло, словно у себя в колониях. А вот, например, на территории Австро-Венгерской империи им было уже не так вольготно, дом Габсбургов, зная повадки господ из Интеллидженс Сервис, не позволял им сильно наглеть, поэтому одним из запасных узлов связи с родиной находился в тихом и уютном Зальцбурге, подальше от разных столиц. Там был телеграф, который принимал телеграммы, передавал их слово в слово ещё на какую-нибудь забытую Богом телеграфную станцию, а уже оттуда информацию отправляли в Россию, в Серпухов, в скромные обители, где многодумные святые отцы обдумывали её и вырабатывали решения, исходя из полученных вестей. На соседней улице был один телеграф, но Зоя, естественно, на него не пошла, даже не заглянула туда. Она прошла пару кварталов, и уже когда стемнело, дева зашла на работающую круглосуточно телеграфную станцию, в этот момент абсолютно безлюдную. И там, прекрасно отдавая себе отчёт, во сколько это ей обойдётся, написала текст телеграммы и передала сонному телеграфисту записку со следующим содержанием:

«Здравствуйте, дорогая тётушка, надеюсь, что здоровье у вас хорошее, лучше, чем у меня. Так как я недавно сильно приболела и оказалась у наших общих знакомых в гостях, но благодаря редкому снадобью, слава Богу, пошла на поправку и покинула их с радостью, хотя они меня очень не хотели отпускать. Теперь же я чувствую себя хорошо. Знакомые наши, которых вы, конечно, знаете, желают видеть меня снова. Но не удивляйтесь, места своего я не покинула, лишь жильё сменила, я всё ещё тут, и на моё присутствие в этих краях есть очень веская причина. И я остаюсь здесь, потому что неожиданно для меня тут открылись новые удивительные возможности, возможности, не воспользоваться которыми я никак не могу. Но об этом как-нибудь потом. Вот только с братьями я не вижусь, так как им, видно, совсем не до меня сейчас; тётушка, уж вы скажите им, что я не уехала, может, ещё их тут увижу, чему буду очень рада. Пищите мне для связи на этот телеграф. Буду ждать.

Ваша любящая племянница Марта Шульц».

Сонный телеграфист даже поморгал глазами, чтобы прийти в себя; он проснулся от такого длинного сообщения.

- Телеграмма в Зальцбург? В таком размере? А вы знаете, фройляйн Марта, сколько вам это будет стоить?

- Да-да, знаю, - дева протянула ему деньги.

- Ну, ваше право, – сказал телеграфист, положил перед собой лист с записями и взялся за ключ передачи.

Глава 29-41

Смысл шифровки отцы в монастыре безусловно поняли бы правильно, и он был таков:

«Была на волосок от провала, но смогла уйти, меня ищут, но я Гамбург не покину, так как есть удивительная возможность, о которой я в телеграмме рассказать не смогу. Резидент не знает, что я жива, мне нужна связь с ним».

Теперь ей нужно было ждать. И возможно, если отцы решат, что это не провокация, то ответят. Но это, конечно, будет не сразу. Два, три, четыре дня она будет ждать их ответа. Сколько ответ займёт времени, дева не знала, а ведь могут и вообще не ответить. Вдруг это англичане взяли Зою и под пытками вызнали у неё информацию; и теперь таким образом пытаются выйти на резидента в Гамбурге, который занят очень важным делом, а заодно и выявляют зальцбургский канал связи. В общем, девушке нужно было ждать. Но просто сесть и ждать она, конечно, не могла, девушка обустраивала свою новую квартиру.

Хоть ей и хотелось спать после бессонной ночи, утомительного дня и поздних прогулок до телеграфа, тем не менее, девушка, вернувшись домой, заперев дверь, ещё и заблокировав её при помощи ножки стула, не легла в постель, а, сняв башмачки, открыла окно и вылезла через него на крышу. Что ж, было уже темно, но город ещё не спал, во многих окнах ещё горел свет, а фонари электрического освещения работали. Здесь, на крыше, света, конечно, не хватало, но она всё равно начала осмотр. Дева сначала аккуратно подошла к краю крыши и заглянула вниз. Ужас, как высоко. Пять этажей – это не шутка. А внизу, на улице, было совсем немноголюдно, один полицейский прохаживался под фонарём, ещё один человек возвращался домой – прошёл быстро и зашёл в подъезд дома напротив – да пустая коляска свернула с улицы. Витрины магазинов, что занимали первые этажи домов, были темны, экономили на освещении. Район почти уже спал, что было неудивительно для самого края города, это праздный и роскошный центр мог гулять до утра. Тут же жили люди работящие и рано встающие. Зоя пошла вдоль края крыши, ища место, где можно было спуститься. И нашла лестницу, что вела почти до самой земли. Вот, запасной выход был найден. Она продолжила осмотр и, к своему удовольствию, нашла ещё один возможный спуск. К торцу её пятиэтажного дома примыкал четырёхэтажный дом. Соседний дом был ниже, и в случае нужды с крыши её дома можно было почти безопасно спрыгнуть. Один этаж разницы для отлично тренированной девушки не представлял большой сложности. Но сейчас было темно, и рисковать она не стала. Как говорил отец Поликарп: «Риск должен быть оправдан, иначе он превращается в сумасбродство!». А посему Зоя вернулась к себе в мансарду, быстренько помылась и, приготовив на всякий случай оружие, с удовольствием улеглась на свою не очень комфортную кровать и моментально сладко заснула.

***

Тейлор был меланхоличен и вял, так он вёл себя по утрам почти всегда, леди Джорджиана давно заметила за ним эту черту. Аура его походила на ауру вечно уставшего старика. Он был бледен, а его щёки имели жёлтый оттенок. Когда-то герцогиня думала, что это такая специфика его организма. Теперь же… если верить леди Рэндольф, он баловался морфинами, и его утреннее состояние было вполне объяснимым.

В общем, по утрам Эбердин был мало пригоден к оперативному делу, ему нужно было время, чтобы прийти в себя после ночи, но отчитаться о проделанной работе он всё-таки был в состоянии.

- Боюсь, миледи, мы ничего не узнали про грабителей. Я не смог найти ни одной зацепки, – он полез в карман и достал оттуда несколько фотоснимков, приблизился и положил их перед начальницей на стол. - Этот парень, Лойб… Он оборудовал свою кассу по последнему слову техники, вот фото грабителей, но эти ловкачи все были в масках.

Леди Кавендиш взяла в руки фотографии, проглядела их одну за другой: и вправду, кроме комплекции – ну и одежды, – о грабителях нельзя было сказать ничего. Лица их были закрыты масками. Никаких значимых примет на фотографиях рассмотреть не удалось.

А оперативник продолжал:

- То, что лавочку грабили не сбежавшие с кораблей матросы, – это понятно сразу, они отрезали провод, ведущий в полицейский участок, сразу разобрались с охранником и разделались с охранным автоматом…

- Разделались с охранным автоматом? – перебила его руководительница. Это было для неё удивительно. Она верила, что современные машины и технологии скоро избавят состоятельных людей от подобных происшествий.

- Да, миледи, одним ударом отвёртки они прикончили автомат. Это были подготовленные люди, – заверил её подчинённый.

«Одним ударом отвёртки они уничтожили автомат за четыреста фонтов стерлингов?». Герцогиня покосилась на свой автомат в виде женщины, что стоял слева от входной двери в её кабинет.

- О нет, - Эбердин Тейлор тоже поглядел на охранный агрегат, - автомат в той лавке был старой конструкции, этому не чета, но тем не менее… Они ко всему подготовились и всё знали, они даже знали, что несгораемый шкаф находится под напряжением, и заставили этого Лойба самого открывать его.

- Сколько они взяли денег? – спросила герцогиня.

- Этот болван Лойб и сам точно не знал, сколько у него было денег в сейфе… Обещал полиции всё посчитать по бухгалтерским книгам, - тут оперативник потряс головой и добавил со вздохом: - Чтоб я так жил, - а после продолжил: - Судя по всему, эти парни взяли около четырёх тысяч талеров… Ну, это, разумеется, приблизительно, но всё равно неплохо. Десять лет безбедной жизни, – всё так же без огня и задоринки, со вздохами продолжал Тейлор.

- А на чём приезжали грабители? Что с транспортом? Полиция что-нибудь выяснила?

- Ничего, миледи, эти бестии очень осторожны, к кассе они приезжали на коляске в две лошади, но потом её бросили у почты, а на чём уехали оттуда – никто не видел. У почты, как правило, стоит много разных повозок, никто там за ними не присматривает. Кто-то приехал, кто-то уехал, за всеми не уследишь.

- Значит, ухватиться не за что?

- Профессионалы, миледи.

И тут герцогиня спросила:

- Были ли в сейфе фунты? Банкноты?

- Да, были, миледи, - тут Тейлор даже удивился немного: откуда она знает. И он удивился ещё больше, когда леди Кавендиш, чуть подумав, уточнила:

- У этого Лойба украли сто девяносто фунтов?

- Именно, миледи. Хозяин кассы не знал, сколько у него всего наличности, но про фунты он помнил, ему их привезли накануне, прошлым вечером, погасили задолженность, и было их именно сто девяносто. Но откуда вы, миледи, узнали?

Она вздохнула и ответила:

- Вчера, как я предполагаю, именно этими фунтами наличности, которые нам не удалось найти и идентифицировать, расплатились за динамит в одной из гамбургских фирм.

- Чёртовы русские монахи! – выдохнул Тейлор, впервые за весь доклад проявив хоть какую-то энергию.

- Опричники! – почти без акцента произнесла герцогиня. – Чёртовы дети великого царя.

- Собираются взрывать наш корабль, фанатики!

- Именно, мистер Тейлор, именно, - назидательно и пафосно заговорила леди Кавендиш, - поэтому нам с вами нужно приложить все усилия, чтобы уберечь флагман Британской империи, дать ему закончить ремонт и выйти в море, где он будет неуязвим.

- Я буду стараться, миледи, – обещал оперативник.

- Ищите, Эбердин. Ищите! Найдите хоть что-нибудь, за что можно зацепиться, – произнесла герцогиня и уже подумала, что он уйдёт, но Тейлор остановился в некоторой задумчивости. - Что, Эбердин?

- Одна зацепка есть, миледи, – отвечал ей подчинённый.

- Что за зацепка? – сразу оживилась леди Кавендиш.

- Вернее, это даже и не зацепка, так, ерунда…, - Тейлор и сам сомневался в своей «зацепке».

- И что это? Говорите, Тейлор, говорите.

- В общем, один тип, что живёт недалеко от кассы, проходил мимо и увидел, как человек в маске срезал провод, ведущий к зданию, он остановился спросить, зачем тот это делает, на что тот его, кажется избил, – тут оперативник задумался.

- И что, Тейлор, что дальше?

- Так вот, этот тип, которого избили, он полицейским рассказал, что человек в маске избивал его тростью, рукоять которой выполнена в виде головы гуся.

- Рукоять трости выполнена в виде головы гуся? – переспросила леди Кавендиш. Эта примета не показалась ей слишком значимой. Мало ли каких рукоятей на тростях не увидишь. Чаще всего это были головы орлов, но и головы гусей она как-то видела. Вернее, видела один раз, и эту трость носил…

- Мой внучатый племянник носил трость с головой гуся, но он был скорее заядлый охотник, чем русский монах, - с сомнением произнесла герцогиня. – И к тому же, вы сами говорите, что русские очень осторожны, и этот тип может запросто выкинуть свою трость с головой гуся и купить себе новую.

- Так-то оно, конечно, так, - Эбердин Тейлор на этот раз, кажется, не был согласен с начальницей, - только если это и вправду русские монахи, то трости у них не совсем обыкновенные, они ведь в них носят своё оружие, и просто так такую трость-ножны выкидывать, мне кажется, не будут.

- И что вы предлагаете? – спросила леди Кавендиш.

- Если вам будет угодно, миледи, я бы ещё раз съездил бы в Ведель и поговорил с тем типом, которого избил грабитель.

- Хорошо, Тейлор, езжайте и поговорите с ним, – произнесла начальница; она не очень верила, что этот разговор что-то даст, но, с другой стороны, герцогиня требовала от своих подчинённых всегда отрабатывать все имеющиеся нити до конца. Это был как раз тот случай.

Тейлор поклонился и вышел из кабинета. А не успел он покинуть дворец герцогини, как ту порадовал дворецкий. Джеймс пришёл и принёс ей телеграмму. И то была долгожданная телеграмма от одного из владельцев местного отделения компании «Мусаифф» Лейбы Мусаиффа, в которой он выражал радость, что герцогиня почтила их отделение своим вниманием, и также хотел знать, какой камень смог заинтересовать столь высокородную британскую аристократку.

И высокородная тут же села писать ответную телеграмму. Она была мудра и знала, что если указать, что её интересует один камень, то эти мерзавцы ещё больше поднимут на рубин цену, поэтому она просила привезти к ней во дворец, на осмотр, аж двенадцать камней из каталога. Писала, что все двенадцать ей интересны. И когда Джеймс ушёл отправлять телеграмму, герцогиня немного расслабилась. Признаться, вся эта возня последних дней: сбежавшая девка, это ограбление, этот динамит – держали её в напряжении. Только камни приносили ей некоторое отдохновение.

Камни, ну и визиты молодого коммодора.

***

Зоя встала, когда солнце едва-едва показалось из-за крыш соседних домов. От недавнего недомогания не осталось и следа, дева чувствовала себя прекрасно, только вот не выспалась, ей хотелось ещё поспать, подремать, поваляться в постельке, но приученная жестким бытом в монастыре, она не позволяла себе расслабляться. Какой валяться, какая постель? Вон, солнце залило уже всю её комнатку ещё немного розовым, рассветным светом.

Умываться, чистить зубы, завтракать. В монастыре, кстати, послушницы вставали за час до рассвета, чтобы этот час заниматься гимнастикой, силовыми упражнениями и бегом. Так что здесь, «на воле», она находилась, считай, почти на отдыхе. Зоя, как и положено девушкам её возраста, помывшись, подошла к зеркалу и привела себя в порядок. Причёска, пудра, помада, немного румян.

Всё как положено. Всё нужное для макияжа она вчера купила. А вот еды у неё в доме не было никакой. Остатки брецеля, что она не доела на завтрак вчера утром, дева прикончила вчера же, когда сделала себе перерыв в уборке своего нового жилища.

А пищи молодой и сильный организм уже требовал. Так что, обувшись и надев шляпку с вуалькой, она вышла из дома во всеоружии, – кинжальчик в рукав платья и пистолетик в ридикюль она никогда не забывала положить. Вышла, поздоровалась с дворником и по ещё свежим и непыльным улицам пошла искать себе завтрак.

В той же столовой, в которой она ела вчера суп, теперь было людно, тут пахло жареной кровяной колбасой, пивом и зельцем – мужчины перед работой хотели как следует поесть; и хоть они и предлагали пропустить фройляйн без очереди, но Зоя с улыбкой поблагодарила их и пошла искать себе не такой мужской завтрак, какой предлагали в этом заведении.

И она нашла себе тихое в этот час и уютное кафе.

О! Официант и не думал глядеть на неё свысока из-за её не очень-то презентабельного платья, которое ей выбрал рыбак Шмидт, и сразу предложил деве присесть за свободный столик у окна. А к этому почти радушию отлично подошли яйцо пашот, кофе со сливками, поджаренные тосты с маслом и с абрикосовым мармеладом, которые выгодно отличались от кровяной колбасы и зельца с луком, предлагаемыми ей в столовой. К тому же тут не было очередей и были официанты. В общем, в этом кафе ей понравилось, и она решила зайти сюда и на обед. Съев всё и с удовольствием доев ложечкой мармелад и сливки, девушка посидела немного в раздумье, заодно допив кофе до кофейной гущи, после, приняв какое-то решение, она, всё ещё в задумчивом состоянии, покинула заведение, оставив расторопному и благодарному официанту полагающиеся ему чаевые.

Глава 30

Да, ей нужно было всё обдумать, всё взвесить, ведь только теперь она немного отошла от яростной схватки за свою жизнь, от болезни, вызванной опасным ядом и переохлаждением. Отошла, отдышалась и поняла, что всё складывается непросто. Очень непросто. Первое: дева была одна в огромном городе, без связи, без товарищей, без поддержки и с ограниченным количеством денег. Второе: к тому же всё это усугублялось тем, что её ищет опаснейший враг, который знает о её существовании, видел её в лицо и помнит её запах. Третье: перед нею стояла сложнейшая задача. Которую, кстати, она перед собой поставила сама. Дело, на которое она уже решилась, было настолько непростое, что с ним не факт что справились бы её старшие товарищи, братья-иноки Тимофей и Аполлинарий. Дева и не подозревала о том, что это была одна из сложнейших задач в их ремесле. Настолько сложная, что им в монастыре даже не читали по подобным задачам курс, считая, что за такие дела должны браться люди куда более опытные, чем послушники. И брат Тимофей, премудрый и бывалый их резидент, и брат Аполлинарий, гениальнейший инженер, ещё крепко подумали бы, прежде чем взяться за такое. А она уже взялась. Ну, как взялась – решила, что будет делать, и даже набросала план мероприятий. И одним из первых пунктов этого плана значился пункт «организация ячейки». Девушка всё помнила, в том числе и курс «Организация подпольной работы», который читала им одноглазая и обезображенная пытками мать Авдотья. Всё помнила. Не зря Зоя Владимировна Собакина была одной из лучших учениц своего выпуска. И сейчас ей нужны были помощники. А как завести помощников?

К первому, наилучшему варианту для работы в подполье относились люди идейные, не принимающие высокомерия британцев, имеющие к ним претензии или желающие мстить.

Но где здесь, в жиреющем на торговле и промышленности Гамбурге, найти недовольных своим положением и ненавидящих англичан людей? Нет, здесь, конечно, были патриоты общегерманской идеи, которые абсолютно по праву видели в англичанах противников объединения. Таких сторонников Бисмарка по всей Германии было предостаточно, но с ними Зоя не хотела связываться. Брат Тимофей считал их больше крикунами и прожектёрами, чем решительными и самоотверженными бойцами. Уж таковы были эти немцы – они, естественно, были всей душой, всей душой за единую Германию… Но желали они этого так, чтобы им при этом ничего не угрожало. И ещё, по словам того же брата Тимофея, все эти благородные патриоты находились под наблюдением полиции, а значит, и под пристальным взглядом Интеллидженс Сервис, которая давно и бесповоротно скупила всю полицию Гамбурга на корню. В общем, эта категория борцов для планов Зои не подходила.

Ко второму варианту относились кандидаты готовые сражаться за деньги. Беглые солдаты из прусской и австрийской армии, отставшие от кораблей матросы, проходимцы и жулики, бывшие торговцы рабами – всей этой публики в богатом городе было предостаточно, и их можно было худо-бедно организовать в коллектив, которым, как казалось девушке, она сможет управлять. Но вот беда, для людей подобного типа нужны деньги, много денег. А у Зои с этим было не всё в порядке. Так что второй вариант ей тоже не подходил. Но у девы был свой, личный ресурс… Зоя, в её семнадцать с половиной лет, была не просто красива. Длинные ноги и безупречную фигуру спортивной, сильной и развитой девушки нельзя было скрыть никаким, даже плохим платьем. Ангельское лицо с большими и умными глазами тем более были видны всем. Но, помимо этого, Зою переполняла внутренняя энергия юного очарования, то была жизненная энергия, состоящая из красоты, силы духа и ума. И эта энергия, словно магия, словно гипноз, действовала на многих мужчин, попавших в ауру её притягательности. Причём её сила не делила тех, кто восхищался ею, на молодых и зрелых. Сила не разбирала возрастов. Это относилось ко всем тем, на ком Зоя иной раз уже испытывала свои чары. Ну, так… Иногда испытывала… Совсем чуть-чуть… Только лишь попробовать, отточить коготки, чтобы почувствовать, что значит быть богиней. И на сей раз она наделась испытать свои чары, но уже по-настоящему, для дела.

И теперь дева размышляла, куда ей нужно идти, чтобы найти себе верных и преданных помощников, ну хотя бы одного. Студенты-инженеры, что проживали рядом с нею на Гамбургер-штрассе, неплохо подошли бы, но на ту улицу она возвращаться не хотела. Это было опасно. А вот посетить аэровокзал… Там шансов встретить английских шпиков было поменьше – что им там делать целыми днями? – а вот молодых людей, что приходят смотреть на прилетающие и улетающие дирижабли, там в хорошую погоду предостаточно.

От Остенде-штрассе до района Фульсбютль было чуть больше часа ходьбы. И, конечно, Зоя пошла пешком; во-первых, она решила экономить, а во-вторых, она никуда особо не тропилась, всё равно ответ на телеграмму, что она отправила в центр, придёт дня через три, не раньше. А может, и вообще не придёт. Но об этом варианте дева думать не хотела. Пока. Вот если ей никто не ответит дня через три или четыре, вот тогда она и будет об этом размышлять, а пока она бодро шла по улицам большого города, надеясь, что всё будет хорошо и мудрые старцы свяжут её с резидентом.

Ей потребовалось больше времени, чем она планировала, так как на улочке Кербельвег, что находилась рядом с кладбищем Хауптфридрих, дева увидела мастерскую по изготовлению зонтов. Тут же в витрине были выставлены эти самые зонты, и были они очаровательны. Ну, не так очаровательны, как парижские, но тоже очень даже неплохие. Каждой приличной девушке, которая не желает загореть на солнце, как какая-то крестьянка, нужен зонт, особенно если ручку этого зонта можно будет аккуратненько использовать как ножны для отравленного стилета. Да, Зое определённо нужен был зонт. И она даже присмотрела один. Беленький, кружевной, очаровательный. И, конечно же, это был самый дорогой из выставленных в витрине зонтов. Двадцать четыре шиллинга. О… Впрочем, это её не остановило. Она решила купить зонт, но не сама. Ей в этом должны были помочь. Но вот кто? Этого девушка пока ещё не знала.

***

Уже на подходе к Фульсбютлю все улицы были забиты разнообразными экипажами и публикой. Здесь она уже шла не спеша среди снующих посыльных и курьеров, среди носильщиков, и водителей паровых дилижансов, и кучеров гужевых повозок; ей нужно было соблюдать элементарные правила осторожности, чтобы не нарваться на кривоногого или бабку в шуте. Ведь ни тех, ни других не обманешь одеждой и вуалью, эти существа, скорее всего, знают её запах, так что нужно держать ухо востро, чтобы вовремя заметить такую тварь и убраться от неё подальше, пока она не начала принюхиваться.

И так, соблюдая осторожность, она добралась до смотровых площадок, с которых зеваки смотрят на дирижабли. И зевак тут сегодня было предостаточно, наверно, ещё больше, чем в прошлый раз. Дева немного подождала, посмотрела по сторонам и, убедившись, что английских тварей поблизости нет, стала подниматься по лестнице на смотровую площадку. И вдруг – она сначала даже не поняла, откуда знает этого человека, – Зоя увидела знакомое молодое лицо и крепкую фигуру. И лишь пару секунд спустя она вспомнила: Генрих Ройке, владелец театрального бинокля, он опять пришёл сюда пялиться на дирижабли.

Зоя вспомнила его самого и его чуть заискивающую попытку познакомиться с нею и подумала:

«На первый раз судьба тебя миновала, Генрих Ройке, но на этот раз ты от неё не уйдёшь. Уж слишком ты любишь дирижабли».

Она подошла к нему и встала рядом. Совсем рядом, так что их локти на перилах почти соприкоснулись. Молодой человек сразу кинул взгляд на девушку, но, конечно же, не узнал её. Это и понятно – не столь вызывающее платье, вуаль. А девушка взглянула на него в ответ и поздоровалась приветливо:

- Доброе утро, герр Ройке.

Хозяин бинокля взглянул на неё ещё раз, теперь чуть удивлённо, и потом спросил:

- Фройляйн, мы знакомы?

И тут Зоя подняла вуаль: можете взглянуть, герр Ройке. И Генрих Ройке взглянул, взглянул и открыл от удивления рот:

- О! Это вы?!

- Да, это я, - улыбаясь отвечала девушка; она даже немного стала волноваться, так как это удивление молодого человека в столь людном месте могло кому-то броситься в глаза. – А почему вы так удивлены?

- Но ведь вы… Это… - пролепетал Ройке.

- Что это? – интересовалась девушка.

- Ну, ведь вас же… Это…, - он всё ещё находился в крайней степени удивления.

- Да что «это»-то? – спросила она. – Герр Ройке, возьмите себя в руки и попытайтесь закончить хоть одно начатое предложение.

- Простите, - извинился молодой человек и на этот раз всё-таки закончил фразу:

- Простите, но ведь вас, кажется… убили?

- Меня? – перепросила его дева.

- Ну, ту девушку, которой я давал бинокль посмотреть на дирижабли.

- Это я та девушка, - почти строго сказала Зоя.

- Ну, у неё была другая одежда, - растеряно продолжал Ройке.

- У меня несколько комплектов одежды, - соврала она; как раз сейчас у неё не было сменного платья.

Теперь он не знал, что ей сказать, он просто глядел на неё, и, чтобы как-то продолжить разговор, она произнесла:

- А почему же вы думаете, что меня убили в прошлый раз?

- В прошлый раз та девушка, которой я давал бинокль… Она, то есть вы… Да, вы. Вы ушли в здание аэровокзала…

- Вы, что, следили за мной.

- Я просто хотел знать, куда вы пойдёте, - чуть оправдываясь, говорил молодой человек.

- И наблюдали за мной в бинокль?

- Да, – он кивнул головой. – И я увидел, что вы вошли в здание, и я снова стал следить за дирижаблями.

- И что же произошло дальше?

- А потом из здания стали выбегать люди, дамы, дети, там в здании что-то происходило, как потом выяснилось, там ловили воровку… Воров. А потом все полицейские побежали туда, и многие люди за ними, все хотели знать, что там происходит.

- И вы тоже пошли посмотреть?

- Да, тоже. Но к тому времени в здание уже не пускали, и я ждал около входа и видел, как выносили тела. Убитых. За ними приехали полицейские экипажи.

- И что, - дева улыбалась, – много было тел?

- Я видел три тела, - отвечал ей Генрих. Он явно не договорил.

- И…, - продолжила за него Зоя.

- И, кажется, одно из них было похоже на ваше, - наконец правильно сформулировал молодой человек.

- Вы видели меня? – хотела уточнить девушка. – Видели, как меня выносили из здания? Вы меня разглядели?

Если бы он сказал: «Да, я вас видел», - она бы уже и не знала, как продолжать общение. Но, к её счастью, Ройке произнёс:

- Нет, тела выносили накрытыми, так что я видел только вашу руку. Правую. Она выпала из-под простыни.

- Эту? – дева показала ему свою правую руку. И, не дождавшись ответа, продолжила, вложив в свой следующий вопрос как можно больше ехидства: - Ройке, ответьте честно, вы болван?

- Кажется, да, - ответил молодой человек и засмеялся. И это был смех человека, который не боится смеяться над собой. – Да…

После этого Зоя протянула ему руку для поцелуя и произнесла:

- Гертруда Шнитке.

И он – конечно же, сначала сняв свою шляпу, – взял её руку и поцеловал. А потом поднял глаза и сказал:

- Моё имя вы, фройляйн Гертруда, как я понял, запомнили.

Глава 31

- Конечно, запомнила, как было вас не запомнить, мне ещё никто и никогда не подавал таких отличных биноклей.

Теперь они посмеялись вместе, и Генрих спросил:

- Значит, вы меня простили за мою глупость?

- Обязательно прощу, если вы угостите меня кофе, -отвечала дева.

- Кофе? – кажется, на секунду он растерялся.

- Да, кофе, я люблю со сливками, с густыми сливками, чтобы кругляшки молочного жира плавали на поверхности; знаете, где подают такой?

- Знаю, - всё ещё немного сконфуженно отвечал он.

И девушка заметила это его состояние и спросила:

- Или у вас нет денег на кофе?

- Нет, на кофе у меня деньги найдутся, - сразу заверил её Ройке и тут же покраснел: - но вот если вы вдруг захотите пирожное…

- Если я захочу пирожное, - с усмешечкой отвечала девушка, - я познакомлюсь с другим кавалером, - и, увидав округлившиеся глаза своего собеседника, улыбнулась и успокоила его: - Не волнуйтесь, я шучу, если я захочу пирожное, я куплю его себе сама.

- Ну, тогда я знаю, куда вас поведу, - Генрих Ройке пытался быть смелым и уверенным в себе; он галантно предложил ей локоть, чтобы она взяла его под руку, девушка так и сделала, но по его волнению, красным щекам и немного сбивчивой речи почувствовала, что она первая девушка, которую этот молодой человек куда-то ведёт. Монахи, в том числе и её главный наставник, отец Поликарп, учили Зою наблюдать за людьми, наблюдать, всё замечать и делать выводы. Вот и теперь она внимательно следила за своим новым знакомым и видела, что он капельку гордится, думая, что идущие им навстречу люди видят его и под руку с ним очень привлекательную девушку. А в том, что девушка привлекательна, никому сомневаться не приходилось, даже несмотря на её вуаль. Хотя всем окружающим было всё равно, людей тут было много, и никто особо на них внимания не обращал: это же вокзал, хоть и аэро, и люди сюда приехали либо встречать кого-то, либо провожать, либо сами куда-то собирались. И чтобы как-то унять волнение молодого человека, она пошутила:

- Ну, как вам, герр Ройке, прогулки с покойницей? – её очень интересовал тот случай, ведь она не знала, как это выглядело со стороны. Причём дева даже и не намекнула ему, что сама что-то знала об этом памятном проишествии.

