Юлия Анатольевна Русина

Самиздат в СССР: тексты и судьбы

© Ю. А. Русина, 2019

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2019

Предисловие

Определенная хронологическая дистанция, отделяющая нас сегодня от исторических условий, породивших феномен самиздата, позволяет исследователям обратиться к научному анализу, а обществу – к осмыслению тех явлений советской истории, которые мы именуем «инакомыслием», «оппозиционными настроениями», «диссидентским движением», «противостоянием власти и интеллигенции». Однако самиздат даже в современной интеллектуальной среде часто ассоциируется только с запрещенной к изданию художественной литературой, в то время как социально-политические самиздатские тексты обладают огромным информационным потенциалом и общественной значимостью. Они разносторонне характеризуют культуру инакомыслия в СССР, и без их вовлечения в практику исторических исследований невозможно разобраться в философских, национальных, социальных и психологических основах диссидентского дискурса.

Хотя тема советского самиздата историографически находится в начале своего пути, уже можно говорить об исследовательских направлениях и первых результатах научных изысканий.

В определенной степени задачу популяризации данного феномена советской культуры выполняют документальные и справочные публикации[1]. Крупным информационным ресурсом документов советского самиздата является сайт общества «Мемориал», где, например, представлена полнотекстовая база данных всех 64 выпусков известного бюллетеня правозащитников «Хроника текущих событий» (1968–1982)[2]. На просветительские функции, естественно, нацелены библиотеки, публикующие свои каталоги по данной тематике[3]. Цели не только образовательного характера, но и расширения кругозора заинтересованных читателей преследуют учебные пособия, подготовленные вузовскими преподавателями[4].

Если говорить о работах, сочетающих аналитический взгляд и доступную широкому кругу читателей стилистику, то первой следует назвать книгу Л. М. Алексеевой «История инакомыслия в СССР. Новейший период»[5] (1984, 1992). Это исследование, основанное на личном опыте автора и материалах выпусков «Хроники текущих событий», до сих пор остается самым востребованным и цитируемым среди историков, социологов, политологов, занимающихся изучением оппозиционных настроений и движений в Советском Союзе. Тема самиздата, безусловно, присутствует в российских и зарубежных работах, посвященных истории диссидентского движения и разномыслия в СССР и также рассчитанных на большую читательскую аудиторию[6].

Книгу Е. Н. Савенко «На пути к свободе слова: очерки истории самиздата Сибири» (2008) хотелось бы выделить особо. В этой работе рассматривается толкование термина «самиздат», анализируются присущие ему черты, кроме того, приводится подробная характеристика различных видов неподцензурных изданий, выходивших в Сибири в советские годы. Самостоятельные главы этого научного труда посвящены изучению литературного, публицистического, религиозного и музыкального (рок) самиздата.

Социум, в котором рождался самиздат, его нравственные ориентиры, образ жизни, атмосферу эпохи помогают понять книги мемуарного, художественного и научно-исследовательского жанров: Раисы Орловой и Льва Копелева, Петра Вайля и Александра Гениса, Бориса Фирсова, Ирины Уваровой и др.[7]

Особенности бытования самиздата и практика заполнения его текстами альтернативной информационной среды связаны со спецификой действия в советском обществе инструментов цензуры, которые раскрываются в работах А. В. Блюма и Т. М. Горяевой[8].

В предлагаемом читателю издании проанализировано смысловое наполнение понятия «самиздат» и его трактовка разными специалистами, изучающими этот социальный и культурный феномен. Кроме того, уделено внимание такой сложной проблеме, как классификация исторических источников в целом и текстов самиздата в частности. Книга состоит из четырех глав. Логика повествования подчинена движению от классических самиздатских текстов, оставивших заметный след в культуре инакомыслия, к самодеятельной художественной и политической литературе, отразившей разномыслие и оппозиционные настроения, копившиеся в советском обществе и заявившие о себе в годы послевоенного духовного подъема и «оттепели». Издание снабжено кратким библиографическим списком по теме и приложениями с копиями оригинальных самиздатских текстов и рисунков.

Глава 1

Что такое самиздат и где он хранится?

Я на мир взираю из-под столика.

Век двадцатый – век необычайный:

Чем столетье интересней для историка,

Тем для современника печальней…

Николай Глазков

Слово «самиздат» чаще всего ассоциируется с литературными произведениями «трудной судьбы», чей путь к читателю был усеян цензурными шипами. В иронично-сатирическом рассказе Андрея Синявского «Графоманы», написанном в 1960 г., писатель-неудачник, чьи рукописи не принимало ни одно издательство, изобрел «домашний» способ публикации своих книг: «На обороте последней страницы мелким шрифтом было набрано: Редактор С. Галкин. Художник-оформитель С. Галкин. Технический редактор С. Галкин. Наборщик С. Галкин. Тираж 1 экземпляр»[9].

Действительно, существование самиздата напрямую связано с цензурой, но являлся он не только в форме художественного произведения, а мог быть и публицистическим, и религиозным, и научным историческим или философским текстом, и аудиозаписью и др.

Для чего необходимо разбираться в содержании и сути какого-либо понятия? В ходе дискуссий вокруг научного термина чаще всего звучат два заключения: во-первых, выработка единой дефиниции необходима для того, чтобы понимать, какой смысл вкладывается в ту или иную научную категорию, а во-вторых, любое определение носит условный характер.

Сегодня термин «самиздат» наполняется самыми разными смыслами:

– феномен диссидентской культуры;

– альтернативное информационное пространство;

– ответ на дефицит информации;

– способ бытования неподцензурных текстов;

– советская культурная практика;

– форма инакомыслия;

– метод борьбы с режимом и т. д.

Нет единого взгляда и на время появления самиздата. Кто-то связывает его существование с цензурой, а значит, с любыми рукописными текстами, распространявшимися нелегально, и уводит рождение этого феномена вглубь веков. Другие считают самиздат органической частью общественной жизни ХХ столетия. Таким образом, суть данного феномена и его корни трактуются по-разному, причем следует подчеркнуть, что толкователями термина являются не только профессиональные историки, социологи, филологи или представители других наук, но и в значительной мере сами участники диссидентского движения последних десятилетий советской власти, те, кто был причастен к созданию и распространению самиздата.

Автором современного термина «самиздат» принято считать московского поэта, изобретателя «небывализмов» в поэзии Николая Глазкова (1919–1979), чьи стихи и прозаические миниатюры не принимались официальными издательствами. В 1944 г. он начал выпускать самодельные книжки, вначале рукописные, а позже напечатанные на машинке, подписанные «самсебяиздат» по аналогии с «госиздатом». По мнению Александра Даниэля, звучание слова «самиздат» носило оттенок самоиронии, которая сопровождала оппозиционные настроения до конца 1960-х гг. и была непременным условием свободомыслия в закрытом обществе[10]. Так, например, Владимир Буковский в своих воспоминаниях определяет этот термин лаконично и очень образно: «Сам сочиняю, сам редактирую, сам цензурирую, сам издаю, сам распространяю и отсиживаю за него»[11]. Буковский называет самиздат явлением культуры и его начало связывает со стихами запрещенных, забытых и репрессированных поэтов, которые цензура не позволяла увидеть в открытой печати. При этом известный диссидент отмечает роль пишущей машинки, заменившей печатный станок и породившей новую форму публикации текстов, предлагая даже поставить ей памятник, наряду с монументами политическому анекдоту и гитаре[12].

Значение пишущей машинки отмечает и Александр Даниэль: «Принципиальной разницы между самиздатом пушкинской и хрущевской эпохи нет, хотя распространение запрещенной литературы в списках смогло стать значимым общественным явлением лишь с вхождением в быт пишущих машинок»[13]. Обычная закладка в такую машинку марки «Москва» или «Эрика» – четыре-пять листов через копировальную бумагу («копирку»). Именно таким путем создавал свой самодеятельный журнал Рой Медведев. Он ежемесячно с 1964 по 1971 гг. готовил подборки различных документов, которые позже были опубликованы Фондом им. Герцена в Амстердаме под названием «Политический дневник». Как пишет в своей книге Л. Алексеева, выпуски «Дневника» Р. Медведев печатал сам в пяти экземплярах, а читателями их было человек 40 знакомых историка. Поставщиками материала для «Политического дневника» также выступали друзья Медведева, среди них – Евгений Фролов, ответственный работник журнала «Коммунист», имеющий доступ к неопубликованным партийным документам. На страницах «Политического дневника» Р. Медведев размышлял об ответственности за преступления периода культа личности И. В. Сталина, анализировал культ Н. С. Хрущева, рассматривал события в Чехословакии, национальный вопрос в СССР, историю внутрипартийной борьбы 1920-х гг., рецензировал работы А. Автарханова, П. Капицы и др.[14]

Об этом явлении – стихи Александра Галича «Мы не хуже Горация»[15], написанные в 1966 г. и ставшие песней:

Вы такие нестерпимо ражие

И такие, в сущности, примерные.

Всё томят вас бури вернисажные,

Всё шатают паводки премьерные.

Ходите, тишайшие, в неистовых,

Феями цензурными заняньканы!

Ну а если – ни премьер, ни выставок?

Десять метров комната в Останкино,

Где улыбкой стражники-наставники

Не сияют благостно и святочно,

Но стоит картина на подрамнике, —

Вот и всё!

А этого достаточно.

Есть – стоит картина на подрамнике,

Этого достаточно!

Осудив и совесть и бесстрашие

(Вроде не заложишь и не купишь их),

Ах, как вы присутствуете, ражие,

По карманам рассовавши кукиши!

Что ж, зовите небылицы былями,

Окликайте стражников по имени!..

Бродят между ражими Добрынями

Тунеядцы Несторы и Пимены.

Их имён с эстрад не рассиропили,

В супер их не тискают облаточный:

«Эрика» берёт четыре копии,

Вот и всё!

А этого достаточно.

Пусть пока всего четыре копии —

Этого достаточно!

Время сеет ветры, мечет молнии,

Создаёт советы и комиссии,

Что ни день – фанфарное безмолвие

Славит многодумное безмыслие.

Бродит Кривда с полосы на полосу,

Делится с соседской Кривдой опытом!

Но гремит – напетое вполголоса,

Но гудит – прочитанное шёпотом.

Ни партера нет, ни лож, ни яруса,

Клака не безумствует припадочно, —

Есть магнитофон системы «Яуза»,

Вот и всё!

А этого достаточно.

Есть – стоит картина на подрамнике!

Есть – отстуканы четыре копии!

Есть магнитофон системы «Яуза»! Этого достаточно!

Изъятые страницы самиздата можно встретить в уголовно-следственных делах 1950-х – 1980-х гг. – тонкая, почти папиросная бумага с наползающими друг на друга строчками, потому что для большей вместимости на лист печатать старались как можно плотнее, вручную регулируя интервал.

Анатолий Марченко[16] вспоминал, как печатали рукопись его первой книги «Мои показания» (1967) о лагерях 1960-х гг. Перепечатать надо было около двухсот двойных тетрадных листов, исписанных мелким почерком. «Достали три машинки, правда, одна из них сразу сломалась, так что четверо умевших печатать сменяли друг друга. Те, кто не умел печатать, диктовали им, раскладывали экземпляры, правили опечатки. Одна пара с машинкой устроилась на кухне, другая в комнате <…> На кухне постоянно кто-нибудь варил кофе или готовил бутерброды <…> Работали подряд двое суток, а спали по очереди…»[17] Созданная таким образом книга вначале была распространена в самиздате и примерно через год издана за рубежом, а ее автор снова оказался в лагере.

В 1970-е гг. к перепечатке самиздата стали привлекать профессиональных машинисток, чей труд оплачивался за счет продажи самиздатских произведений, на которые имелся спрос[18].

Определяя самиздат, Людмила Алексеева (одна из основателей, а с 1996 г. – председатель Московской Хельсинкской группы) отмечает, что он «оказался единственно возможной формой преодоления государственной монополии на распространение идей и информации»[19]. По ее мнению, самиздат начинался со стихов А. А. Ахматовой, М. И. Цветаевой, М. А. Волошина, Н. С. Гумилева, И. А. Бродского, которые читались в Москве на «сходках под открытым небом» у памятника Владимиру Маяковскому в конце 1950-х гг.

Самиздат использовался также как способ распространения переводов (Э. Хемингуэй, Дж. Оруэлл, Р. Киплинг), тайно сделанных добровольцами, имена которых сегодня установить довольно трудно. Кроме того, появилась традиция перепечатывать на машинке для себя и своих знакомых произведения, не в полной мере соответствовавшие принципам социалистического реализма или вышедшие небольшим тиражом либо в журнальном варианте (например, роман В. Дудинцева «Не хлебом единым»). Из крупных литературных произведений хрестоматийным примером широкого распространения в самиздате является роман Б. Пастернака «Доктор Живаго». История издания романа, который вначале появился за границей, а потом вернулся на родину тайными путями в виде «тамиздата» и копировался с помощью упомянутой пишущей машинки, хорошо известна. Позже такими же путями начали приходить мемуарные, философские, публицистические произведения представителей русского зарубежья и носителей культуры Серебряного века. Отражением интереса к личности Б. Пастернака стало распространение в самиздате (начало 1960-х гг.) дневниковых записей Александра Гладкова о его встречах с писателем во время Великой Отечественной войны, г. Чистополь[20]. Первоначально рукопись дневника давалась для чтения знакомым, а позже вышла за пределы этого круга – традиционный способ бытования самиздатских текстов. Ходили в самиздате и воспоминания, написанные освобожденными из лагерей политзаключенными.

Интересно отметить, что одно и то же художественное произведение могло пройти путь от самиздатской литературы до официального издания, например, роман Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол». Или, наоборот, от публикации в толстом советском литературно-художественном журнале до подпольного распространения в самиздате (рассказы А. И. Солженицына).

Во второй половине 1960-х гг. широкую известность и востребованность получает социально-политический самиздат, породивший огромное количество текстов, различных по форме и содержанию, и ставший одним из самых обсуждаемых направлений диссидентской деятельности. В числе первых документов[21], распространявшихся нелегально, были:

– стенограмма общемосковского собрания писателей СССР «О поведении Б. Пастернака» (31 октября 1958 г.), на котором автор «Доктора Живаго» был осужден за «историю с его романом»;

– запись судебного процесса по делу Иосифа Бродского (18 февраля 1964 г.), сделанная журналисткой и писательницей Фридой Вигдоровой.

Создатель Комитета по правам человека в СССР Валерий Чалидзе называл собирание и публикацию в самиздате информации о нарушении прав человека в СССР одним из основных направлений деятельности правозащитников[22]. Так же оценивала самиздат участница знаменитой демонстрации на Красной площади против ввода советских войск в Чехословакию в августе 1968 г. Лариса Богораз. Перечисляя формы диссидентской активности, она называла следующие: «получение и распространение той информации, которая по идеологическим соображениям не затрагивалась или искажалась советской печатью; создание системы помощи политзаключенным и их семьям; участие в самиздатской деятельности»[23].

Интересна точка зрения Александра Даниэля, который под словом «самиздат» подразумевает не сам текст, а, скорее, способ его бытования. В связи с этим, по его мнению, не все тексты, не прошедшие цензуру, могут называться самиздатом. По определению А. Даниэля, «самиздат – это специфический способ бытования общественно значимых неподцензурных текстов, состоящий в том, что их тиражирование происходит вне авторского контроля, в процессе их распространения в читательской среде»[24].

Рассуждая о соотношении понятий «самиздат» и «диссидентство», А. Даниэль отмечает, что не всякий документ диссидентского движения есть факт самиздата, так как многие письма протеста не имели достаточного тиражирования, но всякий текст самиздата – есть факт диссидентства. В то же время им подчеркивается самостоятельная научная ценность любого оппозиционного документа независимо от широты его известности в оппозиционной среде.

Способом определения «самиздатности» диссидентского текста А. Даниэль называет появление его в самиздатском периодическом издании или сборнике. Включение материалов в подобные тематические сборники или журналы оппозиционного толка способствовало распространению названных документов и, следовательно, превращению их в самиздат. Примерами такого рода изданий могут служить сборники документов, ставшие ярким событием в самиздате:

– «Белая книга» по делу Андрея Синявского и Юлия Даниэля (писателей, опубликовавших свои произведения за границей)[25], составленная Александром Гинзбургом[26], изданная в 1967 г. (Франкфурт-на-Майне, издательство «Посев»);

– «Процесс четырех», сборник документов по делу Юрия Галанскова, Александра Гинзбурга, Алексея Добровольского, Веры Лашковой, составленная Павлом Литвиновым[27] (Амстердам: Фонд им. Герцена, 1968);

– «Правосудие или расправа? Дело о демонстрации 22 января 1967 г.», сборник документов, составленный Павлом Литвиновым (Лондон, 1968)[28];

– «Полдень. Дело о демонстрации 25 августа 1968 г. на Красной площади», автор – Наталья Горбаневская (Франкфурт-на-Майне, издательство «Посев», 1970)[29].

Характеризуя самиздат, А. Даниэль отмечает, что в основе этого явления, как и диссидентского движения в целом, лежит идея не столько борьбы с режимом, сколько игнорирование его предписаний. Это модель поведения человека внутренне свободного, живущего в несвободном обществе. Самиздат (художественный, политический, научный) стал механизмом реализации одной из наиболее важных свобод, признанных человеческим обществом – свободы слова. Поэтому правозащитники и называют его основным инструментом инакомыслия[30].

В последние годы понятие «самиздат» как научный термин стало объектом более пристального внимания исследователей, изучающих историю инакомыслия в СССР. Это нашло отражение в дискуссиях на конференциях, тематических круглых столах, в публикациях. Следует сказать, что единства взглядов на суть, содержание, характерные черты самиздата и время его возникновения пока не наблюдается. Однако в ходе ученых споров сформирован определенный арсенал характеристик самиздата как общественного явления, которые наиболее часто используются и принимаются большинством исследователей[31].

Итак, по итогам обобщения всех имеющихся на данный момент взглядов можно выделить три широко распространенные точки зрения в отношении смысла и содержания понятия «самиздат».

Во-первых, общим взглядом следует назвать отношение к самиздату как к культурному явлению, получившему развитие именно в ХХ столетии. В этом смысле самиздат видится в качестве феномена «другой», «второй культуры» или даже альтернативной реальности. Однако он не противостоит официальной культуре, а дополняет ее.

Во-вторых, понятие «самиздат» рассматривается в контексте дефиниции «общество». При этом самиздат характеризуется как определенная общественная активность: это феномен самоорганизации общества в области культуры, саморефлексия общества и становление его гражданственности или интеллектуальная реакция общества на условия советской действительности, а также информационная деятельность.

В-третьих, с точки зрения исторического знания, самиздат – это исторический источник (остаток или памятник), при помощи которого возможно изучение советского общества и его реакции на конкретные политические условия. В этом смысле самиздат можно исследовать как сложную документальную систему с подсистемами (тематическими, жанровыми, политическими, религиозными, национальными и т. д.). Кроме того, исследователи этого исторического источника оперируют категориями: «высокий» или «классический» самиздат применительно к самым значимым текстам для изучения инакомыслия и диссидентского движения в Советском Союзе.

Таким образом, анализ понятия «самиздат» возможен в рамках культурологического, социологического и источниковедческого дискурсов.

В заключение для систематизации этого сложного документального массива самиздат, ходивший в позднесоветском обществе, может быть представлен следующим перечнем:

1. Художественная литература – стихи и проза запрещенных или непризнанных официальными писательскими организациями авторов.

2. Сборники документов о политических демонстрациях, судебных процессах 1960-х – 1970-х гг. (письма протеста, записи заседаний суда, публикации советской и иностранной прессы и т. д.).

3. Периодические издания – журналы в самиздате, которые готовили, составляли и распространяли представители различных диссидентских движений и инакомыслящие.

4. Мемуары и воспоминания диссидентов и политических заключенных о своей общественной деятельности и пребывании в тюрьмах, лагерях, ссылке и психиатрических лечебницах.

5. Философские, исторические, социально-политические и публицистические произведения разных авторов – как участников правозащитных и других оппозиционных движений, несогласных с политикой советского государства, так и наблюдающих издалека или принадлежащих другим историческим эпохам (А. Д. Сахаров, А. И. Солженицын, Р. А. Медведев, философы русского зарубежья, писатели-эмигранты и т. д.).

6. Аудиозаписи запрещенных или непризнанных официальными советскими музыкальными организациями коллективов (рок, джаз, авторская песня, андеграунд и т. д.).

Являясь элементом культуры оппозиционных движений, самиздат выражал интересы той части общества, чьи представления о свободе и демократии не совпадали с реалиями, насаждаемыми советским режимом. Кроме того, этот документальный комплекс имеет колоссальный научный потенциал как богатейший исторический источник, позволяющий изучить феномен диссидентского движения в СССР с выделением различных форм и проявлений инакомыслия (движение за права человека, национальные и религиозные движения, нонконформизм в творчестве и др.). Материалы самиздата отражают все ключевые события, факты, акции протеста, имена, связанные с историей инакомыслия в СССР в 1960-е – 1980-е гг.

По истории инакомыслия в СССР второй половины ХХ в. принято выделять две основные группы источников. Во-первых, это документы партийных органов и силовых ведомств и, во-вторых, материалы оппозиционных движений, к которым, прежде всего, относится самиздат.

Источники первой группы хранятся в системе бывших партийных архивов и в определенной степени доступны. Самиздат, имеющий огромный информационный потенциал для изучения различных форм диссидентства и занимающий особое место в культуре инакомыслия как общественного явления, в силу законов своего возникновения и функционирования на территории нашей страны сохранился фрагментарно. Серьезный вклад в дело сохранности документов самиздата внесли сами его создатели, а также журналисты (в том числе иностранные), просто читатели и «сочувствующие».

Наиболее известные и значительные по объему хранилища самиздата в нашей стране: фонды общества «Мемориал», Народного архива и архива А. Д. Сахарова, рукописные отделы библиотек. Можно также сказать об архивах силовых ведомств, где сосредоточены уголовно-следственные дела осужденных в советское время по политическим статьям, в которых могут попадаться самиздатские тексты, изъятые во время обысков. Часто эти материалы сохранились благодаря нелегальной переправке их на Запад и публикации в так называемом «тамиздате». В подобных случаях издания советского самиздата можно найти в библиотеках европейских и американских университетов и научных центров. По словам Арсения Рогинского (1946–2017), председателя правления международного общества «Мемориал» (1998–2017) и одного из инициаторов создания архива самиздата в начале 1970-х гг., сложности поиска этих документов были связаны со спецификой их бытования и «хождения» в среде инакомыслящих: «…даже когда сознательного уничтожения самиздата не было, он куда-то девался. <…> Потом стало ясно, что самиздат, который изымался на обысках, в 9 случаях из 10 уничтожался. <…> В основной корпус не вошел “тамиздат”, т. к. когда мы создавали архив “Мемориала”, мы совершили одну глупость, думая, что “тамиздат” здесь, у нас, сохранять не надо, что он сохранится там…»[32].

Одним из крупнейших хранилищ документов по истории инакомыслия в СССР является Архив «Открытое общество» (Open Society Archives – OSA) при Центральном Европейском университете (Будапешт, Венгрия), возникший на основе исследовательского отдела радиостанции «Свобода» – «Свободная Европа» (Radio Free Europe / Radio Liberty – RFI / RL)[33]. Собрание самиздата составляет здесь около 7 тыс. документов и охватывает период 1960-х – 1980-х гг.

Как отмечено на сайте OSA[34], среди сотрудников радио «Свобода» было распространено мнение, что первым самиздатским документом, поступившим на RFI / RL, была речь Н. С. Хрущева о культе личности Сталина на закрытом заседании XX съезда КПСС (1956). На самом деле лишь в 1960-е гг. самиздат стал серьезным фактором общественной жизни, когда процесс Синявского – Даниэля в феврале 1966 г. вызвал волну протеста в СССР, а вслед за ней – организационное оформление инакомыслия в правозащитное движение и развитие политического самиздата. С конца 1960-х гг. исследовательский отдел радио «Свобода» начал собирать коллекцию советского самиздата, которая превратилась в самостоятельное собрание – Архив самиздата (АС). В архиве была разработана подробная процедура обработки поступивших материалов. Ответственные сотрудники должны были изучить каждый полученный документ с целью выявления элементов, которые, возможно, были сфальсифицированы или сфабрикованы. Если предполагалось, что публичность может нанести вред автору документа или тому, кто в нем упомянут, документ далее не распространялся среди сотрудников радио.

Прежде всего, радиостанция «Свобода» была заинтересована в материалах политической и экономической тематики. Каждый отобранный для хранения документ получал регистрационный номер. В общей сложности было зарегистрировано 6 617 документов, которые называют «опубликованными документами самиздата». «Неопубликованными документами самиздата» именовалась группа материалов, которые поступили на RFE / RL, но по разным причинам не были отобраны для использования.

Основу АС составили документы (многие из них были копиями), созданные в Советском Союзе для подпольного хождения, а затем контрабандой переправленные за границу, чтобы их содержание стало известно западной общественности через средства массовой информации. Так, архивом были собраны документальные материалы, которые отражали интересы и деятельность оппозиционных движений в Советском Союзе (группы по правам человека, национальных, религиозных и других организаций).

Основная цель проекта «Самиздат» заключалась в том, чтобы сделать документы самиздата доступными для сотрудников радио. Все отобранные тексты распространялись внутри радиостанции в виде регулярных бюллетеней (выходили в свет еженедельно или один раз в две недели) под названием «Материалы Самиздата». Первый выпуск был опубликован 31 мая 1968 г. Бюллетени содержали оригинальные тексты документов самиздата с минимальными комментариями и выходили вплоть до декабря 1991 г. На основе документов, которые появились в «Материалах Самиздата», был организован архив с двумя коллекциями: первая была доступна только сотрудникам архива, вторая – открыта для исследователей.

Другой публикацией, подготовленной архивом, было 30-томное «Собрание документов самиздата»[35]. Это значительное и, можно сказать, монументальное издание, включившее в себя 3 тыс. документов, выходило в Мюнхене в 1972–1978 гг. ограниченным тиражом и было направлено в восемь национальных и университетских библиотек в Европе и США с целью пополнения славянских коллекций. Каждый том «Собрания» включает примерно 600 страниц формата А4, имеющих машинописный вид, стилизованный под текст, «ходивший» в самиздате. Хронологически материалы этой публикации охватывают 1968–1972 гг.

Итак, самиздат – это обширный культурный пласт с множеством слоев разнородных мнений, взглядов, поведенческих проявлений. Он вместил в себя историю оппозиционной мысли и действий правозащитников, инакомыслящих и несогласных с их драматическими судьбами. Словосочетание «текст самиздата» подразумевает не только некий письменный документ, но и широкую палитру жизни позднего социалистического общества, говорящую о состоянии его умов, творческом потенциале, политических представлениях и спектрах разномыслия.

Глава 2

Виды и содержание самиздата

В самиздате было всё: эзотерика, философия, фантастика, экономика, кулинария, уфология, астрология, литература, хиромантия…[36]

Борис Дубин

Общеизвестно, что успех исторических научных изысканий зависит, прежде всего, от наличия исторических источников, а также от качества их интерпретации. Не менее важна разработка оптимальных исследовательских приемов изучения исторических документов. В тех условиях, когда исторический сюжет является новым для ученых или определяется как малоисследованный, повышается значение различных методических процедур, связанных с решением терминологических вопросов и упорядочением источниковых массивов. Самиздат в качестве такого документального комплекса лишь недавно начал вводиться в исследовательскую практику. Это и понятно – для научного осмысления исторических явлений необходима довольно существенная временнáя дистанция между фактом-событием и фактом его исследования. В то же время уже сегодня ясно, что материалы самиздата являются базовым источниковым комплексом, позволяющим изучить самые разные аспекты феномена инакомыслия и разномыслия в СССР.

Профессиональные историки к начальным этапам своей работы относят: во-первых, поиск и выявление исторических источников; во-вторых, их упорядочение на основе выбранных критериев и построение классификационных систем. Затем уже – определение методов исследования и получение новых знаний о явлении прошлого.

Классификация документов самиздата, как и других источниковых комплексов, имеет методологическое значение для результатов научных изысканий. Эффективность вовлечения этих материалов в исследовательскую практику и раскрытие их информационного потенциала во многом зависит от качества их упорядочения в соответствии с научно обоснованными критериями.

В новейшем источниковедении классификация рассматривается как познавательное средство для осмысления всего многообразия исторических источников. Одна из важнейших задач классификации как научной процедуры – разделить источники на такие группы, которые предполагают сходную методику исследования.

В отечественном источниковедении наиболее оптимальным признан видовой классификационный подход, т. е. деление исторических источников на группы согласно видовой принадлежности. На основании каких критериев исторические источники причисляются к тому или иному виду? В современном источниковедческом знании определяющими видовыми признаками названы: внутренняя форма источника, его структура, единство происхождения, содержания и формы, связанных с целевым назначением исторических свидетельств, а также общностью функций в жизни общества. Говоря проще, в основе видовой классификации исторических документов – учет цели и назначения произведения. Этот подход связан с трактовкой источника как результата целенаправленной человеческой деятельности, облеченного в материальную форму произведения, для достижения той или иной цели, удовлетворения тех или иных общественных или личных потребностей. Акцент внимания именно на виде источника обеспечивает историку возможность максимально полно раскрыть познавательную ценность документа, для чего выбирается наиболее адекватная методика изучения.

При этом кроме видовой принадлежности в научных классификационных системах могут учитываться и другие характеристики, например: содержание источников, их происхождение, близость к факту действительности и др.

Материалы самиздата – это собрание разножанровых и разнотематических документов. Несмотря на относительно непродолжительный отрезок времени, который отделяет нас от советских диссидентских практик, к коим относилось создание и распространение самиздата, сегодняшние представления о разновидностях, сути и содержании этого явления носят довольно ограниченный характер. Самиздат, даже в современной интеллектуальной среде, часто воспринимается лишь как запрещенная к изданию художественная литература, без учета его правозащитного, социально-политического, религиозного, национального и иных сегментов.

Как уже говорилось, виды исторических источников – это документальные комплексы, для которых характерно внутреннее и внешнее сходство, обусловленное их происхождением и назначением. Видовой состав самиздатских текстов разнообразен и многогранен. Он включает в себя не только художественную прозу, поэзию, воспоминания, записки, мемуары, но и социально-политические тексты. К последним относятся открытые письма (обращения и заявления) протеста, адресованные партийным, советским и международным организациям, а также конкретным государственным и общественным деятелям СССР и других стран, материалы судебных процессов, периодические издания, сборники документов, публицистические работы и т. д.

Далее рассмотрим некоторые виды социально-политических самиздатских текстов, где отражена история диссидентского движения в Советском Союзе 1960-х – 1980-х гг. Остановимся на наиболее массовых (количественно) и значительных (содержательно) документах, имевших хождение в самиздате позднесоветского периода. Это протестные письма, заявления и обращения; записи судебных процессов по делам правозащитников и их «последние слова»; тематические сборники документальных материалов. Значительную часть материалов самиздата составляли журналы, которые играли особую роль в развитии диссидентской деятельности и распространении культуры инакомыслия. О самиздатских периодических изданиях, ставших частью «другой культуры», речь пойдет в следующей главе.

2.1. Открытые письма, обращения и заявления протеста

Одним из видов социально-политического самиздата являются открытые письма, обращения и заявления протеста, направлявшиеся авторами и подписантами в различные инстанции. Причины могли быть самыми разными: аресты инакомыслящих, помещения их в психиатрические больницы, нарушения гласности политических судебных процессов по делам правозащитников, деятелей религиозной и национальной оппозиции, писателей, запреты выезда из СССР, преследования верующих и другие нарушения прав человека. Создание и распространение писем как способ выражения своего мнения были одними из методов проявления несогласия, а иногда и открытой борьбы правозащитников. В этой связи документальный комплекс заявлений протеста, сохранившийся в архиве самиздата, можно рассматривать в качестве важнейшего источника по истории диссидентского движения в Советском Союзе, а также источника для изучения феномена инакомыслия в советский период.