- О, - он засмеялся, - никогда не думал, что это так захватывающе.

И, вспоминая про то событие, они дошли до одного кафе, которое было на значительном расстоянии от аэропорта. Тут и народа было меньше, соответственно и цены пониже.

Им принесли кофе, но он был не из тех сортов, что нравились Зое; однако это ничуть не испортило её настроение, она была занята сложным, но очень интересным делом – вербовкой.

- А вы, дорогой Генрих, наверное, очень любите зрелища? – спросила она, размешивая ещё одну ложку сахара в чашке.

- Зрелища? – спросил Генрих наливая ей в чашку сливки.

- Ну да, как я ни приду на аэровокзал, так вы там со своим любимым биноклем на смотровой площадке.

- А, нет… Просто я очень люблю цепеллины, вот и хожу туда смотреть на них, когда есть свободное время. Прихожу и смотрю, как эти удивительные творения прилетают, швартуются, улетают.

- О, цепеллины. Да, они прекрасны, – воодушевлённо согласилась девушка, хотя никогда ничего прекрасного в этих гигантских летающих колбасках не находила. – Они такие… Завораживающие.

- Да-да-да, как вы точно подметили, фройляйн Гертруда, – оживился Ройке. – Именно завораживающие. Мне очень нравится смотреть на них, я скоро уже накоплю денег, чтобы совершить путешествие на одном из них. Хочу слетать в Мюнхен. Говорят, там очень красиво, там горы. А обратно вернусь на поезде.

- Какая интересная у вас мечта! – произнесла Зоя, отпивая кофе; теперь, с сахаром и большим количеством сливок, он стал терпимым.

- Да нет, что вы…, - молодой человек даже засмущался немного. – Это ерунда, а не мечта, мечта у меня совсем другая.

- И что же это за мечта?

Тут герр Ройке оживился, он даже поудобнее уселся на стуле.

- Я очень мечтаю поступить в школу авиаторов, которая находится в Дортмунде.

- О! – воскликнула девушка. – И тогда будете всю жизнь водить так любимые вами цепеллины, – она была рада за собеседника и не скрывала этого. - Ах, как это прекрасно – мечтать и шаг за шагом осуществлять свою мечту.

А вот тут Генрих Ройке уже не был так воодушевлён, он отпил из своей чашки, а потом сказал:

- Да, но оплата в школе авиаторов велика. Отец мне не даст столько денег, ему ещё моих сестёр замуж выдавать, а это дело недешёвое, особенно учитывая, что у меня три сестры. Так что моя мечта пока откладывается.

- Вот как. - Зоя теперь радовалась уже меньше, она понимающе кивала и продолжала проявлять к нему интерес. – А сколько же стоит обучение в той школе?

- А, - он махнул рукой, - даже не спрашивайте.

- Ну скажите же, сколько? – настаивала она.

- Четыреста сорок наших талеров, - он, конечно же, имел в виду талеры Гамбурга. – Это не считая того, что во время учёбы придётся на что-то существовать. Да, говорят, что в Дортмунде жизнь дешевле, чем в Гамбурге, но всё равно, жильё и питание там тоже не бесплатные.

- Ну, то есть вам нужно где-то восемьсот талеров, - подсчитала Зоя.

- Восемьсот? –Генрих засмеялся и махнул рукой. – Я, что, граф, по-вашему? Восемьсот! Мне нужно всего шестьсот двадцать монет, и через год у меня будет диплом авиатора.

- А где вы работаете? – спросила девушка.

Но Генрих неожиданно не ответил ей, а сказал:

- Мы почему-то говорим только обо мне, а мне хочется узнать что-нибудь и про вас, фройляйн Гертруда.

- Это, наверное, потому, герр Ройке, что у меня нет такой мечты, как у вас, – врала ему дева. Она не собиралась говорить ему правду. Это было ни к чему. – И в моей жизни всё просто, денег на жизнь у меня хватает, родственники далеко. Живу как хочу, но иногда позволяю себе некоторые вольности и игры.

- А что это за игры? – заинтересовался молодой человек.

- Вполне пристойные и безобидные, может быть, как-нибудь мы с вами сыграем в одну из них.

- Правда, я очень хотел бы, - оживился Ройке.

Но Зоя была непреклонна: это он с нею болтал, а она делала дело, и поэтому девушка снова взялась качать из него информацию:

- Так где вы работаете, Генрих?

Он поморщился:

- Я не работаю, а подрабатываю у отца в фирме, где собирают и ремонтируют электроколяски. Он там работает инженером, и по вечерам, и даже по ночам, я заряжаю аккумуляторы и обкатываю отремонтированные или собранные коляски на предмет выявления дефектов, прежде чем их отдадут владельцам.

- О, так вы водите электроколяски! – воскликнула девушка. – Как интересно!

- Водить электроколяски вовсе не так интересно, как управлять цепеллинами, - не очень весело заметил Ройке.

- А я очень люблю кататься в экипажах, - произнесла девушка с надеждой.

- Правда? – обрадовался молодой человек. – Я могу вас катать каждый вечер, ну, кроме выходных, на выходных я не хожу на работу, фирма по выходным закрыта.

Это было то, что нужно, теперь-то Зоя не собиралась упускать этого Генриха Ройке из своих коготков.

- Так, значит, вы водитель электроколясок? – ещё раз спросила дева.

Тут Ройке заулыбался:

- Мои сёстры, когда хотят меня позлить, называют меня безлошадным кучером, – он покачал головой. – Нет, я учусь на курсах электромехаников, но это днём, а вечером работаю с отцом.

- А утром ходите смотреть цепеллины? – закончила за него Зоя.

- Да, - засмеялся Генрих. – А утром хожу смотреть цепеллины, – и тут он после паузы, пока дева отпивала кофе, спросил у неё, немного смущаясь: - Фройляйн Гертруда, а вы в первое наше знакомство сказали мне, что не знакомитесь на улице с молодыми людьми, но вот сегодня…

Зоя улыбнулась и ответила:

- Но ведь мы уже были с вами почти знакомы.

В тот раз она ещё сказала ему, что обручена, и теперь думала: спросит он про это или нет. Но Генрих не спросил, постеснялся или не захотел, хотя и на это у неё уже был придуман ответ. А так как он не спросила, она ещё добавила, опять же с улыбкой:

- К тому же я девушка и имею право передумать.

- Да, и это здорово, - согласился Ройке.

Отлично. Кажется, он готов был соглашаться со всем, что она ему скажет. Это её устраивало, и она решила не тянуть, а потихонечку начинать с ним работать.

- Генрих…, - Зоя сделала паузу, словно раздумывала о том, что ей предстояло ещё сказать.

- Да, фройляйн Гертруда, – молодой человек внимательно её слушал.

- Мне нужно купить зонтик. Может быть, вы смогли бы мне с этим помочь?

- Купить зонт? – он сразу стал серьёзным. – А сколько он стоит?

- Это вас не должно волновать, деньги у меня есть, просто вы должны зайти в магазин и купить мне один зонт, какой именно – я вам опишу.

- И всё? – спросил он.

- И всё. Я просто хочу этот зонт, а сама купить его не могу.

- Но почему? – удивился молодой человек.

- Потому. – коротко ответила Зоя и обворожительно ему улыбнулась.

- Конечно, мне вовсе не трудно это сделать. А где находится этот магазин? Ну, где продают зонты.

- На улице Кербельвег. Знаете, где это?

- Признаться, нет, - он даже наморщил лоб, вспоминая расположение улиц – Признаться не помню.

- Отсюда недалеко, это возле кладбища Хауптфридрих.

- А, это место я знаю, - вспомнил он. – Мы можем уже сейчас пойти туда. Через час дойдём.

- Нет, - она покачала головой. – Не сегодня, сегодня мне уже пора.

- Пора? Но ведь вы говорили, что свободны и ничем не занимаетесь, и что живёте без родителей.

- Тем не менее у девушек, герр Ройке, бывают дела, – она встала.

- Вы уходите? – он тоже поднялся со своего стула.

- Да, а вы ещё посидите немного, - произнесла она, выкладывая на столик деньги за кофе. – Я заплачу. И не смейте перечить, вы же копите на свою мечту.

- О нет, фройляйн, это немыслимо! – Генрих схватил монетки и закинул их ей в ридикюль. – Так не принято, я сам заплачу.

- Ну хорошо, – она уже готова была уйти. Но тут он осмелился прикоснуться к её руке.

- Но как же мы с вами увидимся, фройляйн Гертруда? Я же не знаю, где вы живёте.

- Какой у вас номер телеграфа? – спросила у него девушка.

- Пятьсот третий, - сразу ответил ей молодой человек. – Генриху Ройке до востребования.

- Ждите телеграмму завтра, в восемь утра.

- А если вы не напишете? - он не убирал руки, не хотел её отпускать, волновался. – Может, вы скажете номер своего телеграфа?

- Ждите моей телеграммы, а если я не напишу вам…, - она замолчала.

- А если не напишете?

- Ждите меня на аэровокзале, на смотровой площадке.

- Ах, там! Но когда?

- Когда-нибудь, – ответила ему девушка, аккуратно освободилась от его руки и, чуть пожав на прощанье его пальцы, пошла к выходу.

- До свидания, фройляйн Гертруда, в восемь часов утра я буду на телеграфе, буду ждать вашу телеграмму, - сказал молодой человек, и Зоя по его тону поняла, что он и вправду будет ждать телеграмму.

Дева уходила от кафе не по-девичьи быстрым шагом, она была довольна и проведённой работой, и собой.

Глава 32

Казак разделся и остался в одной рубахе – которая была из расшитого шёлка и, судя по всему, стоила немалых денег, – и подвёрнутых панталонах на подтяжках, он даже башмаки с носками снял. Его котелок был залихватски сдвинут на затылок. Брат Емельян опирался на лопату и поглядывал на брата Аполлинария.

- Ты, вашбродь, может, объяснишь диспозицию, чего мы тут на бережке делать будем. Ежли подумать, то лопаты и мешки нам для открытия купального сезона не надобны.

Аполлинарий Антонович, засучив рукава, копался в сложной механической конструкции, укреплённой между кормой баркаса и паровым агрегатом. Он поднял голову, оглядел казака и брата Тимофея и весьма высокомерно ответил:

- Неучам то знать не обязательно, всё равно не поймёте. Вам надобно усвоить только одно, я голова – вы руки, я говорю – вы делаете! И не задаёте лишних вопросов.

- Ты видал? – Тютин удивлённо поглядел на брата Тимофея.

А тот покачал головой:

- То не по-христиански, кичится брат наш своей учёностью, гордится, а гордыня есть грех великий.

- Ах вот вы как заговорили?! – усмехнулся Квашнин, но от своего дела не отвлёкся, не повернул к ним головы, а, продолжая что-то вертеть в своём автомате, произнёс:

- А сидеть в своё удовольствие целыми днями в библиотеках, почитывать стишки в журналах да попивать кофе, пока иные трудятся и во свете, и во тьме – это не грех праздности? Напомни-ка мне, брат Тимофей. А ты, казак, отвечай: носить рубашки из шёлка по талеру за штуку – то не грех гордыни?

Растерянные товарищи его переглядывались в удивлении, а брат Аполлинарий продолжал, усмехаясь:

- Так что взяли лопатки в руки, взяли мешочки, и каждый мешочек доверху набиваем песочком. А потом завязываем и укладываем в баркас. И так делаем до тех пор, пока все мешочки с песком не будут сложены на лодку. И вопросами глупыми меня больше не отвлекаем.

- Между прочим, - снова заговорил казак, - светлейший князь Александр Васильевич требовал от офицеров, чтобы даже самый нижний чин перед атакой знал свой манёвр и задачу.

- Требовал, требовал, - поддакивал Тютину брат Тимофей. – Сие исторический факт.

Видимо, авторитет светлейшего князя сыграл свою роль, инженеру Квашнину тут крыть было нечем. Аполлинарий Антонович разогнул спину и, отложив отвёртку, полез в свой сюртук, достал оттуда портсигар, открыл его и жестом предложил товарищам сигары, но те лишь покачали головами, и тогда инженер закурил и только потом начал говорить:

- Сегодня, как говорят в театрах, у нас последний прогон. Автомат в принципе готов, долго я и мой помощник с ним мучались, но, кажется, отладили, теперь его надо испытать в деле, да и лодку тоже испытать не помешало бы.

- Ну, это понятно. А мешки-то с песком зачем? Для веса, что ли? – спросил Тимофей Сергеевич.

- Да, динамита у нас пять тонн, вот и песка возьмём столько же. Мешочки по пятьдесят кэгэ. Накидаем сто штук в лодку – будет пять тонн. Хочу поглядеть, как всё будет работать в деле. Лодка-то по паспорту рассчитана на четыре тонны. Да ещё и автомат двести кило без малого.

- Ишь ты, значит, перегруз, – понял Тютин. - И что думаешь, с лишней тонной не потонет?

- Нет… По моим расчётам не должна. Но это в идеальных условиях, тем более что вес автомата я компенсирую предельно малым количеством угля и воды. Топлива я возьму по минимуму, нам нужно набрать давления всего на один рывок, на километр хода. А лишнюю тонну лодка должна везти. По идее. Да, и нужно ещё будет сделать несколько замеров скорости лодки в перегруженном состоянии, чтобы точно рассчитать давление в котлах во время начала хода. В общем, сегодня, а может, ещё и завтра будем кататься по реке.

- Значит, не о чем беспокоиться? – судя по всему, брат Тимофей немного переживал и хотел услышать успокаивающий ответ.

- Покатаемся – посмотрим. Нужно всё проверить в условиях, так сказать, максимально приближенных к боевым, - вслух размышлял Квашнин, выпуская сигарный дым. И продолжал, как будто преподаватель чихал лекцию студентам: - Ведь мы не знаем наверняка, как поведет себя перегруженный баркас на большой скорости. Вот и посмотрим.

- А что с ним может случиться? – интересовался Тютин.

- Ну, к примеру, его начнёт захлёстывать встречная волна, и тогда всё…, - Аполлинарий Антонович снова взял в руки отвертку, а сигару прикусил зубами.

- Что тогда, потонет лодка? – снова спросил Тютин.

- Обязательно потонет, начнёт черпать воду, и чем дальше, тем больше, и всё – на дно, - не вынимая сигары из зубов, отвечал инженер. – Так что, братья-монахи, взяли лопатки в ручки и начали насыпать песочек в мешочки, – он ещё раз взглянул на товарищей, усмехнулся и произнёс с явным удовольствием: – Вижу, моим братьям не по нраву такая работка, - он укоризненно покачивал головой, - вижу, отвыкли, отвыкли вы, братья, в этих ленивых европах ручками-то трудиться.

Брат Тимофей и брат Емельян переглянулись и, не соизволив отвечать на подобные выпады, принялись за дело, стали насыпать речной песок в мешки, ведь таких мешков им нужно было насыпать и перетащить в лодку очень много. А брат Аполлинарий удовлетворённо глядел на них, попыхивая сигарой, а после снова взялся за отвёртку и принялся крутить что-то в своём автомате.

***

Признаться, она давно так никого не ждала, как этого визитёра; даже молодых и сильных мужчин, таких, как коммодор Винтерс, герцогиня ожидала в гости с меньшим нетерпением. Лейба Мусаифф обещался быть к трём часам дня. Ну, конечно, он опоздает минут на пятнадцать, но уже к пятнадцати тридцати она будет держать рубин в своих руках и рассматривать его в увеличительное стекло. Время шло к трём, и стрелки на часах, что стояли на камине, казалось, остановилось. Приходил её супруг, он был одет в прогулочный костюм, что-то говорил ей, но она даже не расслышала его, махнула рукой, слегка сдвинув брови: сэр Невилл, прошу вас, не донимайте меня пустяками.

И тот ушёл, а она осталась в своём кабинете ждать гостя. За несколько минут до назначенного времени чёрный крытый однолошадный экипаж остановился у роскошных ворот её дворца. Лакеи тут же выскочили из дома и распахнули створки ворот. Леди Кавендиш услышала шум во дворе, подошла к окну и, чуть отодвинув тяжёлые портьеры, стала смотреть на приехавшую коляску. Она видела, что из неё вылезли два человека. Чёрные сюртуки, чёрные шляпы… Большего ей разглядеть не удалось, от проклятого солнца у неё начали слезиться глаза. Герцогиня поморщилась: когда же уже американка найдёт ей донора?!

Она отошла от окна и села на диван в ожидании. И ждать ей пришлось совсем недолго. Уже через пару минут в дверях гостиной появился дворецкий и доложил:

- Мистер Мусаифф с партнёром просит принять его.

- Зови, - сразу распорядилась хозяйка.

Но прежде чем уйти, слуга, как и положено, поинтересовался:

- Прикажете подать вино, чай, кофе?

Но герцогиня только нетерпеливо поморщилась: ничего не нужно, давай уже зови гостей.

И гости вошли. Оба были в суконных, не по погоде – на улице май всё-таки – чёрных сюртуках, манжеты рубах у обоих были несвежи, ботинки, опять же у обоих, стоптаны. Различались эти люди только комплекцией и бородами. У старшего борода была абсолютно седа, а сам он был поплотнее, у младшего была черна, как смоль, и сам он был потоньше. И именно молодой нёс под мышкой коробочку, обитую синим бархатом, величиной с обычную шахматную коробку. Оба, войдя в гостиную, и не подумали снять шляп.

Но герцогиню это не смутило – чёрт с ними, пусть сидят в своих шляпах, если им угодно, – она, опираясь на трость, встала и с улыбкой произнесла:

- Прошу вас, господа, проходите, - и указала на диван возле небольшого чайного столика. – Прошу вас сюда, присаживайтесь.

Тот, что был с седой бородой, подошёл к ней первый, чуть поклонился и, так и не сняв шляпы, произнёс:

- Разрешите представиться, мадам, Лейба Мусаифф, глава Гамбургского отделения фирмы «Мусаифф», - он повернулся и, показав на второго гостя, продолжил: - а это мой зять Аарон Гольдсмит.

Молодой человек поклонился ей заметно ниже, чем тесть.

- Для меня большая честь видеть вас, госпожа герцогиня, - вежливо и едва не заискивающе произнёс Аарон.

- Очень приятно, господа, - отвечала им она, излучая радушие, хотя уже видела, что эти двое вовсе не так просты, как хотят показаться, - садитесь, прошу вас.

Она и вправду хотела быть с ними радушной, думала, что сможет расположить их к себе, ведь она сразу, едва они вошли, заметила в их аурах насторожённость. А у молодого, у Гольдсмита, к тонам напряжения примешивалась ещё готовность оказывать сопротивление, если понадобится. Он точно пришёл сюда вести напряжённые переговоры. Но не это удивило леди Кавендиш, больше её удивляло то, что у старшего ничего подобного она не замечала. Либо тот не был настроен торговаться, либо, что было бы значительно хуже, мог прятать свою ауру от её «взгляда».

А тем временем зять и тесть неловко уселись на диван, и старший, взяв у младшего синюю коробку, сразу перешёл к делу:

- Не хотим отнимать у вас время, мадам, хотим сразу показать вам наш товар.

С этими словами он раскрыл коробку и протянул её леди Кавендиш, а когда та взяла коробку в руки, стал вертеть головой, осматриваться и говорить:

- А нельзя ли убрать шторы? На улице солнце, и вы сможете увидеть, как камни играют.

- Нет нужды, - мягко отвечала ему леди Джорджиана, - я всё рассмотрю.

Она подошла к своему дивану, над которым как раз стояли два торшера и, усевшись, подкрутила на одном из них специальное колёсико; после этого торшер стал выдавать намного больше света, а герцогиня взяла лупу, лежавшую на диване, и взглянула на камни, что были аккуратно разложены в коробке. Она глядела на камни меньше секунды, а затем оторвала взгляд и уставилась на гостей, и те в её взгляде отчётливо улавливали недоумение, граничащее с уже созревающим раздражением.

- Кажется, здесь не все камни, которые я хотела видеть, - ещё сохраняя некоторое дружелюбие в голосе, произнесла герцогиня.

- Ах, да…, - заговорил Мусаифф, - забыл вам телеграфировать, но рубин «Александр» мы вчера отдали одному человеку.

- Человеку? – в герцогине, сразу за чувством непонимания, начинала закипать злость. – Какому человеку? Какому-то ювелиру? С камнем что-то не так? Камень требует дополнительной огранки?

- О, нет, нет, - заверил её Лейба, - с камнем всё прекрасно, он ничего не требует, а человек тот не ювелир, он покупатель, – Лейба смотрел на леди Кавендиш, видел, как меняется её лицо, и абсолютно спокойно, вернее, даже, с показным спокойствием продолжал: – Если он не даст ответа по рубину завтра утром, то мы обязательно привезём его вам.

Это заявление очень, очень не понравилось герцогине. И главное, она не могла понять, что всё это значит: камень и вправду кто-то собирается купить, или эти жулики просто набивают цену? Но теперь ей стало понятно их напряжение, они пришли сюда выяснить её реакцию, хотят узнать, можно ли с нею иметь дело, а заодно пришли посмотреть, сколько можно получить с неё денег за рубин, который они называли «Александром». Они наверняка навели про неё справки, мерзавцы прекрасно знали, с кем имеют дело, но всё равно пришли. У леди Джорджианы не осталось сомнений на счёт этих людей: жадные и хитрые. Они играют в эту игру, собираясь взять немалый куш. Ну что ж, она была готова с ними поиграть. И посему она тут же уняла нарастающую в себе ярость и заметила с кротким смирением:

- Что ж, буду жалеть, если рубин купят, он мне нравился.

После чего взяла лупу и стала рассматривать те камни, что были в коробке. И рассматривала их довольно долго, брала их в руки, смотрела через них на лампу торшера, хотя ни один из этих камней герцогиню и близко не заинтересовал.

А когда отдавала коробку ювелирам и когда те уже уходили, произнесла:

- Дайте мне знать, если ваш покупатель не купит тот рубин.

- Обязательно, - отвечал Лейба Мусаифф с поклоном.

А когда двери за ними закрылись, леди Кавендиш улыбнулась: этим пройдохам не удалось скрыть того, что они уходят разочарованными. Скорее всего, они так и не добились того, на что рассчитывали. Теперь герцогиня знала, что никакого другого покупателя нет и что ювелиры приходили сюда, чтобы набить камню цену. И они стали бы это делать, начни она упрекать их или ругаться с ними. В общем, дело с камнем сдвинулось с мёртвой точки. И теперь герцогиня ещё больше хотела заполучить этот рубин. Но пока до него ей было не дотянуться, и она, вздохнув, позвонила в колокольчик и потребовала себе чая.

***

Вечером того же дня Зоя, добравшись до дома, тщательно изучила свой район. И он показался ей очень удобным. Судя по всему, из-за того, что район был на краю города, земля тут была не очень дорога, и у кладбища было много частных домиков, а ещё среди новых домов были узкие проходы. В общем, тут легко было оторваться от слежки или если случится погоня. Да и кладбище было очень кстати, там тихо, пустынно и красиво, как раз место, где можно было назначать встречи. Пообедав наваристой куриной похлёбкой с клёцками в той же дешёвой столовой, в которой она вчера ела гороховый суп, Зоя купила дешёвый романчик в мягком переплёте и вернулась домой, где отдохнула немного. А потом уже хотела снова вылезти на крышу и уже при свете дня рассмотреть запасной путь отхода, но в этот момент кто-то постучал в её дверь.

Быстро спрятав кинжальчик в рукав и взведя курки на пистолетике, она подошла к двери.

- Кто там?

- Домоуправляющий Кольберг, - раздался из-за двери зычный голос, в котором угадывались повелительные нотки. – Открывайте дверь, иначе я открою сам, у меня есть ключ!

«Ключ? Вот гад какой. Наверное, это тот самый Пауль, о котором говорил домовладелец. Зачем припёрся? Что ему нужно? Сказать, что не одета? Что моюсь? Так он придёт опять. Или ещё вломится. Нет, нужно выяснить всё сейчас, чтобы больше не таскался сюда». Она не была уверена, что этот тип пришёл один, поэтому, взяв в левую руку пистолет и спрятав его за спину, чуть приоткрыла дверь. И выглянула в образовавшуюся щель.

Это был крупный и румяный человек в возрасте двадцати пяти-двадцати семи лет. На круглом животе, всем напоказ, от жилетного кармана до пуговицы висела массивная золотая цепочка. Видимо, и часы у него должны были быть из золота. Вид господин Кольберг имел важный, ибо осознавал свою значимость.

- А ну-ка, фройляйн, - он весьма бесцеремонно навалился на дверь, и так как Зоя не смогла удержать такого напора, ввалился внутрь. И стал нагло осматриваться. – Так, значит, господин Цомерман впустил вас в эту комнату?

- Впустил, – отвечала девушка. Ну а что она ещё могла ответить?

А домоуправляющий прохаживался по комнате, поглядывая на развешенную одежду Зои, выглядывая в окно и даже заглядывая под кровать. Потом, видимо, удовлетворившись осмотром, он взглянул на неё:

- Значит, вы Гертруда Шнитке.

- Да, я показывала паспорт, когда заселялась.

- Я знаю, я видел запись в домовой книге. Вас записывал в неё сам господин Цомерман.

- Именно так, - вежливо отвечала Зоя и добавила: - А вы господин Пауль, управляющий домом?

- Пауль? – Кольберг возмущённо вылупил на неё глаза.

- Да, господин Цомерман сказал, что у него есть управляющий делами дома Пауль, – ничуть не смутившись, ответила девушка. – Я почему-то подумала, что это вы и есть.

Управляющий аж встрепенулся от такой фамильярности; он поднёс толстый палец к лицу Зои и произнёс с важностью:

- Это для господина Цомермана я Пауль, а для вас, фройляйн, я господин Кольберг, и прошу этого не забывать!

- Конечно, конечно, как прикажете, господин Кольберг, - сразу согласилась дева.

Видимо, её тон удовлетворил важного господина, и он чуть успокоился и теперь продолжал скорее нравоучительно, чем возмущённо:

- Я поставлен здесь следить за порядком и предупреждаю вас, фройляйн Шнитке, что я не допущу просрочек оплат: как квартплаты, так и сборов за воду и электричество; также буду проверять исправность имущества дома. Надеюсь, вы умеете пользоваться ватерклозетом?

- Разумеется, можете не сомневаться, – сразу отвечала девушка.

- Имейте в виду, - он снова стал грозить ей пальцем, - за всё утраченное имущество дома я буду взыскивать с вас полную стоимость или стоимость ремонта.

- Это очень справедливо, - согласилась Зоя. – Я полностью с этим согласна.

Кажется, ему больше нечего было сказать, и он ещё раз стал осматривать комнатку, снова заглянул под кровать и в уборную, а потом остановился и уже с прищуром и подозрением взглянул на девушку.

- А вы собираетесь тут проживать одна?

- Да, одна, - отвечала она ему.

- Так и живите. И не смейте меня дурить, я очень этого не люблю! Я не допущу, чтобы к вам захаживали… визитёры. Знайте, у нас приличный дом.

- Я и сама искала именно такой, - заверила его Зоя. – Ко мне никто не будет ходить, уверяю вас.

- Интересно, а на что вы живёте? - спросил он и тут же добавил со свойственной ему важностью: – Не подумайте, я не лезу в чужие дела, это не в моих правилах – совать нос в чужие кошельки, но на какие деньги вы собираетесь жить? Жильё нынче стоит недёшево. Может быть, вам будут присылать родственники?

- Нет, я в том не нуждаюсь, я и сама о себе могу позаботиться, - отвечала ему Зоя, и отвечала с гордостью, - я кружевница, я зарабатываю шесть шиллингов в день. Так что ваши опасения насчёт моей платёжеспособности, герр Кольберг, напрасны.

- Надеюсь, что это так, - важно произнёс домоуправляющий и не отстал от неё, а продолжил свой допрос, но на этот раз тон его был неприятно слащавым, он даже начал ей улыбаться, что девушке показалось даже хуже, чем его напыщенность. - А есть ли у вас, фройляйн Гертруда, - теперь он даже назвал её по имени, - кавалер или, как ещё говорят, ухажёр?

- Нет, - твёрдо отвечала дева, - ни кавалеров, ни ухажёров у меня нет, но у меня есть жених, с которым я помолвлена и который через четыре месяца, как только закончит курсы авиаторов в Дортмунде, приедет сюда и за которого я тут же выйду замуж.

- Ах, у вас есть жених, - с заметным разочарованием произнёс домоуправляющий. И вдруг своими толстыми пальцами схватил Зою за щёку. – Ну конечно, у вас есть жених, вы же такая милашка.

Деве это прикосновение было неприятно. Если бы так сделал, ну, например, старый рыбак Шмидт своими заскорузлыми от тяжёлой работы пальцами, или брат Тимофей, она бы и не подумала о чём-то подобном, но сейчас, когда это сделал этот неприятный тип, дева едва не совершила глупость.

Болван и не догадывался, что девушка, держащая руки за спиной, в одной из них сжимает хоть и маленький, но пистолет, и она легко бы могла прострелить ему… ну, например, колено за такое хамство, но, к счастью, Зою много лет учили выдержке, и поэтому она ничего не сделала и даже ничего не сказала, а лишь недовольно поджала губы и с негодованием посмотрела на домоправителя, чем, кажется, озадачила его.

- Что ж, - произнёс он, - всё, что нужно, я вам сказал. Ведите себя прилично, не скандальте с соседями, и всегда зовите меня, что бы ни случилось. Всего хорошего, фройляйн Гертруда.

Когда он вышел из её комнаты, Зоя опустила курки на пистолете и подумала, что надо бы обзавестись засовом на дверь. Но пока дева лишь заперла входную дверь на ключ.

Глава 33

Впрочем, долго думать об этом неприятном случае девушка не собиралась. Она стала смотреть в окно, пытаясь выяснить, смогут ли её увидеть люди из дома напротив, если она вылезет на крышу. Решив, что вероятность такого невелика, она растворила окно и аккуратно выбралась наружу, прошлась по крыше и добралась до края дома, где ему в торец примыкал другой дом, на этаж ниже. Лестницы, чтобы спуститься на соседний дом, не было. Но Зое она и не была нужна, дева заметила чердачное окно, оно-то ей и было нужно; девушка огляделась – не видит ли её кто – и, чуть подобрав юбки, спрыгнула вниз. Разница в один этаж вовсе её не смутила, и она легко приземлилась на жестяную крышу другого дома. Прошлась немного, опять огляделась и потом, подобравшись к окну на чердак, заглянула в него; ей было не очень хорошо видно через запылённое стекло, но она увидела за ним голубей: хороший признак, значит, людей там нет. Тогда Зоя достала из рукава кинжальчик и одним несильным, но резким ударом разбила стекло в самом углу окошка; ещё два удара, и получилась небольшая дыра, в эту дыру она просунула руку и открыла на окне шпингалет. Всё, теперь чердак. Но и там всё складывалось для неё удачно – на чердаке, кроме пыли, голубей и их помёта, ничего не было, а дверь с чердака была не заперта. Зоя закрыла окно и вышла с чердака на лестничную площадку. Этот дом был не такой новый, как тот, в котором она жила. И тут жили люди попроще и было много детей, пахло домашней стряпнёй. Она пробежала вниз, до первого этажа, и, к своему удовольствию, обнаружила, кроме парадного, ещё и черный выход. Выход во двор. Через него она и вышла на улицу и, пройдя через пару дворов, вышла на улицу, которой ещё не знала. Да, новое её жильё ей нравилось, как и весь этот район.

***

Всё-таки было в Эбердине Тейлоре нечто, что делало его хорошим сыщиком. И нет, речь тут шла не о банальной удаче. Удача не может сопутствовать человеку постоянно, а Эбердин из раза в раз нападал на след. Вот и в этот вечер герцогиня уже собиралась ко сну, уже была в пеньюаре, когда дворецкий доложил ей, что мистер Тейлор просит его принять. Такое было делом нечастым, беспокоить свою начальницу в это время отважился бы не каждый подчинённый. Значит, он раскопал что-то интересное.

- Проси, - сказала леди Кавендиш и жестом потребовала у горничных себе халат, - отведи его в гостиную.

Она сразу поняла, что Тейлор весел, и аура у него соответствовала его настроению, а глаза наглядно демонстрировали его состояние. Он немного щурился на свет лампы, так как зрачки его были необычно расширены.

- Ну, Тейлор, что такого важного вы хотели мне сообщить, что пришли в такой час? – почти строго спросила начальница.

- Я хотел сказать вам, миледи, что наша с вами мысль насчёт проверки информации о нападении на кассу дала свои результаты, – довольно, но несколько замедленно вещал сыщик.

- Вот как? – леди Кавендиш села на диван. – И что вы выяснили?

- Я выяснил, что имя одного из тех типов, что грабили кассу в Веделе, – Иоганн Вайс, миледи. И он инженер.

- Рассказывайте, Тейлор, - теперь герцогиня и вправду была заинтересована.

- Этот Иоганн Вайс – он и есть обладатель трости с головой гуся. Помните, мы с вами говорили о ней.

- Помню, помню, продолжайте.

- Я нашёл того бедолагу, которого он избил и не отпускал, пока ограбление не закончилось. И он сообщил мне, что у того, кроме необычной трости, была чистая одежда, но вот что на манжетах у него были чёрные крапинки. Как будто угольная сажа. Но ведь мы знали, что грабители приехали на лошадях. Откуда у него на манжетах сажа? А после полицейский мне сказал, что грабители бросили один экипаж у почты, и тогда я пошёл на почту и нашёл там одного служащего, который видел этих людей. Да, миледи, видел, но этот болван ничего не смог о них сказать, кроме того, что они сели в коляску, запряжённую одной лошадью.

- Ну и что? – не поняла леди Джорджиана. – Что из этого следует?

- Казалось бы, ничего, миледи, но Ведель находится не очень близко к Гамбургу, их трое, лошадка одна, они приехали утром, теперь им ехать обратно, лошадь устанет и будет еле плестись, они будут ехать чуть не до вечера. И тогда я вспомнил, что на выезде из Веделя есть лодочная станция. И решил на неё заглянуть, - тут Тейлор уже не скрывал довольной улыбки. – И представляете, там оказался человек, смотритель станции, который его вспомнил!

- Кого? – уточнила герцогиня. – Грабителя с тростью?

- Именно! Это и был наш Иоганн Вайс! – радостно сообщил ей подчинённый.

- Его имя вы узнали у смотрителя лодочной станции? – леди Кавендиш не очень верила в это.

- Нет, миледи, но он вспомнил, кого из лодочников заказал тот грабитель, а лодочник в свою очередь вспомнил, куда отвёз его, – Эбердин просто расцветал с каждым новым словом, и герцогиня не могла понять – это удовлетворение от выполненного задания, или он такой довольный от принятых внутрь веществ.

- Я заинтригована, Тейлор, продолжайте.

- И этот лодочник мне сообщает, что он отвёз своего пассажира на набережную Альтенвердер Дамм.

- И что там? На этой Альтенвердер Дамм?

- Миледи, - продолжал наслаждаться ситуацией её подчинённый, - там самый большой в городе лодочный рынок.

- Он купил там лодку? – догадалась герцогиня.

- Конечно, - уже со вздохом усталости, но всё ещё с выражением большого удовлетворения на лице отвечал Тейлор. – Правда, не в тот же самый день, но я взял книгу регистраций лодок и отобрал все не очень большие и не очень маленькие. Их таких было девять, и я переписал всех продавцов и всех покупателей и решил их всех обойти, и представляете, как мне повезло, когда первый же продавец, по фамилии Бауэр, вспомнил, что у покупателя его баркаса была трость с рукоятью в виде головы гуся.

- Это и был Иоганн Вайс.

- Да, миледи. Инженер Иоганн Вайс. Он и купил у Бауэра баркас, причём очень напугал того, когда проверял мотор у лодки. Бауэр говорит, что он сумасшедший, так как никто таким опасным способом моторы не проверяет.

- Иоганн Вайс проверял мотор лодки, а его товарищ как раз в это время купил пять тонн динамита. Совпадение?

- Не думаю, – покачал головой Эбердин.

- У него есть адрес? – сразу спросила герцогиня.

- Думаю да, думаю да, миледи… Но…

- Скорее всего, по адресу мы его не найдём, – закончила она мысль подчинённого. – У них по пять паспортов и по три запасных квартиры.

- Конечно нет, но… Мы можем поискать лодку, куплена-то она на имя Вайса, и номер у неё есть, пусть даже номер они перекрасят, но за ней должен быть закреплён пирс, на самом деле лодка немаленькая, недешёвая, её на берегу не оставишь привязанной к колышку.

- Вы представляете себе, Тейлор, - с некоторым сомнением говорила леди Кавендиш, - сколько вокруг Гамбурга с его озёрами, реками и притоками всяких пристаней для лодок?

- Ну, если вы дадите мне Дойла…, - произнёс сыщик, - мы проверим только те варианты, что лежат на поверхности, – квартиру этого Вайса, пирс, где зарегистрирована лодка.

- Иголка в стоге сена, – всё еще сомневалась герцогиня, но, зная Тейлора не первый год… - впрочем, чем чёрт не шутит.

- Да, миледи, раз он допустил одну ошибку с этой своей приметной тростью, может, допустит ещё одну, – продолжал убеждать её подчинённый.

- Хорошо. Берите Дойла и его команду, Эбердин, вы часто выбираете правильные ходы, может, и на этот раз вам это удастся.

Глава 34

Зоя встала, как всегда, рано. Быстрый утренний туалет. Платье ещё не до конца просохло за ночь, но это ничего. Нужно будет купить хоть что-нибудь ещё на смену. Потом лёгкий макияж, пять минут перед зеркалом, волосы в пучок, шляпка, вуаль – и она, заперев дверь, уже бежит по лестнице на улицу, на сей раз, помимо прочего своего обычного оружия, прихватив с собой стилет. Конечно, таскать этот длинный кинжал, даже если он в ножнах, – верный способ привлечь к себе внимание. Поэтому Зоя завернула его в старую газету.

Девушка была свежа и хороша, так же, как и это майское утро. Шагала бодро, хотела есть и выяснить, ждёт ли её телеграммы завербованный ею молодой человек или за ночь у него, как говорится, угас запал. Дева зашла в столовую, которая уже работала и в которой некоторые мужчины, пришедшие на завтрак, с нею уже здоровались. Дева посмотрела, что ели эти люди, кроме яиц и жареной колбасы. И, поняв, что предпочитают посетители, купила себе бутерброд с говядиной и горчицей и кофе. Кофе тут был откровенно плох, зато бутерброд великолепен. К белой, ещё тёплой булке и разваренной говядине повар добавлял, кроме острой горчицы, кольца лука и рубленые помидоры. Бутерброд был рассчитан на работающего мужчину, но он был так вкусен, что Зоя смогла съесть его весь. И выходила из столовой, изрядно объевшись. Впрочем, силы ей были нужны, так как она собиралась пройти немалое расстояние в быстром темпе.

И она пошла на юг по незнакомым улицам, определяя своё движение по близости каких-то крупных топонимических точек, таких как, например, станция Рюбенкамп или мостик Зюдринг. Она внимательно запоминала улицы, по которым шла, повторяла несколько десятков раз их названия и что-то характерное для этих улиц. Например, Вассманнштрассе – «миленький обувной магазинчик, нужно будет зайти». Ольдассштрассе – «интересное кафе, много столиков, все в тени, плюс красивые пирожные». И, так всё для себя отмечая, дева добралась до малюсенькой улочки, даже скорее проулка под названием Виттхоф. Она бы прошла и эту улицу, но время было близко к восьми, и тут, на этой улице обнаружился телеграф под номером тринадцать.

«Подходит», - решила для себя Зоя и зашла в помещение. Народа было немного, два курьера да одна почтенная фрау, так что ещё не было и семи сорока пяти, когда она передала телеграфисту заполненный листок с таким содержанием:

«Гамбург. Пятьсот третий телеграф. Генриху Ройке до востребования. Текст: «Герр Ройке, наш договор в силе?» Подпись: Гертруда Шнитке. Гамбург. Тринадцатый телеграф. До востребования».

Девушка едва успела расплатиться и отойти к окну, подождать буквально пару минут, как телеграф застучал, колесо с бумажной лентой закрутилось, и только телеграфист поднял от ленты глаза, Зоя улыбнулась победной улыбкой юной женщины, знающей, что добилась нужного результата; она поняла, что телеграфист ищет глазами именно её, так и вышло:

- Фройляйн Шнитке! Вам ответ с пятьсот третьего телеграфа.

Не прошло и трёх минут, как Генрих ответил, а это значит… Значит, он уже был в телеграфе и ждал от неё весточки. Дева подошла к телеграфисту и взяла от него листочек бумаги, на котором было написано:

«Рад, что вы написали, фройляйн Гертруда. Я готов. Жду. Куда подойти? Генрих Ройке. Телеграф пятьсот три. До востребования».

Зоя подумала буквально пару секунд и вспомнила место, где ей было бы удобно подождать его. И отправила телеграмму.

***

Она пришла на двадцать минут раньше, нашла место, тихое кафе с парой столиков на улице, и заказала себе лимонад. Но ждать ей долго не пришлось. Не успел конденсат на холодном стакане испариться, как появился Генрих Ройке. Зоя поначалу его даже не узнала, он шёл быстрым шагом и был одет не так, как вчера. На нём была новая светлая шляпа, темные панталоны и коротенький светло-серый модный сюртучок, который модники называли на английский манер пиджак. Довершал его костюм новый галстук, белоснежная рубашка, начищенные до блеска ботинки и перчатки.

А в руке… он сжимал маленький букетик ярких и свежих фиалок.

«Ух ты! – девушка была, признаться, удивлена. – Он, оказывается, приготовился. Он, что, думает, что это свидание? А я всё в том же нищенском платье!».

Она помахала ему рукой, а он, увидав её, заулыбался и поспешил к ней. Подошёл, поклонился:

- Доброе утро, фройляйн Гертруда.

- О, вы так хорошо выглядите, герр Ройке! – заметила Зоя, оглядывая его с ног до головы.

- Да…, - зачем-то согласился молодой человек и покраснел. Он был доволен тем, что девушка заметила его костюм. И промямлил, смущаясь от её внимания: – Ну… я тут купил кое-что по случаю. Вот шляпу… или там галстук…

Он мялся возле её столика, и ей пришлось его пригласить.

- Садитесь, герр Ройке, – она указала ему на стул. – Вот сюда.

Только после этого он сел, а Зоя спросила:

- А цветы вы принесли мне?

- Ой… Да-да…, - Генрих вскочил и протянул ей букет. – Это вам, фройляйн Гертруда.

- Спасибо, - сказала она, взяв у него цветы. – Спасибо за цветы и за то, что пришли сюда, а не на аэровокзал, разглядывать ваши любимые цепеллины.

- Ну, вы интересней цепеллинов, - абсолютно бесхитростно произнёс он.

Но эта бесхитростная простота и этот очаровательный букетик, а также внешний вид, который он тщательно подготовил ко встрече, немного вывели Зою из холодного равновесия, тронули деву, которую те, кто её знал близко, считали весьма опасной девушкой, даже настоящей фурией.

Но Зоя тут же взяла себя в руки, она была в одном из самых опасных для себя городов мира, свирепые и умелые враги, возможно, искали её, посему Зое было не до романов. Она шаг за шагом готовила себе помощника, и тут нельзя было давать слабину. Девушка снова улыбалась и даже прижимала букетик к своей груди, но уже вернула своё хладнокровие и произнесла:

- Ну что, герр Генрих, вы поможете мне купить зонт?

- Да, конечно, я для того и пришёл, - сразу ответил молодой человек. И добавил: – Я даже рад, что вы почему-то не можете это сделать сами. Нам, если я правильно понял, нужно идти к кладбищу Хауптфридрих.

- Да. Там находится мастерская и магазин зонтов. Но я попрошу вас, чтобы вы не только купили мне зонт, но и попросили мастера немного его изменить.

- Изменить?

- Да, - кивнула Зоя, беря стакан с лимонадом. Отпила ледяного напитка и с удовольствием выговорила: – Усовершенствовать его.

- Отлично, я сделаю так, как скажете, - согласился Генрих.

«Очень на это рассчитываю», – подумала девушка и допила лимонад.

Мать Дарья, одна из наставниц Зои, бывшая хозяйка светского салона, разбившая не одно мужское сердце, учила слушательниц и слушателей своих курсов: говорите с человеком о нём самом и о том, что его окружает и что волнует. И тогда вы быстро станете его другом. Так Зоя и поступила, она стала расспрашивать Генриха про его сестёр, как одеваются, какую музыку любят, что читают, потом про его матушку, про дирижабли и про работу; между делом через каждые пятнадцать минут она подносила букетик к лицу, нюхала цветы, восхищалась запахом и пару раз за дорогу до мастерской зонтов дважды благодарила молодого человека за подарок. А тот, рассказывая о себе всю дорогу, после её благодарностей в свою очередь делал ей комплименты:

- Вы удивительная девушка, фройляйн Гертруда.

«Вы, дорогой Генрих, даже ещё не подозреваете, насколько!», - думала Зоя и тут же удивлённо спрашивала:

- Правда? А мне кажется, я такая заурядная.

- Нет-нет, что вы, вовсе не заурядная, я это понял, едва первый раз вас увидал: вы особенная.

- И что же во мне особенного? – интересовалась дева.

- Ну, вы очень…, - он хотел сказать что-то ещё, но почему-то не решился и сказал лишь: – Вы очень быстро ходите.

- О, - Зоя удивилась. – Вот как? Я быстро хожу?

- Ну, быстрее всех девушек и женщин, которых я знаю, – признался молодой человек.

- А вы уже со многими девушками прогуливались? – усмехалась она.

- Да нет, я просто ходил гулять с мамой и сёстрами в парк и на бульвар, они вечно еле плетутся, мне приходится их ждать, - начал он и тут же спохватился. – Я тут подумал, что и среди знакомых мне мужчин не много таких, кто ходит так же быстро, как вы.

- О, значит, я быстра, – улыбалась Зоя. – Просто я училась в гимназии, где физкультуре и атлетике уделяли много времени.

- Ах вот как! А в какой же гимназии вы учились? – сразу заинтересовался Генрих.

- Она в другом городе, - отвечала дева и, понимая, что продолжать разговор о себе ей не следует, перевела тему: – А где же вы гуляете с маменькой и сёстрами?

- Ну, как правило, все самые лучшие улицы для прогулок находятся вокруг озера, - отвечал Генрих Ройке.

Так, болтая беззаботно и почти целомудренно, они добрались до кладбища, где Зоя и остановилась. В принципе, она всё могла сделать и сама – для того, что дева задумала, ей не нужен был помощник, – но с чего-то нужно было начинать. И дева решила, что это и будет первым заданием Генриха. Всю дорогу Зоя несла с собой завёрнутый в газету стилет. И лишь сейчас, в тихом и относительно пустынном месте у кладбищенской ограды, она решила развернуть газету.

- Ух ты! – тихо произнёс Ройке. Он сразу понял, что это, девушке даже не пришлось полностью вытаскивать оружие из ножен. – А я всё думаю, что там у вас в газете!

Она же, убедившись в том, что рядом никого нет, вытащила стилет из ножен и показала его Генриху.

- Роскошная вещь! – восхитился тот.

- Генрих, а теперь мне нужно, чтобы вы пошли в мастерскую…

- Вон в ту, - он указал на вывеску «Шлоссер. Изготовление и ремонт зонтов», что висела на одном из домов, которые стояли напротив кладбища.

- Да, в ту. Я хочу, чтобы вы пошли туда, выбрали самый дорогой зонт из фламандских кружев, вы его узнаете сразу, он там один, и попросили мастера вставить туда это, – она протянула ему стилет.

- Я, конечно, сделаю. Такая работа мне не составит труда, - отвечал он, осторожно и с уважением беря оружие в руки, - но, может, вы объясните, зачем вам подобная вещица?

Она ждала этого вопроса, и у неё уже был ответ:

- Дело в том, что иногда мне приходится бывать в восточной части города, а там, сами понимаете, корабли, доки, неприличные женщины, пьяные матросы, воры. И опыт мне подсказывает, что лучше там иметь под рукой что-нибудь, что может отпугнуть нехорошего человека.

- А вы ходите в порт…, - начал Генрих немного удивлённо.

- Нечасто, и только по делам моего отчима. Он думает открыть тут, в Гамбурге, своё дело и прислал меня сюда осмотреться и поискать помещение, – закончила за него девушка.

- А ваш отчим…

- Торговец скобяным товаром.

- Ах вот как, - тут Генрих ещё раз взглянул на стилет. – Значит это нужно вмонтировать в ручку зонта.

- Да, и так, чтобы в любой момент легко было его оттуда извлечь.

- А для чего эта дырочка на конце клинка?

- Это для яда; не всегда нужное количество яда можно нанести на сам клинок, тем более на клинке яд высыхает, даже в ножнах, а в этом отверстии как раз можно удерживать его в нужном количестве и в нужной консистенции.

- О, - глаза Генриха Ройке округлились. – Вы такая осведомлённая в этих вопросах.

- Моя осведомлённость скорее из книг, чем из практических познаний, - убедительно врала девушка. - Ну так что, вы берётесь мне помочь?

Она ждала от него следующего, вполне логичного вопроса типа: а почему вы сами не хотите зайти в мастерскую и всё объяснить мастеру?

Но он, чуть смущаясь, задал совсем другой вопрос:

- После мы сможем пообедать где-нибудь?

- Конечно, я почти весь день свободна, - улыбалась Зоя, протягивая ему талер. – Это мастеру за зонт, пусть скажет, сколько ему нужно будет дать за работу и сколько работа займёт времени. Я буду вас ждать тут.

Молодой человек кивнул: хорошо. Спрятал стилет в ножны, взял талер и стал переходить дорогу.

А после они пошли обедать, и домой девушка вернулась лишь к трём часам дня. Она приехала на экипаже – ходить после обеда ей не хотелось, да и идти из центра до её дома на окраине города было далеко, – и в руках у неё был порядком увядший букетик. Она расплатилась и выпрыгнула из коляски, а в дверях дома столкнулась с домоуправляющим Кольбергом, тот, видно, тоже отобедал, он торчал на пороге дома и ковырял в зубах зубочисткой.

- Фройляйн Шнитке, - увидел её Кольберг, он даже чуть склонил голову, чтобы получше разглядеть девушку, - судя по всему, вы рано заканчиваете свою работу.

- Я сегодня не работала, – ответила ему Зоя и проскочила мимо него на лестницу.

А Кольберг крикнул ей вслед:

- И мне так показалось, ведь на работе не дарят букетов, даже кружевницам.

Глава 35

Многих, многих ублюдков и мерзавцев леди Кавендиш повидала за свою долгую жизнь. Но такие, как Розуэлл и Лесли, выделялись даже на фоне всех остальных негодяев. Это были люди с самыми чёрными душами, которых герцогиня подобрала на самом лондонском дне. Столкнувшись с ними как-то ночью в коридорах дворца, её возвращавшийся с попойки супруг сэр Невилл даже протрезвел и на следующее утро интересовался у жены за завтраком:

- Дорогая моя, а что это за мрачных типов я видел вчера ночью у вашего кабинета?

- Это мои сотрудники, - сухо отвечала герцогиня, спокойно поедая карпаччо из телятины, приправленное чёрным перцем, солью и сырым яйцом. Обычный для неё завтрак.

- Боюсь даже представить себе род их деятельности, - заметил её муж, попивая шампанское для облегчения утреннего состояния.

- Правильно делаете, что боитесь, - всё так же сухо ответила его супруга, которая не любила, когда супруг лез в дела, которые никоим образом его не касались.

На это сэр Невилл не нашёлся, что ответить; он только с опасливым удивлением поглядел на свою жену, по годам годившуюся ему в прабабки, и продолжил пить шампанское, болтая в руке фужер, чтобы напиток потерял побольше газа. Ну а что он мог сказать в ответ? Иногда сэр Невилл уже жалел, что женился на этой очаровашке; деньги и положение в свете уже так не развлекали его, как раньше, а запах перед дверями, за которыми скрывался доктор, уже и пугал. Всерьёз.

Но с тех пор она велела Розуэллу и Лесли, когда они передвигаются по её дому, закрывать лица капюшонами, так как эти уроды пугали не только мужа, но и служанок, что по ночам убирали дом. А закрывать было что. Сидней Розуэлл был здоровенным бугаём в вечно грязной одежде и грубом морском плаще. Крупный, тяжёлый любитель выпить с железными толстыми пальцами. Один вид Розуэлла наводил ужас на проституток, до которых он был большой охотник. Но не вечно грязная его одежда отпугивала самых дешёвых и невзыскательных уличных женщин, дело было в лице этого красавчика. А физиономия его была весьма выразительна. В крымской войне, в одной из атак на русские позиции, он получил пулю в лицо. Тяжёлый кусок свинца, ударив в правую скулу, навсегда искривил ему весь череп, так что теперь его рот не смыкался. Меткий выстрел выбил сержанту Розуэллу несколько верхних зубов, а заодно и выдавил вперёд глаз, который теперь заметно вылезал из черепной коробки. И всякому, на кого смотрел это большой и неряшливый человек, казалось, что он скалится в язвительной, ничего хорошего не предвещающей ухмылке. С тех пор за ним закрепилась кличка Весёлый Сид.

А его дружок был ему подстать. Тимоти Кларенс Лесли был юношей из приличной, хоть и не знатной семьи. И всё бы было у него не хуже, чем у других, не заразись он в молодости сифилисом. К сорока годам болезнь порядком выжрала хрящи в теле мистера Лесли, оттого он имел безносое, почти плоское лицо, больше похожее на плохо сделанную восковую маску. А пегие волосы на голове росли исключительно клоками. Он почти никогда не снимал перчаток, а его жёлтое лицо было перетянуто от уха да уха в районе носа чёрной лентой, которая не покрывал глаз и рта, отчего он говорил всегда гнусаво, и от него всегда пахло тухлятиной. Те, кто осмеливался шутить над этим человеком, называли его Ароматный Тим.

Этой ночью два компаньона, Весёлый Сид и Ароматный Тимми, стояли перед герцогиней, и мистер Лесли гнусавил в свойственной ему манере:

- Сегодня мы привезли двоих, мэм. Ещё двух привезем в течение недели и полностью закроем заказ.

Леди Кавендиш смотрела на них несколько отстранено; ей уже хотелось спать, но дело нужно было закончить, несмотря на поздний час. Не днём же их потом приглашать. И она ответила:

- Доктор Мюррей просит больше не привозить ему доноров из кабаков.

Сид и Тим приглянулись, а потом Тим спросил:

- Что это значит, мэм?

- Это значит, - чуть раздражённо отвечала их работодательница, - что вы привозите кабацкий мусор, у которого мозг и прочие органы повреждены безмерным принятием алкоголя. Нужны другие доноры.

- Ух, а мы уже думали, что вы разрываете контракт, – с видимым облечением гнусавил Лесли. – А что за товар вам теперь нужен?

- Нужны сильные и здоровые, пьяницы больше не нужны.

- Сильные и здоровые? – переспросил Лесли и взглянул на партнёра: ты слышал, Сидней?

- Это не Лондон, мэм, тут всё сложнее, тут на улице не схватишь того, кто тебе понравился, - попытался объяснить ситуацию Розуэлл. Он неприятно шамкал незакрывающимся ртом, понимать его было непросто, поэтому леди Кавендиш поморщилась и махнула на него рукой: замолчи. А потом разбила его тезис в пух и прах:

- Это не Лондон. Это Гамбург, здесь триста пирсов, здесь в день швартуется около сотни кораблей, тысячи крепких и здоровых моряков ежедневно толкутся в притонах и кабаках.

- Так-то оно так, мэм, но этих сложнее брать, они всегда ходят компаниями, – нашёл, что возразить, безносый Лесли.

Глупый человек, мозг которого уже давно пожирал сифилис, он и понять не мог, что Холодная леди Кавендиш видит его насквозь. Насквозь. Она видела, что он хитрит, его аура просто сияла всеми цветами хитрости, хитрости неприкрытой, не очень умной. И это сияние говорило о том, что сифилитик просто набивает цену. Вот только торговаться ей сейчас не хотелось, и спорить с этими мерзкими типами тоже. И герцогиня произнесла:

- Плюс ещё один фунт за каждого донора, и к двум донорам по старому контракту новый контракт ещё на трёх. Надеюсь, такие условия вас заинтересуют, джентльмены?

- То есть теперь вы платите по семь фонтов за тушу? – прошамкал Весельчак Сид. Он тут же повернулся к приятелю. – Тимми, а это неплохие условия.

- Приемлемые, - прогнусавил сифилитик. И обратился к работодательнице: – А оставшихся две туши, что мы ещё должны поставить, будут уже считаться по новой цене?

- Новые доноры – новые цены, - твёрдо отвечала ему герцогиня; она полезла в шкатулку, стоявшую перед нею на столе, и достала оттуда несколько монет. – За тех, что вы уже привезли, я заплачу по старой цене, вы же опять наловили бродяг, посему вот…

Она чуть привстала и положила монеты на самый край стола: забирайте.

Тимоти Кларенс Лесли подошёл и с поклоном взял деньги со стола:

- Благодарю вас, мэм. В течение недели мы привезём вам новые, здоровые туши.

- До свидания, джентльмены.

- Спокойной ночи, мэм, – кланялись партнёры.

Но тут она их остановила:

- Послушайте, джентльмены…

- Да, мэм, - джентльмены замерли в ожидании.

- Мне нужна молодая женщина, – произнесла леди Кавендиш. – Молодая и здоровая. За неё я дала бы две цены.

- Мэм, ну вы же знаете, мы работаем только ночью, - загнусавил мистер Лесли после некоторого раздумья. – Если вам нужны шлюхи, мы наловим вам их, сколько будет нужно, и цена вас вполне устроит, но где нам ночью взять молодую и здоровую?