Правда, следует упомянуть точку зрения историка самиздата А. Даниэля. Размышляя об «истоках и смысле советского самиздата», отталкиваясь от представлений о самиздате как «специфическом способе бытования общественно значимых неподцензурных текстов», он основную массу писем протеста не причисляет к рассматриваемому комплексу, т. к. они, по его мнению, «не циркулировали свободно внутри страны». В то же время исследователь отмечает, что среди этих документов «попадаются блистательные образцы отечественной публицистики <…> достаточно назвать имена Анатолия Якобсона, Лидии Чуковской…». При этом А. Даниэль не подвергает сомнению ценность текстов писем как «свидетельств о преследованиях, о нарушении прав человека в СССР и как свидетельств сопротивления режиму». Он предлагает называть письма, обращения и заявления протеста не «самиздатом», а «документами диссидентского движения», учитывая, что «далеко не все документы диссидентского движения являются событиями самиздата»[37].

Мнение А. Даниэля хорошо известно исследователям самиздата, но дискуссии вокруг содержания этого понятия продолжаются. Иногда обсуждение уходит на глубинные, теоретические уровни, касаясь разновидностей документов по истории диссидентского движения в целом или помещая рассматриваемую дефиницию в рамки различных дискурсивных полей.

Если же в качестве основы классификации документов самиздата опираться на методологические каноны современного источниковедческого знания, то заявления и письма протеста можно расценивать как самостоятельный вид этого уникального и многогранного комплекса.

Анализ содержания 30-томного «Собрания документов самиздата» показал, что более половины текстов, включенных в издание – это открытые письма и заявления протеста. Так, например, общее количество документов, опубликованных в 12 томах «Собрания» (не учитывались выпуски, в которых помещена журнальная периодика, выходившая в самиздате), равно 869 текстам, из них 422 составляют заявления и письма протеста.

Массовые кампании открытых писем начались в связи с арестом в 1965 г. писателей Юлия Даниэля и Андрея Синявского, опубликовавших свои произведения за границей под псевдонимами Николай Аржак («Говорит Москва», «Искупление», «Руки», «Человек из МИНАПа») и Абрам Терц («Суд идет», «Гололедица», «Любимов», «Что такое социалистический реализм»). Во многом кампания была инициирована женами арестованных литераторов – Ларисой Богораз и Марией Розановой.

Помимо письменных заявлений протеста эти дни ознаменованы также протестными действиями. Вот как сообщается о них в секретном информационном письме Московского городского комитета КПСС: «5 декабря 1965 г., в день Конституции, в Москве группа лиц численностью 50–60 человек вечером <…> пришла к памятнику А. С. Пушкина и в 18 часов 30 минут некоторые из них развернули 4 плаката с демагогическими призывами: “Уважайте Конституцию Советского Союза!”, “Требуем гласности суда над Синявским и Даниэлем!”, “Свободу Буковскому и другим, помещенным в психиатрические больницы в связи с этим митингом гласности!”.

Плакаты тут же были изъяты комсомольским оперативным отрядом. Один из участников сборища пытался произнести на площади речь. После его заявления: “Граждане свободной России!”, он был задержан. Всего комсомольским отрядом дружинников за нарушение общественного порядка и подстрекательство было задержано 28 человек…»[38] В современной научной и публицистической литературе с митингом гласности на Пушкинской площади, а также с первым открытым послесталинским политическим процессом Синявского – Даниэля часто связывают начало организованного правозащитного движения в СССР.

Письма в защиту писателей направлялись в самые высокие инстанции: первому секретарю ЦК КПСС, генеральному прокурору СССР, председателю Верховного суда СССР, председателю КГБ СССР, в редакции газет «Правда», «Литературная газета», «Известия». Л. Богораз в своем письме, датированном декабрем 1965 г., высказала протест против ареста за художественное творчество и незаконных приемов следствия: «12 сентября 1965 г. мой муж Юлий Маркович Даниэль был арестован органами КГБ. Он обвиняется в том, что печатал свои произведения за рубежом под псевдонимом Николай Аржак. Следователь сообщил мне, …что произведения Николая Аржака являются клеветническими, антисоветскими, и, таким образом, Даниэль Ю. М. привлекается к ответственности по статье 70 УК СССР[39]. <…> Репрессии по отношению к писателям за их художественное творчество, даже политически окрашенное, расцениваются нашими литературоведами как акт произвола и насилия, даже когда речь идет о России XIX века; тем более это недопустимо у нас сейчас. Мне это казалось очевидным и несомненным. Но вот мой муж арестован. Три месяца сидит в тюрьме за художественное творчество. Его произведения рассматриваются и оцениваются небольшой группой специально отобранных людей, в том числе следователем, который – как я поняла во время допроса – не умеет отличить гиперболу от фактографического описания, сатирическое или фантастическое произведение от документального отчета. <…> Мой муж, как я теперь знаю, опубликовал свои произведения за границей. Как бы ни расценивать его поступок с точки зрения морали, он уголовно ненаказуем. В нашем кодексе такие действия не квалифицируются как преступление, а “Декларация прав человека”, подписанная и нашей страной, в ст. 19 утверждает “…право на свободу распространять идеи любыми средствами независимо от государственных границ”. <…> Вместе с тем официальные лица на официальных собраниях говорят о Синявском и Даниэле как о заведомо виновных людях, чья преступная деятельность и даже преступная сущность не подлежат сомнению. Тем самым нарушается основной принцип законодательства – презумпция невиновности. <…> Все это, вместе с отсутствием гласности, вызывает у меня (вероятно, и у многих других) опасение: не будет ли в дальнейшем судебном разбирательстве нарушена законность, объективность и справедливость? Не предрешена ли судьба моего мужа – независимо от законов, по чьему-то произволу? Вся история ареста и следствия … противоречит принципам демократии, внушает самые серьезные опасения и напоминает времена культа личности, осужденного партией. Я требую немедленного освобождения из тюрьмы моего мужа и Синявского»[40].

Целью этих писем было не только стремление освободить близкого человека от незаконного судебного преследования, но и заявить о неприятии официальной точки зрения на проблему взаимоотношений личности и государства.

В связи с политическим процессом Синявского – Даниэля и общественным резонансом вокруг него широкую известность получило открытое письмо Лидии Чуковской[41] к Михаилу Шолохову. Последний резко осудил писателей при выступлении на XXIII съезде партии, повторив вопрос М. Горького: «С кем вы, мастера культуры?». Нобелевский лауреат по литературе не разбирал стилистические достоинства и недостатки опубликованных на Западе повестей и рассказов, его речь была выдержана в духе обличения «врагов народа»: «Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а “руководствуясь революционным правосознанием”. Ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни! А тут, видите, еще рассуждают о “суровости” приговора…». Выступление всенародно любимого писателя изобиловало газетной риторикой периода построения социализма и помимо «оборотней» А. Синявский и Ю. Даниэль клеймились также как «аморальные отщепенцы, пасквилянты, уроды и предатели, с бешеной злобой и ненавистью относящиеся ко всему советскому»[42]. Лидия Чуковская в своем открытом письме, направленном в правления Союза писателей РСФСР и СССР и в редакции центральных газет, провидчески назвала речь советского литератора «исторической»: «Ваша позорная речь не будет забыта историей!». Она также напомнила, что «сталинское попрание закона стоило миллионов невинных жизней». Чуковская, в отличие от Шолохова, вспоминая произведения Ф. Достоевского, Л. Толстого, А. Чехова да и своего оппонента, говорит об «очеловечивающем смысле русской литературы», о книгах великих русских писателей, которые «учили и учат людей не упрощенно, а глубоко и тонко, во всеоружии социального и психологического анализа вникать в сложные причины человеческих ошибок, проступков, преступлений, вин». Автор письма обратила внимание на то, что Шолохову с его способностью понимать огромные социальные сдвиги и движения человеческой души следовало бы не требовать «расстрелять писателей в 24 часа», а попытаться объяснить, «какие стороны нашей нынешней жизни и почему подверглись сатирическому изображению в их книгах, что побудило их взяться за перо, какие свойства современной действительности не позволили напечатать произведения дома». В заключение Л. Чуковская настаивает: «Литература уголовному суду неподсудна. Идеям следует противопоставлять идеи, а не лагеря и тюрьмы»[43].

Глубокий литературоведческий анализ присутствует в письме профессионального литературоведа и поэта-переводчика Анатолия Якобсона[44], направленном в Московский городской суд в феврале 1966 г. Якобсон претендовал на роль защитника по делу Ю. Даниэля, но суд не дал ему выступить даже в качестве свидетеля. Автор письма отмечает, что произведения, которые судом определены как антисоветские «имеют гражданскую тенденцию, направленную против сталинизма, против его пережитков и рецидивов», тенденцию, которая «связана с сатирическими приемами повествования – с гротеском, с гиперболой, с фантастическим претворением жизненного материала». Якобсон обращает внимание на «недобросовестные средства», при помощи которых советская пресса препарировала отдельные цитаты из произведений Даниэля, выдавая слова персонажей за авторские убеждения: «Таким образом, можно любого писателя обвинить в чем угодно. Можно утверждать, что Пушкин – злодей (цитируя Сальери), что Салтыков-Щедрин – садист и ханжа (цитируя Иудушку Головлева), что Чехов – обскурант и дегенерат (цитируя “Письмо ученому соседу”), что Шолохов – отъявленный контрреволюционер (цитируя выступления многочисленных персонажей “Тихого Дона”, в том числе любимого автором героя Григория Мелехова)»[45].

Коллективное письмо, подписанное 62 писателями в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля с предложением «взять их на поруки», было направлено в президиум XXII съезда КПСС и Президиумы Верховных Советов РСФСР и СССР. В нем подчеркивалось, что «осуждение писателей за сатирические произведения может создать опасный прецедент, способный затормозить процесс развитие советской культуры…» Среди подписавших письмо были: К. И. Чуковский, И. Г. Эренбург, В. Б. Шкловский, П. Г. Антокольский, В. А. Каверин, Б. А. Ахмадулина, В. Н. Войнович, Л. Г. Зорин, Б. Ш. Окуджава, Ю. М. Нагибин, З. Б. Богуславская, А. А. Тарковский и др.[46]

В последующие годы такого рода открытых протестных писем, заявлений и обращений будет написано огромное количество. Это были индивидуальные акции и коллективные подписные компании.

Участвовали в подписании петиций самые различные слои интеллигенции от учителей и инженеров до ученых высокого ранга, а также представители других социальных слоев советского общества.

Вторая подписная кампания 1967–1968 гг. была связана с делом А. Гинзбурга и Ю. Галанскова. Вот примеры писем, попавших в упомянутую выше многотомную публикацию документов самиздата, подготовленную архивом радиостанции «Свобода»: «Л. Богораз и П. Литвинов. Обращение к мировой общественности по поводу суда над Гинзбургом, Галансковым, Добровольским и Лашковой» (11 января 1968 г.); «Письмо 13 свидетелей по поводу суда над Гинзбургом, Галансковым и др.» (22 января 1968 г.); «Письмо 80 о суде над Гинзбургом, Галансковым, Добровольским и Лашковой» (27 января 1968 г.); «Обращение друзей А. Гинзбурга (31 человек) в Московский городской суд накануне процесса» (январь 1968 г.); «Письмо 170 в поддержку письма Богораз – Литвинова о процессе Гинзбурга – Галанскова» (5 февраля 1968 г.); «Письмо П. Г. Григоренко в Политбюро ЦК КПСС» (январь 1968 г.); «Открытое письмо А. Якобсона в Правление союза журналистов СССР о тенденциозной информации в советской печати в связи с делом Гинзбурга, Галанскова и др.» (январь 1968 г.); «Письмо 46 ученых Новосибирска о суде над Гинзбургом, Галансковым, Добровольским и Лашковой» (19 февраля 1968 г.); «Письмо 24 деятелей культуры против закрытых судебных процессов и отсутствия гласности» (февраль 1968 г.) и др.[47] В последнем из перечисленных писем свои подписи, в частности, поставили: Василий Аксенов, Павел Антокольский, Владимир Войнович, Фазиль Искандер, Вениамин Каверин, Наум Коржавин, Новелла Матвеева, Константин Паустовский, Михаил Рощин.

Имена Александра Гинзбурга и Юрия Галанскова связаны с истоками развития советского самиздата второй половины ХХ в., а также с историей правозащитной деятельности. Это, пожалуй, одни из самых известных диссидентских имен. Однако судьбы этих незаурядных людей оказались очень разными.

Александр Гинзбург учился на факультете журналистики МГУ и в Историко-архивном институте. В 1959–1960 гг. выпускал как редактор один из первых самиздатских литературных альманахов «Синтаксис» (всего вышло 3 номера). В журнале публиковались молодые московские и ленинградские поэты, в том числе Б. Ш. Окуджава, Б. А. Ахмадулина, И. А. Бродский. За эту деятельность начинающий самиздатчик был арестован, но осужден «за подделку документов» на 2 года лагерей. Такова была частая советская судебная практика борьбы с инакомыслием. После ареста А. Синявского и Ю. Даниэля Гинзбург принял участие в демонстрации 5 декабря 1965 г. на Пушкинской площади в Москве. В течение 1966 г. он собирал материалы, относящиеся к судебному процессу по делу писателей, и составил «Белую книгу» об этом деле. Экземпляры книги были отправлены Гинзбургом в КГБ, депутатам Верховного Совета СССР, в литературный журнал «Грани», издававшийся во Франкфурте-на-Майне (Германия). В 1967 г. сборник вышел в издательстве «Посев» (Франкфурт-на-Майне, Германия) на русском и немецком языках. 22 января 1967 г. А. Гинзбург участвовал в демонстрации в защиту арестованных В. Лашковой, Ю. Галанскова и А. Добровольского по делу литературного журнала «Феникс-66», а на следующий день был сам арестован, в результате чего стал обвиняемым «Процесса четырех». По ст. 70 УК РСФСР он был осужден на 5 лет лагерей. Адвокат Гинзбурга на этом процессе, Борис Золотухин, используя факт представления автором сборника «Белая книга» в высшие советские инстанции, отметил, что «составление сборника, предназначавшегося для высокого советского руководства, независимо от характера включенных в него документов, не может считаться антисоветской пропагандой или антисоветской деятельностью»[48].

В лагере Гинзбург участвовал в голодовках и составлении коллективных писем о положении заключенных. В 1969 г. ему удалось передать на волю заявление для западной прессы на магнитофонной ленте. Случилось это так: охранник, увидев, что заключенный чинит мотор от швейной машинки, попросил исправить старый катушечный магнитофон, в результате шестеро осужденных диссидентов наговорили текст на шести языках: «от пятисотметровой кассеты мы отмотали метров пятнадцать, на глаз не заметишь». «Остальное – дело техники – пленка была намотана на спичку, основательно запакована и передана на волю», а затем попала к американскому корреспонденту[49].

Вскоре после своего освобождения, в 1974 г., А. Гинзбург становится распорядителем «Русского фонда помощи политзаключенным и их семьям», созданного А. Солженицыным. В 1976 г. уже опытный правозащитник стал одним из основателей Московской Хельсинкской группы. В 1977 г. Гинзбург вновь арестован и осужден на 8 лет лагерей строгого режима за «антисоветскую пропаганду» (ст. 70 УК РСФСР). В 1978 г. объединение американских монахинь наградило А. Гинсбурга медалью за мужество в деле оказания помощи семьям политзаключенных. Такая награда впервые была присуждена не американскому гражданину. В 1979 г. Гинзбург был лишен гражданства и выслан в США в обмен на двух сотрудников КГБ, которым в Соединенных Штатах грозило осуждение на 50 лет за шпионаж. Вместе с Гинзбургом в обмене участвовали еще четверо советских политзаключенных: Эдуард Кузнецов и Марк Дымшиц (участники известного дела «самолетчиков», когда, отчаявшись получить официальное разрешение на выезд в Израиль, группа из 16 человек летом 1970 г. попыталась угнать самолет), Валентин Мороз (историк, поборник самобытности украинской культуры, осужденный за националистическую деятельность), Георгий Винс (писатель, поэт, секретарь Совета церквей евангельских христиан-баптистов). Сначала А. Гинзбург жил в Америке, а с 1980 г. и до своей кончины – в Париже, где сотрудничал с газетой «Русская мысль».

В мае 1979 г., выступая на заседании комиссии Конгресса США по наблюдению за выполнением Хельсинкских соглашений, А. Гинзбург сообщил, что, хотя и провел последние два года в изоляции, располагает сведениями о деятельности группы «Хельсинки» в лагерях. Так, в Мордовских лагерях эта группа подготовила три документа: об отмене смертной казни; о сочетании разрядки в политической и военных областях; о религиозных преследованиях в лагерях.

В одном из своих первых эмигрантских интервью А. Гинзбург так отвечал американским журналистам:

– Каким Вы видите будущее России?

– Я пессимист и думаю, что политическая система в течение моей жизни не изменится. <…> Но за последние 20 лет я вижу фантастический рост общественного сознания.

– Какова роль диссидентов?

– Диссиденты у нас играют ту роль, какую здесь, на Западе, играет нормальная, свободная пресса.

– Какие виды диссидентской деятельности наиболее эффективны?

– Любые, но единственное, чего я не приемлю – это насилие.

– Что было главным в вашей деятельности?

– Работа в Солженицынском русском общественном фонде.

– Будете продолжать борьбу отсюда за права человека в СССР?

– Это как-то естественно, но я не уверен, что буду это делать профессионально <…> никто из нас в Советском Союзе не был профессиональным борцом. И мне бы хотелось продолжать эту российскую традицию, <…> т. е. жить не за счет этого. Не знаю, как мне это удастся[50].

Совершенно иной и очень трагичной была судьба Юрия Галанскова. Документы о нем в архиве самиздата радио «Свобода» появились уже после его трагической гибели в Мордовском лагере.

Юрий Галансков учился на историческом факультете Московского государственного университета, а после отчисления – на вечернем отделении Историко-архивного института, работал в Государственном литературном музее.

Он писал стихи, участвовал в литературных чтениях у памятника Владимиру Маяковскому. В 1961 г. Юрий принял участие в создании поэтического сборника «Феникс», получившего известность в самиздате. Галансков был одним из организаторов «митинга гласности» на площади Пушкина в Москве 5 декабря 1965 г. в защиту арестованных литераторов Синявского и Даниэля, за участие в котором подвергся кратковременному аресту. На следующий год, также 5 декабря, Ю. Галансков вновь организовал на площади Пушкина митинг общественного несогласия с антиконституционной политикой власти. Вслед за Л. Чуковской он написал открытое письмо М. Шолохову, осудившему писателей, опубликовавших свои произведения за границей, которое отправил одновременно в редакции «Нового мира» и «Литературной газеты». В своем обращении к Нобелевскому лауреату, называя литературу «специфическим, самым доступным и самым эффективным способом познания мира, способом воспитания чувств и формирования психологии», Галансков говорит о том, что «в России шестидесятых годов машинописная перепечатка лучших образцов современной отечественной литературы достигла, вероятно, беспрецедентных масштабов – только с начала шестидесятых годов мы массово начали читать Пастернака, Ахматову, Цветаеву, Хлебникова, Мандельштама, Булгакова, Платонова и т. д.»[51].

Галансков исповедовал идеи пацифизма и пытался создать антивоенную организацию в СССР. С этой целью он составил проекты программы и устава Всемирного союза сторонников всеобщего разоружения. Выражением его взглядов стала одиночная демонстрация перед посольством США в 1965 г. в знак протеста против политики Америки в Доминиканской республике. Пафосом освобождения наполнены его стихи «За революцией – революция». При этом очевидно взросление автора в советской идеологии.

…Над бомбами вырос вопрос,

И мир в ожидание затих.

Поэты себе под нос

Бубнили старинный стих,

Кричали ура,

Бились в истерике,

Делали венчиком алые губки…

И вдруг —

В ослабевших руках Америки

Кровью окрасился сахар Кубы.

В груди пирамид заиграла труба,

Сфинкс пробудился и вышел из мрака

И будто бы факел в руках раба,

Вспыхнула нефть Ирака…[52]

В 1966 г. Галансков, как редактор и издатель, составил сборник общественно-политических и литературных материалов «Феникс-66». В нем, в отличие от предыдущего «Феникса», основное место занимала не поэзия, а литературная, философская и политическая публицистика. Содержание включало статью Андрея Синявского, философское эссе Григория Померанца, две работы самого Галанскова – «Открытое письмо Михаилу Шолохову» и статья «Организационные проблемы движения за полное и всеобщее разоружение и мир во всем мире». Последняя явилась одним из первых пацифистских документов в советском самиздате. Текст, открывающий сборник, заканчивался словами: «Вы можете выиграть этот бой, но все равно вы проиграете эту войну, войну за демократию и Россию»[53].

19 января 1967 г. Ю. Галанскова арестовали и после года пребывания под следствием в Лефортовской тюрьме приговорили к 7 годам лагерей строгого режима за «антисоветскую агитацию и пропаганду». Из последнего слова Юрия Галанскова на суде: «В заключение я хотел бы сказать о социальной проблематике журнала “Феникс”. Первоначально “Феникс” был задуман мной как пацифистский журнал, и в том, что впоследствии мои намерения изменились, решающую роль сыграл процесс Синявского и Даниэля»[54].

В Мордовском лагере Ю. Галансков принимал участие в голодовках протеста: боролся против злоупотреблений лагерной администрации, отстаивал права других политзаключенных. Голодовки, условия работы и лагерной жизни оказались губительными для его здоровья. Тем не менее он категорически отказывался подать просьбу о помиловании, т. к. для него это означало признание своей вины и раскаяние. В одном из писем из лагеря он писал родным: «А домой очень хочется. Очень-очень! Хотя из этого не следует, что здесь жить невозможно. Совсем не следует. Даже наоборот. И, если у человека нормальное здоровье, то в некотором роде, он даже может считать, что ему повезло – пройти сквозь эту жизнь. Здесь многое постигается, здесь грани жизни отчетливы. Здесь человек понимает жизнь до ее последних возможных глубин. Отсюда, как с вершины, видишь человеческую трагикомедию и ее социальные формы»[55]. Осенью 1972 г. Юрий Галансков скончался в лагерной больнице после неудачной операции.

В конце 1960-х гг., почувствовав тенденции к возрождению сталинизма, «частичную или косвенную реабилитацию Сталина», советская творческая интеллигенция организовала подписные кампании, которые оставили в массиве самиздата коллективные письма протеста, глубоко анализирующие социально-политическую и культурную ситуацию в стране после ХХ съезда: «Письмо 25 деятелей культуры Брежневу о тенденциях к реабилитации Сталина» (без даты, предположительно 1966 г., накануне XXIII съезда КПСС); «Письмо 43 детей коммунистов, необоснованно репрессированных Сталиным, в ЦК КПСС об опасности неосталинизма» (24 сентября 1967 г.); «Заявление Б. Б. Вахтина и Ю. Б. Вахтина[56] в советские органы о практике проведения закрытых политических процессов» (январь 1968 г.); «Обращение И. Габая[57], Ю. Кима[58], П. Якира[59] к деятелям науки, культуры и искусства СССР» (январь 1968 г.); «Письмо Л. Чуковской в редакцию “Известий” о неосталинизме» (февраль 1968 г.); «Открытое письмо П. Г. Григоренко и А. Е. Костерина[60] о ресталинизации» (приблизительно март 1968 г.); «Открытое письмо Р. Медведева[61] в журнал “Коммунист” по поводу позиции этого журнала в освещении личности Сталина и попытках его реабилитации» (3 апреля 1969 г.); «Обращение 10 к Международному совещанию коммунистических и рабочих партий в связи с возрождением сталинских методов в СССР» (1 июня 1969 г.)[62]. Подписи, стоящие под перечисленными и другими письмами – это не только факт биографии известных людей, но также проявление гражданского мужества и акт нравственного выбора.

Письмо Габая, Кима и Якира адресовано «наследникам великих гуманистических традиций русской интеллигенции». В нем говорится о «зловещих симптомах реставрации сталинизма», проявленных, в первую очередь, «в организации жестоких процессов над людьми, которые посмели отстаивать свое достоинство и внутреннюю свободу, дерзнули думать и протестовать». «Наивным надеждам на полное оздоровление общественной жизни, вселенной в нас решениями XX и XXIII съездов, не удалось сбыться. <…> Главный расчет при этом делается на нашу общественную инертность, короткую память, горькую нашу привычку к несвободе», – делятся своими разочарованиями авторы письма. Вехами возрождения сталинизма они называют: «аплодисменты, раздающиеся при упоминании с высоких трибун имени И. В. Сталина в положительном контексте»; замалчивание исторической правды об организаторах советского государства (например, Л. Д. Троцком), в то время как заслуги Сталина в годы гражданской войны не оспариваются официальной историей; ограничение использования в советской печати термина «культ личности» – его «рекомендуют употреблять только применительно к латиноамериканским диктаторам или к Мао Цзедуну»; сворачивание демократических начинаний в области литературы, живописи, кинематографа; диктат конъюнктуры в общественных науках и т. д.[63]

25 деятелей культуры, среди которых академики Л. А. Арцимович, П. Л. Капица, С. Д. Сказкин, И. Е. Тамм, А. Д. Сахаров, М. А. Леонтович, И. М. Майский, народные артисты СССР М. М. Плисецкая, М. И. Ромм, А. А. Попов, Г. А. Товстоногов, И. М. Смоктуновский, главный режиссер театра «Современник» О. Н. Ефремов, лауреаты государственных премий, члены союзов писателей и художников СССР В. П. Катаев, П. Д. Корин, В. П. Некрасов, К. Г. Паустовский, К. И. Чуковский, М. М. Хуциев и др. обращали внимание «глубокоуважаемого Леонида Ильича» на «опасность двух расколов». Во-первых, внутри советского общества, т. к. «реабилитация Сталина вызвала бы большое волнение среди интеллигенции и серьезно осложнила бы настроения в среде нашей молодежи». Во-вторых, «в рядах мирового коммунистического движения»[64].

Коллективные письма и обращения создавались по различным вопросам нарушения прав человека и были инструментом протестной борьбы в рамках различных диссидентских движений.

Национальные движения: «Письмо 12 о политических процессах в СССР и дискриминации малых наций» (24 февраля 1968 г.); «Открытое письмо в защиту крымских татар», подписанное – «Русские друзья крымских татар» (январь 1969 г.); «Письмо-обращение крымско-татарского народа в ЦК КПСС в связи с 50-летием образования СССР» (лето 1972 г.)[65].

Религиозные движения: «Обращение христиан Русской Православной Церкви к Архипастырям Зарубежной Русской Церкви с просьбой о помощи в деле распространения православной веры в России» (1966 (?)); «Письмо Генеральному секретарю Всемирного Совета церквей Юджину Блейку о притеснениях православных в г. Горьком», подписанное 36 верующими (сентябрь 1968 г.); «Заявление-протест матерей верующих Евангельских христиан-баптистов (ЕХБ)[66] в государственные и партийные органы СССР и различные международные организации», 1453 подписи (март 1969 г.);

«Обращение I-го Всесоюзного съезда родственников узников, членов Церкви Евангельских христиан-баптистов ко “Всем христианским церквам, всем христианам мира”», 62 подписи (ноябрь 1969 г.); «Заявление Совета родственников узников-баптистов Правительству СССР, копии в различные организации, издательства и редакции, а также всем верующим ЕХБ и Совету Церквей ЕХБ» (1 октября 1970 г.); «Обращение верующих г. Наро-Фоминска в Президиум Верховного Совета РСФСР с жалобой на противозаконный отказ в регистрации религиозного общества», 1432 подписи (1970 г.)[67].

Движение за выезд на историческую родину: «Письмо 9 ленинградских евреев в Комиссию по правам Человека ООН» (февраль 1970 г.); «Обращение 15 минских евреев к Голде Меир с просьбой помочь им выехать в Израиль» (без даты); «Письмо и заявление 40 московских евреев в Министерство иностранных дел СССР, заведующему отделом печати Л. М. Замятину» (8 марта 1970 г.); «Обращение 75 московских евреев Генеральному секретарю ООН У. Тану» (10 июня 1970 г.); «Обращение 44 евреев в Президиум Верховного Совета СССР, в котором выражается уверенность авторов в исторической неизбежности воссоединения еврейского народа на земле Израиля» (июль 1970 г.); «Коллективное обращение граждан 6 городов Союза к людям доброй воли в защиту евреев, осужденных за свое стремление выехать в государство Израиль», 190 подписей (март-апрель 1971 г.)[68] и др.

С 1969 г. письма и обращения протеста, ходившие в самиздате, аннотировались в бюллетене правозащитников «Хроника текущих событий» (ХТС) в рубриках: «Новости самиздата» и «Письма и заявления» (с 1971 г.).

Помимо коллективных писем, в самиздате распространялись и индивидуальные заявления протеста, касающиеся самых различных сторон нарушения прав человека в Советском Союзе. К таковым относится, например, письмо Петра Григорьевича Григоренко об обыске «Не могу молчать!» (Приложение 1), помещенное в первый том «Собрания документов самиздата», где из 106 самиздатских материалов 85 – это открытые письма и заявления протеста[69].

Сотрудники исследовательского отдела радиостанции снабдили документ ссылками на другие материалы АС, в том числе упомянутые в письме автором. Так, АС № 81 – это письмо П. Г. Григоренко Генеральному прокурору СССР А. Р. Руденко по поводу обыска, проведенного у него на квартире, следователем прокуратуры Узбекской ССР, 4 декабря 1968 г. АС № 1343 и 273 – письма в ЦК КПСС и Л. И. Брежневу об опасности ресталинизации. АС № 106, 166, 200 – рукописи произведений, запрещенных к изданию советской цензурой и вышедшие в самиздате. Два из них сегодня являются ценнейшими источниками по истории инакомыслия в СССР. В работе А. Д. Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» представлены основные идеи западнического направления общественно-политической мысли 1970-х – 1980-х гг. Книга А. Марченко «Мои показания» повествует о лагерях первой половины 1960-х гг. и положении политзаключенных.

Обыски, против которых заявлен протест в письме П. Г. Григоренко, были обычным явлением в среде диссидентов, поэтому в самиздате довольно часто появлялись протоколы обысков, письма с перечнем изъятых материалов и описанием хода обыска. Эти документы свидетельствуют о запрещенной литературе, которую не должны были читать и хранить у себя советские люди, о произведениях, рожденных в диссидентской среде, как проявление инакомыслия.

Обыски на квартирах, как правило, длились по 8–12 часов и были изматывающим испытанием для хозяев. Поэтому у правозащитников, по воспоминаниям Натальи Горбаневской, сложился обычай ехать туда, где происходил обыск и присутствовать при нем, чтобы поддержать своих товарищей. Иногда, особенно если за обыском следовал арест, удавалось передать информацию друзьям и соратникам о ненайденных сотрудниками госбезопасности документах и материалах[70].

В завершающей части письма П. Г. Григоренко звучит требование соблюдать законность, что отражает общий принцип и настрой участников правозащитного движения рубежа 1960-х – 1970-х гг. – бороться именно за строгое соблюдение существующих законов, гарантию конституционных прав народа, за демократизацию общественной жизни, причем легальными способами и гласно. «В подполье можно встретить только крыс» – был уверен генерал, побывавший в психиатрических застенках. Много лет спустя, в 1978 г., лишенный советского гражданства, глубоко переживающий свое изгнание, он говорил в одном из интервью корреспондентам RFI / RL: «Я … в начале моей правозащитной деятельности считал себя настоящим коммунистом, а советских руководителей – отступниками. <…> Но для меня эта стадия прошла, я думаю, что процесс избавления от лжи не может остановиться на полпути. Он должен дойти до конца, до принципиальной критики самых основ марксистско-ленинской идеологии»[71].