- Неужели среди уличных женщин не найти ни одной здоровой и двадцатилетней?

- Вы, наверное, не знаете, мэм, - зашамкал Весельчак Сид, - но они выходят на улицу в тринадцать или даже в двенадцать лет. И к двадцати годам они изрядно потрёпаны.

- Да, мэм, - поддержал его товарища сифилитик Тимми, - они пьют и курят, некоторые колют себе морфий, а дорогие нюхают кокаин.

- Им режут морды, мэм, за плохую работу или, к примеру, за дерзости, их прижигают сигарами, а слишком навязчивым бьют бутылки об головы, так что вы не найдёте среди двадцатилетних шлюх сильно здоровых, – подытожил Розуэлл.

Но Ароматный Тимми тут же нашёл выход:

- Мы можем поискать молодых девок, тех, которым ещё тринадцать или четырнадцать. Эти цветочки частенько бывают свежие. Но вы сами должны понимать, мэм, такие девки – ценный актив, они всегда находятся под присмотром сутенёров. Взять такую будет непросто.

- И насколько непросто? – поинтересовалась герцогиня.

- Фунтов на пятнадцать, мэм, - прошамкал Розуэлл.

- Да, мэм, пятнадцать фунтов – и мы постараемся найти вам свежую и здоровую девку, – поддержал партнёра Тимми.

Леди Кавендиш задумалась всего на пару секунд. И нет, дело было вовсе не в пятнадцати фунтах. Просто она поняла, что эта её затея была сразу не очень хороша. Кожа четырнадцатилетней девки не подошла бы ей по размеру. Да и бог знает, чем может болеть юная проститутка. Нет, нет, ей больше не нравилась эта её идея, и она махнула рукой: нет, ничего не нужно.

- Мэм, если дело в деньгах, мы можем немного уступить, - не понял её Ароматный Тимми, - мы попробуем найти вам что-нибудь подходящее за тринадцать фунтов.

- Благодарю вас, джентльмены, я передумала. До свидания, - закончила она.

- Сидней, куда ты вечно лезешь? - гнусавил мистер Лесли своему партнёру, когда они уже оказались за дверью. – Оттуда в твоей кривой башке взялась эта цифра - эти пятнадцать фунтов?

- Ты сам говорил, что нам нужны деньги, Тимми, - оправдывался Весёлый Сид. – Вот я и сказал.

- Пятнадцать футов за шлюху – это слишком, Сидней, даже если она и молодая, – пояснял партнёру Ароматный Тим. – Ты просто сломал хорошую сделку этими своими пятнадцатью фунтами.

- Ничего, доберём морячками, - не очень расстраивался Сидней Розуэлл.

- Придётся, - нехотя соглашался с ним партнёр.

***

- Это он? – брат Тимофей указал рукой на приближающуюся двуколку с одним седоком. И добавил едко: – Это, наверное, чтобы лишнего внимания к себе не привлекать.

Двуколка была вызывающе хороша: отличные рессоры, большие колёса с тонкими спицами, прекрасный диван; и довершал эту роскошь великолепный вороной конь со звездой и в белых «чулках».

Отвечать на вопрос товарища Квашнин не стал, он лишь пробурчал недовольно:

- Зря ты ему столько денег дал!

- А что я мог сделать? – отвечал Тимофей Сергеевич с философским смирением. – У них, у экспроприаторов, такие правила: десять процентов с каждой экспроприации принадлежат им. Вот и кутят.

- Кутят, – всё также недовольно повторил инженер.

А когда Тютин наконец подъехал к ним, он не преминул ему сказать в ответ на приветствие.

- Ты бы ещё купил паровой крейсер и ездил бы на нём, а то мало, мало, брат Емельян, ты внимания привлекаешь.

- Ой, да бросьте вы, вашбродь, - отмахнулся от таких придирок казак. – По всей Европе так езжу и ещё ни разу под англичан не попадал. А сколько касс и банков с братьями взял, уж и со счета сбился. Так что не бойтесь, братия, всё будет хорошо. А уж если наскочат черти британские, - он похлопал себя по выпирающему боку сюртука, - отобьёмся как-нибудь.

Глава 36

Эта его лёгкая беспечность, эта уверенность в себе подкупали его товарищей и успокаивали. А Тютин продолжал:

- Ну, братии-монахи, чего задумали на сегодня? Неужто решили рвануть аглицкий пароход этой ночью?

- Возможно, - ответил ему брат Тимофей и протянул казаку длинный тяжёлый свёрток.

- Никак ружьишко какое? – едва взвесив в руках свёрток, догадался Тютин.

- Ружьишко, – отвечал брат Тимофей. – Думал, сам постреляю, ну раз уж приехал – давай ты.

- Кого надобно хлопнуть? – сразу спросил казак. – Вы, наверное, Стервь Холодную приговорили?

- До неё не добраться, - с сожалением отвечал ему Квашнин. – Она из своего дома носа не показывает. А у второй твари паровой земляной крейсер, бронированный. Его из винтовки тоже не взять. Поймать её без брони – так это поди попробуй распознай, где она бывает, так что ты опять не угадал, брат.

- Ну а кого же тогда стрелять будем?

- Прожектора, – неожиданно произнёс Елецкий. – Мы с Аполлинарием думали, что он будет лодку запускать, а я прожектора выключу, теперь же прожектора за тобой. А винтовочку погляди, попробуй, пристреляй; с этого берега до прожекторов полтора километра будет.

- С вон той удобной площадки, - указал инженер на небольшое возвышение на берегу реки, - до первого прожектора тысяча двести семьдесят метров.

- Ну, казак, попадёшь? – ухмылялся брат Тимофей.

Тютин поставил свёрток рядом с собой, прислонив его к дивану, а сам встал в своей двуколке и приставив руку козырьком ко лбу, стал вглядываться в далёкий левый берег Эльбы.

- Ну, что скажешь, казак? – подначивал его Елецкий. – Попадёшь?

- Далековато, - задумчиво отвечал тот, не отрывая глаз от противоположного берега. – Сейчас не шибко хорошо видно эту заразу… Но ведь ночью, надо думать, он будет светить!

- Будет, будет, это ты не сомневайся, – заверил его инженер.

Они переглянулись с братом Тимофеем и тот, тоже улыбаясь, сказал:

- Ладно, казак, ты ружьишко-то погляди. То ружьишко не простое.

- А какое же? – Тютин стал разматывать ткань, в которую было обёрнуто оружие. – Волшебное, что ли?

- Волшебное, волшебное, - заверил его Елецкий. – Вон, собутыльник твой сотворил волшебство.

А казак развернул и стал рассматривать винтовку.

- Ишь ты! Немецкая? Однозарядная, – он вытянул затвор. Заглянул в ствол. – Нарезка хорошая. Сколько тут? Семь миллиметров?

- Русская, курсант Михайловского артиллерийского училища Мосин придумал. Под унитарный патрон семь шестьдесят две.

- О, наша, значит, – вишь ты, а на вид не хуже немецкой или аглицкой какой, – Тютин продолжал рассматривать оружие и наконец дошёл до главного, ещё не виданного им. – А это что? Для чего сюда подзорная труба привинчена?

- А как ты думаешь? – спрашивал его брат Тимофей.

- Загляни в неё и наведи на тот берег, - предлагал Квашнин. – Погляди, может, что увидишь.

-О! Ты глянь, - восхитился Тютин, приложив приклад к плечу, а глаз к окуляру оптики. – Всё вижу.

- Прожектор видишь? – интересовался Елецкий.

- Кажись, вижу, – медленно отвечал казак, не опуская оружия и продолжая рассматривать противоположный берег.

- Их шесть штук, два справа от корабля, два слева и два на самом линкоре, - стал объяснять Квашнин. – Баркас со взрывчаткой пойдёт отсюда, так что нас интересуют в первую очередь те два, что ты сейчас должен видеть. Если их не нейтрализовать, пулемётчики расстреляют лодку.

- Ага, понял, - всё так же не отрывая глаза от подзорной трубы, говорил Тютин. – Значится, два прожектора. Ага, вижу оба… Надо будет их выключить.

- Прячьте винтовку, - произнёс брат Тимофей, который успевал поглядывать по сторонам, - люди едут.

Тютин тогда сел на свой удобный диван и стал заворачивать оружие обратно в тряпку. Сам же спрашивал задумчиво:

- Значит, надобно погасить прожектора? Два их там значит? Ну, ладно…

- Лучше, конечно, будет выключить и те, что на самом линкоре стоят, - объяснял Квашнин, - у них, конечно, угла на наш фланг не хватит, но кое-какой свет они дать могут. Но главные цели – это два правых прожектора. Ночью, когда они работают, их отлично отсюда видно, – прикидывал он, достав из кармана небольшую складную трубу и глядя в сторону верфей. – Думаю, ты не промахнёшься.

- Так-то оно так, - не очень убеждённо рассуждал Тютин, - но хотелось бы к новому ружьишку-то приноровиться малость.

- Приноровишься, приноровишься, - соглашался с ним брат Тимофей, протягивая ему небольшой, но тяжёлый узелок, - тут тридцать патронов, поехали, покажем тебе место, где можно пострелять будет.

- Вот, вот это дело, - сразу оживился Тютин.

***

Леди Рэндольф полагала, что этим утром старуха её… Нет, на похвалит. На это американка не рассчитывала, но надеялась, что Холодная леди хотя бы проявит интерес к информации, которую Дженнет Рэндольф Черчилль удалось получить, и уже этим хоть как-то поддержит её. Хотя бы не будет устраивать очередную выволочку.

Она даже сняла шляпку, чтобы лишний раз не злить старуху своей непочтительностью, и, дождавшись, когда лакей откроет ей дверь, вошла в кабинет своей руководительницы.

- А… Леди Рэндольф, - холодно встретила её начальница, она что-то писала и, едва подняв глаза на вошедшую, продолжила своё занятие.

- Доброе утро, леди Кавендиш, – американка присела в книксене.

- Доброе утро, - отвечала ей старуха, не отрываясь от своего занятия. – Надеюсь, у вас есть что-нибудь интересное?

- Да, я как следует поработала с тем старым рыбаком, у которого русская фанатичка снимала комнату; он долго не хотел ничего говорить, но Саймс всё-таки смог уговорить его открыться.

- И что же вы выяснили? – всё так же, почти не проявляя интереса, спрашивала герцогиня.

- Под утро старик не выдержал и назвал имя этой девки. Её звали Гертруда Шнитке.

- Имя, скорее всего, она ему сообщила вымышленное, – благоразумно заметила начальница.

- Он видел её новый паспорт! – почти радостно произнесла леди Рэндольф.

- Сколько она прожила и что делала у этого рыбака? – леди Кавендиш перестала писать и уставилась на американку своими воспалёнными глазами.

- Она пробыла у него два дня и три ночи, а потом ушла. Почти всё время проспала. Потом поела, он купил ей платье, и она сразу попросила его увезти её. И он согласился. Она хорошо ему заплатила.

- Гертруда Шнитке? – герцогиня чуть призадумалась. – Кажется, это не очень распространённые имя и фамилия для нижней Германии.

Насчёт этого американка ничего сказать не могла. Но она знала другое:

- Если она решит снять жильё, её можно будет отыскать по домовым книгам.

- А если она решит снять жильё у такого же бедолаги, как ваш этот старый рыбак, который не ведет никаких книг и не будет ничего докладывать в полицию? – резонно заметила леди Кавендиш.

На это леди Рэндольф лишь смогла ответить следующее:

- Но, может, я отправлю Дойла в полицейское управление? Пусть поговорит там со своими людьми в департаменте регистрации, это обойдётся нам недорого, ну а в случае удачи…, - американка не договорила.

- Вы опять её упустите? – с насмешкой спросила у неё начальница.

Тяжёлое лицо леди Рэндольф стало пунцовым, она опять не нашлась, что сказать. И поэтому Холодная Старуха закончила тему:

- Русская уже убралась из Гамбурга, ей просто незачем тут оставаться. Монахи, скорее всего, перевели сюда из ближайших локаций другого агента, и если девица связалась со своим руководством, оно ей просто приказало покинуть город. Всё, вопрос закрыт. Тем более что и Тейлор, и Дойл сейчас заняты другим делом, как мне кажется, более реальным.

- Но, может, всё-таки мы попытаемся? – леди Рэндольф всю ночь провела в обществе переделанного Саймса и других тварей; она очень надеялась, что это время потеряно не напрасно. – Ведь если нам удастся…

Но герцогиня лишь подняла руку: помолчите. И заговорила уже немного раздражённо:

- Что вам удастся? Утешить своё оскорблённое эго после того фиаско, которое вы испытали на аэровокзале? Нет, дорогая моя, Интеллидженс Сервис не занимается восстановлением пошатнувшегося реноме своих сотрудников. Девка – отработанный материал, пустышка; даже если она всё ещё в Гамбурге, даже если вам вдруг удастся её схватить, её связи с ячейкой давно оборваны, и её поимка нам ничего не даст. Ничего, дорогая моя. Ни-че-го!

- Но вы же сами говорили, что любую версию нужно отрабатывать до конца, - не сдавалась американка.

- Я и сейчас готова это повторить, - ничуть не смущаясь, заявила леди Кавендиш. – Но в данный момент у меня нет ресурсов, чтобы отрабатывать вашу версию. Группа Дойла и группа Тейлора ищут инженера. Инженера! Так как именно он для нас сейчас главная угроза. И, соответственно, главный приоритет.

Теперь леди Рэндольф нечего было сказать, но тут герцогиня вспомнила:

- Кстати, вы уже дали объявление о найме прислуги?

- Да, мадам, уже завтра я произведу отбор кандидаток, – отвечала американка.

- Отберите трёх самых здоровых и молодых.

- Конечно, мадам. – Леди Рэндольф была оскорблена: надо же, это всё, что начальница готова была ей поручить? Но вида она не подала. «Хорошо, я отберу тебе свежего мяса, старая карга. Чтоб ты сдохла на операционном столе».

- И ещё: проследите, чтобы всё три были иногородними, – напомнила ей начальница и снова склонила голову к своим бумагам, давая понять подчинённой, что разговор окончен.

- Обязательно, мадам, - внутри у американки бушевал вулкан: как так? Она добыла информацию, но старуха просто проигнорировала её. Леди Рэндольф негодовала, но весь разговор свои эмоции она тщательно скрывала от «взгляда» начальницы, только вот румянец на лице спрятать не могла, так и выскочила раскрасневшаяся из кабинета хозяйки дворца, чуть не позабыв накидку и шляпку в прихожей.

Вышла на улицу и почти взлетела в свой экипаж; не откинь ей механик ступеньку, она бы, наверно, обошлась и без неё.

- Куда прикажете, мэм? – спросил механик, прежде чем захлопнуть тяжёлую дверцу экипажа.

Она же размышляла совсем недолго: если старуха не даёт ей ресурсов на поиски девки, она потрудится сама.

- Поехали к полицейскому управлению.

***

Они договорились с Генрихом встретиться около входа на кладбище, после чего, Зоя надеялась, он сходит за переделанным зонтом, но, когда дева подошла ко входу, Ройке был уже там и в руках держал тот самый кружевной зонт.

- О, вы уже забрали его? – спросила девушка улыбаясь.

- Да, - он протянул ей зонт. – Добрый вечер, фройляйн Гертруда.

- Добрый вечер, Генрих.

Зоя взяла зонт и, убедившись, что поблизости не было людей, потянула за ручку… Но та не поддалась.

- О, - спохватился молодой человек, - мастер сказал, что для извлечения оружия нужно повернуть рукоять по своей оси. Давайте я попробую.

Зоя и сама бы разобралась, но, во-первых, девушка не хотела показывать ему, что она всё знает, а во-вторых, ему, судя по всему, было приятно помогать ей. Так пусть немного покрасуется.

И Генрих показал ей, как повернуть рукоять стилета, чтобы она вышла из зонта.

- Вот, видите. Вот так он выходит, – он протянул ей зонт. – Попробуйте сами.

- Ах, вот как это делается, – она взяла зонт, и у неё, конечно же, всё получилось. Дева вытащила стилет из ручки зонта. Потом спрятала обратно и взглянула на Ройке. – А это что у вас в руке?

- А, это? Это ножны, мастер отдал их обратно, – он показал завёрнутые в газету ножны. А потом спросил немного застенчиво: - Фройляйн Гертруда, а у вас завтра будет время погулять немного? Выпить кофе с пирожным?

- Завтра? – удивилась Зоя. Она собиралась продолжить обработку молодого человека. – А сегодня вы разве не хотите погулять?

Он немного замялся и стал объяснять:

- Сегодня мне на работу к восьми часам вечера, отец сказал, что мне придётся объкатать и поставить в ночь на зарядку два экипажа. Я не смогу с вами погулять и получаса, как мне нужно будет уже идти на работу.

- Вот как? – дева чуть подумала. – А может, вы меня прокатите сегодня вечером? Вы поработаете, я посмотрю вечерний город?

- Вот чёрт! - он стал изумлённо на неё таращиться, потом чуть приподнял шляпу и шлёпнул себя по лбу. – Как я сам об этом не подумал! Какая хорошая идея. Мы ещё и поужинать сможем где-нибудь! Когда вам нужно вращаться домой? Если мы покатаемся, например, до десяти часов, это будет не очень поздно для вас?

- О, я же вам говорила, что я живу тут одна и могу гулять хоть…, - она сделала вид, что это запретная для неё цифра на циферблате, хотя ещё недавно бродила по городу всю ночь, - до одиннадцати часов.

- Это прекрасно. Скажите, куда за вами заехать? – обрадовался молодой человек.

Глава 37

Ну уж нет, четвёртый раз пойти в старом платье на встречу с своим будущим помощником Зоя никак не могла. И пока у неё было время – до встречи в условленном месте оставалось ещё почти три часа, – девушка надумала улучшить свой гардероб, и на этот раз она уже решила не мелочиться. Купила себе прогулочное платье. Хоть платье то было из магазина готовой одежды, а не шитое по фигуре, отдала за него Зоя два талера и восемь шиллингов. Дорого, но оно идеально подходило к её шляпке. А ещё чёрный с серым атлас сел на её фигурку прекрасно, не хуже шитого. Как тут не заплатить? Как тут сэкономить? А ведь все знают, платье – это ещё не всё. К нему надо нижнюю юбку. Те, что у неё были, ну никак не подходили к новому платью, юбку она непременно хотела с кружевной оборкой, чтобы, когда ей придётся ставить башмачок на подножку экипажа, обязательно были видны из-под юбки кружева. Да, кстати, её простые башмачки не шли к новому платью. Может, какой-нибудь кружевнице или белошвейке они и подходили, но… Нет, нет, никак… Пришлось ещё купить и новые туфельки, а к ним чулки, подвязки, платок, перчатки и духи. Хорошие духи были нужны обязательно. И дело тут было даже не в желании благоухать перед Генрихом, дева всегда помнила, что её запах хорошо известен английским тварям. И лучше было бы его как следует, не жадничая, забивать другими, более сильными запахами. Поэтому купила два флакона разных духов. На всякий случай. В общем, девушка убедилась, что когда преподаватель отец Феофан, читая курс «организации подполья», говорил, что для любой, даже маленькой, подпольной ячейки нужны серьёзные средства, он не врал.

Вот теперь всё это нужно было надеть на себя правильно, при том, что времени до встречи оставалось всё меньше и меньше. Хорошо, хоть платье было уже поглажено. А ей ещё нужно было помыться и причесаться, припудриться и нарумяниться.

Но прежде, чем приступить к туалету, девушка решила закончить дело с оружием. Зоя достала со дна своего старого саквояжа небольшой пузырёк. Аккуратно открутила чуть присохшую крышку и обрывком скрученной газеты стала наносить маслянистую коричневую жидкость из пузырька на клинок стилета, не забыв залить капельку в область самого острия, туда, где было для яда специальное «иголочное ушко». Когда дело было сделано, она закрыла крышку и спрятала пузырёк. Потом осмотрела стилет: две трети клинка были покрыты ядом. И ещё капелька заполняла «ушко». Она вставила это страшное оружие в ручку зонта, осмотрела зонт, чуть отодвинув его от себя, и удовлетворённо произнесла:

- Перфекто!

И уже после этого стала одеваться, а одевшись и накрасившись вышла из дрма. Она старалась успеть, но в то же время и не спешила. Солнце уже садилось, но всё равно было тепло, а ей не хотелось прибежать на встречу вспотевшей. Поэтому она немного опоздала, всего минут на пятнадцать. Но дева была почему-то уверена, что Ройке её дождётся. И она не ошиблась.

В условленном месте на перекрёстке двух улиц, под уже зажжённым фонарём, стоял небольшой открытый электрический экипаж. Ройке, увидав приближающуюся девушку, вылез, сделал к ней навстречу несколько шагов, снял шляпу и поклонился.

- Фройляйн Гертруда, вы просто великолепны, – он таращился на неё как на что-то сверхъестественное.

«Вот что значит удачно подобранное платье, да и село хорошо, что тут сказать. Талия и грудь подчёркнуты как надо!». Зоя улыбалась. Ему, ну, и самой себе.

А Генрих проводил её до машины, поддерживая за локоток и всю дорогу пытаясь заглянуть ей под вуаль, а потом открыл дверцу и помог ей войти в экипаж. После закрыл дверцу, уселся на место водителя и, взявшись за рулевое колесо, спросил:

- Что бы вы хотели посмотреть, фройляйн Гертруда?

- Не знаю, я не очень давно в городе, - отвечала ему девушка. Она немножко лукавила, она неплохо знала город, названия улиц были выучены ею по карте, главные точки города: вокзалы, крупные банки, церкви, большие улицы и музеи – ей тоже были известны, это было обязательным ознакомлением с местом «работы», но вот всё остальное…

- Может быть, прокатимся вокруг озера? – предложил молодой человек после короткого раздумья. – Там, на набережных, самые красивые в городе дома и самые популярные рестораны. Там и варьете есть.

- Прекрасная мысль, - произнесла дева. Тем более, что она и сама хотела попасть на одну из самых богатых улиц города.

- Там много публики даже ночью, – продолжал он.

- Ну так поехали, - согласилась с предложением Зоя: зря я, что ли, новое платье надела? – Там мы сможем и поужинать.

Он обернулся и посмотрел на неё как-то странно. Дева поначалу даже не поняла смысл этого взгляда. Но когда он, вздохнув, покивал ей: «Ну да, можно попить кофе», Зое всё стало ясно: у него не было денег, чтобы пригласить её в те рестораны, что находились на набережной, видно, рестораны те были не из дешёвых; и тогда она сказала:

- Мне пришли деньги от родных, я теперь богата и посему рестораны и угощения буду выбирать сама.

- Но…, - начал было он, всё ещё сомневаясь, - у меня тоже есть деньги…

Зоя была уверена, что есть, но, во-первых, понимала, что он копит на лётное училище и не хотела его обременять, а во-вторых, хотела расположить его к себе ещё больше и поэтому произнесла шутливо-повелительным тоном:

- Я же сказала, я сегодня богата, и вообще вы сегодня мой кучер; как я вам говорю, так и делайте. Сначала прогулка вокруг озера, потом хороший ужин.

- Как прикажете, моя госпожа, - так же шутливо согласился он и добавил: – Вот только я не кучер.

- Нет?

- Кучер – это тот, кто управляет лошадьми, а электрическими экипажами управляют техники-водители, – гордо заметил Генрих.

- Прекрасно, вот и управляйте, едем к озеру, – произнесла девушка и даже игриво хлопнула его по плечу зонтом. – Вперёд!

Так он и сделал, и его электрическая повозка почти бесшумно покатила вперёд. Конечно, ему, да и Зое тоже, было бы интереснее сидеть на диване рядом, ведь сидя впереди неё, ему приходилось оборачиваться, чтобы что-то сказать, например, по какой улице или мимо какой знаменитой церкви они едут.

- На этой улице жил Наполеон, когда останавливался в Гамбурге.

- Да вы что?!

- А в этой церкви…

- В какой?

- Вон, вон в той… видите, на углу. В ней венчались мои родители.

- Как интересно.

Так и ехали, пока с Август-штрассе не свернули на набережную прекрасного озера Ауссен Альстер, что лежало в центре большого города, и не поехали по отлично освещённой набережной, красивой и оживлённой, несмотря на позднее время.

На перекрёстке Ан дер Альстер и Хольздам Зоя увидела открытые и хорошо освещённые веранды ресторана, там же небольшой оркестр играл модные вальсы.

- Генрих, - окликнула она своего водителя, - вон, кажется, миленький ресторан.

Тот ответил не сразу, а, поглядев на ресторан, обернулся и сказал ей:

- Может, поищем другой? Там и столов свободных, по-моему, нет.

- Да как же нет!? Вон их там сколько! – произнесла девушка и настояла: – Останавливайтесь, здесь. Я хочу ужинать в этом ресторане.

Он послушно остановил экипаж у парапета набережной, вышел, открыл дверцу и подал ей руку:

- Прошу вас, фройляйн Гертруда.

Метрдотель в смокинге был рад им, как старым друзьям.

- Прошу вас, прошу, господа, выбирайте любой столик.

- Вон тот можно? - спросила Зоя, указав на уютный столик в уголке, где было малолюдно.

- Конечно, конечно, - метрдотель повёл их к нужному столу и даже сам отодвинул для девы стул, - прошу вас, фройляйн, – потом зажигалкой зажёг на столе свечу под лампой и сообщил: - Официант сейчас будет.

И вправду, почтенный официант в белоснежной рубахе, жилете и длинном переднике не заставил себя долго ждать.

- Прошу вас, прошу вас, - он раздал меню и замер в ожидании.

Но Зоя не стала долго рассматривать меню и отложила его.

- Что-нибудь необычное у вас есть?

- Конечно, фройляйн, фирменное блюдо нашего шеф-повара: бифстроганофф. Редкий для наших мест вкус.

- Как здорово! – воскликнула Зоя.

А Генрих тут же нашёл блюдо в меню и не очень-то радостно спросил:

- Это же говядина, да?

- Да, господин. Томлёная говядина на раздавленном картофеле, – отвечал официант.

- Говядина с картошкой? А почему так дорого? – не понимал молодой человек.

- Вырезка, господин, и томится она в «сме-тан-не», – важно сообщил ему официант.

- В «сме-тан-не»? А что это такое? – всё ещё не понимал Генрих.

- Это русский продукт, господин, нечто среднее между сливочным маслом и прокисшими сливками.

- Прокисшие сливки? Звучит как-то неаппетитно, - заметил Ройке.

Но Зоя уже распорядилась:

- Две порции бефстроганов.

- Прекрасный выбор, фройляйн. К этому блюду подойдёт бордо шестьдесят четвёртого года, - рекомендовал официант.

- Нет, принесите нам рейнского, трёхлетнего, - девушка выбрала более дешёвый напиток, чтобы не пугать кавалера ещё больше.

А Ройке сидел с меню в руках и продолжал разглядывать цены на блюда, пока Зоя не отобрала у него меню:

- Ну хватит, вы сюда читать пришли, что ли?

У неё был серьёзный разговор к нему, она сегодня собиралась осуществить второй шаг вербовки. И ей показалось, что это как раз то время.

- Герр Ройке.

- Да, фройляйн Гертруда.

Она сделала большую паузу, подбирая нужные слова, а затем откинув вуаль и пристально посмотрев Генриху в глаза и наконец произнесла:

- Генрих, мне нужна будет ваша помощь.

- Конечно, а что нужно сделать? – сразу согласился он.

Здесь она не стала торопиться и заговорила, лишь продумав наперёд все свои фразы:

- Я хочу найти человека, который очень сильно помог мне однажды.

- Помог?

- По сути, он спас мне жизнь. И я очень хотела отблагодарить его.

- Спас жизнь? – в глазах Генриха читалось удивление. – Но при каких обстоятельствах? Что такое могло случиться, что вашей жизни угрожала опасность?

- Ну, пока я вам об этом ничего сказать не могу, может быть, как-нибудь потом.

Конечно, Зоя не могла рассказать, при каких обстоятельствах некто по имени Джеймс помог ей покинуть опаснейший дом в Гамбурге. Она не могла рассказать этому молодому и отзывчивому человеку, что вопреки всем инструкциям осталась в городе только потому, что хотела установить контакт с тем немолодым слугой. Потому что хотела его завербовать. Никто, даже из самых старых и опытных братьев, не мог похвастать такой вербовкой, таким ценным кадром, находящимся в непосредственной близи от страшной и легендарной леди, Кавендиш, от Холодной старухи. По сути, в шаге от неё. Даже трудно себе предположить, какими возможностями такой агент мог располагать. Именно старый слуга Джеймс и был единственной причиной риска, на который шла Зоя после своего эпического провала на аэровокзале. И теперь, когда у неё уже было относительно безопасное жильё и, судя по всему, имелся помощник, она готова была попытаться выйти с этим стариком на связь. И рассчитывала использовать для этого молодого техника-электрика Ройке.

- Потом. Я расскажу вам про это как-нибудь потом, – продолжала дева, всё также глядя на молодого человека проницательным взглядом. - Речь сейчас не об этом. Речь о том, что я хочу найти одного человека.

- Я помогу, фройляйн Гертруда, - повторил он. А потом спросил: - А что это за человек?

- Его зовут Джеймс, - коротко ответила девушка.

- А, американец, - несколько разочаровано произнёс Генрих. И опять уточнил: – Вы мне в первое наше знакомство говорили, что вы помолвлены. Не с ним ли?

- Нет, - Зоя засмеялась. – Этому Джеймсу лет семьдесят. И он не американец, а англичанин.

- А, семьдесят, - эта цифра сразу улучшила его настроение. - И где его можно отыскать? Надеюсь, не в Англии?

- Нет-нет, - Зоя опять смеялась. – Он здесь, он старый слуга в одном очень богатом доме.

Девушка хотела продолжить, но тут официант принёс им бефстроганов и вино. И им пришлось ненадолго отложить этот важный разговор.

Глава 38

- Я и не знал, что это такое…, - молодой человек удивлённо смотрел то в свою тарелку, то на Зою, – такое вкусное блюдо.

- Да, и вправду, – соглашалась с ним дева. Она-то знала, как это вкусно, но не могла сказать ему об этом сразу.

- «Сме-тан-на» - смесь сливочного масла и прокисших сливок, – повторил он слова официанта, набирая на вилку немного картофельного пюре и сметанного соуса с кусочком мяса. – Но я хочу спросить…

Зоя, отпив вина поинтерсовалась:

- Да, что вы хотели узнать, герр Ройке?

- В чём же проблема? Почему вам нужна моя помощь? Неужели вы не можете прийти в тот дом, где работает тот слуга Джеймс, и спросить о нём?

- Мне нельзя подходить к тому дому, - ответила она, делая ударение на слове «тому».

- Да, и мне опять «пока рано знать» почему? – с улыбкой догадался молодой человек.

- Пока рано, - кивала Зоя. Но она как раз была серьёзна.

- Прекрасно, тогда я сам пойду и спрошу, можно ли мне видеть Джеймса. А когда он выйдет, я скажу, что вы хотите его видеть, – предложил Генрих.

«Ах, дорогой мой, если бы всё было так просто… Боюсь, если ты подойдёшь ко дворцу Холодной и спросишь кого-то из её челяди, тебя, наверное, пригласят войти внутрь, после чего ты, скорее всего, уже оттуда не выйдешь. А мне придётся бежать из города. Да и старику Джеймсу тоже не поздоровится». Для юной девушки всё это было ясно как божий день, а вот Генрих не понимал, о чём говорил. И её задача была объяснить ему, что нужно делать, при этом не вдаваясь в подробности. К тому же Зоя постепенно начинала проникаться симпатией к этому молодому человеку. А посему нужно было всё устроить так, чтобы и ему не угрожала опасность. Вот только как? Об этом она думала весь вечер, ещё с тех самых пор, как села в его электроколяску.

- Нет, - наконец произнесла девушка. – Вам тоже нежелательно туда ходить. Вас обязательно спросят, зачем вам Джеймс, и вы начнёте придумывать, и вашу ложь сразу раскусят, – она не стала говорить, что с ним будет, когда его уличат во лжи. А просто закончила: – Нужно что-то придумать. Например, встретить его, когда он выходит на улицу.

- А как часто он выходит на улицу? – резонно интересовался Ройке.

- Не имею ни малейшего представления. – Зоя пожала плечами.

Тут Генрих почему-то стал улыбаться, как будто она пошутила, и тогда дева спросила:

- Что смешного? Почему вы улыбаетесь?

- Просто вы так интересно говорите?

- Как? Что интересного я сказала? – удивлялась девушка.

- Ну, ни мои сёстры, ни их глупые подруги никогда не скажут: «Не имею ни малейшего представления», они скажут что-нибудь типа «ой, сие мне не известно». Или «Откуда же мне про то знать?».

Он говорил эти фразы, пытаясь придать им тон немного жеманный, женственный, – видимо, изображая своих сестёр и их подруг.

Зоя, конечно, посмеялась, так как делал он это забавно, но, с другой стороны, и призадумалась. Возможно, её язык был…

- Вы говорите слишком… литературно, - закончил её мысль Ройке. – Я давно понял, почему вы такая интересная. У меня создаётся впечатление, что вы многое знаете, многое умеете.

Эту тему нужно было прервать, развитие её привело бы к лишним, ненужным и очень несвоевременным вопросам, и поэтому Зоя кокетливо посмеялась, по-простецки махнула на него рукой:

- Ой, да будет вам…, - она увидала, что он уже доел всё, что было в тарелке, и спросила, переводя тему: – Кажется, вам это блюдо пришлось по душе?

- Признаться, да, это очень необычно и вкусно, - отвечал он.

- Тогда разлейте последнее вино и позовите официанта. Пока он принесёт счёт, мы допьём вино.

Так они и сделали. Потом, когда официант принёс счёт, Генрих изучив его, попытался заплатить, но Зоя настояла и заплатила сама, и Ройке нехотя согласился.

Вечер, переходящий в ночь, был великолепен, небо было усыпано звёздами, тонкий месяц сиял, фонари отражались в воде, музыка, богатая публика в ресторанах и на мостовой, кое-где люди даже танцевали, и Зоя, усаживаясь в экипаж, была в прекрасном настроении и чуточку пьяна от рейнского; тем не менее, дева не забывала, зачем она тут. И когда Генрих захлопнул за нею дверцу, она спросила:

- Герр Ройке, а когда вам нужно вернуть этот экипаж в мастерскую?

- О, батареи зарядятся за четыре часа полностью, работа мастерских начинается с семи, да и то начальник придёт не раньше восьми, так что до трёх часов коляска в нашем… в вашем распоряжении, фройляйн Гертруда.

- Ну, в таком случае, поедемте дальше по берегу озера, – предложила девушка.

- Прекрасная мысль, нет ничего лучше, чем прокатиться по набережной после ужина, – согласился её техник-водитель.

И почти бесшумно, на своих каучуковых шинах, экипаж покатил дальше по набережной.

Приятный лёгкий ветерок с озера чуть колыхал её вуаль, когда они свернули на Юнгфернштиг. Тут музыки и публики было поменьше, чем в том месте, откуда они приехали, зато великолепные дворцы один за другим тянулись вдоль всей набережной. Вся лёгкость вечера моментально испарилась, едва Зоя стала узнавать эти места. И немудрено, ей пришлось бежать по улице голой, в полуобморочном состоянии. Нет, никакого стыда она ни тогда, ни сейчас не испытывала; деве отчётливо запомнилось то её состояние: это было всепоглощающее желание выжить, лихорадочный поиск выхода. Она даже плохо помнила, как выбиралась из окна дворца, как пересекала улицу, как спускалась к воде. Всё было как в тумане, и только теперь, глядя на эти освещённые улицы, на сидящих в террасах и прогуливающихся людей, она понимала, что ей удалось уйти чудом. Чудом! И вот только теперь ей стало страшно; она достала из ридикюля флакон духов и, не экономя, стала брызгать на себя. На лиф платья, на подол, на рукава. Она не хотела, чтобы кто-то из тварей Холодной почуял её запах. А потом, спрятав флакон, она произнесла:

- Генрих, остановите экипаж вон там, в тени.

- У той чугунной ограды?

- Да прямо у чугунных ворот.

Это было хорошее место, как раз у самого тёмного здания на улице и как раз у единственного на всей улице разбитого фонаря. Зоя ещё подумала, что фонарь, быть может, разбит тут не случайно. Может, сами жильцы этого дома хотели, чтобы въезд в их двор по ночам не было видно всяким ночным прохожим.

А Ройке поставил коляску поближе к ограде и замер, и тогда дева произнесла:

- Вот в этом доме и служит тот самый Джеймс, с которым мне очень нужно встретиться.

- Хороший домик, - отметил Ройке. – Только почему-то тёмный, все окна в нем зашторены.

Зоя оглядывала дом и думала, позабыв ответить своему водителю. Да так и было, горела всего пара окон, по бокам от дверей, да лампы над парадным входом освещали широкую лестницу. И в этот дом им необходимо было проникнуть, чтобы добраться до старика с бакенбардами. А впрочем, может быть, ей и не понадобится проникать в дом. Может, она найдёт иной путь, чтобы встретиться с Джеймсом.

И тут дева услышала тихий стук, а потом и свист спускаемого клапаном пара, и тут же их коляску осветили сзади лампы подкатившего к ним вплотную большого экипажа. Зоя обернулась и прищурилась от ударившего ей в глаза света; она даже машинально провернула рукоять зонта, освобождая клинок стилета из зажима, дева уже была готова защищаться, а вот Ройке, беззаботный болван, даже не заметил, что к ним подъехала такая махина, он продолжал что-то говорить про дом.

И тут с козел подъехавшего экипажа, донеслось нечто, отдалённо напоминающее человеческую речь в самом убогом её воспроизведении:

- Эй ты, безмозглый ублюдок, какого хрена ты встал у ворот? Что, собрался тут, в тени, натянуть свою шлюху, что ли?

Ройке привстал на своём месте и, держась за руль, оглянулся. Но он ничего не понял из сказанного, и не потому, что все эти грубые слова говорил человек, жутко шамкающий, а потому, что говорилось это на самом отвратном кокни.

- А ну, убирай свою колымагу, недоумок, иначе пожалеешь! – снова заорал с места управления большим экипажем невидимый в темноте человек. – Иначе ты дождёшься, я слезу и вырежу тебе твои причиндалы на хрен, на горе твоей шлюхе.

Зоя не должна была этого делать ни при каких условиях, но она просто не смогла сдержаться – видно, это в ней играло полбутылки рейнского; в общем, она поднялась с дивана и, прикрывая глаза от бьющего в них света, чётко и холодно, на прекрасном английском произнесла:

- Послушайте, мистер, если вы ещё раз разинете свою зловонную пасть, уверяю вас, я найду способ её заткнуть раз и навсегда.

На пару секунд повисло молчание; кажется, до грубияна, управлявшего паровым экипажем, не сразу дошёл смысл сказанного ею, но когда дошёл, он, видно из вежливости, выключил фонари, бившие девушке в лицо, а потом, всё так же шамкая, произнёс:

- Извините, мэм, кажется, я обознался. Просто ваш кучер так поставил колымагу, что нам не проехать.

- А что он хочет? – наконец пришёл в себя удивлённый Ройке. – Вы поняли его, фройляйн Гертруда?

- Он хочет проехать к дому, - отвечала ему девушка, садясь на своё место, - а мы стоим у ворот. Давайте уедем, Генрих.

- А, вот оно что, - молодой человек включил питание и повёл коляску прочь от того дома. – Мне показалось, или я ошибаюсь… Он говорил что-то грубое.

- Ничего особенного, это англичанин, - пытаясь себя успокоить, сказала ему Зоя, - просто у них такая манера речи.

- Странная манера, - скорее самому себе, чем своей спутнице заметил молодой человек, ведя коляску по ночному городу.

Но Зоя не была бы самой собой, если бы вот так вот просто взяла и уехала; она обернулась и пристально вглядывалась назад. И увидела, что в тёмный двор упал свет из открывшейся двери и осветил двор; кто-то, судя по всему, из слуг, выбежал и стал отворять большие и тяжёлые створки ворот. И тогда она повернулась к Ройке и произнесла:

- Генрих, разверните коляску, пожалуйста.

- Что? – он то ли не понял, то ли хотел убедиться, что понял правильно. – Вы хотите развернуться?

- Развернитесь и поедемте в обратную сторону, - тоном скорее приказным, чем просящим произнесла дева.

Может, ему и не очень хотелось возвращаться в самое тёмное место на улице, но спорить он не стал. На ближайшем перекрестке он развернул экипаж и направил его в обратную сторону.

- Остановитесь чуть дальше от того места, где мы стояли, – распорядилась девушка и на всякий случай нащупала в ридикюле свой пистолетик.

Он так и сделал, а не успел он остановиться, как девушка сама раскрыта дверцу и быстро пошла в темноту к воротам. Но не дошла, остановилась под разбитым фонарём и стала смотреть через решётку забора, что происходит во дворе.

А там, в падающем из открытой двери чёрного хода свете, два тёмных силуэта вытаскивали из своей паровой колымаги большой тяжёлый тюк. Нечто было завёрнуто в тряпку, но вдруг из свёртка что-то вывалилось и безвольно повисло.

- Это же… рука! – тихо прошептал Ройке за её спиной.

Она быстро повернулась и приложила палец к его губам: тихо вы!

И снова стала смотреть на происходящее. А тем временем выскочившие из дома слуги помогли втащить тело в дом, а два типа стали вытаскивать из открытой задней двери своего парового экипажа … ещё одно завёрнутое в тряпку тяжёлое тело. И его передали слугам, после чего один из них полез в экипаж, а второй стал закрывать дверь: всё выгрузили.

Зоя повернулась и прошептала:

- Надо уходить.

Ройке и не подумал её ослушаться, единственное, он сначала пропустил девушку вперёд. И пошёл следом за нею, всё время оглядываясь.

Она не стала с ним заговаривать, просто села на своё место, а он на своё, и они поехали. Дева специально молчала, хотя буквально чувствовала, что Генриха распирает от возникших вопросов, которые он хотел ей задать.

Они молча проехали некоторое расстояние, ехали минут десять, а потом Ройке не выдержал, остановил экипаж и, обернувшись, произнёс:

- Фройляйн Гертруда, как вы считаете, что это за тела те люди заносили в тот дом?

Зоя молчала. Девушка оглядывалась и не узнавала улицу, на которой они находились. Было тепло и тихо, ни ресторанов, ни оркестров, ни ночных гуляк. Темные дома, пустынные улицы, фонари да медленно плетущийся извозчик в конце улицы, ищущий позднего пассажира. Едва заметный ветерок колебал её вуаль, а ещё она хотела спать, а не отвечать на вопросы, но ответить было нужно. И, видя, что Ройке ждёт её ответа, дева наконец заговорила:

- Этот дом… Это нехороший дом. Там живут очень плохие люди.

Но этого объяснения Генриху показалось мало, он явно хотел знать больше.

- Плохие? А зачем туда привезли тела? Они были живые? – спрашивал он и тут же сам себе отвечал. – Впрочем, конечно, живые, зачем кому-то нужны мертвецы?

- Скорее всего то были живые люди. Но иногда они пользуются и мертвецами, - удивила его девушка.

- Мертвецами? – он не понимал этого. – Но зачем им они? Они их оживляют для каких-то своих надобностей?

- Они из них вынимают… некоторые нужные им внутренности, чтобы использовать их в других существах. Например, при сращивании людей и животных им могут понадобиться какие-то части от людей и тела от животных, или наоборот.

- Это как запчасти в механизмах! – догадался Ройке. И тут его осенило: – Но ведь это… вивисекторы!

Зоя даже откинула вуаль – наступал самый важный момент вербовки.

- Генрих, дорогой. В том доме живут очень опасные люди. Очень опасные. Вы верно угадали, это вивисекторы, англичане. Я и не подумаю вас упрекнуть, если вы… не можете мне помочь добраться до старика Джеймса.

- Фройляйн Гертруда! – заговорил он с жаром. – Уверяю вас, я не испугаюсь этих англичан. И я…

Но она второй раз за ночь приложила свой палец к его губам и заговорила строго, почти как учитель с учеником:

- Помолчите и послушайте меня, Генрих. Это дело опаснее, чем вы можете предположить. И поэтому завтра в двадцать часов я на ваше имя, на ваш телеграф отправлю сообщение. И если вы не ответите, я не обижусь и не буду вас осуждать, а если ответите, значит, вы всё обдумали и решили мне помочь. И тогда обратной дороги у вас уже не будет.

Она убрала палец с его губ, и он сразу заговорил, заговорил с жаром:

- Фройляйн Гертруда, уверяю вас, мне не нужно ждать до завтра…

Но девушка снова приложила палец к его губам:

- Завтра, Генрих, только завтра! Вам нужно провести ночь с этими мыслями, чтобы всё взвесить.

А потом быстро приблизилась к нему, привычным движением откинула вуаль и поцеловала его в губы, коротко, но так жарко, что он едва не потерял свою шляпу. И пока он не успел опомниться и смотрел на неё, разинув рот, дева выскочила из его электроколяски и, подняв руку, позвала:

- Извозчик! Извозчик!

Ройке находился в состоянии полной растерянности после её поцелуя, он даже не попытался её остановить или хотя бы окликнуть. Так что девушка укатила в ночь. Соблюдая правила конспирации, она на одной из тихих ночных улочек расплатилась – и тут же поймала другого извозчика. И уже на нём добралась до своего дома, который располагался недалеко от кладбища.

Глава 39

Рано утром едва открылся телеграф, как инженер Иоганн Вайс зашёл в здание. Он был первым посетителем, и посему телеграфист сразу занялся им. И сразу же обнаружил, что на имя господина Вайса уже есть телеграмма, пришедшая ещё в шесть часов утра.

Телеграмма была весьма коротка:

«Дорогой Иоганн. Ваш дядюшка приболел. Поедете на дачу – прихватите лекарство. Ваш кузен Конрад».

- Будете отвечать, герр Вайс? – поинтересовался телеграфист.

- Нет-нет, - покачал головой инженер. И отвечал вполне благодушно: – Благодарю вас, до свидания.

Но настроение у Квашнина было совсем иное. Он вышел из телеграфа и весьма бодро пошёл по улице, поигрывая тростью с рукоятью в виде головы гуся. Вид у него был вполне беззаботный, но то была внешняя беззаботность. Внутренне брат Аполлинарий был сосредоточен, если не сказать напряжён. Из телеграммы он понял, что случилось что-то непредвиденное, так как в тексте была использована фраза «дядюшка приболел». Что означало «срочно».

И ещё одно слово – «дача», так обозначалась квартира казака Тютина. То есть «кузен Конрад», брат Тимофей, просил его срочно прибыть на квартиру Тютина. Утром! Срочно! У Квашнина не было никаких сомнений, что что-то произошло. И он шёл, хоть и с некоторой опаской, к своему другу Тютину, чтобы выяснить, что приключилось.

Нет, слежки не было, он в этом убедился. Но как только инженер вошёл в парадную дома, он достал из-под сюртука револьвер и переложил его себе в карман панталон. И так, держа руку в кармане, а палец на спусковом крючке, он, предварительно поднявшись на этаж выше нужного, подождал пару минут, постоял, прислушиваясь, и лишь после этого не спеша спустился на этаж ниже и, не вынимая руки из кармана, тростью постучал в дверь.

- Кто там? – донеслось из-за двери, и Квашнин с некоторым облегчением узнал грубоватый голос и не очень хороший немецкий брата Емельяна.

- Я от кузена Конрада, - отвечал брат Аполлинарий.

Дверь открылась и Тютин, чуть выглянув из-за двери – нет на лестнице ещё кого – впустил товарища. Они без слов обменялись рукопожатием. И лишь потом казак, подойдя к окну и из-за занавески выглядывая на улицу, спросил:

- Кофейку?

- Ну давай.

- Правда, он уже остыл.

- Ну начинается, - с притворным разочарованием произнёс Квашнин, - ладно, наливай.

Но выпить холодного кофе они не успели, поскольку явился сам собравший их Конрад, он же брат Тимофей. Как только он вошёл, и Квашнин, и Тютин поняли по его виду, что произошло что-то чрезвычайное.

- Братия, из пустоши от старцев пришла телеграмма…, - он сделал паузу, такую паузу, которая должна была поднять уровень драматизма. – В общем, в Серпухов пришла весть от сестры нашей.

- От какой? – сразу спросил Квашнин.

- От Зои, – отвечал Тимофей Сергеевич.

- С того света, что ли? – поинтересовался казак.

- Судя по всему, с этого, - абсолютно серьёзно произнёс Елецкий. – Она вышла на старцев через запасной австрийский канал. Все пароли на месте. И она всё ещё в Гамбурге.

- Ещё тут? – недоумевал брат Емельян.

- Так значит, она жива?! – удивлялся инженер. – Бред какой-то, журналист видел её мёртвой.

- Да, видел мёртвой, - задумчиво произнёс Елецкий. – В этом-то и загвоздка. В общем, старцы решили, что она жива, так как канал связи англичанам был неизвестен, и пароли тоже, - он сделал паузу и поглядел на товарищей, - в общем, Зоя жива, но работает под контролем.

- Я тоже так думаю, – поддержал эту мысль Тютин.

- Почему это? – спросил у него инженер.

- Потому как, не будь она у них в лапах, так уехала бы отсюда. Как положено по инструкции. Добралась бы до любого посольства и связалась с пустошью. Вот и всё, а раз не уехала…

Ни добавить что-то, ни возразить тут было нечего.

- Да, короче, старцы приказывают менять квартиры снова.

- Перестраховываются, - заметил инженер. – Это лишнее, Зоя новых наших квартир не знала. Новых телеграфов не знала.

- У тебя все склады и мастерские записаны на Вайса, а это имя она знала.

- Чёрт! – Квашнин потряс головой. – И пирс для баркаса я тоже на Вайса записал.

- Всё меняем. Всё. Сворачивай мастерскую, склад. Нужно уходить, – говорил Елецкий. – Как быстро лодку спрятать сможешь?

- Это дело пятнадцати минут, подниму давление да уплыву, мастерская…, - инженер на секунду задумался, – она мне и не нужна, а вот инструмент… инструмент у меня там хороший, аппарат сварочный дорогой.

- Всё к чёрту. Больше туда ни ногой, – приказал брат Тимофей.

- Ну хорошо… Лодку я уведу в другое место, мастерские бросаем, они, по большому счёту, мне уже не нужны. Но динамит…

- Что динамит? – спросил Елецкий. И тут же догадался: – Склад снимал на имя Вайса?

Инженер молча кивнул: ну да. И тогда брат Тимофей быстро принял решение:

- Брат Аполлинарий, ты тогда займись баркасом, найди ему новое место, удобное для погрузки, а мы с тобой, брат Емельян, - он взглянул на казака, - займёмся динамитом. Нужно срочно найти транспорт и вывезти взрывчатку со старого склада.

- И найти новый? – спросил Тютин.

И тут, к его удивлению, да и к удивлению инженера, брат Тимофей своего согласия не дал, а оглядел их обоих и ответил так:

- Братия, весть из пустоши от святых отцов о Зое была лишь половиной плохих вестей.

И теперь два его товарища молчали и внимательно слушали, чем он ещё их «порадует».

- Сегодня утром я получил телеграмму от нашего человека с таможни. Раненько поутру поехал к нему, и он мне рассказал, что вчера под ночь на рейд встала шхуна «Король Георг», а шхуна та пришла из Лондона, и на ней всего один задекларированный груз… Ну, вы уже поняли, какой.

- Подшипник для линкора, - сразу догадался инженер.

Елецкий только кивал головой: да, он самый.

- Значит, времени у нас больше нет, – резюмировал Квашнин. – Ждать облачности и дальше мы не можем.

- Да, придётся всё делать при луне; ну а с прожекторами, я надеюсь, вопрос решит наш казак.

- Коли Бог даст, - разумно отвечал Тютин.

- Всё, братия, за дело; на старые квартиры не возвращаемся, работаем по новым паспортам, связь через новые телеграфы, ты, брат Аполлинарий, занимаешься баркасом, мы динамитом. Ты, Аполлинарий, дашь знать на новый телеграф, где нам с тобой встречаться. Всё, расходимся. Аполлинарий, давай, ты первый.

Конечно, все хотели поговорить про Зою. И у резидента было много вопросов, да и у его товарищей их было не меньше, но, во-первых, они не имели сейчас на это времени, а во-вторых, уж больно это была тяжёлая тема. Посему Квашнин надел свой котелок, поднял трость и привычным для себя чётким шагом пошёл к двери. Брат Тимофей и брат Емельян подождали буквально пять минут и тоже навсегда вышли из небольшой квартирки, в которой проживал казак Тютин.

***

Герцогиня не успела закончить завтрак, как ей доложили, что её ожидает Дойл.

- Дойл? Уже? – ей явно нужно было время, чтобы кофе подействовал, и она могла окончательно проснуться.

- Да, миледи, и полагаю, что мистер Дойл торопится, - произнёс дворецкий.

- Хорошо, - произнесла она, встала и бросила салфетку на стол. – Пригласи его ко мне в кабинет.

Её муж поморщился:

- Неужели эти ваши… джентльмены не могут приходить тогда, когда это принято в свете?

- Они не бывают в свете, дорогой мой, - отвечала ему леди Кавендиш, выходя из столовой, – она и сама была не очень рада столь раннему визиту – и прибавила, скорее для себя: – Эти джентльмены не знают правил.

Дойл был возбуждён, и она сразу поняла, что её сотрудник торопится, так как напал на след.

- Миледи, мы нашли его, - сразу заговорил он, как только поздоровался.

- Этого Иоганна Вайса, если я правильно понимаю? – теперь она уже готова была простить ему ранний визит.

- Да, миледи, этого типа, которого вычислил Тейлор.

- Говорите, – потребовала она.

- Я просидел два дня в муниципальном архиве и нашёл помещение, что он снимает возле складов на Хафенранд-штрассе. Там приток реки, безлюдное место, только склады и мастерские; он снимал там небольшой слесарный цех. А ещё я нашёл пирс, который он арендовал совсем недавно.

- Там стоит купленная ими для теракта лодка, – догадалась герцогиня.

- Я тоже так думаю, миледи. Поэтому я прошу вас санкционировать операцию по захвату этого русского. Нужны силы. Тейлор уже поехал на Хафенранд штрассе – вдруг он в мастерской, – но он забрал с собой почти всех имевшихся под рукой сотрудников, а ведь я нашёл ещё и квартиру, которую фанатик снимает уже месяц. Если бы леди Рэндольф выделила сотрудников из своих помощников… Нужно сразу навалиться на все его точки, может, тогда нам и повезёт.

Это было верное решение, нужно было как можно скорее выслать людей на все указанные адреса. И он ещё не договорил, как она нажала кнопку звонка. Почти сразу в дверях появился Джеймс.

- Миледи?

- Джеймс, немедленно дайте телеграмму леди Рэндольф, пишите, что это срочно и архиважно, пусть немедленно едет в полицейское управление и просит у начальника людей, пусть скажет, что мы напали на след террористов.

Тут Дойл поморщился, и герцогиня это заметила.

- В чём дело, Дойл?

- После той кутерьмы на аэровокзале местные полицейские чины не очень-то хотят посылать своих парней на участие в подобных акциях, это они мне только вчера сказали, – объяснил подчинённый. – В принципе, мы сможем обойтись и своими силами, если леди Рэндольф предоставит нам своих сотрудников.

- Полицейские чины это не ваша забота, Дойл, - холодно отвечала ему герцогиня. - Найдите леди Рэндольф и работайте с нею, – и продолжила, уже обращаясь к своему дворецкому: - Пусть американка поднимет всех, кого сможет, напишите, что Дойл ей всё объяснит. Напишите, что он свяжется с нею, – и после закончила: – Всё, идите.

Джеймс тут же вышел, а сотрудника ИС она остановила:

- Дойл.

- Да, миледи, - тот остановился.

- Возьмите его, Джон, - произнесла герцогиня мягко, почти по-матерински. – И тогда вы будете вознаграждены, – она замолчала, но тут же добавила уже обычным своим повелительным тоном: - Или хотя бы заберите у него лодку.

- Я сделаю всё, что в моих силах, миледи, – обещал Джон Дойл.

Глава 40

Квашнин знал, что в лодке мало топлива, и первым делом заехал в угольную компанию и оплатил центнер угля. Он приехал к лодке, успел раздеться, разуться и сложить одежду с обувью в рундук у штурвала, надеть старые и грязные парусиновые порты, а после остатками имевшегося топлива запустить прогрев котла, прежде чем на пирс въехала телега, в которой находились корзины, и каждой из них было по двадцать килограммов первосортного антрацита. Так как кочегара у него не было, инженеру пришлось самому таскать корзины и высыпать уголь в бункер, соответственно, раздевался он не зря. К концу загрузки его разгорячённое тело было покрыто мелкой угольной пылью. Но это было лишь начало его работы, дальше он взялся за лопату и стал кидать уголь из бункера в разгоревшуюся топку. Кинув десять лопат, Квашнин, уже изрядно почерневший от угольной пыли, подошёл к манометру и с удовлетворением отметил, что стрелка сдвинулась с нуля. Давление в котле начало расти. Можно было потихоньку отваливать, течение потащило бы лодку вниз, а там, минут через десять, уж и котёл прогрелся бы, выдал нужное для хода давление. В общем, желая побыстрее уйти от пирса на открытую воду, брат Аполлинарий пошёл на нос и отвязал швартов; он уже возвращался на корму, когда увидал, как на пирс на скорости вкатился электрический и значительно перегруженный экипаж. Двухместная коляска явно не была рассчитана на четырёх седоков, один из которых был гигантского телосложения. Она не без труда катилась по пирсу. Видно, аккумуляторы совсем подсели.