Автор письма протеста из АС, генерал-майор Петр Григорьевич Григоренко, был харизматической личностью правозащитного движения. Участник Великой Отечественной войны, поборник прав крымско-татарского народа, более 6 лет подвергавшийся принудительному лечению в психиатрических больницах, лишенный советского гражданства в 1978 г. и скончавшийся в США в 1987 г. в возрасте восьмидесяти лет, он был похоронен на украинском кладбище близ Нью-Йорка, а восстановлен в правах и реабилитирован лишь в 1993 г., посмертно.

Родился П. Г. Григоренко в 1907 г. на Украине. Отец его был организатором колхозов. Сам Петр Григорьевич с 15 лет работал слесарем в Донецке, там же окончил рабфак. По партийному набору перешел из Харьковского политехнического института в Военно-инженерную академию им. В. В. Куйбышева, выпускником которой стал в 1934 г. Затем учился в Академии генерального штаба им. К. Е. Ворошилова. Как участник Великой Отечественной войны, награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды и Отечественной войны, а также шестью медалями. Войну окончил в чине полковника, а затем 17 лет работал в Военной академии им. М. В. Фрунзе. В 1948 г. защитил диссертацию. В 1959 г. получил воинское звание генерал-майора.

В 1961 г. П. Г. Григоренко в качестве делегата участвовал в партийной конференции Ленинского района г. Москвы, где выступил с критикой организационной структуры партии, потребовав широкой сменяемости для всех выборных должностных лиц и отмены их высоких окладов. За это выступление он получил партийное взыскание, был уволен из Академии и направлен на Дальний Восток с понижением в должности. После этого генерал решил вступить в идейную борьбу с руководством КПСС.

В 1963 г. П. Г. Григоренко вместе с сыновьями начал распространять листовки, в которых объявил о создании «Союза борьбы за возрождение ленинизма». В листовках также говорилось о событиях в Новочеркасске 1962 г., о перерождении советского строя и измене ленинскому учению, о всесилии советской бюрократии и бесправии народа, о необходимости свободных выборов и сменяемости всех должностных лиц, вплоть до высших.

В 1964 г. Петра Григорьевича арестовали и обвинили по ст. 70 УК РСФСР. Однако комиссия Института судебной психиатрии им. В. П. Сербского в составе А. В. Снежневского, Г. В. Морозова и Д. Р. Лунца признала его психически невменяемым, генерал был направлен на принудительное лечение в Ленинградскую психиатрическую больницу специального типа.

После «лечения» П. Г. Григоренко вышел на свободу в апреле 1965 г. исключенным из партии, лишенным генеральского звания с предоставлением солдатской пенсии в размере 20 рублей (вместо генеральской, составлявшей 200–300 руб.), от которой опальный генерал отказался. Работу ему удалось найти только сторожем на туристической базе и грузчиком в двух магазинах. В это же время Петр Григорьевич включается в правозащитную деятельность – борьбу за демократизацию общественной жизни в рамках дозволенного законом. Побывав в заключении, он пришел к выводу, что подпольные организации, такие как созданный им «Союз борьбы за возрождение ленинизма», и подпольные методы малоэффективны.

Опальный генерал высказывался в поддержку Пражской весны и подписал коллективное письмо (вместе с Алексеем Костериным, Валерием Павлинчуком, Сергеем Писаревым и Иваном Яхимовичем), направленное в посольство Чехословакии, одобряющее независимый курс Коммунистической партии Чехословакии. Он выступил против ареста Анатолия Марченко. В самиздате распространялась сделанная им запись суда над Ириной Белогородской, у которой были найдены письма в защиту А. Марченко. Активное участие принимал П. Г. Григоренко в движении крымских татар за возвращение на историческую родину, в Крым. Осенью 1968 г. в связи с расследованием одного из крымско-татарских дел в квартире генерала и был произведен тот обыск, против которого он протестовал в письме «Не могу молчать!».

В мае 1969 г. в Ташкенте готовился большой процесс по делу группы крымских татар. Все они обвинялись по ст. 190-1 УК РСФСР – распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй. Петр Григорьевич получил вызов, где ему предлагалось выступить на суде в качестве общественного защитника. Позже выяснилось, что это была провокация. Но П. Г. Григоренко все же отправился в Ташкент, где был арестован 7 мая 1969 г. с предъявлением обвинения по ст. 190-1 УК РСФСР. Следствие по делу вел следователь Березовский, руководивший также следствием по делу 10 крымских татар и проводивший обыск в квартире разжалованного генерала в ноябре 1969 г.

После ареста 62-летнего опального генерала подвергли двум судебно-психиатрическим экспертизам – в августе и ноябре 1969 г. Первая, скрепленная подписями доктора медицинских наук, профессора Ф. Ф. Детенгофа, главного психиатра Туркестанского военного округа, полковника медицинской службы Е. Б. Кагана, а также врачей – судебных экспертов А. М. Славгородской и И. Л. Смирновой, проводилась в Ташкенте и заключила, что у П. Г. Григоренко не отмечено признаков психического заболевания и нет оснований сомневаться в его здоровье. Акт второй экспертизы был составлен в Центральном НИИ судебной психиатрии им. В. П. Сербского и подписан членом-корреспондентом Академии Медицинских наук (АМН) СССР Г. В. Морозовым, членом-корреспондентом АМН СССР, профессором В. М. Морозовым, профессором Д. Р. Лунцем, старшим научным сотрудником З. Г. Туровой и младшим научным сотрудником М. М. Мальцевой. В этом документе был продублирован вывод комиссии 1964 г. о психическом заболевании разжалованного генерала в форме патологического развития личности с наличием идей реформаторства. В ходе следствия, видимо, под известным давлением, профессор Ф. Ф. Детенгоф от заключения возглавляемой им ташкентской комиссии отказался[72].

В феврале 1970 г. суд по делу П. Г. Григоренко, проходивший без обвиняемого, признал его совершившим преступления по ст. 190-1 и 70 УК РСФСР и вынес определение о помещении в психиатрическую больницу. Более четырех лет продержали генерала в психиатрических лечебницах – 40 месяцев в Черняховской спецпсихбольнице, известной своим жестоким режимом и 9 месяцев в московской психбольнице общего типа «Белые столбы».

С трагическими днями генерала Григоренко переплетена судьба молодого врача Семена Глузмана. В 1971 г. в самиздате появились результаты заочной экспертизы, доказывающие факт психического здоровья П. Григоренко, автором которой и был 25-летний врач-психиатр С. Глузман, отдавший за этот документ 10 лет своей жизни – 7 лет в заключение и 3 года в ссылке.

Жена опального генерала Зинаида Михайловна Григоренко многократно обращалась с открытыми письмами к руководителям страны с просьбой освободить ее мужа, а также к руководителям коммунистических партий Великобритании и Италии с просьбой выступить в его защиту (письма распространялись в самиздате). Вызволить генерала из психиатрических застенок пытались А. Д. Сахаров, В. Ф. Турчин, В. Н. Чалидзе и другие правозащитники. П. Г. Григоренко вышел на свободу только в июне 1974 г.

В 1976 г. Петр Григорьевич вместе с Людмилой Алексеевой, Еленой Боннэр, Анатолием Марченко, Александром Гинзбургом, Юрием Орловым и другими правозащитниками подписал учредительный документ о создании независимой общественной Группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений.

В конце 1977 г. 70-летний правозащитник получил разрешение на 6-месячную поездку в США для хирургической операции и в гости к сыну. Находясь в Соединенных Штатах, он воздерживался от политических заявлений, напротив, называл гуманным решение советского правительства предоставить ему возможность поправить здоровье за границей. Но 13 февраля 1978 г. П. Г. Григоренко был лишен советского гражданства «за действия, наносящие ущерб престижу СССР». Изгнание было для ветерана Великой Отечественной войны тяжелейшим ударом. Он называл себя «эмигрантом поневоле» и неоднократно обращался в Президиум Верховного Совета СССР и к главам стран, подписавших Заключительный акт в Хельсинки, с требованием вернуться на Родину, выражая готовность предстать перед судом и доказать свою невиновность. В последние годы жизни, находясь на чужбине, Петр Григорьевич не отказался от правозащитной деятельности. Он выступал в защиту политзаключенных в СССР и против войны в Афганистане, написал воспоминания, которые сегодня представляют огромный интерес для изучения истории диссидентского движения в Советском Союзе[73].

Заочная посмертная комплексная экспертиза, проведенная комиссией из 13 ведущих российских специалистов в 1991 г. по постановлению Главной военной прокуратуры, показала, что принудительное лечение П. Г. Григоренко было необоснованным, т. к. психическим заболеванием он не страдал[74].

Людмила Алексеева, возглавляющая сегодня Московскую Хельсинкскую группу, в одном из интервью[75] на вопрос о самом тяжелом решении, которое ей приходилось принимать в жизни, назвала решение подписать свое первое письмо протеста в 1967 г. Отмечая смысловые различия понятий «инакомыслие» и «инакодействие», правозащитница объяснила свою точку зрения: «Когда моего друга Юлика Даниэля арестовали, были письма в его поддержку его друзей и его коллег-писателей. Я не участвовала в этой кампании, просто мне не приходило в голову, что я могу сказать что-то особенное. Я с упоением читала эти письма, перепечатывала их, распространяла. <…> Мы не были инакомыслящие. Потому что подавляющее большинство думающих людей думало так, как мы. <…> Другое дело – инакодействующие…» Именно к инакодействию, требующему большого мужества, а иногда и самоотречения, с учетом понимания последствий, ветеран правозащитного движения относит участие в оппозиционных демонстрациях, публичные выступления на собраниях, личные подписи под письмами протеста.

Создание и распространение открытых писем, обращений и заявлений протеста, коллективных и единоличных можно назвать одним из основных методов борьбы с режимом и формой проявления несогласия людей с проводимой советским государством внутренней политикой. Сам факт подписи уже был актом гражданского мужества и демонстрацией оппозиции. В связи с этим тексты писем, направляемые в официальные инстанции различным должностным лицам и ходившие в самиздате, с учетом их огромного количественного и содержательного потенциала являются одним из главных исторических источников по истории инакомыслия и диссидентского движения в СССР.

2.2. Материалы судебных процессов

Самостоятельным видом социально-политического самиздата являются материалы судебных процессов над правозащитниками или теми, кто подвергся преследованию за свои убеждения. Протоколы судебных заседаний составляют сегодня часть уголовно-следственных дел и хранятся в фондах силовых ведомств в государственных архивных учреждениях. При соблюдении определенных правил, ограничивающих доступ к сведениям личного характера, имеется возможность их использования в научных целях. Но в те времена, когда эти процессы были советской реальностью, вряд ли большинство рядовых граждан могло узнать о подробностях заседаний. В современной научной литературе существует мнение, что «показательные политические процессы над оппозиционными писателями и известными правозащитниками» использовались как один из «путей систематического профилактирования довольно многочисленного околодиссидентского культурного слоя»[76]. Процессы сопровождались тщательно подготовленными кампаниями в прессе с целью дискредитировать оппозицию в глазах простых людей и напугать потенциальных диссидентов.

Для правозащитников было важно присутствовать в зале судебного заседания, где происходили процессы над инакомыслящими, по нескольким причинам. Во-первых, для моральной поддержки своих товарищей. Во-вторых, чтобы придать гласности действительное содержание процесса, его ход, слова судей, прокуроров, подсудимых и их адвокатов. Хотя часто попасть на судебное заседание было очень непросто, т. к. залы намеренно заполнялись «людьми в штатском», пришедшими «по пригласительным билетам», а со стороны обвиняемого разрешалось присутствие только близких родственников. У родных и друзей, которым удавалось проникнуть в зал суда, выработались навыки запоминать по частям, а затем, по завершении очередного заседания, записывать ход судебных разбирательств. Материалы судебных процессов, напечатанные на машинке, становились, таким образом, доступными в самиздате, а с появлением ХТС регулярно публиковались в бюллетене правозащитников.

Адвокат Дина Каминская (защитник Владимира Буковского, Павла Литвинова, Юрия Галанскова) так пишет о политических судебных процессах в своих воспоминаниях: «Секретарь дает распоряжение впустить публику. И сразу же наш небольшой зал наполнился, набился до отказа какими-то необычными для суда людьми. Они все знали друг друга, громко разговаривали, смеялись, какая-то единая по своему облику “оперативно-комсомольская” масса. Потом это станет привычным, будет повторяться во время каждого процесса над инакомыслящими. Я начну отличать тех, кого видела раньше, от тех, кого впервые включили статистами в эту массовку. Они нужны были для того, чтобы заполнить зал “своей”, надежной публикой, чтобы не пустить в зал других – тех, кто с утра до вечера в течение трех дней будет стоять на улице перед судом и ждать каждой вести о своих друзьях-подсудимых. Так власти пытаются обеспечить закрытость этих “открытых” процессов. Так пытаются пресечь всякую возможность утечки информации из зала суда. И все же, чаще всего кому-нибудь из родственников подсудимых удавалось пронести в сумочке или в кармане пиджака магнитофон или кто-то умудрялся тайно стенографировать ход процесса. Так после каждого процесса появлялась почти дословная запись всего того, что происходило в суде»[77].

Одним из первых документов самиздата, получивших широкое хождение, была запись судебного процесса по делу Иосифа Бродского (февраль 1964 г.), сделанная журналисткой и писательницей Фридой Вигдоровой[78]. Сегодня специалисты, изучающие самиздатские тексты как «вторую (другую) культуру», относят этот документ к «высокому» или «классическому» самиздату. Многократно цитировались и широко известны неординарные для советского сознания ответы начинающего поэта-переводчика на вопросы судьи (фамилия которой – Савельева – также стала почти нарицательной) о том, кто награждает человека поэтическим даром и надо ли этому учиться.

Обращают на себя внимание речевые и личностные характеристики свидетелей со стороны защиты и обвинения, участвовавших в суде над И. Бродским. Хотя в советском праве не было таких понятий, как «свидетель обвинения» или «свидетель защиты», но по сути дела, выступая против обвиняемого или в его пользу, они таковыми являлись. Так, руководитель молодежного литературного объединения Ленинграда Наталья Иосифовна Грудинина, профессиональный поэт и переводчик, знакомая со стихами Бродского, называет его «очень талантливым поэтом, на голову выше многих, кто считается профессиональным переводчиком», обладающим «специфическим, не часто встречающимся талантом художественного перевода стихов». Объясняя особенности труда начинающих поэтов, Н. И. Грудинина иллюстрирует его шуткой, очень не понравившейся судье: «разница между тунеядцем и молодым поэтом в том, что тунеядец не работает и ест, а молодой поэт работает, но не всегда ест». Другой свидетель со стороны защиты, Ефим Григорьевич Эткинд, преподаватель Педагогического института им. Герцена, специалист в области поэзии, также знающий работы подсудимого, оценивает его как «человека редкой одаренности, …трудоспособности и усидчивости, …перед которым большое будущее». Анализируя качество переводов Бродского, Е. Г. Эткинд отмечает: «На меня произвели сильное впечатление ясность поэтических оборотов, музыкальность, страстность и энергия стиха. Поразило меня и то, что Бродский самостоятельно, без всякой посторонней помощи изучил польский язык. <…> Я много беседовал с Бродским и удивился его познаниям в области американской, английской и польской литературы». Пытаясь объяснить суду специфику труда переводчика, не имеющего ничего общего с тунеядством, филолог старается убедить судей: «Перевод стихов – труднейшая работа, требующая усердия, знаний, таланта. На этом пути литератора могут ожидать бесчисленные неудачи, а материальный доход – дело далекого будущего. Можно несколько лет переводить стихи и не заработать этим ни рубля. Такой труд требует самоотверженной любви к поэзии и к самому труду»[79]. К характеристике переводов подсудимого как «талантливых и ярких» присоединил свой голос профессор Педагогического института им. Герцена, лингвист, литературовед и переводчик Владимир Григорьевич Адмони: «Для меня ясно, что он трудится – трудится напряженно и упорно. А когда я сегодня – только сегодня – узнал, что он вообще кончил только семь классов, то для меня стало ясно, что он должен был вести поистине гигантскую работу, чтобы приобрести такое мастерство и такую культуру, которыми он обладает. К работе поэта-переводчика относится то, что Маяковский говорил о работе поэта: “Изводишь нужного слова ради / тысячи тонн словесной руды”».

Совершенно иные язык, стиль, риторику и аргументы демонстрируют свидетели обвинения. У всех речи начинаются с таких знакомых симптоматичных слов: «Я Бродского лично не знаю, не видел, не знаком, стихов его не читал, но…» Профессиональная компетенция обвинителей вызывает большие сомнения, т. к. все они довольно далеки от литературного труда. Эту сторону судебного разбирательства представляли: начальник Дома обороны, заместитель директора Эрмитажа по хозяйственным вопросам, трубоукладчик, пенсионер, преподаватель марксизма-ленинизма. Примечательно, что все они носят ясные и простые фамилии: Смирнов, Денисов, Николаев, Ромашов. Все они сомневаются в таланте молодого поэта и, ссылаясь на Энгельса, настаивают, что «лечить его надо принудительным трудом» и вообще «действовать по отношению к нему без пощады», потому что он «плохо влияет на молодежь». А свидетель-трубоукладчик, знающий Бродского «по выступлениям нашей печати», даже «захотел познакомиться с его книгами, пошел в библиотеки – нет его книг, спрашивал знакомых, знают ли они такого? Нет, не знают…». «Может, он очень талантливый, но почему же он не находит дороги в нашей литературе?» – искренне не понимает рабочий.

Среди материалов судебных процессов большую смысловую, эмоциональную и содержательную нагрузку несли на себе последние слова обвиняемых. Часто они распространялись в самиздате автономно от общих записей, как самостоятельные документы, имеющие особую ценность для читателей. Это и понятно, т. к. именно в «последнем слове» подсудимого запечатлена его личность. Следует отметить, что как в период своего самиздатского существования, так и сегодня в качестве исторического источника значение этих текстов чрезвычайно высоко. Изучение их представляется перспективным для прикосновения к тонкостям психологии феномена инакомыслия, а также проявления разномыслия в советском обществе. Кроме того, введение текстов последних слов в научную практику расширяет возможности в проведении биографических исследований, изучении персонального состава различных оппозиционных движений, генезиса их идеологии и т. д.

С юридической точки зрения, последнее слово подсудимого – последняя возможность обратиться к суду. По словам адвоката, Д. Каминской, существовала разница между последними словами в зависимости от характера процесса: «Как правило, в обычном уголовном деле последнее слово бывает очень кратким. Несколько слов о раскаянии и просьба о снисхождении, если подсудимый признает себя виновным, и просьба об оправдании, когда он свою вину отрицает. Для обвиняемых в политическом преступлении, особенно для тех, кто спорит с обвинением, последнее слово часто – главная стадия процесса. В последнем слове они могут сказать все то, что считают важным и полезным для своей защиты, в том числе и о мотивах, которые ими руководили. Никто из участников процесса не вправе в этой стадии задавать им вопросы, прерывать их, не вправе ограничивать подсудимых во времени. Только в одном случае председательствующий может останавливать подсудимого во время произнесения последнего слова, – если он “касается обстоятельств, не имеющих отношения к делу” (статья 297 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР)»[80].

Подтверждает сказанное адвокатом Юлий Даниэль, который в начале своей речи на процессе поделился размышлениями о значении последнего слова: «…я думал над тем, отказаться ли мне совсем от него <…> или ограничиться несколькими обычными формулировками. Но потом понял, что это не только мое последнее слово на этом судебном процессе, а может быть вообще мое последнее слово в жизни, которое я могу сказать людям. А здесь люди – и в зале сидят люди, и за судебным столом тоже люди. И поэтому я решил говорить»[81]. Во многом предчувствия поэта оправдались. Вернувшись из заключения, он более 15 лет был лишен возможности публиковать стихи и переводы под собственным именем. Произведения Ю. Даниэля попадали в печать под псевдонимом Ю. Петров или были «прикрыты» именами других поэтов – Давид Самойлов, Булат Окуджава.

Для того чтобы быть опубликованными в самиздате, тексты последних слов должны были попасть в руки правозащитников, находившихся на воле. Некоторое представление о технологии сбора этих материалов дает свидетельство Натальи Горбаневской, участницы демонстрации на Красной площади 25 августа 1968 г. против ввода советских войск в Чехословакию и составительницы сборника документов об этом событии и связанном с ним судебном деле. «Первым деянием по составлению будущей книги стала для меня работа над последними словами пяти демонстрантов и защитительной речью Ларисы Богораз. На этот раз, на удивление, в зал суда впустили много родственников, <…> которым удалось сделать записи. Из этих клочков надо было восстановить сказанное. <…> Последние слово и речь Ларисы ушли в самиздат буквально через два-три дня после суда…»[82]

В 1970 г. московский математик и переводчик Юлиус Телесин составил машинописный сборник «Четырнадцать последних слов»[83]. В сборник вошли защитительные речи (адвокатов) и последние слова подсудимых, произнесенные на политических процессах 1966–1970 гг.: А. Синявского и Ю. Даниэля; В. Буковского, Ю. Галанскова и А. Гинзбурга; украинского журналиста В. Чорновила; пятерых подсудимых – участников демонстрации на Красной площади 25 августа 1968 г. – Л. Богораз, П. Литвинова, В. Делоне, В. Дремлюги, К. Бабицкого; активиста крымско-татарского национального движения Г. Баева; распространителя самиздата И. Бурмистровича; публициста А. Амальрика. Осуждены эти люди были за разные деяния: нонконформизм в творчестве и «антисоветскую пропаганду» (Синявский, Даниэль, Амальрик), распространение «клеветы на советскую действительность» (Гинзбург, Галансков, Чорновил, Баев, Бурмистрович), организацию несанкционированных демонстраций и участие в них (Буковский и манифестанты, вышедшие на Красную площадь). Никто из этих подсудимых на суде не признал своей вины и все отстаивали право на свободу слова, творчества и демонстраций. Все вошедшие в сборник тексты были хорошо известны в самиздате, перепечатывались за границей на русском и на иностранных языках, но типографским способом сборник издан не был.

Последние слова обвиняемых попадали и в общие публикации, например, в упомянутые выше сборники документов: «Белая книга», «Процесс четырех», «Правосудие или расправа?», «Полдень». Позже они, как уже говорилось, регулярно появлялись на страницах выпусков бюллетеня «Хроника текущих событий».

В книге «Правосудие или расправа? Дело о демонстрации 22 января 1967 г.» опубликовано последнее слово Владимира Буковского[84], произнесенное им на суде 1 сентября 1967 г. (см. Приложение 2). Вспоминая об этом процессе, адвокат Буковского Дина Каминская пишет: «При всей своей нетрадиционности и неожиданности для советского суда это последнее слово было абсолютно традиционным для политических процессов дореволюционной России, когда обычно судебная трибуна использовалась для пропаганды политических убеждений. Предъявленное обвинение для Буковского было только предлогом, и мне временами казалось, что он о нем просто забывает. Забывает и о себе, и о том, что ждет его дальше, о тех последствиях, к которым может привести его последнее слово. <…> В этот день, 1 сентября 1967 года, в Московском городском суде впервые со времени наступления сталинского террора в открытом судебном заседании звучали слова такой беспощадной критики в адрес советского строя. Впервые говорил человек, которого не мог остановить судья, которого не испугало заявление прокурора о том, что “…здесь совершается новое уголовное преступление”. <…> Поздно вечером 1 сентября 1967 года был оглашен приговор: …Владимира, как организатора демонстрации и как человека, отказавшегося раскаяться, приговорили к трем годам лишения свободы – максимальному наказанию по статье 190-3[85] Уголовного кодекса РСФСР»[86].

Апеллируя к конституции, В. Буковский отстаивал право на демонстрации протеста как «мощного оружия в руках трудящихся» и неотъемлемую часть демократии. Он проводил параллели между законодательством Советского Союза и действиями фашистского режима в Испании, говорил о полицейской роли органов госбезопасности в нашей стране. Обвиняемый хорошо ориентировался в законодательстве и процессуальных нормах. Он отметил стремление следствия направить дело по ст. 70 – «Антисоветская агитация и пропаганда». Буковский потребовал пересмотра этой статьи Уголовного кодекса, т. к. «она дает возможность слишком широкого толкования» и разброса сроков осуждения. Закончил свое выступление подсудимый выражением уверенности, что организация протестной демонстрации – это не преступление, поэтому не может быть и раскаяния, а оказавшись вновь на свободе, он опять будет организовывать демонстрации протеста, потому что закону эта деятельность не противоречит.

Последние слова подсудимых отражают их индивидуальность, психологические и личностные особенности, их взгляды, иногда объясняют мотивы и причины участия в правозащитных акциях. Изучение персонального состава диссидентского движения в СССР, его психологической и нравственной составляющей невозможно без привлечения этих документов. В их содержании, однако, заложен и другой потенциал – они могут рассказать не только о своих авторах. Так, тексты последних слов обвиняемых в «Деле о демонстрации» свидетельствуют, что все вышедшие на Красную площадь 25 августа 1968 г. – люди образованные и неординарные, ясно осознававшие меру наказания, грозившую им за их выбор, – заявить о несогласии с политикой государства, в котором они жили. Когда читаешь их выступления в заключительный день процесса, то постоянно «спотыкаешься» об одергивающие замечания судьи и прокурора, «напоминавшие» подсудимым, о чем они «не вправе говорить». По итогам анализа замечаний представителей суда можно как минимум понять, какие ограничения гласности и свободы слова существовали в зале суда, а также увидеть характерные черты власти, ее страх и лицемерие.

Итак, подсудимые не вправе высказывать свое мнение о действиях советского правительства и советского народа; не допускается говорить о своих убеждениях, т. к. суд демонстративно настаивает на том, что обвинение предъявлено по поводу действий, а не убеждений; нельзя вести дискуссии, подвергать анализу сказанное прокурором или другими официальными представителями обвиняющей стороны; слова «антикультовский съезд» могут быть квалифицированы как «недопустимое выражение»; запрещено упоминать события в Чехословакии, потому что они также не являются поводом для предъявления обвинений, и т. д.

О чем говорили в последних словах те, кто вышел на Красную площадь? В таких словах нет митингового пафоса (как в речи В. Буковского), а звучат размышления о том, каким образом рядовой человек может выразить свое несогласие с политикой государства, в котором он живет, слышится стремление объяснить внутренние мотивы своих действий. Надо отметить, что общим для большинства последних слов, распространявшихся в самиздате, была убежденность подсудимого в своей правоте.

Лариса Богораз: «Я оказалась перед выбором: протестовать или промолчать. Для меня промолчать – значило присоединиться к одобрению действий, которых я не одобряю. Промолчать – значило для меня солгать. Я не считаю свой образ действий единственно правильным, но для меня это было единственно возможным решением. Для меня мало было знать, что нет моего голоса “за”, – для меня было важно, что не будет моего голоса “против”. Именно митинги, радио, сообщения в прессе о всеобщей поддержке побудили меня сказать: я – против, я – не согласна. Если бы я этого не сделала, я считала бы себя ответственной за эти действия правительства, точно так же, как на всех взрослых гражданах нашей страны лежит ответственность за все действия нашего правительства, точно так же, как на весь наш народ ложится ответственность за сталинско-бериевские лагеря, за смертные приговоры, за… <здесь прокурор “напомнил” о недопустимости рассуждать о действиях советского правительства и народа>. <…> У меня было еще одно соображение против того, чтобы пойти на демонстрацию. <…>

Но я решила, в конце концов, что для меня это не вопрос пользы, а вопрос моей личной ответственности»[87].

Павел Литвинов: «Я считаю чрезвычайно важным, чтобы граждане нашей страны были по-настоящему свободны. Это важно еще и потому, что наша страна является самым большим социалистическим государством и – плохо это или хорошо – но все, что в ней происходит, отражается в других социалистических странах. Чем больше свободы будет у нас, тем больше ее будет там, а значит, и во всем мире»[88].

Вадим Делоне: «Я прошу у суда не снисхождения, а сдержанности. Как вы сами сказали, нас судят не за убеждения. Нас судят за публичное выражение своих убеждений и за форму нашего протеста. Я просил бы суд помнить, что, независимо от того, допустили ли мы нарушение закона в нашей форме выражения, мы выражали наши убеждения открыто, откровенно, бескорыстно и с большой верой в нашу правоту»[89].

Владимир Дремлюга: «Всю свою сознательную жизнь я хотел быть гражданином, т. е. человеком, который спокойно и гордо выражает свои мысли. Десять минут я был гражданином. Я знаю, что мой голос прозвучит диссонансом на фоне общего молчания, имя которому – “всенародная поддержка политики партии и правительства”. Я рад, что нашлись люди, которые вместе со мною выразили протест. Если бы их не было, я вышел бы на Красную площадь один»[90].

Константин Бабицкий: «Я прошу вас, граждане судьи, видеть во мне и в моих товарищах не врагов советской власти и социализма, а людей, взгляды которых в чем-то отличаются от общепринятых, но которые не меньше любого другого любят свою родину и свой народ и потому имеют право на уважение и терпимость»[91].

Тональность «последних слов» могла быть разной, иногда довольно резкой. Так, например, у Андрея Амальрика[92] она носит явно обличительный характер: «Судебные преследования людей за высказывания или взгляды напоминают мне средневековье с его “процессами ведьм” и индексами запрещенных книг. Но если средневековую борьбу с еретическими идеями можно было отчасти объяснить религиозным фанатизмом, то все происходящее сейчас – только трусостью режима, который усматривает опасность в распространении всякой мысли, всякой идеи, чуждой бюрократическим верхам. Эти люди понимают, что началу развала любого режима всегда предшествует его идеологическая капитуляция. Но разглагольствуя об идеологической борьбе, они в действительности могут противопоставить идеям только угрозу уголовного преследования. Сознавая свою идейную беспомощность, в страхе цепляются за Уголовный кодекс, тюрьмы, лагеря, психиатрические больницы»[93].

О географических границах и масштабах хождения последних слов в самиздате может свидетельствовать такой факт: к следственному делу инженера объединения «Сельхозтехника» (г. Свердловск) Валерия Кукуя, в качестве вещественных доказательств, были приложены тексты последних слов А. Синявского, Ю. Даниэля, Ю. Галанскова. А. Гинзбурга и других участников «процесса четырех». В. Кукуй был осужден в 1971 г. по ст. 190-1 за перепечатку и распространение литературы, «порочащей советский государственный и общественный строй». К такой литературе было причислено, помимо речей осужденных московских писателей и поэтов, также «Собачье сердце» М. Булгакова[94]. Внешний вид этих приобщенных к делу листочков свидетельствует об условиях «бытования самиздата»: тонкая, просвечивающая бумага (калька или сродни папиросной), наползающие друг на друга строчки, интервал между которыми сведен к минимальному, чтобы больше поместилось на лист.

Последние слова А. Синявского и Ю. Даниэля, в отличие от рассмотренных выше, в основном посвящены анализу своих произведений в контексте дискуссии с официальными литературными критиками, привлеченными к процессу. Однако политический дискурс в них тоже присутствовал, да и трудно было его избежать, т. к. писатели «чувствовали реальную угрозу возрождения культа личности». Синявский обращал внимание суда на то, что он всегда был «другим», всегда «сбивался в сторону», изучая творчество Цветаевой, Мандельштама, Пастернака. Он пытался объяснить «элементарные», на его взгляд, «вещи»: художественный образ условен, автор не идентичен герою, а гипербола и фантастика – это литературные приемы[95]. Даниэль в своем последнем слове дал характеристику политическому судебному процессу, в котором волею судеб ему пришлось участвовать, а также проанализировал систему методов и приемов, которые использовались для осуждения писателей. Главной характеристикой процесса, по мнению Даниэля, являлась «глухота ко всем аргументам и объяснениям обвиняемых»: «все наши объяснения, как и сами произведения, написанные нами, повисают в воздухе, не принимаются в расчет»; произведения «прочитаны не так, как они были написаны, а нарочито и предвзято». Один из самых примитивных приемов, использованных для анализа литературных произведений, обращал внимание Даниэль, это приписывание мыслей героя автору. При помощи этой «методики» в материалах дела «еврей Юлий Маркович Даниэль был объявлен антисемитом». Другой метод – «изоляция отрывка из текста и таким способом доказательство всего чего угодно». Писатель детально проанализировал и другие приемы: подмена обвинения героя вымышленным обвинением советской власти; домысливание идеи за автора, чтобы обвинить его в «антисоветских выпадах», которых нет в произведении на самом деле; «подмена критики, когда несогласие с отдельным явлением выдается за несогласие со всем строем, с системой»[96].