«Четверо: один человек, один страж и два кривоногих, - моментально оценил существ, сидящих в экипаже, Квашнин. И так как он знал, кто им противостоит в Гамбурге, сразу по дурацкой охотничьей кепке угадал человека. – Ублюдок Тейлор!». Он мог, конечно, кинуться к рундуку и схватить револьвер, но инженер верно оценил свои силы: три револьвера против одного. Огромные стражи обычно не носят револьверы, они работают руками, их задача брать противников живьем. Но всё равно – три револьвера, и стрелять они будут сверху… В общем, он решил действовать иначе; он спокойно поднял лопату и, подойдя к борту, опёрся на неё и застыл, с интересом наблюдая за приближающейся коляской. А из неё уже выскочил один из кривоногих, мелкий, проворный, он побежал быстрее, чем катилась коляска и без всякого разрешения запрыгнул в баркас к Квашнину. Но тот только удивлённо посмотрел на него и никак не стал препятствовать. Эбердин Тейлор – а это был именно он – уже вылез из остановившегося экипажа, с револьвером в руке и с мерзкой улыбочкой подошёл к пирсу и спросил грубо, ещё и на дурном немецком:

- Что, инженер Вайс, ты есть попался?

На что Квашнин спокойно ответил ему:

- А, так вам нужен инженер, - он как стоял, опираясь на лопату, так и продолжал стоять, вся его поза выражала полную безмятежность. – Инженер пошёл в контору, - Аполлинарий Антонович указал на небольшое здание, которое было на берегу метрах в пятидесяти от пирсов и рядом с которым стояла чья-то одноконная коляска, – вон туда, забрать какие-то бумаги.

- А ты есть кто? – всё так же грубо интересовался Тейлор, не отводя ствола своего оружия от Квашнина.

- Я Гремхоппер, господин, - сразу отвечал Аполлинарий Антонович, - Михель Гремхоппер, грузчик из компании «Гамбург-уголь ЛТД». Я привез сюда уголь по заказу инженера Вайса. Вот, выгрузил всё.

При этом Квашнин даже улыбался добродушно. Ему было нужно, чтобы Тейлор поверил и разделил свою команду, отправив кого-нибудь в контору, это сразу увеличило бы шансы инженера.

И Тейлор, умный и проницательный, не мог не поверить ему, ведь перед ним, опираясь на лопату, стоял мускулистый, полуголый, босой, перемазанный угольной пылью человек в старых парусиновых штанах, который, честно говоря, никак не походил на шпиона-интеллектуала. В общем, Тейлору нужно было что-то делать. Ждать инженера тут или идти его искать в контору.

«Ну давай, отправь кого-нибудь в контору, решайся уже, инженер может и сбежать, пока вы все торчите тут», – мысленно подгонял Тейлора Квашнин.

Рядом с англичанином, за его левым плечом, торчал один из двух кривоногих, у экипажа возвышался громила страж. А ещё тот из кривоногих, что влез на лодку, удобно устроился на корме, как раз в радиусе действия лопаты инженера. В общем, брат Аполлинарий оценивал свои шансы уйти как высокие. Главное, чтобы Тейлор отправился в контору искать Вайса там. И тут Квашнину ещё и повезло. Именно в это мгновение из конторы вышел какой-то господин и стал садиться в экипаж; увидав сие, инженер поднял палец и указал:

- Так вон же господин Вайс, вон он, садится в свою коляску.

И тут Тейлору уже пришлось решать, решать быстро, и он решил:

- Плюмб!

- Да, масса! – откликнулся тот, что был в лодке рядом с Квашниным.

- Приглядывай за этим, - крикнул Тейлор на английском языке, - остальные за мной. Быстрее. Сульф, бегом за тем типом в бричке!

Сам он бросился к своему электромобилю, в который уже забирался огромный страж. Тейлор запрыгнул в экипаж и стал задним ходом отъезжать по пирсу от баркаса, и как только он съехал с пирса, Квашнин повернулся к тому кривоногому, которого звали Плюмбом. Брат Аполлинарий сразу увидал направленное в его сторону дуло револьвера.

- Не двигаться! – рявкнул на английском кривоногий.

- Извините, господин, я не понимаю вас, - на отличном немецком отвечал ему Квашнин и улыбнулся со всем возможным дружелюбием.

Потом он спокойно отворил дверцы топки и стал одну лопату за другой закидывать в топку уголь. А последнюю лопату… развернулся – и целый совок, килограммов эдак пять прекрасного антрацита, отправил в обезьянью, с дурацкими клочковатыми бакенбардами, физиономию кривоногого. Кинул со всего размаха.

Шляпа слетела с ушастой головы уродца, большой кусок угля попал ему прямо в глаз, он был обескуражен и даже не успел нажать на спусковой крючок, прежде чем лопата с лёгким звоном обрушилась на его голову. Плюмб, это странное существо, некогда бывшее обезьяной, или, быть может, обезьяна, бывшая человеком, отшатнулось от удара и безвольно повалилось на палубу, роняя пистолет, а Квашнин наградил его ещё одним сильным ударом по башке лопатой, закрепив, так сказать, результат, и лишь после этого, подняв с палубы оружие поверженного врага, снял кормовой швартов и с заметным усилием оттолкнул баркас лопатой от пирса. И лодка, подхваченная несильным течением, поплыла потихонечку.

Только после этого инженер подошёл к штурвалу. Огонь в топке гудел, из трубы валил чёрный дым, пар в котле копился и копился, манометр показывал: ещё пять минут и можно будет запускать двигатель. Тогда инженер взглянул на берег – где там Тейлор? – и увидал, что его колымага всё ещё где-то у здания конторы, а сам англичанин сейчас разбирался с несчастным господином у коляски.

Квашнин чуть подумал и пошёл к рундуку; он достал оттуда свой револьвер и трость с рукоятью в виде головы гуся. Эта рукоять заодно была ещё и рукоятью стилета, спрятанного в трости. Этим стилетом он безболезненно и бесшумно, одним ударом в центр груди, добил кривоногого Плюмба. Почти бескровно. Потом поднял его нетяжёлое тело и выбросил за борт, за ним выкинув и его шляпу.

А после уселся на банку на корме и взял в руки револьвер убитого им существа. Взвесил его, открыл барабан – проверил патроны. Стал целиться в сторону берега. Револьверчик был так себе, но, разумеется, в сложившейся ситуации лишним он точно не будет. Квашнин спокойно сидел и ждал того, что случится раньше: или котёл наберёт давления и он спокойно уплывёт прочь отсюда, или болван Тейлор вернётся на пирс и начнёт оттуда палить. Но теперь ситуация изменилась, теперь инженер мог спрятаться за большой котёл и вести оттуда прицельный огонь, а англичанам придётся стрелять с открытого пирса, изображая из себя неплохие мишени. А течение всё тянуло и тянуло баркас дальше на большую и быструю воду. В общем, время работало на инженера.

***

Когда дворецкий появился в дверях, она спросила у него:

- Джеймс, нет ли каких-нибудь телеграмм для меня?

Но это был не очень умный вопрос с её стороны, герцогиня и сама знала, что вышколенный до идеального состояния слуга сразу сообщил бы ей, приди для неё хоть одно сообщение. Просто она изнывала от неизвестности. Леди Кавендиш давно сама не работала, что называется, «в поле», и очень тяготилась этим. Всё это – больные глаза, которые по недосмотру или по неумению поставил ей прошлый её врач. Она была уверена, что, руководи она сама операцией на аэровокзале, результат был бы намного весомее. Но на этот раз слуга её удивил:

- Пришла только что телеграмма от коммодора Винтерса, миледи.

- Да, и что он пишет?

- Пишет, что будет к вечеру с докладом, - ответил слуга.

Признаться, герцогиня, несмотря на свои годы, весьма активно интересовалась молодыми мужчинами; это было побочным, но таким приятным эффектом удивительного эликсира жизни, что она колола ежемесячно. Так что новость эта была приятной и немножко будоражащей.

- Передай повару, что сегодня у нас на ужин будут гости, - распорядилась герцогиня.

- Разумеется, миледи, – Джеймс поклонился и вышел, закрыв за собою дверь.

А она осталось одна. Сидела, теребя на платье брошь с изумительным сапфиром, в нетерпеливом ожидании вестей от своих подчинённых. И никакая работа не шла ей на ум, а вот раздражение герцогиню не покидало, ведь ни эта американская дрянь, ни эти два болвана, Дойл и Тейлор, за всё прошедшее утро ей так ни разу и не написали.

И тут снова в дверях появился её старый дворецкий.

- Телеграмма, миледи.

- От леди Рэндольф? – оживилась леди Джорджиана.

- Нет, миледи, это от Аарона Гольдсмита.

Герцогиня сделала нетерпеливый жест рукой: давай сюда. И когда Джеймс поднёс ей телеграмму, взяла её и развернула.

«Госпожа леди Кавендиш… “Госпожа леди…”? - её покоробило это нелепое обращение – только тот, для кого немецкий был родным, мог написать такую несуразицу. – Рад сообщить вам, что камень «Александр», рубин, вас интересовавший, не выкуплен. И если вы всё ещё продолжаете хранить интерес… “хранить интерес”, - она опять поморщилась. – компания «Мусаифф Гамбург» готова привезти вам его для осмотра. Надеемся на скорый ваш ответ. Аарон Гольдсмит. Число. Час.»

- Отпиши ему, Джеймс. Напиши, что я готова немедленно осмотреть рубин, если они найдут время, чтобы привезти его, – леди Кавендиш заметно оживилась.

- Так и сделаю, миледи.

И уже через пять минут он снова был в её кабинете.

- Мистер Гольдсмит интересуется, готовы вы их принять в течение ближайшего часа.

Герцогиня даже едва заметно улыбнулась: эти жулики торопились, а значит, у них не было покупателя на рубин и были нужны деньги.

- Телеграфируй ему, что готова.

***

Теперь они приехали втроём. И смотрелись в своих чёрных одеждах в её кабинете, оформленном в лазурных и голубых тонах, весьма неуместно, словно вороны на прекрасном покрывале. Расселись по изящным диванам. Всё тот же степенный и важный Лейба Мусаифф, знающий своё место Аарон Гольдсмит и старик, державший в своих покрытых геронтологическими пятнами руках небольшой ларец, обитый бархатом. Имя старика было Соломон Мусаифф, и он решил сам привезти герцогине этот камень. Он же, уже не без труда передвигая ноги, и поднёс ларец с рубином к её столу.

Ей пришлось из вежливости выйти из-за стола, и, улыбнувшись, она приняла у него ларец.

- Надеюсь, это то, что вам придётся по душе, герцогиня, - произнёс Соломон Мусаифф.

- И я надеюсь на то же, - отвечала она, возвращаясь на своё место.

Гости молчали, а хозяйка вывернула резистор настольной лампы до упора, и та теперь давала максимальный свет; потом она достала из настольного секретера мощную лупу и лишь после этого открыла коробку. Открыла – и сразу была поражена цветом камня. Ей даже не пришлось его доставать из коробочки, чтобы понять, насколько он хорош. Она аккуратно взяла камень и поднесла его под свет лампы. Да, это был именно он. Рубин «голубиная кровь», цвет… нечто среднее между спелым гранатом и розовым. Насыщенный, глубокий. Она едва сдерживала себя, чтобы не направить на него лупу, не улыбаться радостно и с предвкушением, не показывать своего восхищения. В общем, не делать ничего, что могло убедить этих проходимцев, что камень ей очень нравится. Она поднесла его к лампе поближе и повертела в пальцах, давая свету поиграть в гранях, а потом почти безразлично спросила:

- Так какой у него вес?

- Вес этого удивительного камня, - залепетал старик Соломон типично по-стариковски слабым голосом, - пятьдесят два карата. Да, досточтимая госпожа, целых пятьдесят два карата бирманского сокровища.

На это она ничего не сказала: возможно, пятьдесят два карата в камне было. Теперь герцогиня поднесла к рубину увеличительное стекло. Стала рассматривать грани. Ну, с этим у Мусаиффов всегда всё было в порядке. И, осмотрев камень со всех сторон, леди Кавендиш произнесла:

- Да, огранка неплохая.

- Неплохая? – возмутился старик Соломон. – Да она лучшая в мире!

- Не хотелось бы спорить, - заметила леди Джорджиана, отрывая взгляд от драгоценности. – Но у меня есть камни, огранённые самим Самуилом Шейманом.

- Самуилом Шейманом из Амстердама? – уточнил Лейба Мусаифф.

- Да, самим Самуилом Шейманом из Амстердама, - подтвердила потенциальная покупательница.

- Ах-х…! - воскликнул тогда старик Соломон. Он поднял палец к потолку и затряс им. – Да будет вам известно, достопочтенная госпожа, что Самуил Шейман – это амстердамский шлимазл, который просто копирует наш стиль, и для этого он даже переманил к себе одного из самых худших наших мастеров, всучив этому дураку свою кривобокую дочку. Но всё равно он и близко не приблизится к точности наших граней.

Всё это была просто болтовня, и леди Кавендиш лишь улыбнулась и снова направила лупу на рубин. А старик ещё что-то бурчал и бурчал про Самуила Шеймана и про весь Амстердам, вместе взятый, но она его уже не слушала.

Рубин. Да, он был действительно хорош. Без всяких сомнений, это был отличный камень. Редкостный бирманский рубин, которых на всей планете, если судить по цвету и чистоте, не более двух десятков, ну а если считать ещё и по величине… Он мог быть лучшим камнем в Лондоне. И, разумеется, во всём мире.

Этот старый дурак всё ещё что-то бубнил про то, кто лучше всех ограняет камни, но герцогиня, не утруждая себя излишней учтивостью, перебила его, обращаясь к Лейбе Мусаиффу:

- Так сколько вы хотите за этот камень?

Для всех собравшихся в кабинете герцогини это был главный вопрос, после которого Соломон Мусаифф наконец заткнулся, и его родственник собрался говорить, он даже встал со своего дивана.

- Госпожа герцогиня, мы всё учли и назначили цену, которая будет не обременительна для вашего состояния.

- Вот как? – «Какая прелесть… Эти мерзавцы уже оценили моё состояние?». - И какова ваша цена?

Лейба Мусаифф посмотрел сначала на одного своего спутника, потом на другого, как будто искал у них поддержку, а потом наконец произнёс:

- Думаю, что пятьдесят две тысячи будут справедливой ценой за этот великолепный камень.

- Что, простите? – герцогиня отложила лупу и сам камень. И посмотрела на продавца исподлобья. – Сколько?

- Пятьдесят две тысячи, – повторил Мусаифф – и на этот раз вполне себе твёрдо, он уже не сомневался и не искал поддержки у своих спутников.

- Фунтов? – на всякий случай уточнила леди Кавендиш, не отрывая глаз от главы торгового дома.

- Разумеется, фунтов, - заверил её продавец, - мы всем иным деньгам предпочитаем вашу валюту, госпожа.

Это была неслыханная цена. Неслыханная! Если у этих жуликов и вправду до неё был покупатель на рубин, немудрено, что он отказался от подобного счастья.

Глава 41

Ах, как приятна ей была мысль о простом решении этого вопроса. Так приятна, что хозяйка едва сдержалась, чтобы не улыбнуться. Леди Кавендиш представила, как встанет из-за стола и легко, почти не пользуясь тростью, пройдёт несколько шагов к потайной бронированной дверце, закрывающей секретную спасательную нишу. И прежде, чем закрыть её за собой, скажет громко:

- Страж! Воры! Убить всех!

Она представила, как оживёт автомат, безмолвно замерший в углу кабинета, как замигают его глаза-лампочки, как выкатится он из своего угла. И какими будут физиономии у этих жуликов, когда двери кабинета будут заблокированы, а автомат металлическим голосом потребует у всех присутствующих лечь на пол.

«Или вы будете уничтожены». А когда все лягут и будут лежать неподвижно, автомат при помощи специальных устрашающих орудий в «руках», чтобы не тратить патроны, выполнит последнюю часть приказа: «Убить всех».

И тогда камень можно будет забрать себе. Просто забрать себе, не выплачивая этих баснословных, абсолютно невежливых сумм, что требовали эти негодяи.

Леди Кавендиш покосилась на автомат, потом на своих гостей. Потом на камень. Эта мысль с автоматом ей очень нравилась. Ведь всегда можно будет сказать, что автомат сломался. Заработал сам, без приказа.

И кто её упрекнёт в этом случае? Политические оппоненты в Лондоне? Крикливая кучка проходимцев, непонятно как проникшая в палату лордов? Ну, это она как-нибудь переживёт, переживала уже и не такое. На неё обидятся некоторые банкиры? Ну, это только до первых выгодных сделок, что она сможет им обеспечить. В общем, она могла таким образом забрать себе рубин, но… не могла.

Во-первых, это вызвало бы неминуемый дипломатический скандал, который принудил бы её покинуть Гамбург, а заодно и пост, который она тут занимала. А здесь у неё ещё были незаконченные дела. А во-вторых… Она не хотела пачкать обивку на мебели и ковры, так как и то, и другое ей очень нравилось. И посему герцогиня, всё взвесив, произнесла:

- Боюсь, что этот камень слишком хорош для моей коллекции.

Тогда гости встали, двое из них начали говорить, причём говорили одновременно. Они стали нахваливать свой товар и убеждать её, что она не должна медлить, так как на этот камень собралась целая очередь покупателей. На что она урезонила их одной фразой:

- Если из вашей очереди покупателей никто этот прекрасный камень не купит, приносите его ко мне ещё раз, я подумаю. Заодно подумайте и вы.

Кажется, эти мошенники были разочарованы или даже возмущены её отказом, они прощались с нею не очень вежливо. Низко поклонился только самый молодой. Болваны, они не знали, что им повезло, так как они выбрались из её кабинета на своих ногах.

Жулики! Пятьдесят две тысячи фунтов! Леди Джорджиана почему-то вспомнила свою молодость, когда она, родив сына, решила уехать с острова на континент, чтобы немного развеяться, и там при дворе последнего из Людовиков за одну ночь проиграла в карты сумму, сопоставимую с той, что у неё сейчас просили проходимцы Мусаиффы за свой камень. Тогда долг за неё выплатил нелюбимый ею её супруг герцог Девоншир. Но его давно не было на этом свете, и никто таких сумм за неё платить не мог. И ей давно уже самой приходилось оплачивать долги своих молодых мужей. Так что эти проходимцы, задумавшие получить с неё пятьдесят две тысячи фунтов – стоимость небольшого поместья где-нибудь в Йоркшире, – сильно просчитались. Но и она была, признаться, разочарована. В принципе, герцогиня уже видела рубин в своей коллекции, и тут такое… Впрочем, леди Джорджиана не отчаялась, она была уверена, что покупателей на этот камень у Мусаиффов нет, и они ещё принесут ей его.

***

Коленхузен. Весь берег тут застроен угольными складами, именно сюда с юга приходят эшелоны с углём, новым топливом для новых кораблей. Здесь постоянная толчея: сотни паровых лодок и пароходов в день приходят сюда, к погрузочным терминалам, чтобы набить угольные бункеры топливом. Здесь цены ниже, чем на всех остальных угольных складах в Гамбурге. Здесь уголь отдают оптом. Именно сюда привёл свой баркас брат Аполлинарий. Протиснулся к одному из переполненных пирсов и пришвартовался. Лишь после этого, наспех смыв с себя угольную копоть и угольную пыль, вылез из лодки.

Одеваться в своё обычное платье он не стал, накинул на себя лишь грязную рабочую куртку, надел матросскую шляпу с вислыми полями. Вот только обуви у него соответствующей костюму не было, пришлось обуваться в свои дорогие штиблеты, которые, конечно, бросались в глаза. Ну, не босиком же было идти. Квашнин добрался до ближайшего телеграфа и дал телеграмму. После нашёл, наверное, самую грязную в Гамбурге пивную, где за столами собирались самые грязные в Гамбурге посетители, и заказал себе плохого, но зато дешёвого пива в грязной кружке. Не пришлось ему просидеть и полутора часов, как туда заглянул и казак Тютин. Он огляделся и не сразу признал инженера в его новой одежде.

- О! Ты здесь? – Тютин встал возле стола и осмотрелся. - Место надёжное? – потом поморщился. - Ну и грязь тут.

- Зато есть второй выход, - сообщил ему Квашнин. – Сядь, не маячь.

- Сейчас, помогу Тимофею поставить экипаж, и придём.

Он ушёл, а через пятнадцать минут вернулся уже с братом Тимофеем. Уселись к Квашнину за стол, хотя на фоне всей остальной публики выглядели в своих приличных костюмах несколько вызывающе.

- Баркас? – сразу спросил брат Тимофей, едва сделав заказ официантке.

- Здесь, у двести третьего пирса, – ответил инженер.

- Всё в порядке? – спросил Елецкий, уже по тону товарища понимая, что что-то произошло.

- Тейлор появился на пирсе, когда я разводил пары.

Казак и резидент не произнесли ни одного вопроса, услышав эти слова, они просто молча ждали, когда инженер продолжит свой рассказ.

- Появился со своей группой, громила и два кривоногих. И сразу ко мне. Мол, попался, господин Вайс.

- Как ты ушёл? – только теперь начал спрашивать Елецкий.

- Я был в портах и грязный от угля, сказал, что я просто грузчик. А Вайс пошёл в контору напротив.

- Неужели поверил? – спросил и казак.

- Не такие уж они и умные, - заметил Квашнин. – Увидали, что от конторы какой-то тип отъезжает, кинулись ловить.

- Но тебя он видел? – уточнил брат Тимофей.

- Так же, как я тебя сейчас.

- Вот сволочь какая! – восхитился противником Тютин. – Как он тебя вычислил-то?

На этот вопрос брат Аполлинарий ему не ответил, и брат Тимофей ему не ответил, сидели оба, молчали, и тогда казак сам за них сказал:

- М-м… На девочку грешите?

Товарищи посмотрели на него как-то осуждающе: чего ты начал-то? А потом инженер и говорит:

- Может, это и не Зоя. Тейлор обратился ко мне как к Вайсу, а не как к Квашнину, хотя она знала мою настоящую фамилию. Если бы Зоя работала под их контролем, он сразу обратился бы ко мне по моей настоящей фамилии, для психического эффекта.

- Это ровным счётом ничего не значит, - строго произнёс резидент и потряс последними своими кудряшками. – Ровным счётом ничего.

Разносчица принесла им пива, но Тютин лишь заглянул в кружку и отставил её, а Елецкий даже и не притронулся к посуде. Он рассеянно чесал себе бровь, о чём-то думая, а потом решился:

- Акцию проводим сегодня ночью.

- Сегодня? – казак взглянул на резидента.

- Тянуть больше нельзя, эти твари крепко в нас вцепились, – объяснил брат Тимофей.

- Да, идут по следу, - согласился Квашнин.

- У тебя автомат готов? – спросил у него Елецкий. Спросил, наверное, уже в десятый раз.

- Ну, как бы, - в десятый раз всё так же обтекаемо отвечал инженер. - Мне бы ещё поработать. Хоть денёк. Перфокарту он читает правильно, но вот магнитное реле я ещё не отрегулировал до конца… Вроде должно повести само, как почувствует большой объём железа. Впрочем, и на перфокарте лодка должна доплыть. Реле – оно как запасной вариант… Но если подождём денёк…

- Всё, нет у нас лишнего денька. Работаем сегодня ночью, – настоял резидент. – Будет луна, не будет, отправим лодку к линкору и тут же уйдём. Теперь здесь оставаться очень опасно.

- Ну, как скажешь, - нехотя согласился инженер. – Вот только…

- Что?

- Положим в лодку не пять тонн, а четыре.

- Почему? – поинтересовался брат Тимофей.

- Волна немного, но захлёстывала на испытаниях, не будем рисковать, а пять тонн или четыре – для английского корыта это не так уж и важно, главное, чтобы баркас до него добрался.

- Это верно, - согласился с ним казак, - вот, помнится, собирались мы брать штурмом Усум-Гюмри у турок, в армянском крае; крепостишка махонькая была, но дорогу закрывала важную. И вот, значит, началась артподготовка, и одно наше ядрышко как раз залетело турку в пороховой погреб, так он так бахнул, что и штурмовать нечего стало. Стены попадали в крепостице. Вот так вот, - многозначительно закончил казак. – И то порох был, а тут динамит! Не шутка.

- Ладно, - согласился брат Тимофей. – Тут главное, чтобы баркас доплыл. Грузим четыре тонны.

Расплатившись за невыпитое пиво, они вышли на улицу, и тут инженер увидел, как казак лезет на место управления большого парового экипажа, и, взглянув на резидента, спросил:

- Угнали, что ли?

- Ну, заказывать не было времени, динамит-то нужно было вывозить, - отвечал Елецкий, - пришлось экспроприировать. Ничего, как всё сделаем – вернём фургон владельцам. Ну ладно, показывай, где баркас поставил.

Глава 42-46

Первая неприятность этого дня, та самая неудача с покупкой камня, была лишь началом. Но то был просто камень, который не дался ей в руки. Досадно, конечно, но, во-первых, он ещё не был окончательно потерян, а во-вторых, можно было поискать и какой-нибудь другой рубин. Хотя герцогине хотелось заполучить именно этот. А вот вторая неприятность была уже куда серьёзнее.

- Миледи, мистер Дойл просит его принять.

- Зови, - сразу откликнулась леди Джорджиана.

Признаться, она находилась в некотором волнении, ведь за весь день это был первый её сотрудник, который хоть что-то скажет ей о текущих делах. Она взглянула на вошедшего подчинённого и всё поняла. Его аура была коричневого цвета, размазанная. Нет, это был, конечно, не страх, его состояние скорее находилась в значении «напряжение, ожидание неприятностей».

- Ну, рассказывайте, - весьма невесело произнесла начальница.

- Мы опоздали всего на полтора часа, - сразу отчитался подчинённый, и у него, кажется, камень с плеч упал.

- Всего на полтора часа, – разочарованно, если не мрачно, повторила герцогиня. – Всего…

Теперь подчинённому стало легче говорить, и он начал рассказывать:

- Мы приехали к складу, но он был уже пуст. Я опросил грузчиков из соседних складов, и они сообщили, что помогали грузить красные коробки. И что это было за полтора часа до нашего приезда. Один из них вспомнил номер транспорта, это был пятитонный паровой экипаж. Я уже навёл справки, этот экипаж угнали сегодня утром у одной из транспортных компаний в доках после разгрузки.

- Значит, динамит им удалось вывезти? – скорее не спросила, а констатировала герцогиня.

- К сожалению, миледи, - подтвердил Дойл.

В общем, дальше говорить было особо не о чем. Ругать или упрекать этого опытного сотрудника смысла не было, и тогда начальница лишь спросила:

- Вестей от леди Рэндольф или от Тейлора у вас нет?

- Тейлор мне ответил, что едет на пирсы брать лодку, ну а леди Рэндольф… Я послал ей две телеграммы, я просил у неё сотрудников, но она ни разу мне не ответила.

- Благодарю вас, Джон, - леди Кавендиш специально назвала его по имени, это был знак того, что она на него не злится, - дайте телеграмму Тейлору ещё раз, может быть, ему нужна ваша помощь.

Да, она не злилась на Дойла. Но только потому, что сдерживала себя, а вот американка… О, с каким удовольствием и какими изысканными оскорблениями герцогиня сейчас бы её осыпала. Да и этому недоумку Тейлору она нашла бы, что сказать. Ведь за всё утро и весь день, который, кстати, уже катился к вечеру, он не соизволил послать ей ни одной телеграммы.

- Миледи, - в дверях стоял дворецкий.

Герцогиня обрадовалась: наконец-то новости, которых она так ждёт.

- Что, Джеймс?

Но это были не новости, старый болван её разочаровал.

- Повар спрашивает насчёт ужина. Всё остаётся без изменений?

- Да, Джеймс, всё остаётся без изменений, – сухо ответила леди Кавендиш. – У нас сегодня будет гость.

Джеймс поклонился и вышел.

***

Домоуправляющий. Зоя сначала не обратила внимания, что этот Кольберг не только упитан, но ещё и высок. И постоянно красуется. Да, он большой любитель покрасоваться. Этот модник не стесняется носить светлые панталоны и яркие галстуки.

Он, кажется, вечно торчал перед домом, важно отчитывал дворников или разумно указывал малярам, как надобно белить фасад дома после зимы. Строго отгонял извозчиков от дома, так как их лошади оставляли у поребрика кучи, и, конечно же, всегда замечал Зою, когда та выходила из парадной.

- Фройляйн Шнитке! – окликнул он её, едва она спустилось вниз.

- Да, герр Кольберг.

- Здравствуйте, – он чуть кланяется ей и приподымает шляпу.

- Здравствуйте, - она не очень-то с ним любезничает, делает быстрый книксен, даже не подумав приподнять вуаль: ну что ещё, не видите, я тороплюсь.

- Спешите на работу? – домоуправляющий улыбается ей.

Но деве это не нравится. Лучше бы он был груб.

- Признаться, спешу.

- Какая прекрасная у вас работа; скоро десять, а вы только выходите из дома.

- Да, у меня хорошая работа, – соглашается девушка. – И я просто сегодня доделываю кое-что, поэтому могу припоздать.

- Ах вот как? И далеко ли вам добираться до своей работы? – он всё ещё улыбается, кажется, желает с нею поболтать.

- Признаться, далеко, - ей эта болтовня совсем не нужна. Зоя видит, что этот тип ею интересуется, интересуется как раз в том самом смысле, вон как лыбится и поигрывает золотой цепочкой от часов; кажется, она приглянулась ему ещё в первую их встречу, но тогда он хотел показаться ей грозным, однако теперь он показывает своё к ней расположение и внимание, в котором она была совсем не заинтересована. – Извините, герр Кольберг, но мне нужно бежать.

Она ещё раз делает книксен и уходит.