«Великую принципиальность этого процесса» Варлам Шаламов увидел в том, что «Синявский и Даниэль сумели удержать процесс на литературоведческой грани, в лесах гротеска и научной фантастики, не признаваясь и не признавшись в антисоветской деятельности, требуя уважения к свободе творчества»[97].

Последние слова ходили в самиздате и в качестве самостоятельных документов, и в составе сборников и журналов. Причем могли публиковаться как полные тексты речей подсудимых, так и краткие пересказы их содержания с цитированием наиболее значительных моментов выступления. Например, ХТС часто печатала эти материалы именно в кратком изложении в разделах «Политические процессы» и «Суды».

Последнее слово обвиняемого в контексте изучения инакомыслия в СССР можно рассматривать как разновидность исторического источника, содержащего уникальную информацию. Значение этих материалов подтверждается их местом в самиздате, где они распространялись как автономные документы. Исследование идей диссидентского движения, его персонального состава невозможно без привлечения этих заключительных аккордов политических процессов, которые ярко характеризуют личность обвиняемого, иногда истоки его инакомыслия, цели оппозиционных действий и т. п.

2.3. Сборники документов

В завершающей части второй главы остановимся на самиздатских сборниках документов. Именно их один из ведущих специалистов в области самиздата А. Даниэль, прежде всего, причисляет к этой специфической и многогранной группе исторических источников. Выше (глава первая) были перечислены документальные сборники, созданные в связи с политическими процессами первой половины 1960-х гг.

Самые яркие документы из этих сборников были широко распространены среди читателей самиздата, их изымали при обысках. Сегодня их можно увидеть в материалах следственных дел осужденных по политическим статьям. Так, например, из «Белой книги» наиболее известными в самиздате стали последние слова Андрея Синявского и Юлия Даниэля, а также письмо-ответ Лидии Чуковской на выступление Михаила Шолохова; из «Процесса четырех» – речи осужденных Юрия Галанскова, Александра Гинзбурга, Веры Лашковой и обращение «К мировой общественности» Ларисы Богораз и Павла Литвинова.

Считается, что начало новому жанру самиздатской правозащитной литературы – документальным сборникам о политических процессах – положила именно «Белая книга». Обратимся к ее содержанию.

В начале книги цитируется «Ответ “Москвитянину”» (1846 г.) В. Г. Белинского, где критик говорит о том, что только слабое и незрелое общество боится говорить о своих недостатках и считает, что их обнародование может ему навредить. На сайте «Антология самиздата»[98] указано, что сборник включает 165 документов и состоит из трех частей.

В первой части собраны тексты, предшествующие суду: выдержки из рецензий иностранной прессы на сочинения Абрама Терца и Николая Аржака, биографические сведения о них, выступления иностранных деятелей культуры в их защиту, листовка, призывающая выйти 5 декабря 1965 г. на «митинг гласности» с требованием открытого суда над писателями, статьи официозных советских литераторов и письма «представителей советских трудящихся» с нападками на «перевертышей». В этот же раздел были включены письма и заявления известных московских авторов из литературной и научной среды (Льва Копелева, Анатолия Якобсона, Вячеслава Всеволодовича Иванова и др.), подготовивших для судебных органов отзывы о творчестве арестованных писателей, где опровергался антисоветский характер их произведений.

Вторая часть сборника содержит материалы уголовного дела Синявского и Даниэля. Запись судебного процесса (10–14 февраля 1966 г.) вели жены подсудимых – Мария Розанова и Лариса Богораз. Кроме того, сюда вошли репортажи из зала суда, опубликованные в советских газетах (иностранные корреспонденты на процесс допущены не были), и первые отклики на суд, появившиеся в западной печати.

В третью часть «Белой книги» включены отклики советской и зарубежной прессы на процесс и приговор. В сборник также вошли коллективные письма московских писателей в высшие судебные и партийные органы с просьбой отдать осужденных на поруки, речь Михаила Шолохова на XXIII съезде КПСС, ответное письмо Л. Чуковской.

Завершает «Белую книгу» анонимное «Письмо старому другу», автор которого – многолетний узник сталинских лагерей, писатель Варлам Шаламов – был установлен более чем двадцать лет спустя после появления сборника. По объему книга насчитывает более четырех сотен страниц.

Интересным контекстом самиздата был мониторинг реакции советской прессы на различные действия инакомыслящих. Вслед за правозащитными акциями или заявлениями, получившими широкую огласку в обществе, в советских газетах обязательно появлялись обличительные статьи. Анализ лексики этих публикаций сам по себе показателен и достоин исследовательского внимания как филологов, так и историков.

Например, в «Белой книге» помещен текст преподавателя русской литературы и члена Союза писателей СССР Дмитрия Еремина под названием «Перевертыши» («Известия», 13 января 1966 г.), изобилующий следующей терминологией: враги коммунизма, задворки антисоветчины, антисоветский пасквиль, нечистая совесть, нечистое воображение, черная рать антисоветчиков, отщепенцы, оборотни, ядовитые семена безыдейности, нигилизм, двуличие, бесстыдство. Этот десяток выражений и эпитетов заполнил первые 26 строк статьи. Далее говорится, что Синявский «пролез в Союз писателей», а Даниэль хотя и занимался переводами, все это было лишь «фальшивым фасадом, за которым скрывалась ненависть к нашему строю». <…> «Ничто им не любо в нашей стране…» Публикация же произведений за границей под псевдонимами свидетельствует о «глубоком нравственном падении» писателей[99].

Большой резонанс также вызвала в среде читателей самиздата публикация Зои Кедриной «Наследники Смердякова», напечатанная «Литературной газетой» (22 января 1966 г.). В своей обличительной статье литературный критик задалась целью дать «исчерпывающую характеристику творческого облика “внутреннего эмигранта”, стремящегося “сколотить советское литературное подполье”». Кедрина, не избежав такой банальной характеристики, как «антисоветчина, вдохновленная ненавистью к социалистическому строю», оценила прозу Аржака и Терца довольно красочно: «примитивно прямолинейная, художественно худосочная, нарочито запутанная, бессвязно бормочущая». К «простому и ясному идейному скелету», служащему каркасом «затасканной антисоветской пропаганды», однако, по ее мнению, надо пробиваться сквозь «непроходимые пустыни риторики» и «чащи всевозможных символов, аллегорий и перекрестных взаимоперевоплощений персонажей». Николая Аржака Кедрина обвиняет в «скудости мысли», а Абрама Терца – в «разложении личности»[100]. Литературоведческий анализ строится на отождествлении писателей с их персонажами (о чем говорили обвиняемые в своих последних словах), которые внушают автору «Наследников Смердякова» чувство брезгливости, а также множество других отвратительных чувств. Кедрина «уличила» Синявского и в том, что он «украл» приемы, образы, сюжетные ходы, характеристики у Достоевского, Салтыкова-Щедрина и у советской литературы 20-х гг., но использует их лишь с одной целью – «оклеветать наши идеалы»[101].

Содержание «Белой книги» построено таким образом, что центральную ее часть, документирующую судебный процесс, обрамляют материалы советской и зарубежной периодической печати с оценками, отзывами и реакцией вначале на арест писателей, а затем на вынесенный им приговор. В газетных и журнальных статьях отражен литературоведческий и политический взгляд отечественных и западных критиков, писателей, журналистов на произведения, опубликованные под именами Абрам Терц и Николай Аржак. Риторика, логика и аргументация этих статей свидетельствуют как о профессиональном уровне их авторов, так и о гражданской позиции последних.

В первой части книги защитником социалистического реализма выступил главный редактор журнала «Иностранная литература» Борис Рюриков. В поддержку статьи Д. Еремина «Иностранная литература» опубликовала письма писателей, музыкантов, театральных деятелей под заголовками «Это – предательство», «Таких не прощают», «Их удел – презрение».

В полемику с автором «перевертышей» вступил искусствовед Ю. Герчук. В письме редактору газеты «Известия» он заметил: «Уже много лет в нашей печати не появлялись статьи, написанные в таком тоне – переполненные грубыми ругательствами, истерическими восклицаниями, столь бессовестно передергивающие и перетолковывающие вырванные из контекста цитаты»[102]. Литературный критик, член Союза писателей Н. Роднянская в письме Верховному Совету СССР и «Литературной газете» обратила внимание на явное стилистическое тождество формулировок Д. Еремина и З. Кедриной с печатной фразеологией периода незаконных репрессий, а также на «попытку авторов обеих статей до начала судебного процесса и вместо лиц и органов, ведущих этот процесс, составить собственное, …обвинительное заключение, обнародовать его и тем самым, вольно или невольно, оказать давление на ход судебного разбирательства»[103]. Здесь же помещены письма поэта-переводчика А. Якобсона и научного работника В. Д. Меникера в Московский городской суд, искусствоведа И. Голомштока и художника Н. Кишилова в Верховный Суд РСФСР в защиту писателей с тщательным анализом их произведений и доказательством отсутствия в них антисоветской направленности и пропаганды[104].

В отзывах зарубежной печати в основном дается высокая оценка художественных произведений Терца и Аржака и самих авторов как талантливых литераторов: «Это явно сюрреализм; <…> это необыкновенно хороший роман; <…> это использование широкого спектра литературных приемов; <…> это в русской традиции – “Шинели” Гоголя, “Мы” Замятина; <…> это сатира на последний год сталинского правления; <…> странно, что русские запрещают использование удивительных возможностей человеческой фантазии; <…> было бы крайне ошибочным говорить о Терце как об антикоммунисте, ибо он по сию пору находится под обаянием Октябрьской революции; <…> вероятно, автор христианин и задает немарксистский вопрос: кто восстановит любовь в человеческом сердце? <…> это сатира на всю русскую жизнь, на ее бюрократию, бездеятельность, антисемитизм, но это сатира слишком страстная, чтобы ее можно было принять за какую-то пропаганду»[105].

Третья часть книги открывается статьями советских газет, которые посыпались с их страниц сразу же после объявления приговора: «Люди с двойным дном» («Вечерняя Москва», 14 февраля 1966 г.), «Факты изобличают» («Советская культура», 15 февраля 1966 г.), «Приговор клеветникам» («Правда», 15 февраля 1966 г.), «Удел клеветников» («Литературная газета», 15 февраля 1966 г.), «Клеветники наказаны» («Вечерняя Москва», 14 февраля 1966 г.). Перепечатано было также опубликованное в «Литературной газете» (17 февраля 1966 г.) письмо профессоров и преподавателей филологического факультета МГУ с выражением отношения к «беспринципной деятельности Андрея Синявского»[106].

Главное, что должен был понять читатель из этих образцов советской журналистики: «В результате судебного разбирательства – тщательного, объективного, с приобщением к делу множества неопровержимых материалов, документов, вещественных доказательств, была установлена истина во всей ее полноте. А вместе с тем во всем своем отталкивающем обличье выявилось подлинное лицо преступников – людей аморальных, циничных и опустошенных, для которых нет ничего святого – ни Родины, ни народа, ни его истории, ни его великих имен»[107]. Кроме того, чтобы не обременять советского человека мировоззренческими раздумьями, четко формулировались причины, приведшие писателей к бездуховности: «Активное неприятие советской действительности привело подсудимых и к активному неприятию советской литературы. Они отрицают жизненную основу нашей литературы – социализм и коммунизм»[108].

В то же время с осуждением приговора выступили британские коммунисты, французский поэт и прозаик Луи Арагон, национальный комитет писателей Франции, выразив также свое сожаление по этому поводу. Надо сказать, что после суда над писателями советская пресса остро реагировала на публикации в европейских газетах, опровергая их в свойственной себе риторике о «пасквилях, утках и фальшивках», не скупясь на ругательства в адрес осужденных писателей. Эти ответы также помещены в третьей части сборника.

При этом «ведущие советские юристы», члены-корреспонденты АН СССР и доктора юридических наук (В. М. Чхиквадзе, П. С. Ромашкин, М. С. Строгович, А. А. Пионтковский) поддержали приговор и даже обосновали его законность в своем заявлении в АПН, не избегая абсурдных формулировок: «Материалы судебного процесса с неоспоримостью свидетельствуют, что, распространяя свои сочинения за рубежом, они действовали с прямым умыслом, в целях подрыва и ослабления Советской власти»[109].

Из толстых художественно-публицистических журналов только два активно поддержали суд и приговор – это «Агитатор» (фельетонист Никодим Троекуров) и «Октябрь» (В. Кочетов, А. Дымшиц, С. Смирнов, П. Строков).

В третьей (последней) части «Белой книги» опубликовано письмо Ю. Даниэля из лагеря в редакцию газеты «Известия», спровоцированное тем, что, получив возможность после суда ознакомиться с публикациями советской и зарубежной прессы, писатель убедился, как «читатели наших газет, путем недобросовестных и жульнических приемов, введены в заблуждение относительно смысла, идейной направленности и даже художественных особенностей повестей и рассказов Терца и Аржака»[110].

Итак, «Белая книга» составлена по принципу тематического документального сборника, где в хронологическом порядке опубликованы документы, касающиеся первого послесталинского открытого политического процесса. Благодаря этому сборнику перед нами предстает развернутая картина, во всех красках рисующая историческое событие, с которым у многих ассоциируется начало правозащитного движения в СССР. И главное, публикация позволяет сквозь призму документов увидеть участников действа с их характерами, идеями, мировоззрением. Никакого редакторского вмешательства в опубликованные тексты, ставшие сегодня ценными историческими источниками, а также никаких комментариев идеологического или какого-либо другого характера составитель сборника не допустил. Здесь нашли место все известные самиздатские и официальные материалы как осуждавшие деяния властей по отношению к писателям, так и поддерживающие их.

Помимо известных сборников документов, посвященных резонансным судебным процессам или правозащитным акциям, в самиздате появлялись документальные издания, отражавшие нарушения прав человека в различных социальных и государственных структурах и имеющие не меньшее значение для общественного развития. Так, Владимир Буковский собрал статьи и документы под названием «Владимирская тюрьма». Этот сборник был опубликован в Нью-Йоркском издательстве «Хроника» в 1977 г. Цель книги – обратить внимание мировой общественности на положение политзаключенных в Советском Союзе. Современное значение этой публикации может рассматриваться в контексте расширения проблематики исследований феномена инакомыслия в нашей стране, с привлечением темы истории тюрем и лагерей, а также сведений о методах борьбы власти с диссидентами.

Сборник документов, составленный В. Буковским, включает три раздела: статьи и документы, посвященные статусу политзаключенного; материалы о Владимирской тюрьме (статьи, заявления, жалобы, ответы официальных органов); приложение, куда помещены жалобы и заявления самого автора-составителя.

Важнейшим документом первого раздела можно считать заявление в комиссию по законодательству Верховного совета СССР от заключенных Владимирской тюрьмы, мордовских и пермских лагерей строго режима. Заявители аргументировали необходимость изменения исправительно-трудового законодательства с учетом специфики статуса политического заключенного. Среди подписей – известные имена. Участники дела «самолетчиков» Марк Дымшиц и Эдуард Кузнецов; Игорь Огурцов – руководитель Всероссийского социал-христианского союза освобождения народа (ВСХСОН); Кронид Любарский, один из самых активных распространителей самиздатовской литературы[111], инициатор организации единого Дня политических заключенных[112]; Семен Глузман, заочно доказавший ошибочность вынесенного Петру Григоренко диагноза; Валентин Мороз и Вячеслав Черновол – деятели украинского национального движения; Габриэль Суперфин – создатель и распространитель самиздата и др.

В заявлении говорилось, что к лицам, осужденным по обвинению в нарушении законодательства по политическим, национальным и религиозным мотивам, нелепо применять меры перевоспитания, основанные, согласно действующим нормам права, на общественно-полезном труде и общеобразовательном обучении. Эти люди, подчеркивалось в документе, «совершили свои деяния не из-за отсутствия образования, трудовых навыков, не вследствие паразитического образа жизни, а в силу своих <…> убеждений»[113]. В связи с этим заявители предлагали определить особый правовой статус политзаключенного, включающий в себя более двух десятков положений, среди которых: содержание отдельно от прочих осужденных, предоставление права без ограничений пользоваться всякого рода литературой, исполнять религиозные обряды, сохранение избирательных прав, недопустимость унижения человеческого достоинства, обеспечение питанием по научно обоснованным нормам и др. Составители требований апеллировали к соответствующим статьям Конституции СССР и подписанной нашей страной Всеобщей декларации прав человека, гарантирующим свободу совести, религиозных и политических воззрений.

Во второй части сборника в статье Мальвы Ланда[114], Татьяны Ходорович[115] и Татьяны Великановой[116] приведены примеры наказания осужденных во Владимирской тюрьме, славившейся самым жестоким режимом по отношению к политзаключенным. Основное внимание уделено пыткам голодом – «режим пониженного питания» и холодом – заключение в штрафной изолятор (ШИЗО) или карцер. Помещение в карцер считалось наиболее строгим наказанием, поэтому в первый день изоляции выдавали только «450 г. тяжелого сырого хлеба, соль и кипяток», на второй день вступал в действие «режим пониженного питания». Последний означал, что заключенный получает не более 1300 калорий в сутки. Здесь же приведены списки заключенных с указанием сроков помещения в карцер и характеристикой состояния их здоровья[117].

Общим условиям содержания заключенных в тюрьме посвящено большинство документов сборника, в которых рассматриваются нормы питания, состав и качество продуктов, уровень медицинского обслуживания, правила пользования тюремным ларьком, содержание работы политзаключенных, доступность им книг, разновидности наказаний и т. д. Кроме того, перед читателем документов предстает картина борьбы политзаключенных за свои права, одним из основных методов которой (кроме голодовок) было направление жалоб различным официальным адресатам. При этом надо отметить, что политзаключенные очень хорошо ориентировались в законодательстве, демонстрировали высокий уровень правовой культуры и юридических знаний. Один из документов сборника завершается словами: «Все названные политзаключенные, несмотря на нечеловеческие условия существования, остались людьми, сохранили и даже развили в себе самые достойные человеческие качества, духовно не оскудели; многие продолжают интересоваться литературой: художественной, философской, научной; некоторые пытаются учиться, изучают иностранные языки»[118].

Обращает на себя внимание документ сборника, посвященный письмам политзаключенных. Письма были единственной ниточкой, связывающей их с родными людьми и волей в широком смысле слова. Они помогали сохранять душевные силы в долгие годы заключения. Поэтому «каждая попытка сотрудников МВД и КГБ ограничить и без того скудную возможность переписки рассматривается политзаключенными как попытка духовного удушения»[119]. Протестом против постоянных нападок на переписку были голодовки. В свою очередь, переписка использовалась администрацией тюрьмы как одно из средств шантажа, чтобы «сломать духовно», «принудить к лояльности». Для того чтобы отстаивать свои права на переписку, политзаключенным требовались хорошие знания нормативных документов, в данном случае – «Инструкции о переписке МВД СССР». В документе, анализирующем состояние дел с перепиской во Владимирской тюрьме, говорится о нарушении различных правовых норм. Тюремная цензура запрещала посылать поздравительные открытки, картинки для детей, вырезки из советских газет. Части писем могли изыматься, если в них цитировались советские книги или журнальные публикации. Письма конфисковались «по содержанию», при упоминании условий заключения («режимных вопросов») или сообщении о плохом состоянии здоровья. Создавались препятствия и для получения писем из дома: так, родные посылали 3–5 писем в месяц, а политзаключенному отдавали примерно 1 письмо в 2 месяца. Администрация могла «утаивать письма даже от детей заключенных»[120].

Сборник документов, составленный В. Буковским, не касается каких-либо масштабных акций правозащитников, но автор пытается привлечь внимание к наиболее закрытой и охраняемой сфере советского государства и поднимает завесу перед картиной пребывания в заключении, где борьба за свои права угрожала уже не свободе, а жизни осужденных. Придать гласности чудовищную практику отношения к политзаключенным в советских тюрьмах было одной из задач книги о Владимирской тюрьме.

Рассмотренные в этой главе лишь некоторые разновидности самиздата – письма и обращения протеста, материалы судебных процессов, последние слова осужденных по политическим статьям, сборники документов – демонстрируют, насколько разнообразны и многогранны содержательно тексты, относящиеся к перечисленным группам. Их информационные возможности велики, и вовлечение этих документов в исследовательскую практику в качестве исторических источников позволит расширить представление об инакомыслии в советском обществе, рассмотреть психологические и социальные аспекты явления, привычно определяемого сегодня как диссидентство.

В заключение главы хотелось бы упомянуть, что распространялись в самиздате не только документы, но и работы, а иногда и солидные исследовательские труды несогласных. Авторы изданных за границей книг пытались ответить на исторические, социологические, философские и политические вопросы, например: Р. Медведев «К суду истории» (1973) и «Книга о социалистической демократии» (1972), Л. Алексеева «История инакомыслия в СССР. Новейший период» (1984), В. Чалидзе «Права человека в Советском Союзе» (1974), А. Амальрик «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года» (1970) и др.

Четкой структурой и основательностью отличается книга Л. Алексеевой, построенная во многом на материалах «Хроники текущих событий». Изложение материала в ней начинается, по сути, со второй половины 1930-х гг., а заканчивается началом 1980-х гг. Автор детально раскрыла историю, содержание и основные направления оппозиционных движений в СССР – национальных, религиозных и как корневого звена этой системы – правозащитной деятельности. В исследовании Алексеевой мы находим полифонию имен, идей, мнений, событий. Большинство современных научных публикаций, посвященных истории диссидентских движений в Советском Союзе, во многом опираются именно на эту работу.

Особую группу самиздата представляет мемуарная литература, богатая фактическими данными, в том числе о ссылке, лагерях, «психушках», рисующая судьбу человека, находившегося в оппозиции к власти. Среди таких произведений можно назвать: А. Марченко «Мои показания», «От Тарусы до Чумы», «Живи как все», В. Буковский «И возвращается ветер…», П. Григоренко «В подполье можно встретить только крыс», Д. Каминская «Записка адвоката» и др. Значительное число произведений этого жанра сегодня можно найти в компьютерной базе данных Центра имени А. Сахарова[121].

Существенной частью самиздата были периодические издания – журналы, которые имели особое значение для развития оппозиционных движений, распространения мнений, информации, а также правового и гуманитарного просвещения. Журнальная периодика в качестве исторического источника интересна современному исследователю своей динамикой и периодичностью выхода номеров, разножанровостью и многотемьем, отражением различных сторон деятельности инакомыслящих, идей и направлений диссента в СССР. Этой разновидности самиздатских текстов посвящена следующая глава.

Глава 3

Журналы в самиздате

3.1. «Самое большое достижение правозащитников» – бюллетень «Хроника текущих событий»

…На основе выпусков «Хроники текущих событий» <…> советологи делают вывод, что в СССР существует и развивается «движение за гражданские права»…

Из записки КГБ при Совете Министров СССР от 21 декабря 1970 г.[122]

В культуре инакомыслия как общественного явления значительное место занимала деятельность по созданию и распространению «самодеятельной» журнальной периодики. Появление нелегальных журналов означало, с одной стороны, качественный рост и развитие самого самиздата, а с другой – организационное оформление различных оппозиционных движений. Едва ли не самым заметным явлением в истории советского самиздата было издание информационного бюллетеня правозащитников «Хроника текущих событий». Можно сказать и так: история «Хроники» – это один из самых ярких фактов истории правозащитного движения.

Первый выпуск «Хроники текущих событий» появился 30 апреля 1968 г. На титульном листе в качестве эпиграфа была приведена 19-я статья из «Всеобщей декларации прав человека»: «Каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное выражение их; это право включает свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений и свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ»[123]. Издание «Хроники» продолжалось до 1982 г., когда вышел ее последний, 65-й выпуск. За годы своего существования бюллетень из 15–20 страниц машинописи превратился в солидные журнальные номера, состоящие из сотни и более листов. Вся 15-летняя подборка выпусков ХТС (в настоящее время она доступна в сети «Интернет» на странице Историко-просветительского центра «Мемориал») насчитывает около 4 тыс. машинописных листов[124].

Информационно-хроникальный характер журнала определил основные правила подачи материала: фактологичность; стремление к достоверности, точности и полноте информации; принципиальный отказ от оценок – только констатация фактов нарушения прав человека в СССР, правозащитных выступлений и действий по осуществлению гражданских прав «явочным порядком»; ответственность в работе над материалом[125]. Создатели бюллетеня придавали большое значение вопросам достоверности и точности сведений. В ХТС № 7 (30 апреля 1969 г.) отмечается: «…в тех случаях, когда нет абсолютной уверенности в том, что то или иное событие произошло, “Хроника” указывает, что сообщение дается по слухам. <…> Ряд неточностей возникает в процессе размножения экземпляров…»[126] В итоге журнал приобрел репутацию очень аккуратного источника информации о нарушении прав человека в СССР и правозащитном движении[127]. Так, инкриминируя С. А. Ковалеву редактирование 28–34 выпусков «Хроники», судебное следствие пыталось изобличить его в публикации лживых или ошибочных сведений. Проверка 700 сообщений, составлявших названные номера журнала, обнаружила только 11 фактов, вызывающих сомнение, и лишь 2 явные ошибки[128].

Появление «Хроники» сегодня связывают с именами Алексея Костерина, Петра Григоренко, Павла Литвинова, Ларисы Богораз, Петра Якира, Виктора Красина[129], Ильи Габая и Натальи Горбаневской. Хотя, по воспоминаниям последней, «идея самиздатского информационного бюллетеня носилась в воздухе и нельзя сказать, чтобы она кому-нибудь принадлежала»[130]. Тем не менее первым редактором ХТС была именно Н. Горбаневская.

Значение журнала заключалось не только в информировании о нарушениях прав человека и распространении идей правозащитников, но также в поддержании связей между различными правозащитными группами, организациями и другими направлениями диссидентского движения. Самым большим достижением правозащитников называл «Хронику» А. Д. Сахаров[131], а Р. А. Медведев видел в регулярном выпуске машинописных журналов элементы организации, в ходе которой несколько оппозиционных кружков объединяются в своеобразное движение[132]. А. Даниэль определил бюллетень правозащитников «информационным стержнем инакомыслия в СССР»[133].

Нелегальный характер издания объяснял анонимность редакции «Хроники». После ареста Н. Горбаневской (1969) редактором бюллетеня до 1972 г. был А. Якобсон. В последующие годы редакция неоднократно менялась, часто из-за арестов, но оформление журнала, подход к отбору материала, принципы его подачи оставались неизменными. Тиражирование «Хроники» осуществлялось в традициях самиздата самими читателями по мере ее распространения. Первый «тираж» обычно не превышал 12 экземпляров машинописного текста через один интервал на папиросной бумаге. Как афористично подметил А. Даниэль, ХТС «разъезжалась по разным городам Союза, размножаясь по дороге, как амебы, делением»[134]. Постепенно расширялась тематика и география сообщений бюллетеня. В 1974 г. в Нью-Йорке Павел Литвинов вместе с Валерием Чалидзе[135] и Эдвардом Клайном организовали переиздание самиздатских выпусков «Хроники» в типографском виде, перевод и распространение их на Западе и возвращение части тиража в СССР.

К концу 1970 г., когда вышел 17-й выпуск бюллетеня, издательская деятельность правозащитников всерьез обеспокоила органы государственной безопасности. В записке КГБ от 21 декабря 1970 г. подчеркивалось, что «…“самиздат” за последние годы претерпел качественные изменения. Если пять лет назад отмечалось хождение по рукам <…> идейно порочных художественных произведений, то в настоящее время все большее распространение получают документы программно-политического характера. За период с 1965 г. появилось свыше 400 различных исследований и статей по экономическим, политическим и философским вопросам, в которых с разных сторон критикуется исторический опыт социалистического строительства в Советском Союзе, ревизуется внешняя и внутренняя политика КПСС, выдвигаются различного рода программы оппозиционной деятельности»[136].

В 1972–1973 гг. правительство предпринимает наступление на правозащитное движение, частью которого стали репрессии в отношении издателей «Хроники текущих событий». В январе 1972 г. было возбуждено дело № 24, содержанием которого являлось расследование обстоятельств, связанных с изданием и распространением ХТС[137]. Обыски прошли в Москве, Ленинграде, Новосибирске, Вильнюсе, Киеве. По делу о «Хронике» были арестованы десятки людей, в том числе П. Якир, К. Любарский, В. Красин, Ю. Шиханович[138].

В результате издание очередных номеров «Хроники» приостановилось более чем на год. Но редакция не прекращала свою работу, она продолжала собирать материал для очередных выпусков. 1973 г. было посвящено два бюллетеня, 29-й и 30-й, которые вышли лишь в начале 1974 г. вместе с 28 номером ХТС за 31 декабря 1972 г., а следом за ними появился 31 выпуск (17 мая 1974 г.)[139]. По мнению Л. М. Алексеевой, значение возобновления «Хроники» заключалось в том, что заработали информационные каналы правозащитников, ожила связь между отдельными группами, кризис правозащитного движения был преодолен, и оно вновь вышло на видимые позиции, борьба за права человека в СССР продолжалась[140]. Н. Горбаневская подчеркивала, что через выпуски «Хроники» все заключенные в лагерях, тюрьмах и психиатрических больницах могли рассчитывать на связь с внешним миром[141]. Такая оценка свидетельствует не только об информационной, но и организационной роли бюллетеня в деятельности оппозиции.

Итак, за 15 лет (с 1968 по 1982 г.) в самиздате было распространено 64 из 65 выпусков «Хроники текущих событий» (59-й выпуск был изъят органами госбезопасности и до читателя не дошел). Общий количественный анализ выпусков показал некоторые закономерности в развитии бюллетеня (см. табл.). Первые пять лет, до кризиса 1973 г., «Хроника» выходила обычно 6 раз в год, как правило, в феврале, апреле, июне, августе, октябре и декабре. В последующие годы – 4 раза в год, по сезонам. Объем материалов вырос с 80 листов в 1968 г. до 583 – в 1977 г. Причем на протяжении периода издания бюллетеня количество выпусков за год сократилось в 1,5–2 раза, а их листаж вырос в 3–4 раза.

Таблица

Распределение выпусков информационного бюллетеня правозащитников «Хроника текущих событий» по годам

Самый короткий из всех выпусков «Хроники», третий (6 листов), появился в самиздате 30 августа 1968 г. Он посвящен событиям, связанным с вторжением войск Варшавского договора в Чехословакию летом 1968 г., в том числе в нем дана информация о демонстрации на Красной площади 25 августа, в которой приняли участие К. Бабицкий, Л. Богораз, В. Делоне, В. Дремлюга, П. Литвинов, В. Файнберг, Н. Горбаневская и Т. Баева. Самый увесистый по объему, 63-й выпуск (202 листа) датируется 31 декабря 1981 г. В этом бюллетене содержатся сведения о двух десятках политических судебных процессов (причем оба отмеченные журнала содержат сведения о судах над А. Марченко), арестах и обысках, деятельности правозащитников на Украине, в Грузии и Литве, преследовании верующих, а также репрессиях в отношении Рабочей комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях и Инициативной группы защиты прав инвалидов, о положении в тюрьмах, лагерях, ссылках и психиатрических больницах и т. д. При сравнении этих выпусков видно, насколько организационно выросло правозащитное движение, какие разнообразные проблемы попадают в сферу его внимания, как окрепла его связь с другими формами диссента.

Думается, что первый выпуск «Хроники» достоин того, чтобы рассмотреть его подробно. ХТС № 1 включает 7 разделов, оформившихся в последующих номерах журнала в постоянные рубрики. Содержание выпуска, напечатанное на первой странице бюллетеня, выглядит так: 1) процесс Галанскова, Гинзбурга, Добровольского и Лашковой; 2) протесты в связи с процессом; 3) репрессии в связи с протестами; 4) обращение к Будапештскому совещанию коммунистических и рабочих партий; 5) политзаключенные; 6) ленинградский процесс; 7) арест Валентина Пруссакова[142].

В начале этого номера говорится о судебном процессе, проходившем в январе 1968 г., по делу Ю. Галанскова, А. Гинзбурга, А. Добровольского и В. Лашковой, обвиненных в антисоветской агитации и пропаганде. Приведены их биографии. Отмечены факты нарушения гласности процесса и проявление интереса к нему со стороны как советских людей, так и иностранных корреспондентов: «Процесс формально был открытым, но вход на него был по пропускам. В ноябре 1967 г. в Мосгорсуд было направлено письмо со 116 подписями, авторы которого, ссылаясь на существующую практику закрытого доступа на открытые процессы, заранее просили обеспечить им возможность присутствовать на этом процессе. Ни одному из подписавших письмо такой возможности не было предоставлено – практика распределения пропусков на процесс до сих пор остается не совсем ясной. Известно только, что кроме большого числа работников КГБ и членов комсомольских оперотрядов, немногих представителей юридической общественности (так, на Московскую коллегию адвокатов было выдано всего два пропуска), остальная часть публики в основном получила пропуска в райкомах КПСС. <…> Большое число людей, несмотря на жестокие морозы, собиралось около здания суда, особенно к концу судебных заседаний. Наибольшее количество – человек 100 (не считая иностранных корреспондентов и огромного количества стукачей) – собралось в последний день, к объявлению приговора».

Во втором разделе дается характеристика важнейших писем, с наибольшим числом подписей, которые явились откликом на суд. Например, письма генеральному прокурору СССР и в Верховный суд РСФСР об отсутствии гласности на процессе и вмешательстве органов КГБ в обстановку суда, о тенденциозности суда и приговора (80 и 224 подписи соответственно), письма родственников и друзей подсудимых в редакции газет «Известия», «Вечерняя Москва», «Комсомольская правда», «Литературная газета» с опровержением опубликованных на их страницах обвинительных статей. Как наиболее содержательное называется обращение И. Габая, Ю. Кима и П. Якира «К деятелям науки, культуры, искусства», где политические процессы конца 1960-х гг. ставятся в прямую связь с другими явлениями ресталинизации в стране. Отмечается также, что ни на одно письмо ответа не последовало.

В третьем разделе помещены факты так называемых внесудебных преследований: невеста А. Гинзбурга и жена Ю. Галанскова были вызваны в прокуратуру г. Москвы для «профилактической беседы» на тему распространения ложных сведений о процессе; два активных участника протестов – кандидат физико-математических наук А. Вольпин и переводчица Н. Горбаневская – были подвергнуты принудительной госпитализации в психиатрическую больницу; исключены из партии люди, подписавшие те или иные письма, причем, как указано в «Хронике», вне зависимости от решения первичной организации и от того обстоятельства, рассматривалось ли вообще дело на собрании парторганизации; со многими беспартийными «подписантами» проведены беседы по месту работы с предложениями уволиться по собственному желанию.

В четвертом разделе бюллетеня напечатано обращение, направленное 24 февраля 1968 г. Консультативному совещанию коммунистических и рабочих партий в г. Будапеште. В обращении, подписанном в том числе Ю. Кимом, И. Габаем, П. Григоренко, П. Якиром и др., говорится о политических процессах конца 1960-х гг., в ходе которых людей судят за убеждения. Обращается внимание на то, что индивидуальные и коллективные письма протеста, направляемые в различные судебные, правительственные и партийные органы, остаются без ответа, в то время как многих «подписантов» увольняют с работы, насильственно помещают в психиатрические больницы, вызывают на беседы в КГБ, где угрожают арестом. В документе указывается также на факты наличия политзаключенных в лагерях и тюрьмах СССР и дискриминации малых народов (например, крымских татар), борющихся за национальное равноправие.

Пятый раздел первого выпуска «Хроники» посвящен политзаключенным. В нем приводятся сведения: о голодовке в Мордовских лагерях, в которой участвовали Ю. Даниэль, Б. Здоровец, В. Калныньш, С. Мошков, В. Ронкин, Ю. Шухевич, об отказе А. Синявского подать просьбу о помиловании, о постановке под административный надзор освободившегося из заключения Л. Ренделя.

В шестом разделе дана информация о суде в г. Ленинграде над участниками ВСХСОН, а также приводится устав этого Союза и список 17 осужденных по делу (И. Огурцов, М. Садо, Л. Бородин, Е. Вагин и др.).

В последней части первого выпуска кратко упоминается о несостоявшемся суде над студентом Института инженеров железнодорожного транспорта В. Пруссаковым, у которого были изъяты стихи собственного сочинения и предъявлено обвинение по ст. 70 УК РСФСР.

Информация о судебных политических процессах, внесудебных преследованиях политзаключенных обязательно присутствует во всех номерах начиная с первых выпусков «Хроники». Географические рамки материалов постепенно расширяются: так, например, в ХТС № 7 (30 апреля 1969 г.) сообщается о событиях в 34 городах[143]. В 15 выпуске ХТС, датированном 31 августа 1970 г., впервые как самостоятельная рубрика появились известия о политических процессах в городах Советского Союза. С 16 номера (31 октября 1970 г.) «Хроника» начала знакомить читателей самиздата с процессами прошлых лет, не получившими освещения на страницах предыдущих выпусков журнала. В ХТС № 5 (31 декабря 1968 г.) впервые были помещены материалы о преследовании верующих. Вести из тюрем и лагерей, факты психиатрических репрессий, эпизодически встречавшиеся в выпусках «Хроники» 1968–1969 гг., становятся постоянной темой бюллетеня с 1970 г. 33-й номер ХТС (31 декабря 1974 г.) полностью посвящен политзаключенным. В этом году впервые отмечался День политзаключенного (30 октября)[144]. Сведения о национальных движениях попадают на страницы бюллетеня начиная со второго номера (30 июня 1968 г.), где они касались судьбы крымско-татарского народа. 7-й выпуск содержит информацию о движении народов Месхетии за возвращение на историческую родину. Уже в первые два года издания «Хроника» публикует материалы о событиях на Украине и о еврейском движении за выезд из СССР. С начала 1970-х гг. ХТС пополняется данными о национальных движениях и преследованиях верующих в Литве, а осенью этого же года – о событиях в Армении.

Материалы «Хроники» позволяют узнать о деятельности различных инициативных групп и организаций, создававшихся инакомыслящими. Так, в ХТС № 10 (31 октября 1969 г.) помещены сведения о преследовании Инициативной группы по защите гражданских прав в СССР. Последующие номера информируют о деятельности других правозащитных групп, например, о Хельсинкской группе – ХТС № 44 (16 марта 1977 г.), Инициативной группе защиты прав инвалидов в СССР – ХТС № 51 (1 декабря 1978 г.) и т. д.

Таким образом, ко второй половине 1970-х гг. определилась тематика бюллетеня и были сформированы его основные разделы: «Суды», «Аресты», «Внесудебные преследования», «Обыски и допросы», «В тюрьмах и лагерях», «В психиатрических больницах», «Преследования верующих», «Преследования крымских татар», «Право на выезд», «Еврейское движение», «События на Украине, в Литве, Армении, Грузии», «По страницам советской печати», «После освобождения», «В ссылке», «Письма и заявления», «Краткие сообщения», «Биографии», «Официальные документы», «Новости самиздата», «Поправки и дополнения». В начале 1980-х гг. бюллетень приобрел не только солидный объем, но и четкую структуру.

Остановимся подробнее на двух рубриках, многогранно характеризующих правозащитное движение и тесно с ним связанных в логике отношений с советским режимом: «Суды» и «В тюрьмах и лагерях».

Описание судебных процессов, занимающее довольно большое информационное пространство «Хроники», представляет собой подробное освещение хода самого суда и так называемых «околосудебных» деталей. В результате исследователями материалов ХТС могут быть проанализированы особенности следствия, нарушения объективности судебных заседаний, несостоятельность предъявленных обвинений или несоответствие приговора существующему законодательству, доказательства нарушения гласности суда и т. д. Записи протоколов судебных заседаний выходили также «отдельными изданиями» в самиздате, несмотря на то, что проникнуть в зал суда было делом весьма непростым, не говоря уже о стенографии или каком-то другом способе фиксации происходящего. В поле зрения бюллетеня попадали суды не только над правозащитниками, но и над представителями самостоятельных оппозиционных движений: национальных, религиозных, экономических и др.

Содержательная структура раздела «Суды» чаще всего была такой: краткая биографическая справка о подсудимом, где внимание обращается на проявление инакомыслия или диссидентскую деятельность; имена судей, обвинителей и адвокатов; предъявленное обвинение; описание хода судебного заседания (здесь может быть разная степень подробности, в зависимости от наличия у редакции информации); атмосфера вокруг процесса, реакция советской прессы и мировой общественности. По объему публикация о суде могла иметь вид краткой справки или занимать несколько десятков страниц.

Материалы суда над участниками демонстрации 25 августа 1968 г., прошедшей в начале октября 1968 г. в Москве, были помещены в 4-м выпуске «Хроники» (31 октября 1968 г.). В издании было отмечено: нарушение закона – к суду не привлечены те, кто избивал демонстрантов; отход от принципа открытости политического процесса – друзья и сочувствующие в зал не допускались; отсутствие состава преступления и несоответствие приговора законодательству. Известно, что статьи 190-1 и 190-3, по которым обвинялись демонстранты, не предусматривали ссылку, к которой их приговорили.

ХТС № 6 (28 февраля 1969 г.) информировал читателей самиздата о суде над И. Белогородской. Подробный анализ следственных мероприятий и хода самого судебного заседания показал, что право подсудимой на защиту было искусственно ограничено. По свидетельству документов самиздата, этот вошел в историю как первый, когда под суд отдали не изготовителя, а лишь распространителя писем в защиту человека, «на которого обрушилась государственная машина», – А. Марченко.

Впервые подробное описание судебного заседания с приведением вопросов и ответов участников разбирательства, слов свидетелей, речей прокурора и адвоката было помещено на страницах ХТС № 15 – это суд над Н. Горбаневской. Материалы «Хроники» почти хронометрически освещают то, что происходило в зале суда. Линию защиты представляла легендарный адвокат правозащитников – Софья Васильевна Калистратова. Драматизм этого дела усугублялся использованием методов «карательной медицины». Сама обвиняемая не была допущена в зал суда, т. к. была помещена в психиатрическую лечебницу. Публикация журнала производит очень сильное эмоциональное впечатление. Истинное восхищение вызывает С. В. Калистратова – незаурядный, яркий человек, профессионал высочайшего класса. Ее вопросы в ходе судебного разбирательства и заключительная речь, длившаяся более полутора часов, демонстрируют всю несостоятельность выстроенного обвинения.

Последнее слово обвиняемого впервые появилось на страницах «Хроники» в материалах суда над А. Амальриком и Л. Убожко – ХТС № 17 (31 декабря 1970 г.). Информация об этом судебном процессе лаконична, т. к. он проходил далеко от Москвы, в г. Свердловске. Кроме того, А. Амальрик, которому инкриминировалось авторство и распространение эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 г.?», заметок «Нежеланное путешествие в Сибирь» и других документов, отказался участвовать в судебном разбирательстве, давать показания и отвечать на какие-либо вопросы суда. В своем последнем слове правозащитник сравнил судебные преследования за взгляды со средневековыми «процессами над ведьмами», назвал их проявлением идейной беспомощности режима, которая приведет к его развалу.

Тюремно-лагерная хроника также представлена во всех выпусках бюллетеня начиная с первого. Если сведения о судебных преследованиях диссидентов сохранились, кроме того, в материалах архивно-следственных дел и возможно их компаративное изучение, то информация о местах заключения уникальна. В дополнение к самиздату источником для выяснения того, как функционировала «брежневско-андроповская» пенитенциарная система, могут служить, пожалуй, еще только воспоминания бывших политзаключенных и художественные произведения.

В ХТС № 2 напечатано письмо автора книги «Мои показания» А. Марченко, направленное в различные инстанции, в том числе в общество Красного креста, министерство здравоохранения, президенту Академии медицинских наук, директору института питания, председателям правления Союзов журналистов и писателей СССР и др., о положении политзаключенных в лагерях и тюрьмах Советского Союза. В письме говорится о нормах питания, принудительном труде и дисциплинарных порядках в местах заключения, которые практически лишают помещенных сюда людей возможности сохранить здоровье. «Положение политических заключенных во всем приравнено к положению уголовных, а кое в чем и значительно хуже: для политических заключенных наименьшая мера – лагерь строгого режима, для уголовных существует общий режим и более слабый; уголовные могут быть освобождены после 2/3 или 1/2 срока, политические отбывают свой срок полностью, “от звонка до звонка”. <…> Политзаключенные – люди, как правило, занимающиеся общественно-полезным трудом: инженеры, рабочие, литераторы, художники, научные работники. В лагере к ним в качестве “меры перевоспитания” применяется принудительный труд. При этом лагерная администрация использует труд как наказание: слабых принуждают исполнять тяжелую физическую работу, людей интеллигентных профессий заставляют заниматься неквалифицированным физическим трудом. Невыполнение норм рассматривается как нарушения режима и является поводом для различных административных наказаний – от лишения свидания до карцера и камерного режима. Наисильнейшая мера воздействия на заключенных – голод. Общие нормы питания таковы, что человек испытывает постоянную недостачу питания, постоянное недоедание. Суточная калорийность лагерного пайка – 2400 калорий (норма для 7–11 летнего ребенка), и этим взрослый, работающий на физической работе мужчина должен довольствоваться изо дня в день на протяжении многих лет, иногда 15–25! В основном эта калорийность покрывается за счет черного хлеба (700 г. в день). Свежих овощей, сливочного масла и многих других необходимых продуктов заключенные вообще никогда не видят – их запрещено продавать даже в лагерном ларьке (как и сахар)»[145].

Необходимо отметить, что из номера в номер объем сведений о политзаключенных увеличивался: краткие эпизоды о судьбах отдельных людей, их сопротивлении нарушениям прав человека за колючей проволокой уступают место многочисленным и подробным сообщениям из тюрем и лагерей. Так, например, в ХТС № 7 данной теме соответствует шесть фактов, а в № 11 уже выделены самостоятельные подразделы, посвященные положению во Владимирской тюрьме и в Мордовских лагерях, в ХТС № 15 помещен список женщин-политзаключенных, перечень политзэков в ХТС № 27 (15 октября 1972 г.) занимает несколько страниц, а 33 выпуск, насчитывающий более полусотни страниц, как отмечалось выше, полностью посвящен Дню политзаключенного в СССР. К середине 1970-х гг. раздел «В тюрьмах и лагерях» получил следующую структуру: Во Владимирской тюрьме; В Чистопольской тюрьме; В Мордовских лагерях; В Пермских лагерях; В лагерях общего режима; После освобождения; письма и обращения политзаключенных; В защиту политзаключенных.

Значительное место в материалах этой тематики принадлежало публикациям списков политзаключенных. Кроме указания имени здесь приводились данные о возрасте, состоянии здоровья, причине осуждения (по какой статье и на какой срок). Иногда эти сведения дополнялись краткими биографическими справками в связи с правозащитной или иной оппозиционной деятельностью, информацией о судебных процессах. Часто бюллетень сообщал о голодовках, посредством которых осужденные по политическим статьям выражали протест против нарушения их прав в условиях заключения или отмечали День политзаключенного. Со второй половины 1970-х гг., когда был налажен информационный канал из заключения на волю, «Хроника» помещала в своих выпусках разнообразные сведения о лагерном и тюремном режимах, взаимоотношениях заключенных с администрацией, конкретных судьбах осужденных.

Кроме перечисленных и подробно рассмотренных рубрик, определяющих структуру журнала, в содержании его номеров имеется немало фактов, отражающих различные стороны советской действительности.

Например, в ХТС № 10 под заголовком «Книжное обозрение» даны краткие рецензии на книги А. Романова о Сергее Королеве и С. Резника о Николае Вавилове. Отмечалось, что ни слова не сказано о репрессиях, которым подвергся сам Королев и другие создатели первых советских космических ракет. Обойдены молчанием также факты ареста и трагической гибели выдающегося советского генетика. Опасные шаги к ресталинизации видели создатели 10-го выпуска «Хроники» и в подготовке к торжественному празднованию 90-летия И. В. Сталина.

В 14-м номере бюллетеня (30 июня 1970 г.) опубликован анонс самиздатского сборника документов «Существует ли в Советском Союзе цензура?», анализирующего важнейшие законодательные акты 1917–1922 гг., регулирующие издательское дело в стране: «Декрет о печати» и Положение о Главном управлении по делам литературы и издательств (Главлите).

Список частично или полностью запрещенных к показу кинофильмов поместил на своих страницах 19-й выпуск «Хроники» (30 апреля 1971 г.). Сегодня эти произведения 1960-х гг. считаются наиболее талантливыми и самобытными образцами советского киноискусства: «Фрески Киевские» и «Саят – Нова» С. Параджанова, «Интервенция» Г. Полоки, «Про Асю Клячину» А. Кончаловского, «Андрей Рублев» А. Тарковского, «Поименное голосование» и «Один час в кабинете Ленина» Л. Пчелкина, «Мольба» Т. Абуладзе, «Дневные звезды» И. Таланкина и др.

В 34-м выпуске (31 декабря 1974 г.) журнала были опубликованы сведения о разгоне 15 сентября 1974 г. в Москве выставки 24 независимых художников (Оскара Рабина, Евгения Рухина, Надежды Эльской и др.).

Об истории и положении клубов самодеятельной песни, созданных в 1967 и легализованных в 1973 гг., рассказала читателям самиздата 41-я «Хроника» (3 августа 1976 г.).

О выходе бесцензурного литературного альманаха «Метрополь» и судьбе его создателей говорилось в выпуске № 52 (1 марта 1979 г.).

В предпоследнем, 64-м, номере «Хроники» (30 июня 1982 г.) помещен материал о последних трагических годах жизни и смерти русского писателя В. Шаламова, отдавшего 20 лет сталинским лагерям.

Самостоятельное место отводил бюллетень публикациям об Александре Солженицыне и Андрее Сахарове. Так, редакция «Хроники» выражала свое отношение к масштабу этих личностей, значению их идей и деятельности в контексте развития инакомыслия в СССР.

«Хроника» опубликовала подробные материалы об исключении А. И. Солженицына из Союза писателей (ХТС № 11, 31 декабря 1969 г.), о присуждении и вручении ему Нобелевской премии «за нравственную силу в развитии лучших традиций русской литературы» (ХТС № 16, 31 октября 1970 г.; ХТС № 22, 10 ноября 1971 г.; ХТС № 25, 20 мая 1072 г.) и о высылке писателя из СССР (ХТС № 32, 17 июля 1974 г.). В 44-м выпуске бюллетеня (16 марта 1977 г.) помещена подборка документов, связанных с деятельностью А. Д. Сахарова: переписка с президентом Д. Картером, интервью иностранным корреспондентам. В ХТС № 56 (31 декабря 1979 г.) опубликованы материалы о высылке А. Д. Сахарова в г. Горький и тональности освещения этого события советскими газетами. О пребывании ученого в ссылке говорилось в 57-м (3 августа 1980 г.), 62-м (14 июля 1981 г.) и 65-м (31 декабря 1982 г.) выпусках.

Листая «Хронику», попадаешь в калейдоскоп фактов и событий советского времени, о которых нельзя было услышать по официальному радио или телеканалу, прочитать в газете, создание и распространение этих материалов требовало мужества, иногда, самоотречения, а также глубокого осмысления чувства человеческого достоинства. Видимо, эти качества людей, преследуемых за инакомыслие, и позволили в течение 15 лет существовать нелегальному журналу.

«Хроника текущих событий», информационный бюллетень правозащитников, которые пытались отстаивать свои представления о законности в условиях отсутствия реальной свободы слова, господства одной идеологии и преследования за инакомыслие, имеет огромное культурное и познавательное значение. Во-первых, «Хронику» можно назвать предтечей независимой прессы, составляющей, наряду с другим самиздатом, альтернативу государственной монополии на информацию. Являясь элементом культуры оппозиционных движений, она выражала интересы той части общества, чьи представления о свободе и демократии не совпадали с реалиями, насаждаемыми советским режимом. Во-вторых, этот информационный бюллетень имеет колоссальный научный потенциал как богатейший исторический источник, позволяющий глубоко исследовать феномен диссидентства. Большинство документов, появлявшихся в самиздате, попадали на страницы «Хроники» в виде текстов, обзоров, упоминаний, изложений и иных форм. 4 тысячи ее машинописных листов хранят в себе не только сведения об акциях протеста, фактах репрессий и нарушений прав человека, на этих страницах отражены судьбы сотен и сотен людей, их идеи и взгляды, их стремление жить в стране, где человек является высшей ценностью.

3.2. «Разнообразие оттенков независимой мысли»

При всем разнообразии оттенков независимой мысли в нашей стране одно положение принимается почти единодушно: основной, решающей причиной, препятствующей нашему нормальному развитию, признается недостаток свободы, подавление человеческой личности всесильным государством[146].

Игорь Шафаревич[147]

В 1960-е – 1970-е гг. наряду с «Хроникой» в самиздате выходят журналы социально-политического, национального и религиозного содержания: «Политический дневник», «Общественные проблемы», «Вече», «Вестник спасения», «Исход», «Вестник Исхода», «Белая книга исхода» и др. Эти издания отражали спектр общественных настроений, которые в позднесоветском обществе определялись как диссидентство, а сегодня рассматриваются представителями гуманитарного знания как феномен инакомыслия. «Разнообразием оттенков независимой мысли» охарактеризовал Игорь Шафаревич состояния общественного сознания в нашей стране первой половины 1970-х гг.

К правозащитному движению примыкали аналитические журналы в качестве ответа на потребность глубокого осмысления исторических и современных событий, поиска корней сложившейся в стране социальной и политической ситуации, а также отражения состояния общественного мнения и настроений. Например, такие издания, как «Политический дневник», «Общественные проблемы», несомненно, брали на себя и просветительские задачи.

Рой Медведев с октября 1964 г. по май 1971 г. ежемесячно готовил выпуски информационного бюллетеня для сравнительно небольшой группы людей. Избранные номера позже были опубликованы Фондом им. Герцена (Амстердам) в двух книгах (1972, 1975) под тем же названием, что и выпускавшиеся историком самиздатские сборники – «Политический дневник». Появление этого нелегального журнала, как отмечено в предисловии амстердамской публикации помощником главного редактора Жоресом Медведевым, было связано с изменившимся политическим курсом в стране после смещения Н. С. Хрущева. Беспокойство о том, что смена руководства может привести к реабилитации Сталина, стало основой, на которой зародился журнал[148]. Редактор и составители «Дневника» своей целью видели изучение всех аспектов развития СССР после октября 1964 г. и борьбу с попытками «неосталинистов» приобрести влияние. Журнал прекратил свое существование после того, как было решено осуществить публикацию выборочных номеров за границей. Главным принципом отбора выпусков для публикации явилось стремление не навредить авторам, имена которых предавались гласности.

«Политический дневник» имел несколько постоянных рубрик: «О текущих (главных, важных) событиях месяца», «Из истории», «Из литературной жизни», «О некоторых книгах, статьях и рукописях». Кроме того, формировались рубрики, связанные с текущим моментом: «К освобождению Н. С. Хрущева от руководства страной и партией» (№ 3, декабрь 1964 г.), «К событиям в Чехословакии» (№ 50, ноябрь 1968 г.), «К 90-летию со дня рождения Сталина» (№ 63, декабрь 1969 г.). Анализировались также проблемы развития страны: «Национальный вопрос в СССР» (№ 9, июнь 1965 г.), «О проблемах народного образования» (№ 50, ноябрь 1968 г.) и т. д.[149]

В разделе о событиях месяца можно увидеть не только самиздатские тексты, но и публикации из советской официальной печати.

Например: статья из газеты «Правда» к 90-летию Сталина (№ 63, декабрь 1969 г.); Постановление о праздновании 50-летия Октября, «правдинские» материалы о журналах «Новый мир» и «Октябрь» (№ 28, январь 1967 г.), о выборах в Академию наук СССР (№ 50, ноябрь 1968 г.) и др. Но по большей части содержание «Политического дневника» было заполнено сведениями, которые не могли дойти до заинтересованного читателя по государственным информационным каналам. Например, материалы о тяжелом положении на целине в 1965–1966 гг. (№ 28, январь 1967 г.); об интересе к народничеству среди молодежи; о книге Е. Гинзбург «Крутой маршрут»; о пресс-конференции Светланы Аллилуевой (№ 31, апрель 1967 г.); о мемуарах Н. С. Хрущева и создании Комитета прав человека (№ 75, декабрь, 1970 г.); о советско-китайском конфликте (№ 63, декабрь 1969 г.) и др.

Вслед за «правдинской» статьей о юбилее Сталина в журнале за декабрь 1969 г. был помещен популярный в Москве самиздатский текст А. Иванова «О национальном стыде великороссов»[150]. Статья подписана предположительно псевдонимом, но есть также уточнение: «русский, член КПСС». Название, видимо, намеренно перекликается с известной работой В. И. Ленина «О национальной гордости великороссов» (1914). Автор, скрывшийся за символической фамилией, обращает внимание на «немалое наследство, которое учит нас чувству национального стыда». К такому наследству он относит сталинизм как трагедию нашей истории, а также «клеймом нашего великого позора» называет август 1968 г. В смысловом отношении текст выдержан в духе социалистических идеалов, нарушенных, по мнению автора, Сталиным, а теперь – вторжением советских войск и вмешательством во внутренние дела Чехословакии: «Август 1968 г. – это удар по практике социализма, по коммунистическому движению во всем мире, …по идеям социализма, по подлинному марксизму, по авторитету коммунистов в глазах всего прогрессивного человечества».

Автор статьи по своим взглядам близок «внепартийному политическому течению», которое Р. Медведев в «Книге о социалистической демократии» условно называет «этическим социализмом». «Представители данного течения решительно восстают против всех злоупотреблений сталинских времен, …пытаются переосмыслить и период первых лет Советской власти, осуждая многие проявления революционного насилия»[151]. В известной работе А. А. Амальрика это направление общественной мысли определяется как «истинный (или подлинный) марксизм»[152], основанный на идее извращения сталинским режимом марксистско-ленинской идеологии, возврат к которой призван оздоровить больное советское общество. Зарождение подобных идей связано с духовным подъемом послевоенного времени (вторая половина 1940-х гг.), а более широкое развитие – с ХХ съездом КПСС (1956 г.).

На страницах «Политического дневника» обсуждались национальные проблемы в СССР и в мире: усиление националистических течений и тенденций на Украине; восстановление республики немцев Поволжья; проблема антисемитизма в СССР (№ 9, июнь 1965 г.); национализм на Балканах (№ 64, январь 1970 г.); стремление советских евреев выехать в Израиль (№ 75, декабрь 1970 г.) и др.

Редактор-историк значительное место в журнале отводил исторической тематике, что нашло отражение в соответствующих рубриках «Из истории» и «Из прошлого». Здесь опубликованы статьи по истории внутрипартийной борьбы 1920-х гг., о судьбе эсеров после революции, красном терроре, репрессиях в НКВД, о покушении на В. И. Ленина; воспоминания о Н. И. Бухарине, Г. К. Орджоникидзе и др. (№ 7, апрель 1965 г., № 28, январь 1967 г., № 31, апрель 1967 г., № 54, март 1969 г., № 55, апрель 1969 г.).

В литературных разделах можно увидеть имена Е. И. Замятина, М. А. Булгакова, А. Г. Автарханова и др. Здесь опять же помещались выдержки из советских и зарубежных произведений, опубликованных в толстых журналах «Новый мир», «Юность» или вышедших отдельными книгами (Д. Мельников «Западнее Эльбы», Э. Генри «Чума на экране», Р. Миллс «Властвующая элита»). Рецензировались рукописи, которые советскому читателю могли быть доступны лишь в самиздате: А. Автарханов «Технология власти», А. Амальрик «Просуществует ли Советский Союз до 1984 г.?», Г. Померанц «О псевдореволюционных движениях и об интеллигенции».

Важной темой декабря 1969 г. издатели «Политического дневника» назвали исключение А. Солженицына из Союза писателей. В журнальных публикациях анализируются планы «писателей-догматиков» сделать из Солженицына «предмет массовой проработочной кампании». Приводятся факты осуждения гонений на русского писателя со стороны европейских писательских организаций, в том числе коммунистических. Подчеркивается, что исключение Солженицына из Союза писателей «представляет в глазах всего мира страшную ошибку», напоминающую о подобной недавней ошибке, совершенной в отношении Бориса Пастернака, а также о временах, когда была пролита кровь Исаака Бабеля, Осипа Мандельштама и других литераторов. На фоне открытых протестов западной общественности советская интеллигенция, казалось бы, молчала, за исключением нескольких голосов. Однако страницы «Политического дневника» свидетельствуют о другом: когда после исключения из писательской организации А. Солженицын, по личному приглашению Д. Шостаковича, пришел на премьеру его 14-й симфонии, то «публика недвусмысленно выразила свой интерес и сочувствие писателю» – десятки людей подходили к нему с просьбой об автографе[153].

Задачам просвещения, но в данном случае правового, был посвящен журнал «Общественные проблемы»[154]. Его редактором-составителем был Валерий Чалидзе. Это известная и яркая фигура в правозащитном движении. В 1970 г. по его инициативе был создан «Комитет прав человека в СССР». Кроме В. Чалидзе основателями этой организации стали А. Твердохлебов и А. Сахаров, позже к деятельности комитета присоединился И. Шафаревич. Экспертами работали А. Есенин-Вольпин и Б. Цукерман, корреспондентами – А. Галич и А. Солженицын. Организация занималась изучением проблем прав человека в советском законодательстве, составляла документы и распространяла их в самиздате, чем стремилась способствовать правовому просвещению его читателей.

Журнал «Общественные проблемы» выходил с августа 1969 по февраль 1972 г. Всего было опубликовано 15 выпусков. Издание имело тематические разделы: «Общие вопросы», «Вопросы права», «Вопросы истории», а также рубрики: «Публикация документов», «Документы Комитета прав человека» (с 8-го выпуска, ноябрь-декабрь 1970 г.), «Дискуссии». В предисловии к первому выпуску пояснялось, что в документальных рубриках будут помещаться исторические и правовые документы с сопроводительным текстом или без него, а также обзоры юридических текстов с анализом и комментариями[155]. Форма дискуссий предполагалась для обсуждения материалов самиздата. Второй выпуск предваряли «Пояснения о намерениях и порядке публикации», в которых в том числе говорилось, что «составитель будет протестовать против попыток использования сборника в целях какой бы то ни было политической пропаганды»[156]. Академичность сборнику придавали аннотированные обзоры содержания предыдущих выпусков журнала, помещенные в 8-м и 14-м номерах «Общественных проблем». В целом анализ всех 15 выпусков показывает, что в журнале преобладали публикации под заголовками: «Документы юридической практики» и «Документы Комитета прав человека». Объем одного журнального номера чаще всего насчитывал более полусотни страниц.