- Фройляйн Шнитке! – не отпускает её домоуправляющий.

- Да, герр Кольберг, - она разворачивается на ходу.

- Не забывайте выключать электричество и как следует заворачивать кран, - напоминает он ей.

- Конечно, герр Кольберг, – и снова Зоя почти бежит от него по улице.

Бежит не зря, дева надеется… да нет же, она почти уверена, что сегодня, дав телеграмму своему новому знакомому, которого вчера ночью поцеловала, она получит ожидаемый ею ответ.

Она, немного возбуждённая, добежала до одного из не очень близких телеграфов и отправила ему телеграмму:

Телеграф пятьсот три. Генриху Ройке до востребования.

«Дорогой Генрих, я бы хотела знать о вашем решении. Надеюсь, к этому часу вы уже всё как следует обдумали. Посему жду от вас ответа. Гертруда Шнитке». На сей раз она давала телеграмму с двести шестьдесят седьмого телеграфного пункта. Девушка подумала, что, дав телеграмму, она успеет дойти до ближайшей кофейни и выпить кофе, но пока она прятала сдачу в ридикюль, пока поправляла шляпку, пока шла к двери, чтобы выйти на улицу, завертелось колесо с бумажной лентой и телеграфист сказал:

- Фройляйн, ответ с пятьсот третьего. Кажется, это для вас…

Если телеграмма была с пятьсот третьего пункта… Конечно, это послание адресовалось ей. Кому же ещё. Она в этом ни на мгновение не усомнилась, как, судя по скорости ответа, не усомнилась и в смысле телеграммы. И под вуалью Зоя победно улыбнулась, чуть вздёрнув подбородок, потому что первый раз в жизни почувствовала свою женскую силу. Да, это было приятно, осознавать, как ты сильна.

***

Это отличало всех остальных людей от людей флотских. Леди Джорджиана давно заметила, что флотские всегда пунктуальны. Даже если они выходцы из самых благородных семей королевства, они совсем не так беспечны относительно времени, как люди штатские. Видно, корабельная жизнь с её вахтами и склянками накладывала свой отпечаток даже на самого беспечного аристократа. И если вы приглашаете моряка на ужин к семи часам вечера, имейте в виду, что уже без пяти минут семь его экипаж будет стоять у лестницы вашего дома.

- А вот и наш Гарри, - сказал сэр Невилл, стоя у соседнего окна и смотря, как коммодор Генри Френсис Винтерс Третий выходит из экипажа и поднимается по лестнице.

- Да, это он, - герцогиня, стоявшая рядом с мужем, покосилась на заметное брюшко, который ещё несколько лет назад напоминал ей лучшие античные скульптуры.

Сравнение подтянутого моряка в его великолепной морской форме и начинающего толстеть супруга в его мягких одеждах лентяя-помещика напрашивалось само собой.

Коммодор появился в обеденной весёлый и бодрый, сияющий аурой отличного расположения духа; обменявшись рукопожатием с сэром Невиллом, он галантно припал к руке хозяйки дома. Тут же появился повар Джонни Бишоп, тип мрачный, но прекрасный знаток всякого мяса; он был в белоснежных одеждах, специально надел по такому случаю, припёрся он, конечно, показать господам себя, но причина у него была.

- Миледи, джентльмены, - он низко кланялся своим работодателям и был очень рад тому, что его хоть иногда допускают в их покои, - миньоны будут с трюфелями. Как прикажете прожаривать?

- Сэр Генри, - герцогиня повернулась к гостю, - как прожарить мясо?

- С кровью! – чуть не крикнул моряк. – Только с кровью, – и добавил, лучезарно улыбаясь хозяйке дома: – Как можно больше крови! Мы же англичане!

- Ха-ха-ха, - забыв всю свою аристократическую напыщенность, захохотал сэр Невилл. – Вы слышали его, дорогая моя: с кровью, мы же англичане! – он даже достал платок и стал обмахивать себя. – Ха-ха-ха. Непременно запишу это в свой дневник.

Герцогиня тоже посмеивалась, да и повар хихикнул пару раз и теперь сдерживался, чтобы не казаться неучтивым; даже лакеи, что были тут для прислуживания господам, и те тужились, пытаясь не хохотать.

- Ах, эти флотские, обожаю их, - сэр Невилл вытирал глаза платком. – Гарри, друг мой, прошу вас, садитесь вот сюда.

Господа стали рассаживаться, повар убрался к себе на кухню, а лакеи придвигали стулья и наливали в рюмки джин.

- Генри, джин или ром? – поинтересовалась леди Джорджиана.

- Ром, моя дорогая герцогиня, моряки пьют только ром, - со смешным пафосом сообщил коммодор и добавил со смехом: - во всяком случае, на моём корабле!

- Обожаю этих моряков! – снова умилялся сэр Невилл.

Тут уже лакеи стали ставить на стол первую перемену блюд, и разговор господ продолжался всё в том же весёлом и беззаботном русле, как вдруг появился дворецкий и жестом попросил у герцогини разрешения подойти.

«Ну что там ещё?», - поморщилась та, но разрешила ему отвлечь себя от застольной беседы.

Джеймс приблизился к ней, чуть наклонился и произнёс:

- Мистер Тейлор прибыл.

- Вот как? – теперь леди Кавендиш готова была прервать застолье, ну хотя бы на несколько минут.

- Я сказал, что вы ужинаете, он будет ждать окончания ужина, – произнёс дворецкий всё так же тихо.

- Нет, я приму его сейчас, проводи его в кабинет, - произнесла герцогиня и, отложив салфетку, встала. – Дорогой мой, Генри, прошу меня простить, но я должна покинуть вас.

- Герцогиня? – коммодор, кажется, был удивлён. – Вы уходите?

- Дорогая моя, ну что такое, в самом деле? – тут же, вслед за гостем, расстроился и хозяин. – Неужели нельзя отложить эти ваши дела? Мы ведь только сели!

- Джентльмены, прошу вас, продолжайте, я покину вас буквально на пятнадцать минут, - обещала леди Кавендиш. – Мне тоже этого совсем не хочется.

- Мы всё понимаем, дорогая Джорджиана, - почти по-семейному или очень по-дружески обратился к ней коммодор, вставая со стула. При этом герцогиня заметила в его ауре некоторое количество фиолетовых тонов. Явный признак сексуального интереса. И у неё даже участилось сердцебиение. И, кажется, порозовели щёки. Ах, как не хотелось ей покидать сейчас обеденную залу. Чёрт бы побрал этого Тейлора, неужели он не мог прийти пораньше?

- Ну хорошо, - согласился её супруг, тоже вставая, как и сэр Винтерс. – Мы ждём вас, освобождайтесь быстрее, умоляю вас.

- Конечно, мой дорогой, - обещала ему супруга.

И, покинув столовую, она быстрым шагом, совсем не пользуясь тростью, добралась до своего кабинета, где и обнаружила Эбердина Тейлора, аура и лицо которого говорили о том, что дела у него сегодня не складываются – и идут так плохо, что день уже добрался до вечера, а он всё ещё не принял свою дозу опиума.

Глава 43

- Ну, - герцогиня села на своё место за столом. – И чем вы меня сегодня «порадуете», мистер Тейлор?

В её голосе слышался сарказм, который подчинённый прекрасно понимал.

- Мы его упустили, - тяжело отвечал он.

- Вайса? – уточнила начальница.

- И Вайса, и лодку.

- И лодку? – на этот раз она не уточняла, на этот раз в её голосе слышалось негодование.

- Да, миледи, - подтвердил Тейлор. – И лодку тоже.

- Один болван не успевает захватить склад с динамитом, второй не может захватить лодку, - она сделала паузу. – В итоге у русских есть и лодка, и динамит. Всё, что им нужно для теракта. Как говорят французы – вуаля. Тейлор, вы понимаете, что все, все ваши предыдущие успехи перечёркнуты сегодняшними неудачами?

Он всё прекрасно понимал, но быть главным виноватым не собирался.

- Миледи, у меня не было сил сразу обыскать все пирсы и все лодки, их там много, мне пришлось отправлять сотрудников в разные стороны, а их у меня было всего трое, один из них – пустоголовый страж. Я просил помощи у леди Рэндольф, но она не ответила мне на телеграмму. Видно, была занята. А что я мог сделать на огромной пристани только с двумя помощниками? Там сотня лодок.

Леди Джорджиана смотрела на него пристально. Она видела его насквозь, он просто хотел отвести от себя грозу, поэтому и выставлял американку виноватой. Но его поведение вовсе не оправдывало поведение леди Рэндольф. Заносчивая и упрямая женщина не соизволила ответить на телеграммы ни Дойлу, ни ему, ни самой начальнице гамбургского отделения Интеллидженс Сервис. По-видимому, посчитав, что её дела важнее и её видение ситуации более объективно.

«Дрянь, просто дрянь! - отметила про себя герцогиня. – Пусть даже и не надеется, что эта оплошность сойдёт ей с рук».

Герцогиня не была беспощадной к своим подчинённым, но она рассуждала вполне логично: американка упустила связную – ну, это ещё как-то можно было понять: операция пошла не совсем так, как задумывалась. Однако этот случай был вопиющим неповиновением, манкированием своими служебными обязанностями.

Леди Кавендиш «взглянула» на Тейлора – он что-то скрывает… Нет, правильнее сказать – умалчивает.

- У вас, кажется, есть ещё что-то для меня?

- Понимаете, миледи, - он начал мяться.

- Тейлор, хотелось бы вам напомнить, что вы оторвали меня от ужина, – едко заметила начальница.

- Я потерял одного сотрудника, - наконец выдавил подчинённый.

Герцогиня поморщилась, как от боли. Боже, ну как так? Ну почему меня окружают такие олухи? А после спросила с раздражением:

- Стража? - она надеялась, что нет. Для изготовления стражей приходилось использовать очень дорогостоящих горилл.

- Нет, миледи, сыщика.

Руководительница всё равно сокрушённо покачала головой – господи, какие болваны меня окружают! – и спросила:

- Как это произошло?

- Я отправил Плюмба проверять пирс с подозрительной лодкой, а сам пошёл к одному типу на берегу, тот походил по описаниям на Вайса. А когда всё выяснил, то увидел, что одна лодка отплывает. Вернее, уже уплывает на середину реки.

- Это и был Вайс! – догадалась леди Кавендиш, понимая, что подчинённый немного врёт.

- Судя по всему, - неуверенно отвечал тот, но она прекрасно видела, что Тейлор уверен в том, что упустил именно Вайса, человека с тростью, рукоять которой выполнена в виде головы гуся.

- Вы нашли тело этого Плюмба? – спросила она.

В ответ её подчинённый только развел руками. А потом произнёс, как бы оправдываясь:

- Миледи, но вы же знаете, с кем нам приходится иметь дело: опасные и хитрые люди.

- Я сама не перестаю вам это повторять. Но вы словно не слышите меня! Почему вы отправили его одного? – с весьма очевидным раздражением спрашивала она.

- Я же вам говорю, миледи, местная полиция нами не привлекалась, уж и не знаю почему, а у меня было с собой очень мало сотрудников. А сам я… Ну не разорваться же мне!

На сей раз ей нечего было ему предъявить, и он не врал. Опять всё подводилось к тому, что в сегодняшних провалах виновата леди Рэндольф.

- Найдите Дойла, езжайте к верфям, где стоит линкор, предупредите полицию, скажите им, что сегодня русские попытаются атаковать корабль. Пусть усилят охрану, – она встала, закончив разговор.

- Да, миледи. Конечно, – Тейлор был рад наконец убраться из-под пристального взгляда начальницы – в ночь, в дежурства, куда угодно, лишь бы отсюда подальше. Уж больно беспощадны были её глаза, когда она была недовольна.

Леди Джорджиана вернулась в столовую намного позже, чем обещала. Сэр Невилл сразу стал упрекать её:

- Дорогая, ну мы ждём вас!

Но она даже не взглянула на него и сразу подошла к коммодору.

- Гарри, дорогой мой, простите меня, но нам придётся поужинать в вашей компании как-нибудь в следующий раз.

- Дорогая моя, что всё это значит! Мы же только начали! – попробовал протестовать её супруг, но она остановила его:

- Невилл, я прошу вас…

А сэр Винтерс сразу всё понял и стал серьёзен; он вытер рот салфеткой и встал.

- Что случилось, герцогиня?

- Думаю, что именно сегодня русские попытаются атаковать ваш корабль, во всяком случае вероятность такого развития событий весьма велика.

- Сегодня? – удивился гость.

- Мы крепко наступили им на хвост, мы идём по следу. У них осталось очень мало времени. И они это прекрасно понимают.

- И как они собираются напасть?

- Лодка с динамитом.

- Ах, как эти русские изобретательны! – успел заметить сэр Невилл. Обычно жена не допускала подобных разговоров при нём, и поэтому он был и счастлив подслушать этакую удивительную информацию, а заодно и поражён ею.

- Да, дорогой мой, они на редкость изобретательны, - обратила на него внимание герцогиня, но тут же снова заговорила с сэром Винтерсом: - Дорогой Гарри, я прошу вас быть максимально внимательным, они не шутят.

- Мы тоже, миледи, - с холодной улыбкой отвечал тот, - пулемёты и прожектора давно ждут их брандер-бот.

- Они не дураки; скорее всего они попытаются выключить подстанцию, чтобы обесточить ваши прожектора.

- Ах вот как? – удивился моряк. – Ну что ж… Тогда у меня на корабле есть два бортовых генератора, я разведу пары, запущу их и продублирую питание прожекторов.

- Так и сделайте, а ещё спустите на воду все имеющиеся у вас шлюпки. Пусть все шлюпки всю ночь патрулируют акваторию, прилегающую к верфи.

- Я всё так и сделаю, мадам, - заверил её коммодор; теперь он уже не улыбался, герцогиня смогла передать ему всю серьёзность положения вверенного ему линкора. – Но вы уверены, что нападение совершится сегодня ночью?

- Почти. Сегодня мы едва не схватили одного из них, но он убил нашего сотрудника и уплыл, как раз на той лодке, на которую они загрузят пять тонн динамита.

- Пять тонн? – удивлялся Винтерс.

- Гарри, дорогая, а это много – пять тонн динамита? – продолжал поражаться услышанным супруг герцогини.

- Это, Невилл, гораздо больше, чем нам нужно, - отвечал приятелю капитан линкора.

- Если сегодня нападения на линкор не случится, завтра утром я лично буду у бургомистра – сейчас этого обжору уже просто не найти – и заставлю его поднять на ноги всю полицию Гамбурга. Я обыщу весь город, я найду их лодку и их самих, – заверила коммодора леди Кавендиш.

После чего тот поспешил на свой корабль.

***

Тихого удобного пирса они не нашли, а там, у угольных бункеров, грузить динамит на баркас не решились. Слишком много народа вокруг. Пришлось перегнать баркас в одно место, где недалеко от берега была дорога, по которой мог проехать тяжёлый паровой экипаж с динамитом. И там они втроём стали переносить из экипажа в лодку четыреста ящиков с динамитными шашками. Место они нашли хорошее, пустынное, вот только путь от экипажа до лодки составлял метров тридцать, так что задача у них была нелёгкая.

Тютин и Елецкий ещё носили последние ящики, а Квашнин сел в лодку и взялся за инструменты, стал подключать динамит к взрывателям, установленным на носу баркаса.

- Ты там поаккуратнее, - остановился брат Тимофей, переводя дух и вытирая платком, испачканным угольной сажей, вспотевшее лицо.

- Хорошо, хорошо, - даже не обернувшись к нему, отвечал инженер, продолжая прикручивать провода.

Время от времени он отрывался от своего занятия, вставал и подкидывал уголь в топку – держал давление в котле. Потом снова садился и брался за провода.

Уже начинало смеркаться, а братья, дотаскав ящики, стали накрывать их брезентом, а поверх него обматывали их верёвкой. И тут брат Емельян остановился и поднял голову к небу.

- Что? - спросил у него брат Тимофей, тоже останавливаясь. – Чего ты там принюхиваешься?

- Ветер с запада, - загадочно отвечал ему казак. – Не чуешь, что ли?

- Ну, допустим, с запада – и что?

- В неметчине, когда ветер с запада, он завсегда к дождю. – заметил Тютин.

- Ишь ты, а я думал, что к дождю северный ветер, - заметил Елецкий.

- Северный – оно, конечно, тоже…, - солидно рассуждал брат Емельян, - но не всегда, а вот западный – оно всегда.

- Значит, ты не только кассы грабишь, ты ещё и метеоролог, - со смехом заметил Елецкий.

- Кто? – не понял казак.

- Ты, Тимофей Сергеевич, не спорь с ним, - не отрывая глаз от своих сложно скрученных проводов, заметил Квашнин, - у него сермяжное народное чутьё, он всякие дождики и морозы заранее чувствует, как потомственный хлебороб в десятом поколении.

- Ах, ну простите, - ёрничал брат Тимофей. – Куда мне со своими науками.

Но тут инженер встал и, разминая отсиженные ноги и глядя на небо в западном направлении, произнёс:

- А облачка и вправду идут, у меня голова стала побаливать.

- Это у тебя с голодухи, - уверенно заявил Тютин, - потому как мы не жрамши весь день от самой зори.

- А вот тут я вынужден согласиться, - неожиданно поддержал казака резидент, - нам, братия, надобно как следует поесть. Ночь, я думаю, у нас будет бессонная, так пусть хоть не голодная. Так что давай, брат Емельян, закрепляй брезент да кинь лопатку угля в топку экипажа, поедем на тот берег, на этом всё равно приличной еды мы не найдём. А у тебя, брат Аполлинарий, что там? Скажи, что нужно, может, я подсоблю, чтобы быстрее управиться.

- Да нет, взрыватели я уже подключил, - инженер только качал головой, - немного с перфокартой ещё повожусь, а так… Ну, вроде всё готово.

- Дай-то Бог, - крестился брат Тимофей.

- Дай Бог, - крестился за ним и брат Емельян. И брат Аполлинарий тоже. Но уже молча.

А потом откинул кожух со своего управляющего автомата и в двадцатый, наверное, раз полез ему во внутренности. И копался там до тех пор, пока Тютин и Елецкий разводили пар в своей уже подстывшей повозке.

После инженер на хорошем давлении дал задний ход, а его товарищи, уперевшись в мокрый песок, помогли баркасу отчалить; и когда тот, набрав ход, развернулся и лёг на курс, они заскочили в свой угнанный экипаж и поехали к ближайшему мосту, чтобы встретиться с Квашниным уже на том берегу в условленном месте.

Уже смеркалось, уже на городских улицах зажигались первые газовые фонари, когда резидент, оставив казака за рулём, спрыгнул у первой харчевни, которую они по вывеске определили как неплохую. Елецкий накупил еды, колбас, жареных сосисок и капусты, хорошего хлеба, трёхлитровый жбан пива и большой жестяной кофейник с крепким кофе. Ночь обещала быть долгой, и этот бодрящий напиток точно не помешал бы. После, закинув всё это в кабину своего парового экипажа, они отправились туда, где их уже должен был ждать брат Аполлинарий. И брат Тимофей, и брат Емельян почти всю оставшуюся дорогу молчали. Всё было уже и решено, и переговорено многократно, так что поводов для разговоров у них практически не было.

Глава 44

Елецкий поглядывал на тёмное небо. А казак-то был прав, небо и вправду затягивали облака. Звёзд и вправду не было видно. А вскоре Тютин включил фонари на фургоне. Всё, ночь.

Инженер уже ждал их на берегу, в топке под паровым котлом бушевал огонь. Квашнин держал высокое давление, то есть баркас мог стартовать в любую минуту, сам же брат Аполлинарий при помощи фонаря и отвёртки снова копался в своём изделии – автомате управления ходом.

Экипаж остановился. И тут на другом берегу, у верфей, один за другим стали вспыхивать мощные прожектора.

«Раз, два, три… шесть», - про себя считал брат Тимофей. Он видел, как белые лучи шарят по почти чёрной глади речной воды. И представлял, как пулемётчики курят, развалившись у своих страшных «гатлингов». Нет, они не спят и спать не собираются; ретивые, как цепные псы, младшие офицеры, за счёт злобы и желания выслужиться получившие повышение, не дадут им заснуть даже на секунду. Прожектора, пулемёты… Нет, англичане не позволят так просто приблизиться к их стальному монстру.

Тем временем Тютин прихватил винтовку и мешочек с патронами, вылез из экипажа, при этом не стал стравливать давление в котле. Остановился, потянулся, разминая мышцы.

- Луны-то не видно. Тучи. Может, дождь пойдёт.

- Бог нам помогает, - произнёс Елецкий, выбираясь за ним и вытаскивая за собой баул с едой и бидоны с напитками. - Аполлинарий, бросай ты свой агрегат, давай есть.

- Иду, - отозвался инженер. Но ещё, наверное, полминуты копался с хронометром и идущими от него проводами. Только потом закрыл кожух автомата и завернул болт. Всё.

К этому моменту на брезенте в свете фонаря казак и резидент устроили небольшой пир. Колбасы, хлеба – всё лежало на грубой ткани. Тарелок не было, стаканов не было. Из всех приборов были только ножи. Стали есть, почти молча резали колбасу, ломали хлеб, передавая жбан с пивом друг другу. Ели быстро: во-первых, торопились, во-вторых, сильно проголодались. За день никому поесть не удалось.

- Патроны не забыл? – спросил брат Тимофей, разрезая луковицу.

- Не-е…, - отвечал ему Тютин, руками беря сосиску.

Они снова молча едят. Но все то и дело смотрят за реку, на шевелящиеся белые пятна света на чёрной воде. И первым, как следует отпив пива, из-за стола встаёт Квашнин. Он опять лезет в баркас, снова что-то проверяет.

- Ну, наверное, и я пойду помаленьку, - встаёт казак; он привычным движением закидывает за плечо винтовку и вдруг говорит: – Слушай, Аполлинарий, а дай-ка мне твою цигарку.

Тютин курит редко, и поэтому, как и любой курильщик, Квашнин рад выдать одну из своих сигар почти некурящему. Инженер не очень чистыми руками достаёт из портсигара сигару, сам обрезает её и протягивает товарищу. Потом, прикрывая от ветра огонёк зажигалки, даёт казаку раскурить её. Тот, раскурив и выпустив дым, жмёт товарищу руку: ну, давай, сделай всё как надо. Потом в темноте находит и руку Елецкого, который ему напоминает:

- Огонь открываешь после трёх сигналов фонарём.

- Помню, помню… Ну, братия, храни вас Бог, – отвечает ему казак и уходит в темноту, на то место, откуда ему будет удобно вести огонь по прожекторам.

Брат Тимофей крестит его спину. А потом начинает собирать еду со стола, а сам всё смотрит и смотрит на противоположный берег, на белые лучи и пятна. Квашнин всё копается на баркасе, наверное, теперь проверяет взрыватели, но Тимофей Сергеевич этого не знает наверняка. Надо бы уже начинать, пока на небе стоят тучи, а то, неровён час, ветер погонит их на восток – а тут ещё и месяц выползает. Уже просвечивает через пелену. Но резидент не торопит инженера: пусть покопается, пусть проверит.

Наконец он услыхал, как в темноте у воды характерно лязгнуло железо. Он узнал этот звук. С этим звуком раскрывались дверцы топки. А потом Елецкий слышит другой узнаваемый звук.

Шшиххх… Фуххх… – это лопата скребёт по металлу, сгребает последний уголь из бункера и забрасывает его в топку.

Шшиххх… Фуххх…

Шшиххх… Фуххх…

Всё, значит, брат закончил со всеми своими последними проверками, и теперь разогревает котёл, нагнетает давление.

Резидент встаёт со своего места и идёт к баркасу.

- Аполлинарий, помочь тебе?

- Сейчас наберу давления, поможешь лодку от берега оттолкнуть, – отвечает Квашнин.

И брат Тимофей снова слышит:

Шшиххх… Фуххх…

Шшиххх… Фуххх…

Он останавливается у лодки и ждёт минут пять, пока инженер сделает всё, что нужно, и когда тот включает редуктор и даёт задний ход, помогает лодке оторваться от прибережного песка.

Котёл выдаёт огромное давление, винт вздымает бурун под кормой, но лодка еле-еле сползает с берега, Елецкому даже пришлось прямо в ботинках зайти в воду, он упирается изо всех сил, и всё-таки баркас отваливает от берега и быстро уходит в темноту кормой вперёд. На тихой реке двигатель тарахтит на удивление громко, но теперь это уже не имеет значения. Баркас вот-вот будет запущен в сторону чёрного пятна, скрывающегося за белыми лучами прожекторов.

Тимофей Сергеевич так и стоит по колено в воде до тех пор, пока не слышит с реки знакомый голос товарища:

- Тимофей, у меня всё готово, ты давай, маячь казаку, пусть начинает стрелять потихоньку.

- Точно! – брат Тимофей с шумом выбегает из воды, бежит к экипажу, находит фонарь и влезает на самый верх машины; и уже оттуда даёт в сторону условного места три сигнала, включая и выключая фонарь. Ждёт секунд десять и повторяет сигнал, который означает: открывай огонь!

Брат Тимофей достаёт из кармана сюртука небольшую подзорную трубу, ждёт. Думает: «Если через минуту не будет выстрела, просигналю ещё раз». Но продолжать сигналить необходимости не было. Мотор баркаса урчит рядом с берегом довольно громко, но хлопок винтовочного выстрела звучит громче, чем шум двигателя.

Памм…

Тимофей Сергеевич подносит подзорную трубу к глазу… И не видит ничего, что бы изменилось. Все прожектора продолжают работать.

- Не попал, что ли? – одними губами произносит он, не отводя оптического прибора от ярких пятен света.

Елецкий ждёт в напряжении почти полминуты, пока снова не раздаётся выстрел.

Памм…

И снова ни один из прожекторов не погас. Это уже не на шутку встревожило брата Тимофея, теперь он смотрит не на прожектора, он старается разглядеть в темноте то место, откуда казак ведёт огонь.

«Странно, так хорошо стрелял на пристрелке, и вдруг… Может, мне самому пойти…?». Но он не успел додумать эту мысль, снова раздаётся выстрел.

Памм…

И даже не повернув головы, он понимает, что третья пуля достигла цели, света на том берегу сразу стало меньше, так как погас самый близкий к их берегу прожектор.

«Ну наконец-то!».

Тут же снова стреляет винтовка. Но снова мимо, и почти сразу бьёт опять. И на этот раз гаснет второй прожектор. Оба прожектора, что освещали реку с правой стороны от линкора, погасли.

«Пристрелялся вроде!», - думает Елецкий, осматривая в подзорную трубу мрачную махину линкора, на котором ещё сияют два прожектора. А на реке, совсем недалеко от него, стук двигателя вдруг переходит в рёв. Громкий и протяжно звучащий на одной тяжёлой ноте.

Всё, баркас, гружённый четырьмя тоннами динамита, обвешанный по бортам взрывателями, лёг на курс, которым отныне и до самого конца будет управлять автомат, работающий сначала на просчитанной перфокарте. Почти невыносимое давление в котле давало на вал огромную работу, и винты несли баркас через реку. Так, по перфокарте, с учётом рельефа берега и с учётом течения реки, лодка будет лететь по волнам, пока магнитное реле, установленное на её носу, не «почувствует» тысячи тонн первосортной брони линкора. И тогда кораблю уже никуда не деться. Ну, разве что его спасут изделия Гатлинга, собранные на заводах Кольта где-то в Коннектикуте. Но после очередного выстрела гаснет ещё один прожектор. И на реке становится заметно темнее .

- Пристрелялся, казачок, пристрелялся…, - шепчет резидент. - Давай-давай…

А к нему из воды на берег, весь мокрый, выходит инженер. С его одежды течёт вода, но он не обращает на это внимания. Квашнин подходит к экипажу, берёт фонарь и светит себе в руку. А там у него водонепроницаемый хронометр, которые обычно используют морские офицеры и минные инженеры флота.

- Ну, Аполлинарий, - окликает его брат Тимофей. – Что там?

- Погоди! – инженер даже не отрывает глаз от хронометра. Он как будто околдован бегущими по циферблату стрелками.

А мотор баркаса ревёт на всю реку, но уже где-то далеко от берега.

И тут следующий выстрел гасит очередной прожектор – брат Емельян вознамерился побить их все. Теперь всё, что восточнее линкора, покрыто мраком, и если пулемётчики и начнут стрелять, им придётся это делать исключительно на слух. А из-за специфического распространения звуковых волн над холодной водой попасть таким способом в издающую шум цель очень и очень непросто.

Брат Тимофей молча смотрит на своего товарища, что не отрывает взгляда от освещённого фонарём циферблата хронометра. Напряжение инженера передаётся и ему. Он морщится и берёт кофе, открывает крышку и делает несколько глотков прямо из кофейника. Кофе дрянь, едкая робуста. Но он крепкий и сладкий. Елецкий не решается предложить его Квашнину, он закрывает ёмкость и ставит её в кабину экипажа. И не успевает повернуться к реке…

Небо, чёрная вода и все берега вокруг вдруг осветились неприятным оранжевым светом, ярким и быстро угасающим; на секунду стало так светло, что привыкшие к темноте глаза захотелось зажмурить. А потом свет стал быстро меркнуть, и с реки пришло нечто рокочущее, похожее на раскат близкого грома…

Тааа-дам!

Звук был необыкновенно сильный, и покатился он над речною гладью гулкими раскатами, а потом стих – так же, как и померк оранжевый свет.

- Сработало! – произнёс резидент. И сразу было не понять, он радуется или спрашивает. А инженер ему ответил сухо:

- Поехали за казаком.

И полез в кабину парового экипажа. Брат Тимофей тоже полез за ним. Котёл был под парами, поэтому ждать им не пришлось. И тяжёлая повозка, освещая путь фарами, покатила по просёлку вдоль реки. Инженер, сидя за рулём экипажа, молча смотрел вперёд, вот только резидент не мог ехать, пребывая в неведении.

- Аполлинарий, ну что ты молчишь? – он вглядывался в темное лицо товарища, словно пытался разглядеть там ответ.

- Двадцать шесть секунд, - опять сухо отвечал тот, не отрываясь от дороги. Он явно не был расположен к разговорам, крутил рулевое колесо серьёзно и собранно.

- Что двадцать шесть секунд? – не отставал от него Елецкий. Тимофей Сергеевич уже понял, что акт не удался, но ему очень хотелось знать подробности.

- Контакт произошёл за двадцать шесть секунд до расчётного времени, – произнес инженер и замолчал: всё, я тебе сказал, теперь отстань от меня.

И резидент не стал больше его расспрашивать. Конечно, он хотел узнать, почему так произошло, но разумно предположил, что Квашнин и сам скорее всего этого не знает. Сейчас нужно было забрать Тютина и уходить. Завтра в городе начнутся облавы. Об этом уж и гадать не надо.

***

Зоя утром зашла на один из телеграфных пунктов, с которого давала телеграмму в центр. Она надеялась, что из центра ей ответят. Ну а как иначе, она же им всё объяснила, но телеграммы не было. Дева подумала, что там, в пустоши, ещё не решили, что делать в сложившейся ситуации, и надумала подождать ещё пару дней. А пока девушка пошла выпить кофе со сладкой булочкой, а потом собиралась не спеша дойти до кафе «Розовый куст», в котором её будет ждать Генрих. Он хотел встретиться ещё вчера, просил о том в телеграмме, но Зоя, поддавшись непонятно откуда взявшемуся в ней женскому чутью, отказала ему. Ничего, подождёт. Признаться, она и сама хотела бы его увидеть. Но дева обуздала в себе это желание, несмотря на то что больше встречаться в этом огромном городе ей было не с кем. Она весь день провалялась у окна с интересной книжкой, лишь дважды выйдя из квартиры: покушать и купить себе съестного на ужин.

Она бы и шла себе спокойно, торопиться ей было некуда, было тепло и хорошо, хотя солнышка не было и собирался накрапывать дождик, пока на пересечении Бармбеккер-штрассе и Вейде-штрассе не услышала призывный крик торговца газетами. А мальчишка с пачкой газет под мышкой размахивал одной из них и орал что было сил:

- Экстренный выпуск! Сенсация! Сильнейший взрыв у Финкенвердер! Этой ночью! Верфи и английский корабль не пострадали! Но есть погибшие! Сенсация! Мэр сделал заявление! Экстренный выпуск! Читайте в «Гамбургер цайтунг»!

Зоя, обычно проходившая мимо подобных крикунов, на этот раз остановилась. И, дождавшись, пока мальчик продаст одну из газет какому-то господину из проезжавшего экипажа, спросила у ловкого продавца:

- Так что там произошло в Финкенвердере?

- А вы, фройляйн, купите газетку и прочтёте сами, – нагло отвечал ей торговец газетами. – Всего-то полшиллинга.

- Полшиллинга? Молодой человек, вы с ума сошли? – строго спросила девушка у этого наглеца. – Что это за цены у вас такие?

- Экстренный выпуск! – проорал мальчик почти ей в лицо. А потом уже пояснил тихо: – Фройляйн, это нормальная цена для сенсации. Покупайте или не мешайте.

Тут же продал ещё одну газету и показал ей монету в полшиллинга – вот, смотрите! И, спрятав монету в карман, добавил:

- Фройляйн, поторопитесь, двадцать два экземпляра за десять минут просто улетели. Думаю, придётся бежать в типографию.

- За такие деньги, между прочим, можно купить небольшую книгу, - укоряла его девушка.

- Так купите книгу, фройляйн, - дерзил ей продавец газет, ехидно ухмыляясь при этом. – И попробуйте узнать из неё про взрыв у верфей и погибших англичан.

- А вы нахал! – она поняла, что придётся заплатить.

«Проклятый грабитель!». Дева была зла на этого негодяя, но ей необходимо было знать, что произошло на реке. И она полезла в свой ридикюль за деньгами.

Глава 45

«Дерзкий акт…». «Преступная вылазка…». «Погиб мичман Гленвуд и пять нижних чинов…». «Сильнейший взрыв невдалеке от верфи Финкенвердер…». «Чудовищный брандер был запущен в британский линкор…». «Корабль получил незначительные повреждения…». «Британский герой Гленвуд остановил адскую машину ценой своей жизни…». «Тело британского офицера выловлено из реки…». «Мэр заявил, что не потерпит нападений на союзников вольного города Гамбурга…». «Полиция приложит все силы…».

Зоя была так увлечена чтением, что не удосужилась отойти в сторону, пока её не попросила убраться с дороги злая тётка с корзиной.

Значит, её братья всё-таки сделали то, что хотели. Ах, как жаль, как жаль, что какой-то британский мичман помешал взорвать мерзкий корабль. Как ей хотелось быть в этот момент на связи, а лучше с ними, чтобы знать все подробности дела. Тут девушка опустила газету и вздохнула. Связи у неё не было не только с ними, но и с центром. Это сильно её огорчало и даже задевало: ну, братия – ещё понятно… Конспирация. Но почему старцы-то ей не отвечали?

Она, отойдя в сторону, чтобы не мешать прохожим, прочитала весь экстренный выпуск. Всё, до самых маленьких заметок, даже до заявления мэра. Потом положила газету на один из свободных столиков открытого кафе, а не выбросила её в урну – назло мальчишке-торговцу, пусть кто-нибудь прочёт её, не платя неслыханных полшиллинга.

На улицах, ближе к центру, пробки. На крупных перекрёстках и у мостов полиция, дева даже и не предполагала, что полицейских в городе так много. Прислушиваясь к разговорам, она поняла, что ищут угнанный паровой фургон, на котором передвигались злодеи, и какого-то рыжего инженера.

Конечно же, Генрих уже ждал её в «Розовом кусте». Он, заняв столик, поглядывал по сторонам. И увидав девушку поднялся со стула и помахал её рукой: я тут.

Когда она подошла, он вдруг взял её за руки: неслыханная доселе смелость. Кажется, он вообще собирался её поцеловать, ведь их прошлое свидание закончилось настоящим поцелуем, но то было на прошлом свидании. На сей раз Зоя и не подумала поднимать вуаль и совсем чуть-чуть отстранилась от него: спокойно, спокойно, молодой человек, держите себя в руках. В общем, он всё понял и предложил ей:

- Садитесь сюда, в тень навеса, здесь вам будет не так жарко.

Зоя уселась, поставив рядом с собой зонт. И сразу сказала подошедшему официанту:

- Лимонад. Со льдом.

А потом молодой человек заговорил:

- Фройляйн Гертруда…, - он собирался сказать что-то важное, но вдруг продолжил: - А вы слышали, что произошло на реке?

- Признаться, нет, - отвечала девушка, пытаясь скрыть разочарование, так как тема взрыва не была для неё сейчас приоритетной. – А что произошло?

- У верфей какие-то злодеи пытались взорвать британский линкор, но у негодяев ничего не получилось; говорят, какой-то британский офицер спас корабль ценой своей жизни. Его тело уже нашли.

- Ах, как это интересно, - отвечала дева, вкладывая в ответ всё своё безразличие к этой теме.

- Ну конечно, вам это неинтересно! – догадался Ройке.

- Нет, я что-то слышала…, - вяло возражала девушка. – Полицейские кого-то ищут на улицах. Газетчики кричат что-то про взрыв.

- Да, но об этом мы сможем повторить попозже, - произнёс Ройке и второй раз за то короткое время, что они были вместе, снова прикоснулся к её руке; и начал: - Мы с вами в прошлый раз говорили, и вы задали мне вопрос… Я уже ответил вам в телеграмме, но… В общем, я хочу подтвердить сказанное. Я согласен вам помочь в вашем деле. Даже лучше будет сказать – я хочу вам помочь. Давайте что-то придумаем. У вас есть мысль, как нам с вами связаться со стариком Джеймсом из того страшного дворца?

Во-первых, Зоя не стала освобождать свою руку из его руки: пусть держит, раз ему так хочется. А во-вторых, она едва заметно улыбнулась под своею вуалью, потому что всё шло ровно так, как она и задумывала, и, в-третьих, она уже всё придумала. И шла на свидание в кафе «Розовый куст» с уже готовым планом.

***

Покупать новости информационных телеграфных агентств – дело недешёвое, но тут уж брат Аполлинарий не мелочился, он всё пытался понять причины неудачи, готов был потратить для этого любые суммы и уже три раза за утро заходил в разные телеграфные пункты, где скупал всё, что по поводу ночного взрыва приносили провода. Он собрал три десятка объемных и посему дорогих телеграмм от разных агентств, и после очередной покупки вернулся в «Харчевню Виллима ван Руе», которая располагалась в небольшом городке Штаде, находившемся всего в сорока километрах от Гамбурга.

- Ну, что пишут? – спросил у него брат Емельян.

- Ничего сколько-нибудь разумного, - со вздохом отвечал инженер, присаживаясь за стол и небрежно бросая толстую кипу телеграмм между пивными кружками. – Бред один. Пишут, что какой-то мичман геройски поставил свой бот на пути у брандера со взрывчаткой. Пишут, что тело британского героя уже выловили из реки, и оно будет захоронено с почестями.

- Британского героя? – казак презрительно хмыкнул. – Видал я этих британских героев у Малахова кургана пару раз, – он ещё немного подумал и добавил: – Бегают быстро, особливо их офицеры. Думаю, что турок похрабрее их брата будет, позубастее.

- Ты понимаешь? – не унимался Квашнин. – Выловили тело героя. Это после взрыва четырёх тонн динамита! Тело… От него даже лохмотьев от кальсон не должно остаться. Он же поставил свою шлюпку на пути нашего баркаса; по моим расчётам, такой взрыв должен был снять всю броню с линкора, содрать её к чертям собачьим, а они тело как-то нашли.

- Брешут? – интересуется Тютин.

- Брешут, - соглашается инженер.

- А он, этот офицер, один, что ли, в лодке своей был? – продолжает интересоваться казак.

- Да нет, там ещё пять нижних чинов было.

- А про них что говорят? Тоже, небось, герои?

- А когда это англичане свою чернь героями величали? Погибли нижние чины, и всё. Им, дескать, положено, – отмахнулся брат Аполлинарий. – А про офицерика уже все знают, напридумывали про героизм. Хотя, полагаю, врут всё. Но не понимаю, зачем. Чтобы скрыть неизвестную нам систему защиты?

- Это какую же? – не понимал брат Емельян.

- Я и сам не знаю, - пожимал плечами Квашнин. – Ну, например, какую-нибудь подводную, типа мин.

- А может, и не врут, - вдруг, подумав, говорит казак. – Может, их бот к нашему баркасу и не подходил слишком близко, просто услыхали, что идёт кто-то, мотор стучит, и начали стрелять, попали куда следует, вот динамит и рванул. А их лодка от нашей недалеко была, вот этого офицерика взрывом и прихлопнуло, лодку их перевернуло, а тело его цело осталось, по реке поплыло.

Инженер несколько секунд смотрел на товарища внимательно, а потом и сказал:

- Этот вариант тоже исключать нельзя.

Они, конечно, разговаривали о ночном акте и на вид были спокойны, но на самом деле оба этих опытных человека были очень напряжены. И не только потому, что давно пошли вторые сутки, что они не спали, и не потому, что власти огромного города разыскивали их, а потому, что уехавший по делам брат Тимофей должен был вернуться уже два часа назад. И когда Квашнин заходил в один из телеграфов, он спрашивал, нет ли телеграмм на имя Рудольфа Диркшнайдера. Именно на это имя должен был дать телеграмму Елецкий, если вдруг задерживался. Но телеграмм от резидента не было. Поэтому братья замолчали. Тютин время от времени отпивал из кружки пиво, не отрывая взгляда от входных дверей заведения, правую же руку почти всё время держал под камзолом, там, под мышкой, у него всегда висел небольшой револьвер. Инженер его понимал, он курил уже вторую сигару подряд и тоже время от времени незаметно проверял своё оружие.

И какова же была их радость, когда, сплошь покрытый дорожной пылью, весь от неё серый, в харчевне появился наконец их резидент. Он сразу уселся за стол, звал официантку и заказал себе первым делом чашу для мытья рук, потом рёбра по-мекленбургски с клёцками и жареной капустой, хлеба и пива. И как только разносчица ушла, он заговорил:

- Вы даже представить не можете, что происходит в городе с самого утра.

- И что там? – сразу заинтересовался казак.

- Вся полиция как с цепи совалась, всех проверяют, особенно паровые экипажи, везде стоят. Склады и пакгаузы осматривают на предмет взрывчатки. Ищут, - тут он смотрит на Квашнина. – инженера. Говорят, что это он соорудил адскую машину, объявлена награда. Говорят, за любую информацию о том инженере дадут двести талеров.

- О, - удивляется Тютин. – Хорошие деньжата, – и тут же спрашивает у Аполлинария Антоновича: – Тебе ведь с автоматом помогал какой-то человек?

- Помогал, помогал, - молча кивает Квашнин.

- И что думаешь? Побежит сдавать тебя? - на сей раз спрашивает брат Тимофей.

- Побежит, побежит, - опять кивает инженер и выпускает струйку дыма в потолок. – Он же немец. Он, как и все они, за порядок и дисциплину, тем более и двести монет ему не помешают.

Тут разносчица принесла чашу с водой, мыло и полотенце, и Елецкому хоть немного удалось смыть с себя серую пыль; он вытер руки и продолжил:

- Около полудня обнаружили паровую коляску, на которой злоумышленники возили динамит.

- Прекрасно, - произнёс Квашнин.

- Первым делом арестовали хозяина, – усмехается Елецкий.

- А это ещё зачем? – недоумевал казак.

- Тебе же Аполлинарий сказал – это ж немцы, то есть для порядка, - отвечал ему резидент. Тут он замолчал, так как ему принесли большое блюдо с очень аппетитной едой.

- В общем, нужно убираться отсюда, - резюмировал Квашнин, туша окурок сигары в пепельнице.

- Да, надо бы, надо бы…, - согласился с ним брат Тимофей, и сказал он это таким тоном, что и казак, и инженер посмотрели на него едва ли не с изумлением: что значит это твоё «надо бы, надо бы»?

А Елецкий, приступив к еде и поковыряв вилкой отлично пожаренные свиные рёбра, вдруг остановил процесс и говорит им:

- Сегодня шхуна «Король Георг» встанет под разгрузку к сто семнадцатому причалу.

Тютин и Квашнин переглянулись: он, что, не шутит, что ли?

Но резидент явно не шутил, он даже бросил вилку и нож, посмотрел на своих товарищей и сказал:

- Братия, ну нельзя нам просто так взять и уйти.

Его товарищи ему не ответили, ждали, что он скажет ещё, и он со всем своим красноречием продолжил:

- К вечеру «Король Георг» встанет на выгрузку, и его до полуночи разгрузят, разгрузят обязательно, так как они теперь обделались, поняли, что зря сюда пригнали свою лоханку на ремонт, боятся нас. Так что к утру подшипник будет на корабле. Сколько уйдёт времени на монтаж и проверку? – теперь он обратился к инженеру.

- Сутки, - ответил тот. – Не думаю, что больше.

- Вот именно, а через сутки он выйдет на ходовые испытания, то есть если вал встанет правильно, то через два дня ляжет на курс вокруг Дании, опять пойдёт в Балтику, купчишек гнобить.

И тут ему казак говорит, спокойно так, разумно:

- Ты, Тимофей, не разливайся так, нешто мы не понимаем? Мы не дети малые, всё понимаем. Вот только ты сам сейчас рассказывал, что в городе полиция лютует. Непросто нам будет.

И тут брат Тимофей даже обрадоался:

- Так в том-то и прелесть, в том-то и прелесть, что полицаи весь день на ногах, к ночи-то разбредутся, мэр им сверхурочные оплачивать не станет.

- Англичане пришлют конвой, - заметил брат Аполлинарий.

- Обязательно пришлют, - согласился Елецкий, - но кого пошлют-то? Один паровой экипаж и трёх морячков с винтовками, ну офицерика какого, а мы подойдём близко, по два револьвера у каждого, я уже и место присмотрел. Место удобное, как раз между сто семнадцатым причалом и верфью, удобный перекрёсток, ночью там тихо будет. Мы с инженером перекроем им дорогу, а ты, Емельян, сзади подопрёшь, они и винтовок с плеч снять не успеют.

- А точно они сегодня будут его привозить? – сомневался Квашнин.

- Точно, - заверил его Елецкий. – От них интендант уже прибегал в таможенное управление, ножками топал: дескать, почему не дают пирс шхуне под разгрузку, когда мы так ждём этот груз. Начальник таможни распорядился ускорить проводку документов. Но пока всё оформят, пока лоцмана найдут – уже и вечер будет; они докеров просили не распускать, обещали им ночные выплаты. Так что обязательно приедут за подшипником сегодня.

- Ну, раз так, то что ж…, - Тютин взял уже почти пустую кружку и допил содержимое до дна. Поставил кружку на стол и сказал: – Тогда давай делать.

- Возьмём подшипник, найдём лодку и утопим, - продолжал Тимофей Сергеевич, видя, что казак его уже поддержал.

- Незачем это, - заметил инженер. – В смысле лодка не нужна, у нас тонна динамита ещё есть, прикопана на пустыре. Прямо на кучу кладём и взрываем, и будут англичане железки по всей округе собирать.

- Вот, точно! – обрадовался резидент: теперь его решение поддержал и Квашнин.

- Только что это даст? – вдруг продолжил брат Аполлинарий. – Ну, выиграем мы какое-то время, а дальше что? Мы тут уже примелькались, денег уже мало и сил у нас мало. А они новый подшипник привезут, и уже так просто отобрать его не дадут.

- Вот ты правильно всё сказал, Аполлинарий: мы выиграем время. Это главное, – согласился с ним Елецкий. – А пока новый подшипник будут сюда тащить, я попрошу старцев нам в помощь кого-нибудь прислать.

- И кого попросишь? – спросил у него казак.

- Ну, - тут резидент вздохнул. – Попрошу прислать нам брата Ярослава. Может, он не занят сейчас.

И Квашнин, и Тютин посмотрели на него с некоторой долей сомнения: брата Ярослава? Эка ты размахнулся… Но ничего по этому поводу не сказали, а потом и вовсе перешли к обсуждению деталей будущего налёта.

Глава 46

Ещё через пелену сна по отдалённым звукам за дверью спальни она поняла, что происходит нечто необычное. Леди Кавендиш открыла глаза. Ей пришлось собрать своё сознание, чтобы сфокусировать дар. И как только это ей удалось, она поняла, что за дверью стоит несколько людей. Это был Джеймс и ещё два человека. Они разговаривали, и хотя их почти не было слышно, герцогине было ясно, что верному старому слуге не хочется будить свою госпожу, но пришедшие люди настаивают. И люди пересилили, дворецкий согласился. И едва луч света от свечи стал просачиваться в её спальню, леди Джорджиана поняла, что случилось нечто очень неприятное. Она была в этом уверена, так как ей удалось «разглядеть», кто были эти ночные гости.

- Миледи, - вкрадчиво и тихо произнёс дворецкий.

- Я уже не сплю, Джеймс, – она села на кровати. – Скажи сэру Винтерсу, что я приму их через пятнадцать минут. Кстати, с кем он пришёл, наверное, с этим Чейни?

- Именно, миледи. Сэр Винтерс пришёл со своим старшим помощником Чейни.

- Иди, проводи их в кабинет.

Ей нужно было время, чтобы разгладить начавшую обвисать во время сна кожу на лице, покрыть её специальным стягивающим кремом – она не могла показаться перед коммодором в таком виде. Для этого ей пришлось позвать самую приближённую горничную, и та, толком не одевшись, бегом бежала через все этажи дворца, чтобы скорее привести свою госпожу в надобное той состояние.

Она обещала принять мужчин через пятнадцать минут, но тем пришлось прождать двадцать пять, прежде чем она, уже с натянутой кожей и причёсанная, появилась в кабинете.

Леди Джорджиана знала, что они пришли с неприятностями, но была уверена, что это какие-нибудь пустяки, ведь вчера ночью главная попытка проклятых царских опричников уничтожить красу и гордость британского флота не увенчалась успехом. А она уже дала телеграмму в Лондон, в которой не позабыла упомянуть свои скромные заслуги в этом деле. Конечно, если бы она выявила и уничтожила сеть монахов, то и почестей бы было больше, но в Центре понимали, насколько это трудная задача в большом городе. Центр не мог извести монашеское подполье в самом Лондоне, так что предотвращение взрыва линкора, несомненно, было её большим плюсом. И посему сегодняшнее ночное посещение леди Кавендиш поначалу не восприняла всерьёз. Герцогиня была уверена, что русские после своего шумного фиаско уже сбежали из города. Ну а всё остальное уже представлялось ей не таким уж и страшным.

- Джентльмены, - он вошла в кабинет и кивнула им.

Офицеры вставали из кресел и кланялись ей.

- Миледи.

- Мадам.

- Чем я обязана столь неожиданному визиту?

Уже седеющий старший помощник посмотрел на своего командира: ну, вы старший – вы и докладывайте. И Винтерс тогда произнёс:

- Мадам, сегодня ночью… три часа назад группа неизвестных напала на команду, которая была отряжена для получения подшипника, нужного нам для ремонта.

После эпического взрыва, который каким-то чудом смог предотвратить какой-то там мичман с линкора, Леди Кавендиш стало казаться, что главная угроза миновала, что нужная для ремонта деталь пришла и что через три дня линкор наконец уберётся из зоны её ответственности, и она сможет вздохнуть с облегчением. Но она не учла необыкновенное, фанатичное упрямство этих русских, которые не собираются сдаваться, даже когда проиграли.

«Чёртовы недочеловеки!». У герцогини сами собой сжались бледные пальцы со старыми, давно уже жёлтыми ногтями. С каким удовольствием она бы сама пытала любого их них, попадись он ей сейчас в руки. Её дыхание стало прерывистым, и, кажется, сердце сдавил спазм. Но она не прожила бы столько лет, не научись ещё в молодости владеть собой.

- Миледи, - офицеры, к сожалению дамы, заметили это её состояние, и коммодор предложил: – Может быть, воды?

Но он сделала жест: нет, ничего не надо. Потом успокоила сердцебиение. Замедлила пульс. И лишь после этого спросила весьма холодно:

- И как вы это допустили?

Теперь сэр Винтерс глядел на своего старпома: ну, говори, твоя очередь. Судя по всему, он для этого и взял с собой своего первого офицера.

И Чейни чётко отрапортовал:

- За подшипником мною был отправлен лейтенант Ричмонд. Ему в охранение было выделено шесть матросов с винтовками.

- Шесть матросов с винтовками? – язвительно переспросила леди Джорджиана. Она всё ещё пыталась успокоиться, но этот болван почему-то раздражал её.

- Именно, миледи, - всё так же чётко отвечал офицер. – Шесть матросов, но в назначенное время они не вернулись. А чуть позже к посту охраны прибежал водитель фургона и сообщил, что Ричмонд и все матросы убиты. И что груз похищен неизвестными.

- Как вы допустили это?

- Кто же мог знать, миледи, что в союзном Британии городе банды русских могут чувствовать себя так вольготно, а нашему механику, чтобы получить деталь, понадобится в охрану рота морской пехоты. Думаю, что потеря подшипника – это не вина флота Её Величества, – весьма дерзко заметил старший помощник.

Этот дурак, этим своим заносчивым замечанием, поставил крест на своей безупречной карьере; герцогиня никогда не прощала подобного неуважения. Конечно, моряк хотел снять с себя всю вину, но это ничего не меняло. Она уже думала, что приложит все силы, чтобы убрать его с флота. Тем более, что она собиралась отвести вину от Гарри. И этот старый дурак прекрасно подходил для роли громоотвода. Больше слушать она его не собиралась и спросила у сэра Винтерса:

- Коммодор, как долго придётся ждать другой подшипник?

Тот сначала вздохнул, прежде чем ответить:

- Боюсь, мадам, что на складах в Лондоне таких подшипников больше нет и что его придётся заказывать на заводе в Бирмингеме.

- Сколько на это уйдёт времени? – спросила она, ожидая неприятного ответа на свой вопрос.

И ответ ей действительно не понравился:

- Думаю, мадам, что нам придётся пробыть тут ещё три недели или даже месяц.

Леди Кавендиш закрыла глаза: о, как всё это её раздражало, в том числе и сам этот красавчик Гарри. А он, словно не чувствуя её настроения, ещё и начал задавать ей дурацкие вопросы:

- Так что нам делать, миледи?

Герцогиня открыла глаза.

- Что значит «что нам делать»? – признаться, леди Джорджиана даже не поняла вопроса.

- У нас нет подшипника и ещё мы в небоевой ситуации потеряли двух офицеров и много нижних чинов, поэтому я и спрашиваю у вас, мадам: что нам делать?

Тут уже герцогиня не выдержала и позволила себе то, что непозволительно делать даме её положения: она вскочила со стула и просто заорала на офицера:

- Что вы от меня хотите, сэр Винтерс? Что?! Вы?! От меня?! Хотите?!

Офицеры сразу встали и взяли свои фуражки под мышки. А она, едва сдерживаясь, продолжала уже чуть спокойнее:

- Раз вы не понимаете, что вам делать, джентльмены, придётся мне вам рассказать: первым делом закажите новый подшипник, вторым делом телеграфируйте в адмиралтейство и попросите себе пополнение экипажа, а третьим делом… джентльмены… охраняйте всеми силами вверенный вам флагман Британии.

Дальше продолжать разговор было незачем, и офицеры, поклонившись, быстро покинули её кабинет.

Леди Кавендиш ещё трясло от мысли, что ничего не кончено и что корабль, который никак не может убраться отсюда куда-нибудь к чёрту, теперь стал для неё ещё большей головной болью. Она буквально морщилась, как от подагры когда думала об этом. Её выводили из себя проклятые русские, которые никак не хотят признать её превосходства и продолжают упорствовать, даже когда у них нет шансов. Эти ублюдки вызывали в ней приступы ледяной ярости, которую ей было трудно погасить.

Герцогиня, чтобы хоть на секунду отвлечься от своих невесёлых мыслей, встала и подошла к окну, аккуратно выглянула из-за занавески на улицу. А там, прямо напротив её окна, начинало розоветь небо. Наступал новый день. Она тут же задёрнула штору, пока не заболели глаза. И уже после, подойдя к столу, нажала кнопку звонка.

Тут же в дверях появился дворецкий.

- Да, миледи.

- Джеймс, нужно отправить телеграмму в штаб-квартиру в Лондон.

- Сию минуту, - слуга достал блокнот и карандаш. Приготовился писать. – Слушаю, миледи.

«Руководительнице Интеллидженс Сервис баронессе Харолстон леди Кэннингелл.

Дорогая Мари, не хотелось бы тебя расстраивать с утра, но ситуация в Гамбурге не предоставляет нам поводов для радости. Боюсь, что опричники царя так и не успокоились, и нет никаких сомнений, что они предпримут новые попытки уничтожить гордость британского флота линкор «Альбион». Сил, которыми я располагаю, мне, возможно, не хватит на гарнированную защиту нашего линкора от их недружественных актов. Посему, дорогая Мари, умоляю тебя выделить мне дополнительные силы. Пошли мне в помощь ещё пару сестёр-менталов, а также пару опытных агентов и некоторую сумму денег, любую какую сочтёшь нужной.

Надеюсь, что эти траты и усилия не будут долгими, офицеры линкора заверили меня, что через месяц они всё-таки покинут верфи Гамбурга. Прошу тебя послать подкрепление немедленно, ближайшим дирижаблем; уверяю тебя, ситуация серьёзна. Вечно твоя Джорджиана».

- Всё, миледи? – закончил писать дворецкий.

- Нет, ещё отправь телеграммы Тейлору, Дойлу и леди Рэндольф. Напиши, чтобы ехали ко мне.

- Да, миледи, – он уже собрался уходить.

- Джеймс, – она остановила его.

- Да, миледи.

- Когда будешь писать леди Рэндольф, обязательно напиши в тексте слово «немедленно».

- «Немедленно»? – переспросил слуга. Так как это было не очень вежливое слово.

- Именно так и напиши, Джеймс, – подтвердила своё намерение леди Кавендиш.

- Как пожелаете, миледи, – отвечал дворецкий.

15.04.2023 Окончание следует.

Content

Линкор "Альбион"

Глава 1-14

Глава 15-28

Глава 29-41

Глава 42-46