Взгляды В. Чалидзе, как правозащитника, нашли отражение на страницах редактируемого им журнала. Важными направлениями в деятельности по защите прав человека он считал изучение советских законов, опыта международного права и просвещение читателей самиздата[157]. Политическим кредо В. Чалидзе была абсолютная легальность – действовать, не нарушая законов, избегая столкновений с властью. Возможно, с этим связана и относительная открытость журнала, которая выразилась в отсутствии анонимности, указании имен авторов публикаций, самого редактора-составителя, а также домашнего адреса последнего. Основным принципом своей деятельности В. Чалидзе называл, прежде всего, «лояльность к существующим законам», что «не мешает критиковать законы и не соглашаться с идеологической доктриной коммунизма». Другое его убеждение – «защита прав заключенных, еще до того, как они стали политзаключенными», для чего «важно изучать судебную практику и сообщать людям, за какие непротивозаконные действия их могут арестовать, …выработать методы деятельности, использование которых уменьшало бы риск незаконных репрессий». «Антисоветской деятельностью я никогда не занимался, – писал В. Чалидзе, – …меня интересует, чтобы при любом строе, в любой стране права человека были гарантированы и могли быть защищены, …защита прав человека в любой стране – это право всех людей…»[158]

На пресс-конференции в Джорджтаунском университете (г. Вашингтон, США) в 1972 г. В. Чалидзе выразил свои взгляды на проблему защиты прав меньшинства, которые и сегодня звучат актуально: «…в СССР миллионы людей считают свою жизнь нормальной и не испытывают неудобств, что не имеют, например, доступа к документам ООН, …но нельзя забывать о тех, для кого такая жизнь ненормальна…»[159] Именно на последних и был рассчитан журнал «Общественные проблемы».

В правовом разделе этого периодического издания обсуждались вопросы о гражданских и политических правах, закрепленных в международных пактах, степени соответствия им советского законодательства, а также о специфике советского права.

Одной из самых наболевших проблем были препятствия, которые создавались властями желающим эмигрировать из СССР, несмотря на положение «Всеобщей декларации прав человека» о выборе места жительства и праве «покидать любую страну, включая свою собственную». Автор статьи, посвященной проблеме выезда из Советского Союза (выпуск 2, декабрь 1969 г.), А. Вольпин отмечал, что «на практике вряд ли хоть одно гражданское право подавлялось в СССР с такой беспощадностью». Он проследил «юридическую историю» этого права с 1917 г. до второй половины ХХ в., обращая внимание на то, что специального законодательства, относящегося к разрешению или запрету эмиграции, не существовало, но при решении подобных вопросов следовало руководствоваться «социалистическим правосознанием»[160].

В этом же выпуске В. Чалидзе подверг анализу вопрос «дискриминации в советском праве». Он выделил признаки дискриминации: классовая принадлежность, социальное происхождение, уровень образования. Но наиболее «живучей» назвал дискриминацию по моральным и идеологическим признакам. Здесь автор поднимает такие темы, как «классовость морали» и интерес законодательства к «моральному облику». Чалидзе привел пример «судебного казуса», относящегося к 1923 г., когда убийство на дуэли было квалифицировано судом «как убийство из низменных побуждений, т. к. дуэль есть пережиток феодально-дворянских традиций».

Рубрика «Право» публиковала статьи просвещенческого характера, призванные развивать правовую культуру, повышать осведомленность читателей самиздата в правовых вопросах, расширять их знания о законодательстве других стран. В 4-м выпуске разбирался смысл права на петиции к властям, которое, по мнению автора статьи Криттона Торнаритис, исторически восходит к Великой хартии вольности (1215 г.)[161]. Пятый выпуск знакомил с развитием законодательства о правах человека в Израиле[162]. В этом же номере В. Чалидзе подробно проанализировал правовое состояние психиатрических превентивных мер в Советском Союзе и возможности злоупотреблений в данной области медицины. В открытом письме адвокату С. А. Хейфецу[163] Чалидзе также поднял вопрос о нарушении гласности открытых политических процессов, когда в зале суда все места занимают незнакомые подсудимым люди, а те, кто готов их поддержать, на заседания не допускаются. В этом же материале редактор «Общественных проблем» проинформировал читателей об отсутствии законодательного запрета вести запись процесса – как рукописную, так и с использованием магнитофона.

В правовую рубрику помещались исследовательские материалы, например, результаты сравнительного анализа практик неопубликования законодательных актов в некоторых странах социалистического и капиталистического лагеря (СССР, ГДР, Польше, Югославии, ФРГ, Швейцарии и США)[164]. Автор, следуя научному подходу, начинал статью с историографии вопроса, а затем главное внимание уделял советскому законодательству, в том числе рассматривая специфику принятия судебных решений.

В документальном разделе давались обзоры конвенций ООН по правам человека: о геноциде, о дискриминации в области труда и занятий, о борьбе с дискриминацией в области образования, о ликвидации всех форм расовой дискриминации, о запрете принудительного труда, конвенции о правах на ассоциации и объединения трудящихся и др. Конвенция о запрещении принудительного труда (1957 г.) и Декларация о религиозной свободе второго Ватиканского Собора были опубликованы в документальной рубрике 4-го выпуска «Общественных проблем». Большое внимание уделялось статьям «Всеобщей декларации прав человека».

Интересный документ опубликован в 9-м выпуске «Общественных проблем» – «Хартия научных работников», разработанная Всемирной федерацией научных работников[165]. Ссылаясь на постоянно растущее значение науки в жизни современного общества, разработчики «Хартии» обосновывают необходимость закрепления высокого общественного положения ученых. При этом акцентируется внимание на ответственности работников науки за использование ее результатов на благо человечества: «они обязаны первыми обращать внимание на случаи, когда пренебрежение или злоупотребление научными знаниями может вести к вредным для всего общества последствиям». Многие положения документа звучат современно и в нынешних условиях, когда говорится о недопустимости искажения научных знаний, важности международного сотрудничества, равновесном балансе теоретических и прикладных исследований, необходимости внедрения и популяризации результатов научных работ, в том числе в сферу государственного управления и т. д. Самостоятельные разделы «Хартии» отданы вопросам создания возможностей для обучения, повышения квалификации научных работников, улучшения условий их труда и создания материальной заинтересованности; в то же время говорится и о целесообразности отказа от жесткой регламентации времени труда и отдыха ученого. В документе подчеркивается, что задача организации, планирования научной деятельности и руководства ею, имеющая свою специфику, чтобы быть успешно решенной, должна опираться на особые методы по сравнению, например, с административной или торговой сферой.

8-й выпуск (ноябрь-декабрь 1970 г.) общественно-юридического журнала (как его называл сам редактор Валерий Чалидзе) был полностью посвящен событию создания Комитета прав человека в СССР. Содержание номера составили документы, в которых были определены принципы работы комитета. Так:

1) комитет назывался творческой организацией, действующей в соответствии с законами государства;

2) членами комитета могли быть лица, не являвшиеся членами политических партий или оппозиционных общественных организаций, не намеревавшиеся использовать свое членство в политических целях;

3) в качестве целей своей деятельности комитет определял пропаганду международных и советских законодательных документов по правам человека, а также консультативное содействие государственным органам и творческую помощь отдельным лицам в деле создания и применения гарантий прав человека;

4) комитет не отказывался от конструктивной критики советского права, руководствуясь принципами «Всеобщей декларации прав человека», учитывая специфику и традиции советского законодательства;

5) комитет выражал готовность к творческим контактам с общественными, научными и международными неправительственными организациями, чья деятельность не ставила своей целью нанесения ущерба Советскому Союзу[166].

Во всех последующих выпусках журнала обязательно присутствовали документы, отражавшие деятельность комитета: протоколы его заседаний, решения, доклады, экспертные мнения, обращения, записки.

Например, 11-й выпуск «Общественных проблем» был посвящен вопросам использования психиатрии в политических целях[167]. В нем опубликованы фрагменты доклада Р. Медведева «О принудительной госпитализации по политическим мотивам», мнение В. Чалидзе и комитета в целом «О правах лиц, признаваемых психически больными», обращение членов комитета по этому вопросу в комиссию по законодательству Верховного Совета СССР, к министрам здравоохранения и внутренних дел Б. В. Петровскому и Н. А. Щёлокову, а также к V Всемирному конгрессу психиатров. Комитет стремился придать максимальной гласности свое мнение: он «усматривает серьезную социальную опасность в том, что расширительное толкование понятия психической болезни и умственной неполноценности при несовершенстве процедуры оспаривания <…> может оказаться действенным инструментом ограничения прав отдельных лиц…» Члены Комитета настаивали на опасности применения этого инструмента с целью «опорочить оригинальные или неортодоксальные научные, социальные, политические или философские идеи». Всемирному конгрессу психиатров комитет предложил создать постоянную международную комиссию врачей-специалистов «для изучения психиатрической практики и обмена диагностическим опытом» с условием систематической публикации полученных материалов.

В 13-м выпуске сборника, в разделе «Документы Комитета прав человека», помещена записка В. Чалидзе «О понятии политзаключенный»[168], в которой отмечается отсутствие этой категории в советском законодательстве (при том что практика защиты прав лиц, осужденных за политические преступления, имела место в советской действительности). В результате под понятием «политическое преступление» предлагалось понимать «деяние, преследуемое государством в политических целях».

В целом тексты, опубликованные в журнале «Общественные проблемы», свидетельствуют о высокой правовой и общей культуре авторов, их интеллектуальном уровне, глубоком понимании социальных и нравственных проблем советского общества и желании всеми легальными способами повлиять на ситуацию с правами человека в Советском Союзе.

Парижская газета «Русская мысль» уже после того, как Валерий Чалидзе был лишен советского гражданства, поместила на своих страницах отзыв о его общественной деятельности, подписанный 28 именами известных правозащитников[169]. Среди них: А. Твердохлебов, П. Литвинов, В. Лашкова, Л. Алексеева, Т. Великанова и др. В публикации также дана оценка журнала «Общественные проблемы», который, с точки зрения русскоязычной эмигрантской газеты, «не был ни просоветским, ни антисоветским, …а независимым по своему характеру и аналитическим по своему направлению». Подчеркивалась также открытость издания, куда не принимались не только анонимные тексты, но даже статьи под псевдонимами.

Во второй половине ХХ в. инакомыслие было проявлено и в форме русского национального движения. Возрождению русской национальной идеи способствовала победа в Великой Отечественной войне. В послевоенные годы вырос интерес интеллигенции к традиционным национальным ценностям, причем не только к искусству, но и к философии, православной риторике. Эта часть советского общества ставила под сомнение марксистскую интерпретацию русской и мировой истории и обращалась к трудам дореволюционных историков и философов.

На почве чтения книг философов Серебряного века в Ленинграде в 1964 г. возникла тайная организация «Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа», о котором уже упоминалось выше. Идеологией ВСХСОН стал так называемый «христианский социализм». Программа Союза включала план преобразования СССР на национально-православной основе[170]. Помимо резкой критики марксистской доктрины и материалистического мировоззрения, в программе предлагалась некая идеальная модель для будущей свободной России, ориентированная на христианские ценности. Мировоззренчески четверо основателей ВСХСОН, Игорь Огурцов, Евгений Вагин, Михаил Садо и Анатолий Аверичкин, опирались на «русскую идею» Н. И. Бердяева. Союз просуществовал до 1967 г., когда большинство его членов (26 человек) были арестованы. Руководители получили сроки от 8 до 15 лет строгого режима по ст. 64, «Измена родине» УК РСФСР. После ликвидации ВСХСОН русское национальное движение развивалось в общем русле диссидентского движения как открытое мирное течение. Одним из приверженцев и выразителей национально-религиозной идеи был А. И. Солженицын.

Объединительным центром русского национального движения в начале 1970-х гг. стал «Русский патриотический журнал Вече»[171], редактором-составителем которого был Владимир Осипов[172], выпустивший 9 номеров журнала с 1971 по 1973 гг. Один из бывших участников ВСХСОН Леонид Бородин, отбыв 6-летний срок, сотрудничал с «Вече». Это издание проникнуто духом славянофильства, здесь содержатся призывы к возрождению русского самосознания, журнал отличается вниманием к истории России. Определенное место в журнале отводилось художественной прозе и поэзии.

В предисловии к первому номеру «Вече» было определено кредо журнала: «в век небывалого развития корыстолюбия и преступности <…> продолжить духовную линию славянофилов и Достоевского»[173]. В номере опубликована статья А. Скуратова «У истоков русского самосознания», М. Антонова «Учение славянофилов – высший взлет народного самосознания в России в доленинский период», заметки о градостроительстве и сохранности архитектурных памятников «Судьба русской столицы», стихотворение М. Волошина «Владимирская Богоматерь». В разделе «Критика и библиография» анонсировались вышедшая в самиздате работа Б. Белова «Религия и современное сознание», статья Н. Рубцова «К проблеме искренности в поэзии», а также давался обзор содержания журнала «Новый мир» за 1969–1970 гг.

Такой подбор материалов вызвал негативный отклик радиостанции «Свобода», которая в своем сообщении 27 февраля 1971 г. назвала журнал «Вече» «подпольным и крайне шовинистическим». В ответ редакция в лице В. Осипова в предисловии ко 2-му номеру заявила протест подобной оценке: «Мы не собираемся умалять достоинства других наций. Мы хотим одного – укрепления русской национальной культуры, патриотических тенденций в духе славянофилов и Достоевского, утверждения самобытности и величия России. Что касается политических проблем, то они не входят в тематику нашего журнала». Опровергалась также нелегальность журнала, т. к. на титуле указывалось имя редактора и его почтовый адрес[174].

Тематика последующих выпусков «Вече» в полной мере соответствовала выдвинутым принципам. Структура журнала была несложной и представляла собой практически один основной раздел, где печатались статьи соответствующей направленности, посвященные вопросам науки, литературы, истории. Кроме того, имелись рубрики «Критика и библиография», «Наша почта», «Хроника». Объем номеров «Вече» представляется очень солидным – каждый выпуск «весил» от одной до двух сотен страниц формата А4.

В 6-м (1972 г.) номере журнала была опубликована беседа редактора «Вече» с американским корреспондентом Стивенсом Бронингом. Отвечая на вопросы корреспондента Нью-Йоркского агентства Associated Press о редактируемом им журнале, В. Осипов отметил, что «Вече» не является центром какого-либо общественного движения, но отражает состояние умов. Поэтому журнал выражает интересы тех, кто признает за каждой нацией право на самобытное культурное развитие, и является первым национальным журналом в СССР. Кроме того, Осипов определил цели публикаций «Вече»: защищать от гибели памятники материальной и духовной культуры; воспитывать уважение к национальным святыням; способствовать преемственности в русской культуре; обсуждать животрепещущие проблемы русской национальной и культурной жизни, чтобы уберечь народ и в особенности молодежь от «космополитического разложения»; поддерживать любовь к Родине и Православной церкви. «Мы хотим, чтобы колокол “Вече” издавал тон, на который откликнулись струны национального самосознания», – образно заявил Осипов в интервью[175]. Ответ редактора на вопрос американского журналиста о философах и писателях, являющихся источником вдохновения и дискуссий в журнале, объясняет наполнение издания работами П. А. Флоренского, В. В. Розанова, Н. Я. Данилевского, Н. С. Гумилева, Л. Н. Гумилева, А. И. Солженицына и др.

Журнал понимал народность и культуру в самом широком смысле, отсюда его интерес к природе и фактору среды – публикации статей природно-географического характера. Например, в статье «Еще раз о Байкале» (№ 4, 1972 г.) с использованием пафосной лексики о природе как части Родины предупреждается об угрозе чистоте байкальских вод со стороны целлюлозного комбината и промышленных стоков. В преддверии визита в СССР японского премьер-министра К. Танака журнал поместил материал о Курильских островах, доказывая недопустимость проявлять в отношении этих территорий историческую недальновидность, как это произошло с продажей Аляски в XIX в. (№ 8, 1973 г.).

У журнала был свой взгляд на творчество советских писателей и поэтов. М. Морозов в статье «Несколько замечаний о современном литературном процессе» пишет: «Время Евтушенко, Вознесенского, Шолохова и Леонова прошло», при этом вершинами современной прозы и поэзии остаются А. Твардовский, А. Тарковский, А. Солженицын и М. Булгаков. Новыми «свободными и раскованными именами современной лирики» автор называет Олега Чухонцева и Глеба Горбовского, «поэтически и духовно зрелыми» – Анатолия Жигулина и Станислава Куняева, «радующими чувством языка и увлеченными стариной» Василия Белова и Виктора Лихоносова. Отмечено поэтическое обаяние Беллы Ахмадулиной, но и выражено сожаление по поводу ухода ее творчества «в несвойственные русской лирической традиции иррациональные глубины». Осуждены автором «замечаний» советские литературные критики, «впрягшиеся в скрипучую упряжку конформистской методологии»[176]. Часто можно увидеть в публикациях журнала стихи Николая Рубцова, в творчестве которого, по мнению составителей «Вече», воплотился «дух народа».

В одном из номеров помещена статья «К выходу двух пластинок Руслановой», в которой творчество советской певицы противопоставляется «подражанию Западу». Исполнение Лидии Руслановой народных песен сравнивается с «открытым окном из душного мира современной эстрады»[177].

В разделе «Критика и библиография» на протяжении нескольких номеров «Вече» обсуждался роман А. Солженицына «Август четырнадцатого». При этом учитывались не только восторженные отзывы, но и высказывания, выражающие сомнения в идеологии книги. «Август четырнадцатого» одними сравнивался с богатой красками палитрой романа Б. Пастернака «Доктор Живаго», а другими критиковался за недостоверный показ генералитета русской армии в начальные месяцы Первой мировой войны.

В 7-м номере (1973 г.) большой материал был посвящен памяти Юрия Галанскова, трагически погибшего в заключении в возрасте 33 лет. Опубликованы его биография, рассказ о правозащитной и издательской деятельности.

Печатаются в журнале статьи, посвященные теме «Общество и церковь», хотя самостоятельная рубрика под таким заголовком появляется лишь в 8-м номере «Вече» (1973 г.). На журнальных страницах можно увидеть статьи по истории Русской православной церкви (например, о Патриархе Тихоне), материалы Поместных соборов (например, об отношении к старообрядцам), свидетельства прихожан о том, как проходят Пасхальные ночи в Москве, и т. д. Здесь в определенной степени нашла отражение история опальных священников Г. Якунина и Н. Эшлимана[178], были опубликованы письма в их защиту (например, А. Солженицына к Патриарху Пимену), дискуссионные материалы о положении церкви в советском обществе и о поступке священников, обратившихся к Патриарху с открытым письмом, тексты прошений Г. Якунина о восстановлении его на службе.

В упомянутом письме А. Солженицына, опубликованном в 5-м выпуске журнала (1972 г.), говорится: «Вот уже седьмой год пошел, как два честнейших священника…, своим жертвенным примером подтверждая, что не угас чистый пламень христианской веры, написали известное письмо. <…> Седьмой год, как сказано в полную громкость, а что же изменилось? На каждый действующий храм – двадцать снесенных и разрушенных безвозвратно, да двадцать в запустении и осквернении – есть ли зрелище более надрывное. <…> Седьмой год – и хоть что-то отстоено Церковью? Все церковное управление <…> все также секретно ведется из СОВЕТА ПО ДЕЛАМ. Церковь, руководимая <…> атеистами, – зрелище невиданное за два тысячелетия. Их контролю отдано и все церковное хозяйство. <…> Священники бесправны в своих приходах». Здесь же помещен отклик священника, церковного писателя, участника диссидентского движения Сергея Желудкова «По поводу письма Солженицына Патриарху»: «Вы написали весь мир облетевшее обвинение человеку, который заведомо лишен всякой возможности Вам ответить. <…> Легальная церковная организация не может быть ОСТРОВОМ СВОБОДЫ в нашем строго-единообразно организованном обществе, управляемом из единого центра»[179].

В 8-м номере журнала (1973 г.), в разделе «Общество и церковь», обсуждался проект «Основ законодательства Союза ССР и союзных республик об образовании». Были высказаны замечания и поправки к проекту, в том числе сформулированные Г. Якуниным, в контексте соблюдения прав верующих. Отмечено, что проект игнорирует принципиальную правовую возможность сочетания религиозного воспитания и образования. Обращалось внимание на то, что закон не может требовать от верующих родителей воспитания своих детей в «духе коммунистической (а значит, атеистической) нравственности», как это трактуется в документе. В связи с этим предложено внести уточнения в формулировку «воспитание в духе высокой нравственности». Кроме того, высказывалось мнение о целесообразности введения в Основы законодательства о народном образовании гарантий получения образовательных квалификаций всем, независимо от мировоззрения, с учетом тех притеснений, с которыми сталкиваются верующие при поступлении в высшие учебные заведения[180].

Таким образом, религиозная тематика присутствовала в «Вече» с самого первого номера и не только в основной части. Так, в разделе «Наша почта» (№ 4, 1972 г.) под заголовком «Глумление по-иркутски» был опубликован вопросник, который должны были заполнять граждане, пожелавшие окрестить своих детей[181]. На вопрос «Что побудило вас принять участие в обряде крещения?» предлагалось выбрать ответ из следующих вариантов: «окрестить на всякий случай»; «привлекла внешняя сторона обряда»; «по традиции нашей семьи»; «крещение предопределяет судьбу». Кроме того, выяснялось отношение к религии, наличие «икон и других предметов религиозного культа в доме».

В последнем номере «Вече», отредактированном В. Осиповым, напечатаны две главы из романа А. Солженицына «В круге первом»; статья М. Архангельского «О символике раннехристианских и православных храмов»; исследование К. Воронова «Демографические проблемы России», где рассматривалось снижение прироста населения в РСФСР между переписями 1959 и 1970 гг. по сравнению с остальными республиками на основе данных официальной статистики; ответ П. Тихомирова на статью председателя Совета по делам РПЦ при Совете министров СССР В. А. Куроедова «Из истории взаимоотношений государства и церкви», опубликованную в «Вопросах истории» (№ 9, 1973 г.), и другие материалы[182].

Национализм девяти выпусков «Вече», отредактированных В. Осиповым, выступал как определенное отношение к русской истории, культуре, православию и, по мнению Л. Алексеевой, вполне сочетался с демократизмом[183]; сам редактор также отмечал связь идей классиков славянофильства с либерализмом.

Л. Алексеева, анализируя содержание журнала, отметила, что В. Осипов стремился сделать «Вече» трибуной всех оттенков русского национального и православного течений. Политические предпочтения некоторых авторов журнала не совпадали со взглядами его редактора. Так, Анатолий Иванов, печатавшийся под псевдонимом Скуратов, привнес в журнал юдофобство и сталинские симпатии, а М. Антонов утверждал идеи национал-большевизма, которые не были свойственны самому В. Осипову. В одном журнале оказалось трудно совместить спектр мнений от либерального национализма до национал-большевизма. Противоречия в редакции нарастали, и в 9-м выпуске В. Осипов опубликовал заявление, что слагает с себя обязанности редактора. Но несмотря на все разногласия и трудности, журнал «Вече», выходивший в 1971–1973 гг., внес определенный вклад в процесс формирования русского православного мировоззрения.

Инакомыслие в форме религиозного движения ярко представлено деятельностью Евангельских христиан-баптистов (ЕХБ). Баптистская церковь существует в России со второй половины XIX в. С самого начала возникновения она подвергалась гонениям как сектантская. Изменение политики в отношении религии в годы Великой Отечественной войны привело к созданию Всесоюзного Совета Евангельских христиан-баптистов (ВСЕХБ), в который вошли служители, склонные к сотрудничеству с советской властью. Одним из условий регистрации новых общин было признание главенства ВСЕХБ и подобранных властями старших пресвитеров, которые контролировали общины.

В 1960 г. ВСЕХБ издал «Новое положение ВСЕХБ» и «Инструктивное письмо старшим пресвитерам». Эти два документа, призванные регулировать церковную жизнь, основывались на установках властей по отношению к религии и расходились с основными принципами баптистского вероисповедания. Общее возмущение верующих баптистов стало толчком к сопротивлению и борьбе за возрождение церкви ЕХБ. Сторонники самостоятельности церкви ЕХБ оказались в оппозиции и к церковным, и к светским властям, апеллируя как к Евангелию, так и Конституции, провозглашавшей право на свободу вероисповеданий.

Несколько влиятельных баптистов (А. Ф. Прокофьев, Г. К. Крючков, Г. П. Винс и др.) в 1960 г. объединились в инициативную группу, выступавшую за проведение съезда всех баптистских общин СССР с целью отмены названных выше документов, а также переизбрания ВСЕХБ. Опора на силу советской власти во внутрицерковном споре ускорила падение авторитета ВСЕХБ: многие общины отказывались признавать его руководство. Потеряв надежду на созыв съезда, общины, не признающие ВСЕХБ, создали отдельную церковь. В 1965 г. они избрали постоянный руководящий орган – Совет Церквей ЕХБ. Председателем этой независимой баптистской церкви стал Геннадий Крючков, секретарем – Георгий Винс. Церковь начала вести активную миссионерскую работу. На эту деятельность власти откликнулись преследованиями общин, возглавлявшихся Советом Церквей ЕХБ. Их членов осуждали по ст. 142 и 227 УК РСФСР («Нарушение закона об отделении церкви от государства» и «Исполнение обрядов, наносящих вред верующим») и по ст. 190-1 УК РСФСР («Систематическое распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственных и общественный строй»). Чаще всего верующих ЕХБ приговаривали к 5 годам лагерей строгого режима, иногда с последующей ссылкой[184].

Л. Алексеева характеризует сторонников Совета Церквей ЕХБ как борцов за гражданские права. Она пишет: «В связи с тем, что верующим в СССР закрыт доступ к образованию, а этика верующих не одобряет сокрытия принадлежности к церкви, подавляющее большинство баптистов – люди с не более чем средним школьным образованием. <…> Но уровень юридической грамотности среди баптистов выше даже, чем среди образованной части советского общества. <…> Многолетнее коллективное сопротивление власти ради духовной независимости выработало твердую гражданскую позицию и развило у баптистов чувство собственного достоинства. <…> По гражданским понятиям и нравственным представлениям они гораздо ближе к людям Запада, чем основная масса советского населения»[185].

Юридическому и нравственному просвещению баптистов способствовал созданный ими самиздат. Сегодня он вовлечен в научную практику как исторический источник, что показал один из докладов упоминавшейся конференции (2014), посвященной текстам самиздата[186].

Верующие ЕХБ создали крупнейшее подпольное издательство «Христианин», действующее с начала 1960-х гг., и около двух десятков подпольных типографий. Однако до настоящего времени сложно выяснить, каковы были объемы изданной ими литературы. Что касается наименований печатной продукции, то из этих типографий выходили: 1) Евангелия и Библия; 2) комментарии к Евангелию и Библии; 3) песенные сборники; 4) периодические издания; 5) обращения к верующим и церквям; 6) отчеты дискуссий на богословские темы и о взаимоотношениях с государственной властью; 7) детская литература; 8) советские документы о религиозной политике. У рядового пастора ЕХБ, как отмечено в докладе, могло храниться дома до трех десятков наименований самиздатских текстов.

В феврале 1964 г. баптисты-«инициативники» организовали правозащитную ассоциацию – Совет родственников ЕХБ. Этот выборный орган возник как временный, но стал постоянным из-за неослабевавших гонений на независимые баптистские общины. Первым председателем Совета стала Лидия Винс – жена баптистского проповедника Петра Винса, погибшего в сталинских лагерях, и мать Георгия Винса. Совет родственников принял на себя обязанности собирать и распространять в самиздате информацию: об арестах, о лишении родительских прав за воспитание в религиозном духе, о разгонах молитвенных собраний, о конфискации домов, в которых проводились богослужения, об увольнениях верующих с работы, о притеснениях детей в школах. Совет также обращался к советскому правительству с ходатайствами об освобождении узников, о возвращении детей родителям и прекращении других репрессий против баптистов, а кроме того, старался оказывать помощь узникам совести и их семьям[187]. В докладе на упомянутой конференции Совет родственников назван «организацией с женской категорической нотой»[188].

Самым политически значимым и антисоветским среди самиздатских документов ЕХБ исследователи называют «Бюллетень Совета родственников узников ЕХБ СССР» (издавался с 1964 г. и до конца советского периода). Здесь печатались открытые письма с фактами преследования верующих; списки арестованных и осужденных; копии документов, направляемых в различные государственные инстанции; материалы судебных процессов; сведения о положении узников веры в лагерях; отмечались факты обысков и изъятия духовной литературы; приводилась переписка с заключенными и их семьями[189].

Списки узников, как важная часть содержания выпусков «Бюллетеня», представляли сведения не только об именах верующих, находившхся в лагерях и тюрьмах, но и более широкие данные, позволявшие организовать помощь самим осужденным и их семьям: год рождения, дата ареста, статья УК, срок, место жительства семьи, имена родственников, количество иждивенцев, адрес места заключения.

Внимание к каждому случаю ареста позволило членам Совета владеть точными цифрами количества осужденных верующих ЕХБ: за 1961–1971 гг. по всей стране было арестовано 524 человека, 400 из них приговорены к 15-суточному заключению за участие в богослужебных собраниях, что составляет 6000 человеко-дней, заплачено штрафов за участие в молитвенных собраниях 94 300 рублей[190].

Показательны материалы судебного процесса по делу Лидии Михайловны Винс (Киев, февраль 1971 г.), обвиняемой в подстрекательстве верующих к невыполнению законодательства о культах. В защитном слове председатель Совета родственников пыталась обосновать свою правоту: «Мы, евангельские христиане-баптисты, по своему вероисповеданию с уважением относимся к власти. Наше вероисповедание разрешено в Советском Союзе, потому что в нем нет ничего изуверского. Мы всегда исполняем свой долг лучше других, …потому, что мы знаем, что всякая власть от Бога. <…> Мы сначала только ходатайствовали об освобождении наших родных и не касались законов страны. <…> Но потом мы начали вникать, за что судят наших родных. <…> Мы выяснили, что в первой Конституции Советского Союза была разрешена и религиозная и антирелигиозная пропаганда. Позже была запрещена религиозная пропаганда. Оставили только слова: “Каждый имеет право исповедовать свою религию”, а антирелигиозная пропаганда разрешена! Но даже если только оставлено “исповедовать”, то и тогда мы имеем право проповедовать. Потому что слово “исповедовать” означает – сказать, рассказать о своей вере другим, а не только исполнять требы». Слова прокурора, обращенные к Л. Винс, отразили манипуляцию формулировками законов: «Вы пишете, что можете исповедовать любую религию. Так ли сказано в декрете от 23 января 1918 г., как вы говорите? Я прочту: “Каждый гражданин имеет право исповедовать любую религию или не исповедовать никакой”. Почему же вы упустили, что “и не исповедовать никакой”? Этим вы настраиваете верующих против законодательства. <…> Вы умышленно обрывали эту фразу»[191].

Другой пример периодики верующих ЕХБ, распространявшейся в самиздате более 30 лет, – духовно-назидательный журнал «Вестник спасения», имевший преимущественно нравоучительное содержание, хотя в качестве постоянных здесь также велись рубрики: «Страничка узника», «Письма узников», «Воспоминания ссыльных».

Кроме того, верующие ЕХБ издавали «Братский листок». Он выходил регулярно и содержал информацию о деятельности Инициативной группы (позднее – Совета церквей ЕХБ), а также обращения к единоверцам на религиозные и общественные темы.

«Бюллетень» и другие названные издания, подготовленные верующими в Москве, представляли картину отношения государства к ЕХБ по всей стране: от Львова до Барнаула, от Москвы до Алма-Аты. Активность верующих на местах также приводила к появлению самиздатской периодики. Так, в Барнауле в начале 1970-х гг. ходил «Информационный листок барнаульской гонимой церкви евангельских христиан-баптистов», в котором указывалось, что он «издается по мере совершения фактов глумления и преследования за веру»[192].

Размах подпольного самиздата у верующих христиан-баптистов был таков, что главное их издательство «Христианин» к середине 1980-х гг. напечатало около полумиллиона Евангелий и духовных сборников на языках народов советских республик. «Вестник спасения», «Братский листок» и «Бюллетень Совета родственников» также со временем стали издаваться типографским способом[193].

В 1970-е гг. имели нелегальное хождение несколько периодических изданий, связанных с движением за выезд на историческую Родину, – еврейские журналы в самиздате. «Исход», «Вестник исхода», «Белая книга исхода» носили в основном информационно-правовой характер[194].

Редактором выпусков «Исхода» за 1970–1971 гг. был Виктор Федосеев. На обложке журнала в качестве эпиграфа приведены две цитаты (псалом и статья из «Всеобщей декларации прав человека»): «Если я забуду тебя, Иерусалим, / Забудь меня, десница моя; / Прилипни язык мой к гортани моей, / Если не буду помнить тебя, / Если не поставлю Иерусалима / Во главе всесилия моего» и «Каждый человек имеет право покидать любую страну, включая собственную, и возвращаться в свою страну»[195].

В журнале публиковались обращения, открытые письма, заявления в различные инстанции (Комитет по правам человека при ООН, Председателю Совета Министров А. Н. Косыгину, международный комитет по защите прав человека, Генеральному прокурору СССР, президенту и премьер-министру Израиля и др.) с просьбой разрешения на выезд или с просьбой о помощи в получении согласия государственных органов; протоколы обысков, проводившихся у тех, кто подал заявление на выезд из СССР в Израиль, с изъятием еврейской литературы, иностранных газет, сертификатов Внешпосылторга; протоколы наложения арестов на имущество; законодательные документы, подтверждающие право на выезд (например, ст. 9 Конституции СССР о праве выбирать место жительства, правила выдачи виз на выезд за границу и т. д.).

4-й выпуск «Исхода» (1971 г.) был полностью посвящен Ленинградскому процессу по «Делу самолетчиков» (декабрь 1970 г.)[196]. В первой части журнала опубликованы тексты обвинительного заключения; протоколов допросов подсудимых и свидетелей; тексты выступлений прокурора, адвокатов; последних слов обвиняемых и приговора. Вторая часть содержит телеграммы, обращения и письма, выражающие потрясение суровостью приговора, согласно которому участники неудавшегося угона самолета получили от 4 до 15 лет лишения свободы, а организаторы, Э. Кузнецов и М. Дымшиц, были приговорены к высшей мере наказания – расстрелу. Адресатами при этом были как советские государственные деятели (Председатель Президиума Верховного Совета СССР Н. В. Подгорный, Генеральный прокурор СССР Р. А. Руденко), так и международные организации («Amnesty International», ООН). Здесь опубликовано открытое обращение академика А. Д. Сахарова к Н. В. Подгорному и президенту США Р. Никсону. В третьей части журнала помещены материалы апелляционного суда, проходившего 29–30 декабря 1970 г., заменившего смертную казнь организаторам на 15-летний срок заключения и незначительно снизившего сроки другим участникам попытки угона самолета.

Журнал «Вестник Исхода» определялся создателями как сборник документов и материалов по еврейскому вопросу в СССР. Здесь, помимо открытых писем и заявлений, официальных документов о процедуре выезда, публиковались выездные дела, списки людей, подавших заявление о выезде и испытавших на себе внесудебные преследования (увольнение с работы, понижение в должности и т. п.), перечни лиц, не получивших ответа на заявление, описания голодных забастовок, записи судебных процессов и отклики на них.

В качестве приложений к журналу был выпущен «Перечень внесудебных преследований» тех, кто начал оформление процедуры выезда из СССР. «Перечень» представляет собой таблицу, где указаны имена, место работы, должность, оклад и характер преследований: «понижен в должности», «уволен по сокращению штатов», «исключен из Союза кинематографистов СССР» (М. Калик, режиссер фильма «Любить…», 1968 г.), «исключен из ВЛКСМ» и др.[197]

В «Белой книге Исхода» на примере разных людских судеб продемонстрирован путь, который приходилось пройти тем, кто не отступил в своем желании выехать на историческую Родину. Это бесконечные походы по кабинетам, негативная реакция окружающих, увольнение с работы и в то же время запрет на выезд, наказание принудительным лечением в психиатрических больницах и т. д. Если же разрешение все-таки удавалось получить, то отъезжающих ожидали сложности с отправкой багажа, препятствия на таможне и т. д.

«Цель книги, – указано в предисловии к “Белой книге исхода” за 1972 г., – проиллюстрировать те неимоверные трудности, с которыми сталкиваются советские евреи, вставшие на путь репатриации: административные препоны, общественный остракизм, бездушие, произвол и беззаконие»[198]. Обращение к читателю журнала отличает неповторимая интонация, в которой, несмотря на явную трагичность ситуации, звучат нотки горького юмора (см. Приложение 3). С одной стороны, перечислены законодательные и международные документы, позволяющие советскому человеку свободно передвигаться по миру, а с другой – демонстрируются абсурдные, не имеющие ничего общего с элементарным уважением к личности требования, которым должен соответствовать выезжающий на постоянное место жительства в Израиль (начиная с характеристики с места работы, подписанной «треугольником», которую необходимо было представить в соответствующие инстанции при намерении выехать из страны, и заканчивая госпошлиной в размере 900 руб., что являлось достаточно ощутимой материальной нагрузкой для советского трудящегося в начале 1970-х гг., когда средняя зарплата служащих составляла менее 150 руб. в месяц).

Кроме названного еврейского самиздата был широко известен в диссидентской среде журнал «Евреи в СССР»[199]. Как уточнялось на титуле, это был «сборник материалов по истории, культуре и проблемам евреев Советского Союза». Самиздатский журнал распространялся в 1972–1979 гг., всего вышло 20 номеров. Издание имело явно антисоветскую тональность. Среди его редакторов-составителей были активисты еврейского эмиграционного движения Виктор Яхот и Александр Воронель, а также Рафаил Нудельман, Илья Рубин, Михаил Агурский, Эйтан Финкельштейн, Виктор Браиловский и др. Журнал «Евреи в СССР» был первым периодическим изданием еврейского независимого движения, редакторы которого не скрывали своих имен. Он стал центром, объединившим активистов Еврейского эмиграционного движения, и связующим звеном между еврейским независимым движением и правозащитниками. На его страницах публиковались правозащитные документы, а «Хроника текущих событий» помещала аннотации выпусков журнала и сообщения о преследованиях его редакторов и авторов. В 1974–1980 гг. журнал был полностью переиздан Еврейским университетом в Иерусалиме в виде репринтной копии.

Большое внимание в издании уделялось художественной литературе, что нашло отражение в разделах: «Поэзия», «Проза», «Эссе». Кроме того, формировались рубрики: «История», «Вопросы права», «Религия», «Культура», «За рубежом», «Письма». Теме межкультурных коммуникаций был посвящен раздел «Взгляд со стороны», где печатались, например, интервью с Александром Менем «Евреи и христианство» (выпуск XI, 1975 г.), аналитическая выборка «Русские писатели о евреях: Н. В. Гоголь, М. Е. Салтыков-Щедрин, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, А. П. Чехов, М. Горький, В. В. Розанов, А. А. Фадеев, Я. В. Смеляков» (выпуск VIII, 1974 г.) и др. В разделе «Беллетристика» помещались воспоминания Бориса Ямпольского о последней встрече с Василием Гроссманом (выпуск IX, 1974 г.). В специальном выпуске 1975 г. были опубликованы документы и письма по делу Бориса Пэнсона, осужденного по «Делу самолетчиков» на 10 лет лагерей. В рубрике «Библиография» рассматривалась, например, история еврейской периодической печати в дореволюционной России. В разделе «Культура» одного из номеров была опубликована серия статей о Соломоне Михоэлсе (выпуск X, 1975 г.).

В целом составители сборников «Евреи в СССР» делали акцент на публикации «оригинальных произведений еврейских авторов, посвященных проблемам еврейского самосознания». Во второй половине 1970-х гг. у журнала появилось приложение – «Культура» («Тарбут»). Это издание возложило на себя задачу, прежде всего, просветительского характера: «приобщение советского еврейства к национальным историческим, религиозным, культурным традициям и творчеству». Его редактор-составитель, Феликс Дектор, так описывал технологию распространения выпусков «Тарбута»: «Я делал первые пять экземпляров, потом это уходило машинисткам, которые доводили до сотни экземпляров. Потом раздавались евреям, которые жили в разных городах, и журнал расходился по всей стране». Что касается целей издания, то здесь имелись отдельные тонкости взаимоотношений между еврейскими журналами в самиздате, о которых также упоминает Ф. Дектор: «Была задача выпуска кошерного, не антисемитского журнала с содержанием по еврейской культуре. Но он был сделан приложением к журналу “Евреи в СССР” с явно антисоветской тональностью, чтобы не противопоставлять эти журналы друг другу»[200].

Составителей журнала в первую очередь тревожили проблемы культурной и языковой ассимиляции евреев в Советском Союзе, запрет обучения на иврите и идиш, отрыв от мировых достижений еврейского народа и культурных корней в целом. Составители подчеркивали, что издание не преследует никаких политических целей и «находится в полном соответствии с установленным советской Конституцией правом каждой нации развивать свою культуру». Рубрики журнала «Тарбут» соответствовали его специализации: язык, литература, история, религия. Однако анализ публикаций говорит о том, что уйти от политики в «чистую культуру» не совсем получалось. Например, в первом номере была опубликована речь полковника в отставке Е. Давидовича на митинге в Минске, посвященном 30-летию Победы. Ветеран сравнивал в своем выступлении культурный геноцид евреев в фашистской Германии 1930-х гг. с положением советских евреев в 1970-е гг. Названный выпуск также включает материалы об участии евреев в военных операциях Советской армии в годы Второй мировой войны. Но большинство публикаций журнала, действительно, связаны с темой культуры в самом широком смысле: история еврейского календаря, еврейский музыкальный фольклор в России, происхождение и значение еврейских праздников, пословицы еврейского народа и т. д. Многие материалы представляли собой переводы из русских дореволюционных изданий.

Рассмотренные в главе журналы далеко не исчерпывают тему периодики в самиздате советского времени. Информационные бюллетени выпускали различные правозащитные организации. Инициативная группа защиты прав инвалидов, созданная тремя инвалидами 1-й группы (Юрием Киселевым, Валерием Фефеловым и Файзулой Хусаиновым) в 1978 г., пыталась пробиться сквозь глухие стены молчания советской прессы о нуждах инвалидов. Это происходило в условиях, когда советское правительство на приглашение участвовать в паралимпийских играх утверждало, что «в СССР инвалидов нет»[201]. Информационный бюллетень издавался Ю. Киселевым и В. Фефеловым с 1978 до 1982 г. Свой Информационный бюллетень имела Рабочая комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях (1977–1980). Его издавали члены комиссии: Вячеслав Бахмин, Ирина Каплун, Александр Подрабинек и Феликс Серебров, позже присоединился Леонид Терновский. Бюллетень ставил задачу информировать читателей самиздата о случаях психиатрического преследования. Рабочая комиссия в своем информационном печатном органе регулярно публиковала списки разыскиваемых людей, заключенных в спецпсихбольницы. В октябре 1980 г., когда вышел 24-й выпуск бюллетеня, все члены комиссии были арестованы.

Журналами «второй культуры», выходившими в ленинградском самиздате в конце 1970-х – начале 1980-х гг., являлись: «37», «Часы», «Обводной канал», «Метродор», «Сумма». Эти издания не поднимали политических вопросов, а были обращены к русской религиозной философии рубежа XIX–XX вв., поэтическим направлениям, рожденным Серебряным веком (акмеизм, символизм, футуризм), произведениям современных авторов, не принимавших социалистический реализм и отвергнутых официальными издательствами. Так, подпольный машинописный журнал «Сумма», организованный математиком Сергеем Масловым, занимался рецензированием и популяризацией самиздатской и «тамиздатской» литературы.

С 1976 по 1983 гг. вышло 10 сборников православного просветительского журнала «Надежда», редактором-составителем которого была Зоя Крахмальникова. Издание продолжало дореволюционные традиции душеполезного чтения («Христианское чтение», 1821–1917 гг.) и было рассчитано на людей самого разного уровня духовной культуры. В то же время появление подобного альманаха отражало общую тенденцию «православного ренессанса» в среде советской интеллигенции 1970-х гг. Составительница собирала для «Надежды» уникальные в СССР тексты Святых Отцов, пастырские послания и поучения православных подвижников, свидетельства мучеников (письма священников и мирян из ссылки), современные работы по православному богословию. Бóльшая часть текстов «Надежды» перепечатывалась из дореволюционных изданий, например: «Предания» (из книги «Земная жизнь Пресвятой Богородицы»), «Святой Иоанн Златоуст о молитве», «Христос в нашей жизни» (из писем игумена Никона) и др. Сама З. Крахмальникова, филолог и публицист, также публиковала здесь статьи о православной культуре. «Надежда» сразу обрела очень широкий круг читателей, ее перепечатывали и переписывали от руки. Со временем журнал стал выходить за границей, в «тамиздате» (издательство «Посев»), и возвращался на родину в типографской перепечатке. В 1983 г. Зоя Крахмальникова была осуждена по обвинению в «антисоветской пропаганде» (ст. 70 УК РСФСР) и приговорена к 1 году заключения и 5 годам ссылки, что остановило выход альманаха[202].

На рубеже 1970-х – 1980-х гг. в самиздате появились женские журналы. Надо отметить, что в правозащитной тематике женский вопрос практически не поднимался. В 1979 г. вышел самиздатский альманах «Женщина и Россия» под редакцией Татьяны Горичевой, Наталии Малаховской и Татьяны Мамоновой. После его запрета – женский журнал «Мария». На страницах женских журналов предполагалось «освещать положение женщин в семье, на работе, в родильном доме, положение <…> детей, проблему моральных прав женщин, рассказывать о конкретных судьбах»[203].

На рубеже последнего советского десятилетия в самиздате выходили журналы «неортодоксально-коммунистического» толка: «Левый поворот», «Варианты», «Социализм и будущее». В «системе приоритетов» редакции «Левого поворота» на первый план выдвигалась идея «демократических реформ сверху под давлением снизу». Развитие демократического сознания в советском обществе, по мнению создателей журнала, находилось в зависимости от особенностей восприятия действительности советским человеком: «Неприятие капиталистической системы – характерная черта миросозерцания советского гражданина. Антисоциалистическая пропаганда бесперспективна. Первой ступенью прозрения общества реально может быть усвоение набора простейших истин: а) социализм – не есть социализм; б) при бездействии демократических институтов государственная собственность превращается в коллективную собственность правящей олигархии; в) партбюрократия – эксплуататорский класс; г) достижение экономической эффективности немыслимо без ограничения всевластия бюрократии»[204]. Названные журналы издавались людьми, стоявшими на социалистических позициях. Статьи этих изданий специализировались преимущественно на критике конкретных социальных и экономических мероприятий советского партийного руководства. «Варианты» предоставляли свои страницы коммунистам, сторонникам социал-демократического и христианского направлений.

Таким образом, на основе рассмотренного материала о журналах в самиздате можно отметить, что практически каждое оппозиционное движение имело свое периодическое издание. Консолидирующим информационным центром при этом следует назвать бюллетень правозащитников «Хроника текущих событий». Изучение публикаций различных сборников, альманахов и бюллетеней, ходивших в самиздате, позволяет оценивать их содержание в контексте истории оппозиционной общественной мысли в Советском Союзе. А. Амальрик говорил о трех идеологиях, на которые опирается оппозиция: подлинный марксизм, христианская и либеральная[205]. Р. Медведев выделял четыре внепартийных политических течения: западническое, этический социализм, христианский социализм, конституционалистское (законники)[206]. В современной научной литературе говорится о «множестве идейных течений»: неомарксизме, христианском социализме, русском западничестве, русском национализме, социал-демократическом и неославянофильском направлении[207].

Глава 4

Самиздат в провинции: студенческая литературная и художественно-публицистическая периодика

Как много их тут… Генералы, пехота,

Полиция вида и сорта любого…

На что же идет здесь такая охота?

Всего лишь на несколько мыслей… Не ново!

Ц. К. Норвид (перевод В. Рутминского)

4.1. «Наше творчество» – послевоенный самодеятельный литературный альманах

Общественные настроения послевоенных десятилетий формировались и росли под влиянием надежд и разочарований, ожидания реформ, попыток переосмыслить социалистические идеи. Наверное, не будет преувеличением сказать, что наиболее ярко изменение социально-психологической атмосферы проявилось в студенческой среде, с ее азартом, максимализмом, смелостью, верой в силу правды и неопытностью. Исследователи общественных настроений в СССР называют несколько «кульминационных точек духовной активности» советского послевоенного общества: это 1945 г., 1953–1956-е гг. и начало 1960-х гг.[208] Духовная активность середины 1940-х гг. нашла специфическое отражение в студенческом литературном творчестве. Тогда во многих советских вузах студенты – бывшие фронтовики, окрыленные победой, и вчерашние школьники, повзрослевшие в тылу, – создавали литературные группировки, кружки, издавали неформальные журналы, альманахи. Основной причиной и идеей писательских и поэтических опытов была жажда самовыражения, когда и значительные, и самые обычные события повседневной жизни облекались в поэтическую строфу. Эти рукописные издания, причисленные сегодня к литературному самиздату, обычно не выходили за сферу творческих дискуссий и поисков самовыражения, не имея особой политической или идеологической нагрузки. Однако партаппарату и комсомольскому активу советских вузов студенческое творчество представлялось «чуждым по своему идейному содержанию». Поэтому авторов таких вольных, неподцензурных изданий, как правило, ожидало наказание – от строгих выговоров до тюремных сроков.

Атмосферу, царившую в Уральском государственном университете им. А. М. Горького (УрГУ) в середине 1940-х гг., воссоздают воспоминания студентов первого послевоенного поколения.

«В нашем наборе 1945 г. – фронтовики Отечественной, демобилизованные по ранению, плюс треть благополучных школьников, остальные разного возраста. <…> У каждого – “в уме и сердце” ненаписанная автобиографическая повесть военных лет. Не столько жажда знаний, сколько мечта писать, быть признанным. <…> Весной 1946 г. прошла демобилизация бывших фронтовиков. Они стали первокурсниками следующего набора. Крепкие, уверенные в себе ребята, в прямом смысле “прошедшие огонь и воду”. У них опыт, годы пережитого, “желание поведать миру”…»[209]

«…Особенно много было среди фронтовиков “писателей”: поэтов и прозаиков. <…> Сначала они собирались от случая к случаю на лестничных площадках, в пустых аудиториях и читали друг другу свои произведения. <…> Когда появилось объявление, что в такой-то день, в такой-то час Иосиф[210] будет читать отрывки своей повести “Студенты”, то в большой аудитории яблоку, как говорится, негде было упасть. Сидели даже на подоконниках…»[211]

«В длинных университетских коридорах Лебензона часто останавливали студенты и просили почитать что-нибудь из поэмы “Синий ветер”. Сюня славился в УрГУ именно как автор этой поэмы. Кое-кто из его поклонниц даже переписывал ее в заветные тетрадки. Лебензон долго не заставлял себя упрашивать и, вынув изо рта трубку, начинал:

Был у Лены. Жива и замужем,

Муж – заслуженный капитан,

И растет у них, ходит сам уже,

Замечательный мальчуган»[212].

Литературно-творческий кружок УрГУ[213], объединивший молодых прозаиков и поэтов факультета журналистики и отделения филологии, в 1946 г. организовал выпуск альманаха «Наше творчество». Альманах печатался на машинке. По предположению Иды Власьевны Очеретиной (секретаря кружка), это могла быть трофейная печатная машинка ее мужа, Вадима Очеретина, в будущем автора известного романа «Я твой, Родина!», главного редактора журналов «Уральский следопыт» и «Урал», а в середине 1940-х гг. студента отделения журналистики, активного члена литературного кружка и редактора самодеятельного альманаха[214].

В Музее истории УрГУ сохранилось три номера студенческого самиздатского журнала, вышедших в марте и ноябре 1947 г. и в мае 1949 г. Из рецензии зав. кафедрой русской и зарубежной литературы Л. А. Гладковской, напечатанной в университетской многотиражке «Сталинец», известно содержание не дошедшего до нас первого номера, вышедшего весной 1946 г.[215] В этом выпуске литературного альманаха внимание Л. А. Гладковской привлекли: «Короткие рассказы» И. Гершенбаума, отрывок из романа фронтовика В. Очеретина «Я – твой», новелла «Новогодний тост» В. Олигина (будущего профессора УрГУ), стихи Л. Румянцева (будущего руководителя отдела прозы и поэзии журнала «Уральский следопыт»), несколько публицистических очерков. Из рецензии ясно, что живость, правдивость и искренность студенческих произведений основана на собственных наблюдениях и переживаниях авторов. Необычна тема одного из коротких рассказов Иосифа Гершенбаума под названием «Артист». Речь в нем идет о посещении китайского театра, где актеры собирают гонорар, обходя зрителей со шляпой. Действие произведений Вадима Очеретина «Я – твой» и Вячеслава Олигина «Новогодний тост» происходит на фронте. Но война является лишь фоном событий, в основе которых – сильные человеческие чувства: любовь, ревность, верность. Молодость авторов (25 лет и 22 года соответственно), один из которых побывал в боях, располагала к любовным переживаниям. Авторы открывают читателям психологически сложные состояния героев, которые, оказывается, и в момент боя могут думать лишь о своих чувствах и погибнуть из-за неверности любимой, а не только с мыслью о победе. О раннем взрослении юношей на войне говорит образ, созданный в стихотворении Льва Румянцева «Новый год»:

И возмужавший до седин,

Комбатом выдержанных вин,

Ты ждешь сигнал Кремлевской башни…

Критикуя произведения начинающих литераторов, зав. кафедрой, доктор филологических наук обвиняет их в «дешевом мелодраматизме» и «вычурности образов, на которых лежит печать безвкусицы».

В прозе и поэзии второго номера альманаха «Наше творчество» примечательны произведения трех молодых авторов: И. Лебензона, Л. Румянцева и В. Очеретина. Его содержание отражает духовные и литературные искания начинающих литераторов, стремление к новым сюжетам, нестандартным аллегориям и символам.

В первой строфе поэмы «Синий ветер» автор И. Лебензон вспоминает о нелюбимом советской властью гуляке-поэте:

Будто синий ветер этот,

Голубые ураганы

Созданы одним поэтом

Из мечтаний полупьяных.

Образ синего ветра – это олицетворение мечты и неудержимого стремления ввысь. Необыкновенный ветер «человека делает птицей», несет по бурному и опасному океану жизни тех, кто одержим отвагой, кто идет первым, он «юной храбрости попутчик» и всегда «рядом с лучшими на свете». Впервые герой поэмы повстречал синий ветер, надев пионерский галстук и испытав причастность к романтике революции. В 15 лет на репетициях в драмкружке, играя роль Труффальдино, юный актер почувствовал, как синий ветер первой любви распахнул его сердце навстречу однокласснице Лене в образе Клариче. «Неожиданное, нервное слово “война”» оборвало счастливое и понятное течение жизни:

За окном моим улица движется,

Звонких песен никто не поет.

На окне позабытая книжица

Под названием «Дон-Кихот».

О войне герою-поэту писать совсем не хочется, хотя и прошел он от Волги до Берлина, но душа сохранила образ Дон-Кихота – последняя, так и оставшаяся на репетициях предвоенного драмкружка роль. Верен поэт и своей любви к девушке, принявшей когда-то облик Клариче:

Уносило меня эшелонами

Из страны черепичных крыш.

Пело сердце мое влюбленное —

Синий ветер, услышь, услышь…

Но любимая оказалась замужем, «и растет уже, ходит сам уже замечательный мальчуган». Пережив «метель в груди», герой под порывами синего ветра понимает, что его закаленный фронтом характер нужен возвращающимся в мирную жизнь послевоенным городам. Финал поэмы, правда, не так романтичен, как вся песнь о синем ветре, но не менее символичен. От любовных переживаний герою поэмы помог избавиться… подъемный кран:

На меня указавши пальцем,

Кран подъемный спросил в упор:

Разве можно сейчас печалиться?

Надо строить, ведь ты – сапер!..

Рассказ Льва Румянцева «Орел» о фантастическом поединке старой гордой птицы из ущелья Динарских гор с немецким летчиком-асом также наполнен символами. Идея повествования проста: орлы, как и люди, готовы ценой собственной жизни защищать свою скалу, свое ущелье от врагов, вознамерившихся разрушить их родной дом. Несмотря на сказочность сюжета, автором довольно реалистично, с эмоциональной силой передана романтика боя между стальной и пернатой птицами над вершинами Черногории.

Очень лиричный, трогательный, с глубоким подтекстом рассказ В. Очеретина «Галя» отразил зрелость молодого прозаика. Темой любви проникнуто большинство произведений Очеретина, напечатанных в конце 1940-х гг. в университетской официальной и самиздатской периодике. Строки коротенького рассказа полны размышлений автора-фронтовика о девушках, жизнь которых оборвала война, и «не осталось ни следа» от их существования на земле.

Любимая главного героя погибла, но имя ее – Галя – носит девочка, которой она помогла родиться холодной, ветреной осенней ночью в тыловом городе.

Содержание второго номера альманаха также подверглось критическому анализу – на этот раз преподавателя кафедры журналистики К. В. Боголюбова. После строгого, учительского разбора всех опубликованных произведений, их содержания и формы, законченности и осознанности сюжетов делается вывод о том, что и стихам в бóльшей степени, и прозе в меньшей недостает связи с реальной жизнью, насущными студенческими делами. Например, о светлых весенних стихах Анатолия Вяткина говорится, со ссылкой на авторитет Н. Добролюбова, что писать о цветочках может всякий, гораздо важнее обращать внимание на явления общественной жизни. Не понравилось К. В. Боголюбову и обращение Иосифа Лебензона в финале поэмы «Синий ветер» к подъемному крану как к одушевленному существу[216].

События весны-осени 1947 г. изменили студенческий литературный альманах. Связаны они были с «отработкой» на местном уровне постановления оргбюро ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. «О журналах “Звезда” и “Ленинград”».

Еще в январе 1947 г. 5-м отделом Управления МГБ по Свердловской области было заведено агентурное дело «Изобретатели»[217]. Надо сказать, что агентурно-оперативные и следственные мероприятия в студенческой и преподавательской среде с целью поиска «фактов идейно-политического и морального разложения» проводились органами госбезопасности и раньше. В середине апреля 1947 г. студентов-кружковцев начали вызывать на допросы в областное управление госбезопасности, а в их квартирах прошли обыски.

20 июня 1947 г. в «Комсомольской правде» появилась статья «Идейное убожество. Об одном студенческом альманахе», написанная корреспондентом газеты по Уралу Михаилом Меньшиковым.

Досталось в этом обличительном образце советской публицистики всем авторам альманаха № 2 за их «эстетические выкрутасы», «культивирование ложных идеек» и одновременно «безыдейность». Излишни подробности о качестве критики Меньшикова, далекой от литературоведческой, довольно примитивной, ограниченной насмешками над содержанием и следующей худшим традициям своего времени.

15 августа 1947 г. из местного отдела надзирательных органов в Москву была отправлена докладная записка: «…в результате проведения активных агентурно-оперативных мероприятий было установлено, что в Уральском государственном университете в течение 1945–1947 годов существует группа студентов филологического факультета и факультета журналистики, увлекающихся поэзией, являющихся авторами безыдейных и упадочных стихов, которые оформляются в рукописно издаваемые и распространяемые среди студенчества сборники. <…> Среди этих лиц распространялись и переписывались стихи враждебных советской поэзии поэтов Гумилева, Гиппиус, Ахматовой, Мандельштама и др. <…> Постановление ЦК ВКП(б) о литературе и искусстве на филологическом факультете и факультете журналистики было изучено формально и недостаточно глубоко. <…> О недостатках в идейно-теоретическом воспитании студентов университета свидетельствуют и такие факты, когда на семинарских занятиях по основам марксизма-ленинизма зачастую присутствует только по 50 % студентов. Лекция о постановлении ЦК ВКП(б) “О мерах подъема сельского хозяйства в последний период”, состоявшаяся в марте 1947 г., была сорвана, т. к. на лекции вместо 400 человек студентов присутствовало около 20 человек…»[218]

25 сентября 1947 г. вслед за «Комсомолкой» выступила местная газета «Уральский рабочий», опубликовавшая анонимную передовицу «Идейное воспитание учащейся молодежи». Как явствует из названия, все содержание большой, почти в половину газетной полосы, статьи сводится к одному – требованию повысить уровень идейно-воспитательной работы в вузах и техникумах Свердловска. Не на должной высоте, если верить неизвестному автору, держался уровень такой работы в Уральском государственном университете им. А. М. Горького.

Описываемые события второй половины 1940-х гг. драматически изменили жизнь одного из кружковцев – Виктора Рутминского, который был арестован, осужден по ст. 58 / 10 (антисоветская агитация и пропаганда) и смог вернуться в университет только через долгие 8 лет. Можно сказать, что судьба этого талантливого, неординарного человека была сломана, т. к. профессионально заниматься любимым делом – литературой Серебряного века – в советское время возможности у него не было, хотя В. С. Рутминский всю свою жизнь посвятил именно изучению творчества поэтов Серебряного века, а также поэтическим переводам с польского, немецкого, финского и других языков. Признание уникального таланта и глубоких познаний в области поэзии и литературных форм пришло к Рутминскому уже на закате его лет[219]. Возможно, на последнем витке сталинских репрессий он был выбран следователями на роль жертвы, потому что не воевал, как большинство кружковцев. Кроме того, дворянское происхождение и эстетика его раннего творчества совершенно не вписывались в рамки соцреализма. В. Рутминский поступил в Уральский госуниверситет в 1944 г. после окончания средней школы. К этому времени уже было известно одно его стихотворение, недопустимое с точки зрения официальной идеологии. Это был так называемый «ответ» К. Симонову на стихотворение «Жди меня». Позднее, при аресте, именно этот юношеский творческий опыт будет истолкован следствием как «клевета на советскую действительность и советскую женщину»:

Брось! Она не будет ждать!

Истины – грубы.

Не пытайся побеждать

Логику судьбы. <…>

С ловкачом, поймавшим бронь,

Будет слушать джаз

И дарить ему огонь

Темносиних глаз…

Еще школьником В. Рутминский полюбил поэтов Серебряного века, собирал их книги – те, что можно было купить в предвоенные и послевоенные годы в букинистических магазинах. Стихотворения, которые удавалось найти лишь в библиотечных журнальных подшивках 1920-х – 1930-х гг., переписывал от руки, сшивал и оформлял как книжечки-миниатюры. Таких книжечек у него было около трех десятков[220]. Будучи старшеклассником, он интересовался имажинизмом и называл себя «неоимажинистом» и «эго-футуристом». Этот интерес также породил самиздатские рукописные книжечки, но уже с собственными стихами и поэзией друзей. Приобщенные когда-то к материалам следственного дела Виктора Рутминского, они хранят на своих обложках отметки об изъятии при обыске в апреле 1947 г.

В конце 1945 г. параллельно с деятельностью разрешенного кружка в университете существовало неформальное общество «Рыцарей круглого стола», организованное Рутминским, члены которого переписывали и распространяли произведения А. Ахматовой, Н. Гумилева, З. Гиппиус, О. Мандельштама. В то время, когда советские органы госбезопасности были «обеспокоены» моральным разложением студентов, Виктора Рутминского интересовали новые поэтические формы. Вместе с другими студентами, увлеченными поисками в литературном творчестве, он выпустил два самиздатских поэтических альманаха – иронический «Носик в клеточку» и пессимистический «Осень»[221], к сожалению, не сохранившиеся.

Допросы, обыски, арест одного из студентов, критика в советских газетах привели к тому, что содержание двух, очевидно, последних выпусков альманаха «Наше творчество» серьезно отличается от послевоенных творческих исканий молодежи. Словно 1947 г. стал своеобразным Рубиконом. Если в первых двух номерах студенческого литературного журнала мы видим разнообразие тем и жанров (от очерка до пародии), сложные подтексты в художественных образах, смелую символику и аллегоричность, а главное – искренние человеческие чувства, то дошедшие до нас выпуски 1947 и 1949 гг. отличаются, скорее, едино-, нежели разномыслием. Со страниц журнала исчезли эпиграммы и пародии, критические статьи, посвященные анализу творчества студентов – товарищей по перу. Сюжеты, связанные с темой любви между людьми уступили место полному пафоса проявлению чувства к социалистической Родине, широко и незыблемо вступила в свои права тема боевого и трудового подвига.

Общая тенденция литературных публикаций в студенческой самодеятельной периодике конца 1940-х гг. видится так: образ обычного человека был заменен «образом настоящего советского человека», который конкретизируется в «настоящих большевиках», «настоящей советской интеллигенции», «настоящей советской девушке», «героической советской молодежи» и т. п.

Последний из имеющихся в Музее истории УрГУ альманахов отмечен датой – май 1949 г. В передовой статье ничего не осталось от «свободного дерзания» первых послевоенных лет, она больше напоминает «отчет съезду», где говорится о роли комсомольской организации университета в деятельности кружка и творческом росте его участников. Журнал открывается стихотворением «Коммунист», содержание выпуска переполнено комсомольско-коммунистической тематикой, в стихах с портретов нам улыбается то Ленин, то Сталин, а проза знакомит с комсоргами и героями. Пародий и шаржей нет и в помине. Примечателен номер, разве что, переводами. Правда, представлены здесь только поэты-коммунисты, в произведениях которых неизменно присутствуют и Москва, «ведущая в мир коммунизма», и вожди, и «низший, рабочий люд». Литературные достоинства альманаха оценивать профессиональным филологам, но на взгляд заинтересованного читателя явно чувствуется давление идеологических стереотипов и скатывание к примитивному ура-патриотизму. Опубликованные в майском альманахе 1949 г. стихи и проза вряд ли отражают истинный внутренний мир и переживания начинающих поэтов и прозаиков.

К серьезным последствиям «борьбы» с «идейным убожеством» в 1947 г. относятся изменения организационного порядка – прекратил свое самостоятельное существование (вплоть до 1959 г.) факультет журналистики УрГУ, превратившись в одноименное отделение филологического факультета.

Более трагичной была судьба другого литературного кружка, также возникшего в стенах уральского вуза. Еще в начале 1946 г. аресту подверглась группа студентов Челябинского педагогического института, организовавшая нелегальное литературное общество «Снежное вино» (О. Плебейский, Я. Малахов, А. Левицкий) и выпускавшая подпольный литературный альманах под одноименным названием. В трех подготовленных номерах этого литературного сборника, согласно трактовке сотрудников управления госбезопасности, «преобладали враждебные идеи пессимизма, чистого искусства, мистицизма» и «реакционной романтики», а также «уход от советской действительности» и «подражание поэтам-декадентам». Сами же участники кружка отмечали свое желание выпускать литературный альманах, в котором «можно свободно выражать свои мысли, минуя цензуру»[222].

Вероятно, послевоенное смелое разномыслие, переместившись к началу 1950-х гг. в «укрытия», продолжало существовать, но из студенческого (даже самодеятельного) творчества оно было вычищено жесткой «идеологической щеткой» и строго контролировалось партийным руководством вузов. До начала крушения официального «монолита единомыслия», охватившего не только творческое, но и политическое сознание, оставалось совсем немного времени.

4.2. Из истории самиздатских журналов «Всходы» и «В поисках» (вторая половина 1950-х гг.)

В середине 1950-х гг. в вузовской среде, наряду с творческой самодеятельностью, отмечено создание конспиративных кружков и подпольных студенческих групп, имеющих программные документы. Молодежь, потрясенная разоблачениями ХХ съезда КПСС и венгерскими событиями, обращается к теории и практике социализма, пропагандистской деятельности, а иногда и террористическим планам. Летом 1956 г. произошли аресты таких молодежных групп: А. Фельдмана и А. Партошникова в Киеве, А. Гидони, Р. Пименова и В. Трофимова в Ленинграде[223]. Через год в Москве арестовали группу Л. Краснопевцева, молодого историка из МГУ, а в Свердловске – группу студентов-журналистов Уральского госуниверситета: Г. Федосеева, К. Белокурова, А. Нечаева, Ю. Хлусова. По воспоминаниям академика Николая Николаевич Покровского, осужденного по «делу молодых историков МГУ», его в группу Льва Краснопевцева привело «желание разобраться в реальной истории отечества», вызванное разоблачением культа личности Сталина[224].

Студенты-филологи и журналисты УрГУ осенью 1956 г. напугали партийное руководство университета, областной и городской партактив своим отчетно-выборным комсомольским собранием, а также изданием двух машинописных журналов «Всходы» и «В поисках».

Событиями в Свердловске заинтересовался отдел науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР. В его документах от 19 декабря 1956 г. говорилось «о фактах нездоровых настроений среди студентов филологического факультета Уральского государственного университета им. А. М. Горького», распространяющих журнал «В поисках», статьи которого «охаивают нашу советскую действительность», а также «“обосновывают” необходимость студенчеству иметь свой печатный орган». Упоминалось комсомольское собрание отделения журналистики, на котором «студенты в развязном тоне критиковали советскую демократию, высказывались по существу против партийного руководства комсомолом, требовали, чтобы редактором университетской многотиражки был студент». Приводился пример «вопиющего поведения» студента-филолога, представившего на кафедру психологии Уральского госуниверситета лекцию для населения на тему «Сон и сновидения», заканчивающуюся словами: «Да здравствует Коммунистическая партия Советского Союза великий организатор массовых снов и сновидений»[225].

В протоколе V пленума Свердловского горкома КПСС от 21 декабря 1956 г. по вопросу «О работе партийных организаций по коммунистическому воспитанию молодежи и мерах их улучшения» говорилось следующее: «В Уральском университете на прошедшем 18 ноября отчетно-выборном комсомольском собрании отделения журналистики имелись факты прямого политического хулиганства со стороны отдельных комсомольцев. Студенты старших курсов …в своих выступлениях в развязном, грубом тоне порочили советскую демократию, ленинский комсомол, говорили о каком-то “недовольстве” советского народа существующим строем. <…> Многие присутствующие на собрании комсомольцы, не разобравшись в политическом существе выступлений этих “ораторов”, встречали их высказывания аплодисментами и в то же время грубо обрывали некоторых коммунистов и комсомольцев, выступавших против клеветы на партию, народ, комсомол. <…> Среди некоторой части студентов, особенно филологического факультета, проявилось упадничество, пессимистические настроения, неудовлетворенность окружающей действительностью. Об этом свидетельствует факт выпуска на III курсе филологического факультета по инициативе отдельных комсомольцев без разрешения партийной и комсомольской организаций так называемого журнала “В поисках”, в котором протаскивались чуждые советской идеологии взгляды и настроения по целому ряду вопросов. В передовой статье этого журнала, например, говорится о развале за последние 20 “печальных лет” советской гуманитарной науки, о том, что ее некому восстанавливать в стране. Журнал призывает студенческую молодежь ничего не брать на веру, во всем сомневаться. В одной из статей говориться о том, что у советской молодежи наших дней нет общественных идеалов. <…> 14 декабря 1956 г. на партийном собрании университета с антипартийным заявлением выступил преподаватель – коммунист Куканов. Несмотря на то, что бюро обкома в своем решении дало политическую оценку журнала “В поисках”, как вредного, протаскивающего антисоветские взгляды, Куканов в своем выступлении высказал мнение, что многое в журнале положительное и его нужно поставить на обсуждение общественности. Он высказал также мысль, что культ Сталина фактически явился продуктом нашей эпохи…»[226].

Нашумевшее комсомольское собрание было, действительно, событием неординарным для университета. Студенты, видимо, воодушевленные веянием «оттепели», с его трибуны протестовали против опеки партийного бюро, требовали свободы политических дискуссий, высказывали критические замечания по организации учебного процесса. Продолжалось собрание два дня, причем во второй день делегаты «засиделись» до двух или трех часов ночи. Из текста стенограммы заседания ученого совета УрГУ от 29 ноября 1956 г. следует, что инициатива «не расходиться» исходила от преподавателей и «ортодоксальных комсомольцев», стремившихся разобрать «инцидент на факультете». Интересно, что в протоколе заседания главного коллегиального вузовского органа отчетно-выборное собрание комсомольцев филологического факультета названо «студенческими волнениями» и звучит нескрываемая тревога: «…выступления отдельных студентов поддерживаются довольно большим количеством студентов – вот в чем беда!»[227].

С разгулявшимся свободомыслием в Уральском госуниверситете, по мнению городского и областного партийного руководств, надо было бороться. Новых методов при этом не изобретали. Прежде всего, рекомендовалось «усилить воспитательную работу и контроль со стороны партийной организации». Кроме того, бюро Свердловского обкома партии постановило: «<…> просить ЦК КПСС решить вопрос о введении закрытого приема студентов на отделение журналистики университета по направлениям партийных и комсомольских органов»[228]. Почти все студенты, активно выступившие на собрании с критикой, поплатились исключением из комсомола и из университета, некоторые из них позже были восстановлены на заочном отделении.

Об атмосфере «ломавшегося времени», которая охватила филологический факультет, эмоционально вспоминает выпускница 1961 г. Д. И. Черашняя. «Это был период бурных дискуссий, всем хотелось спорить и быть услышанными. Обсуждали недавно увидевшие свет повести, затронувшие новые темы советской действительности: “Битва в пути” Г. Николаевой, “В трудном походе” Л. Кабо и, конечно, “Не хлебом единым” В. Дудинцева. Но самыми горячими были споры о поэзии. Они велись в аудиториях, в общежитии, с выступавшим в читальном зале университета Е. Евтушенко, выплескивались на листы факультетской газеты “Знания – в жизнь”, занимавшей полкоридора, продолжались в кружке критики и рецензий». Ребят, «затеявших рукописный журнал “В поисках”, Владимира Конева, Юрия Пащенко, Виталия Клепикова», Д. И. Черашняя называет «цветом филологического факультета середины 1950-х годов»[229].

Журналы «Всходы» и «В поисках», как крамольный самиздат, были приобщены к делу группы студентов филологического факультета Уральского госуниверситета (Г. Федосеева, К. Белокурова, А. Нечаева, Ю. Хлусова), арестованных в 1957 г. по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде.

По сути, «группа Федосеева» организацией не была[230], хотя ребят объединяло инакомыслие, во многом порожденное вдумчивым чтением работ «классиков марксизма-ленинизма», и планы заниматься антисоветской агитацией. Вот стихотворение, написанное Константином Белокуровым в 1954 г.:

Эх, несчастная страна,

Подхалимства ты полна.

Чести в этом мире нет,

Правды в «Правде»

выжжен след[231].

Наиболее радикально среди ребят был настроен Григорий Федосеев, сторонник политического террора, автор программного документа «Союза экономического равенства» и письма к Н. С. Хрущеву.

Еще школьником, в 1955 г., Федосеев поставил перед собой цель создания организации для борьбы с существующим в стране строем, который он считал классовым и антагонистическим. В программе «Союза» главной целью он определил «установление экономического равенства всех членов общества <…> и уничтожение противоположности между умственным и физическим трудом». «Привилегированным классом» юноша называл техническую интеллигенцию. Основной задачей «Союза экономического равенства», который, по мысли его организатора, со временем должен был превратиться в партию, Федосеев заявил «построение социализма» и создание «новой системы управления государством», в основе которой – альтернативные выборы и сменяемость управленцев. Молодой человек полагал, что «новая система управления государством может избавить его от мещанства, рутины, …ввести в действие те права, которые даны массам Конституцией СССР, но никогда не применяются…»[232].

В письме к Н. С. Хрущеву юный борец с режимом прямо называет основным врагом народа партийную бюрократию, высказываясь очень резко: «Вот видите, как неумолимо действуют законы диалектики, как все течет и изменяется; еще не так давно Коммунистическая партия, возглавляемая теперь Вами, стремилась уничтожить старый аппарат власти господствующих классов, а теперь представители этой партии, стоящие у власти, стали сами тупыми чиновниками, ведут за собой остальную массу партийных баранов и пользуются своей властью для того, чтобы обеспечивать уютное существование новому господствующему классу, под прикрытием лозунга: “Вперед, к коммунизму!”, выжимать из масс необходимые для этого средства, задерживать их естественное стремление к культурному развитию. <…> И вот …уже возникло новое движение, которое, в свою очередь, стремится смести олигархию этой партии, когда-то тоже ставящей себе подобную же задачу»[233].

Адольф Нечаев, судя по воспоминаниям Белокурова, оказался под следствием только из-за знакомства с Федосеевым и записи в дневнике: «С гордостью вспоминаешь о венграх: они не орали, а взяли в руки что надо и сделали дело»[234]. Хотя показания Нечаева на следствии и в ходе судебного разбирательства говорят о его более активной и осмысленной позиции: «В 1956 г., после ХХ съезда КПСС, после чтения письма [доклада о культе личности Сталина] дошли до нас слухи, которые нас ошеломили. Я просил Федосеева, чтобы он достал этот доклад. Он достал. <…> Я ему предложил услуги по переписке. Он диктовал по стенографической записи, а я писал. <…> Я сказал: “Почему эти факты ранее не были доведены до народа?” <…> Федосеев сказал, что нужна организация. <…> Диктатура партии и правительства не дает развития инициативе масс. Решения навязываются сверху, безоговорочно принимаются внизу. <…> На определенном этапе развития общества нужна жесткая диктатура. <…> Я предлагал создать организацию из молодежи, которая бы вовлекала в свой состав единомышленников на предприятиях, в армии, флоте, путем пропаганды воспитывала новое поколение». От своей оценки событий в Венгрии Нечаев в ходе судебного разбирательства также не отказался: «Я их приветствовал: честные люди восстали против зажима демократии…»[235]

Нужно, конечно, помнить о проблеме достоверности следственных показаний в ходе советского судопроизводства. Для полной уверенности в том, что слова Нечаева соответствовали его взглядам, а не были «подкорректированы» следователями и судебными чиновниками, необходима глубокая исследовательская работа с привлечением бóльшего объема исторических источников.

На формирование взглядов Белокурова оказало влияние не только чтение классиков, но и окружающая действительность, например, участие студентов в сельскохозяйственных работах: «В колхозе, куда я попал (Режевской район, деревня Липовка), тогда платили трудодень по 25 копеек и 200 или 300 грамм зерна, не было электричества. Те студенты, которые впервые попали на работу в колхоз и столкнулись с такой бедностью, были потрясены. К числу таких относился и я. Мы работали, но не видели пользы от своего труда, – собранную картошку ссыпали всю вместе, сухую с мокрой, в подвал, где она портилась. Все это сильно поразило меня, а мои резкие высказывания пользовались успехом, что придало мне самоуверенности. <…> Я пришел к выводу, что у нас существует несправедливость в распределении продуктов между городом и деревней, а также между рабочими и высокооплачиваемыми работниками госаппарата…»[236]

В протоколах допросов Белокурова довольно подробно изложены его взгляды и мотивы оппозиционной деятельности: «…И я, и Федосеев считали, что существующий в СССР социалистический строй основан на эксплуатации, причем эксплуатация при социализме носит более утонченный и завуалированный характер. Эксплуататорским классом является техническая, высокооплачиваемая интеллигенция, угнетающая рабочих и крестьян, которые хотя и боролись за социализм, но социализма не видят. Диктатура пролетариата в СССР сведена к диктатуре коммунистической партии, демократии в социалистическом понимании слова не существует, так как массы отстранены от управления государством и почти не влияют на ход развития политической жизни в стране. <…> Мы пришли к выводу о необходимости изменения советского строя. <…> Борьба против эксплуататорской сущности социализма есть, прежде всего, борьба против коммунистической партии, причем эта борьба должна носить организованный характер. Этим я и объяснял необходимость создания нелегальной организации. Я был согласен с Г. Е. Федосеевым по вопросу развертывания широкой антисоветской деятельности, которая включала бы: антисоветскую пропаганду, выпуск листовок, антисоветскую агитацию среди рабочих, <…> создание нелегальной антисоветской печати. <…> Г. Е. Федосеев считал, что наряду с этим необходим террор против руководящих работников коммунистической партии. Я <…> выступал против террора как метода борьбы. …Я полагал, что рано или поздно внутри КПСС назреют противоречия, которые, наряду с проводимой нами пропагандой идей экономического равенства, изменят политику партии, вследствие чего не будет необходимости ни в создании какой-либо партии, как думал Федосеев, ни в применении террора как наиболее острой формы политической борьбы…»[237]

Константина Белокурова и Юрия Хлусова связывали дружеские отношения. Последний также видел в социализме «эксплуататорский строй». Ребята собирались выпускать листовки на гектографе, но до дела так и не дошло по причине отсутствия у них этого устройства.

Следствие закончилось в августе 1957 г., но арестованных держали в одиночках еще целый год до процесса. Приговор был таким: А. Нечаеву – год (освободили в зале суда), Ю. Хлусову – три года, К. Белокурову – четыре, Г. Федосеева направили на принудительное лечение.

«В лагере я сразу понял, – написал позже в воспоминаниях Константин Белокуров, – насколько жалкой, особенно в практическом плане, в сравнении со столичными и ленинградскими выступлениями молодежи, и вместе с тем насколько типичной была наша история, …большей частью мы были просто детьми и легкой добычей спецслужб КГБ»[238].

Литературно-публицистический журнал «Всходы», подготовленный первокурсниками отделения журналистики филологического факультета в феврале 1956 г., К. Белокуров назвал «первой ласточкой пробуждения после ХХ съезда среди гуманитариев УрГУ». Он вспоминал, что «резонанс “Всходов” был значительным, особенно после каникул, на фоне осенних событий общих и местных»[239] (университетское комсомольское собрание, о котором говорилось выше, и ввод войск стран Варшавского договора в Венгрию).

Пожелтевшая бумага, чернильные строки, аккуратно выведенные студенческой рукой, наивные рисунки на полях, от которых веет добрым юмором. Рукописному студенческому журналу «Всходы» середины 1950-х г. была суждена короткая жизнь – всего один номер – и долгая история.

На 90 журнальных страницах размером с ученическую тетрадку поместились рубрики: «Стихи и рассказы»; «Критика и публицистика»; «Наша жизнь»; «Сатира и юмор». Назначение журнала было заявлено в разделе «От редакции» и сводилось к трем положениям. Во-первых, журнал ставил своей задачей «помочь товарищам приобрести хоть самые элементарные навыки газетной работы, …познакомиться поближе с газетными жанрами…» Второй задачей журнала определена помощь начинающим поэтам и прозаикам, которых много на курсе. И, наконец, третье устремление – «многостороннее освещение жизни курса, для чего созданы отделы “Наша жизнь” и “Сатира и юмор”»[240].

Опубликованные во «Всходах» стихи и проза в основном окрашены лирическими и юмористическими тонами. Привлекают внимание эпиграммы начинающих поэтов друг на друга. Все свидетельствует о дружеском настрое и в то же время здоровой доле самоиронии. Чаще всего встречаются имена поэтов Юрия Зотова и Александра Антонова. Последний был редактором отдела поэзии и, возможно, «пользуясь служебным положением», опубликовал более двух десятков своих стихов.

Клен

Клен глядит в твое окошко,

И его беспокойная тень

Узловатой живой дорожкой

У порога лежит весь день.

Часто руку кленовым веткам

Ты, смеясь, подаешь свою,

А меня замечаешь редко,

Хоть я тут же внизу стою.

Тихо шепчет листва сквозная,

Равнодушная ко всему…

Клен, конечно, того не знает,

Как завидую я ему.

Александр Антонов

Клен (на А. Антонова)

День и ночь я у дома шагаю

И никак я тебя не пойму:

Клен ты нежной рукою ласкаешь

А страданья мои не к чему.

Клен ведь клен. И скажи мне на милость,

Что ты в клене своем нашла?

Ты в меня бы взяла – влюбилась,

Вот пошли бы у нас дела!..

Вечер стелет дорожки лунные,

Утро гонит ночную тьму…

Клен в любви меня переплюнул

И завидую я ему.

Юрий Зотов

В период оттепели известно широкое увлечение среди студентов поэзией Сергея Есенина. Усмешку у молодых университетских поэтов могли вызвать как излишне эмоциональные девичьи восторги, так и недовольство партийного руководства вуза повышенным студенческим вниманием к творчеству «поэта-гуляки».

Заесенилась

Девица, в платьице весеннем,

Вздыхает стих, бубня его:

– Ах! Был бы жив Сергей Есенин

Я замуж вышла б за него.

Юрий Зотов

В рубрику «Наша жизнь» попали небольшие рассказы и фельетоны о так называемой внеучебной студенческой повседневности: встреча нового года, работа на стройке и др.

Отдел «Сатира и юмор» был полон поэтических дружеских шаржей и эпиграмм, в том числе на самих себя, карандашных портретов и юмористических рисунков.

Удел моей судьбы таков:

Я понимаю лис, собак. Волков,

Познал законы птичьей речи,

А все тревожен мой покой:

Я изучил язык лесной,

Но забываю … человечий.

Алексей Еранцев

Грешны все люди – неспроста

Молю я господа Христа:

– Пошли на них чуму, проказу

Иль в наказанье за грехи

Вели читать мои рассказы

Или учить мои стихи.

Владимир Зуев

Многое можно узнать о студенческом быте из фельетона Алексея Солоницына[241] «Репортаж лирика с частной квартиры». Это ироничный рассказ о повседневной студенческой жизни, будничных проблемах (например, поиски жилья, т. к. мест в университетском общежитии хватало не на всех). Слово «частник», оказывается, на студенческом сленге середины 1950-х гг. означало «квартирант», «снимающий угол». Судя по рассказу, расположение хозяев (цена за комнату, чистое постельное белье и сытный ужин) во многом зависело от ожидаемого внимания молодого человека к хозяйской дочке.

Однако обсуждение журнала «Всходы» на партийных собраниях разных уровней (от университетского до областного) и интерес к нему органов госбезопасности вызваны не литературными опытами студентов и не ироничным отношением к окружающей их социалистической действительности, а статьей Г. Федосеева «Поэзия настоящего». Крамольный текст был опубликован в разделе «Критика и публицистика» наряду с очерком об образе Василия Теркина и репортажами о новых постановках Свердловских театров. Объем его был внушительным – он занял более трети всего листажа журнала (36 страниц из 90).

В «Поэзии настоящего» Г. Федосеев с жаром молодого максималиста, который, возможно, и не был близко знаком с произведениями многих серьезных писателей, критикует современную литературу и советских авторов за то, что их «влечет в искусство отнюдь не возвышенное стремление, а обычные зеленые бумажки», что они «выбрасывают на рынок идиотски приспособленную к духу времени писанину, бравые марши и раскрашенные холсты с растянутыми во все лицо улыбками», что «у любого современного кутилы можно выудить гораздо больше интересных сведений о человеческих взаимоотношениях, чем у всех наших поэтов». Федосеев негодует против «традиционных счастливых концов» и говорит о «мощном общественном эстетическом движении», представители которого «ищут спасения от фальши и серости в искусстве, в живых, непосредственных человеческих переживаниях». Он замахивается на «святое», на идеологию: «Омертвленные копии идей социализма выдаются за “потребности общества” в настоящую минуту, за “новую идеологию социализма”, за дух эпохи. <…> Идеологические фанфары стали все сильнее надоедать обществу, пошлость канонов и узость существующих рамок стали настолько очевидными, что общество не могло не почувствовать, как сдавливают его эти деревянные колодки, и поняло, что их надо сбросить…» «Где у нас художественные произведения, которые ужасали бы человека, открывая ему глубину нелепостей использования его собственных жизненных сил и жизненного времени, открывали бы ему неограниченные богатства и возможности, заложенные в природе людей, лишь жалкая частица которых расходуется ими, открывали бы ему горизонты еще незнакомого мира и зажигали бы его жаждой настоящего, радостного труда, жаждой завоевания этого мира? Таких произведений нет», – делает вывод Федосеев. И в заключение, упрекая «маститых писателей» в «сибаритстве», «мещанстве» и «легкой жизни», призывает: «Нужно вышвырнуть на свалку старую классическую палитру и лиру. Нужно создать новые формы нового искусства»[242].

Другой самиздатский журнал, «В поисках», также хранящийся в материалах уголовно-следственного дела «группы Федосеева» в качестве вещественного доказательства, вышел 2 ноября 1956 г. и также вызвал широкое обсуждение на филологическом факультете. Направленность его была несколько иной, нежели у литературных «Всходов». «В поисках» отличался общественно-публицистическим акцентом. Студенты считали, что на его машинописных страницах они смогут свободно обсуждать университетскую жизнь.

В передовой статье, написанной В. Коневым[243] и Ю. Хлусовым, критиковалась система преподавания в университете, отмечалось отсутствие обсуждений и дискуссий, формальная подача материала, выдвигалась идея самообразования и предложение высказывать собственное мнение на страницах «Поисков». Именно в этой передовице и прозвучали так возмутившие партийное руководство слова о разрушении гуманитарной науки за последние 20 лет и о необходимости все подвергать сомнению[244].

Программа журнала (в изложении Хлусова) выглядела так: 1) вовлечь преподавателей в полемику на страницах «Поисков»;

2) организовать свободные дискуссии на литературные, философские, моральные темы (избегая политических); 3) критиковать в журнальных публикациях преподавателей за плохие лекции[245].

Молодежи в большей степени свойственно ярко видеть и остро переживать расхождения между словом и делом. Поэтому журнальные строки «В поисках» полны стремления изменить существующее положение вещей, благо в молодости ничто не кажется невозможным: «…мы отвыкли верить в “красивые слова” и не верим в них по справедливости, т. к. слишком часто в нашей жизни самые благородные лозунги блистательно расходятся с тем, что есть в жизни, …мы не сможем оправдать доверие тех согнутых жизнью матерей, …которые приведут к нам своих детей». Выход студенты-филологи видят в самообразовании, повышении качества лекций, обмене мыслями, для чего и нужен студенческий «научно-общественный журнал, построенный на основе свободной дискуссии». Как защиту от пустых лозунгов студенты выдвинули принцип: «…ничего не брать на веру, …во всем сомневаться, проверять все самим, …и только в том случае, если положение выдержало нашу критику, …проводить в жизнь»[246].

Во втором номере «В поисках» планировалось опубликовать отзыв на роман В. Дудинцева «Не хлебом единым» и мнения о событиях в Венгрии, но выпуску не суждено было увидеть свет. Издательская судьба «В поисках» также была ограничена первым и единственным номером (как и у «Всходов»).

7 ноября 1956 г. в многотиражной вузовской газете «Уральский университет» вышла колонка «Горячий диспут», где говорилось об увлеченном и заинтересованном обсуждении первого номера журнала «В поисках», в котором приняли участие не только студенты и преподаватели, но и сотрудники областной молодежной газеты «На смену!». «Разговор был широкий – о стихах и целине, о преподавании в вузах и об идеалах человека. И, главное – договорились о новых встречах, может быть, еще более содержательных и оживленных»[247]. А 18 ноября редколлегию журнала вызвали в партбюро Уральского университета и указали на несостоятельность и недопустимость тезиса – «подвергай все сомнению».

В истории с изданием журнала «В поисках» пострадал старший преподаватель кафедры русской литературы, фронтовик Александр Куканов, единственный из членов партийного бюро университета, вступившийся за самиздатчиков, высказав мнение, что «определение журнала как антисоветского неверно». Кроме того, он высказывался за более «трезвое разъяснение студентам решений ХХ съезда» и, говоря о причинах культа личности, обращал внимание на то, что «дело не в одном Сталине». Смысл последнего утверждения был истолкован в документах университетской партийной организации так, будто Куканов считает, что «культ Сталина фактически явился продуктом нашей эпохи». В итоге преподаватель был освобожден от преподавания в университете с формулировкой: «за антипартийное поведение» и «ошибочные в политическом отношении выступления»[248].

Журналы «Всходы» и «В поисках» под зорким оком партаппаратчиков УрГУ не имели никаких шансов превратиться в регулярное самодеятельное издание. Творческая и общественная активность студенчества напугала партийный актив. На заседаниях Свердловского обкома КПСС, университетского партбюро и на факультетских партийных собраниях вуза журналы заклеймили как «политически вредные». Бороться с чрезмерной активностью молодежи было решено путем увеличения среди студентов «рабочей прослойки» и «введения закрытого приема студентов на отделение журналистики университета по направлениям партийных и комсомольских органов»[249].

Студенческие рукописные и машинописные журналы – типичное явление для советских вузов 1950-х гг. Можно сказать, что они стали предтечей политического самиздата, который был связан с диссидентским движением 1960-х – 1980-х гг. Творческий и духовный подъем советской молодежи, которую всколыхнуло разоблачение культа личности Сталина, выражался в поисках новых литературных форм, созидательного сотрудничества, желании разобраться в событиях недавней истории, причинах повсеместных противоречий между словом и делом.

4.3. Стенная газета БОКС

«Никакая партия не заменит ум, честь и совесть» – афоризм, родившийся в редколлегии «Боевого органа комсомольской сатиры» (БОКС), стенгазеты Уральского политехнического института (УПИ) второй половины 1950-х гг.

Стенгазета – явление уникальное. В отличие от классического самиздата она создается в единственном экземпляре и доступна читателю сравнительно недолгий срок. В то же время – это «голос снизу», способ выразить свое мнение, донести его до власть имущих и единомышленников одновременно.

Стенные газеты в контексте истории самиздата попали в сферу внимания исследователей относительно недавно[250]. Первые советские стенгазеты расцветали в форме «окон РОСТА» и имели ярко выраженную агитационно-пропагандистскую направленность. Некоторые ведомства (например, Росгосстрах) использовали их в рекламных целях. На промышленных предприятиях история стенгазет переплетена с появлением многотиражек. Становление официальных органов массовой информации повлияло на перемещение стенгазетного жанра на более низкий и менее контролируемый уровень самодеятельной активности в различных коллективах. Поскольку изготовление стенгазет во многом было связано с «инициативой масс» и редко четко регламентировалось документами внутреннего распорядка, сохранность этих многочисленных свидетельств самодеятельного народного творчества также подчас зависела лишь от их создателей. В лучшем случае такого рода самиздат можно фрагментарно найти в личных архивах. Чаще всего мы узнаем о существовании подобных материалов ретроспективно, из воспоминаний.

БОКСу посвящено сегодня немного страниц[251], хотя роль его в становлении свободного и независимого взгляда на мир нескольких поколений студентов Уральского политеха велика.

БОКС появился в УПИ в 1943 г. и вначале был невелик – помещался на одном ватманском листе[252]. Институтская стенгазета продолжала развитие школьных, вузовских и заводских сатирических листков предвоенного образца с говорящими названиями «Ёрш», «Ёж», «Колючка» и т. п. К середине 1950-х гг. БОКС вырос и развился как по форме, так и по содержанию. Теперь он представлял собой 5–6 склеенных в длину листов ватмана, заполненных сатирической панорамой жизни уральского индустриального вуза. Стандартный размер газеты, по воспоминаниям членов редколлегии, был 1 м в ширину, 2 – в длину.

Юрий Поташников, редактор БОКСа начала 1960-х гг. (ныне доктор химических наук, профессор Тверского государственного университета), назвал его «маленьким, но ярким символом послесталинской оттепели», «публицистическим пылесосом и социальным вентилятором для 30 тысяч студентов и 2 тысяч преподавателей»[253]. БОКС существовал и в последующие десятилетия, но именно в годы «оттепели» он переживал самый талантливый свой период, мощный творческий всплеск, связанный с приходом в редакцию многих незаурядных студентов и преподавателей, стремившихся донести до людей правду, облеченную в сатиру и юмор.

Однако нельзя не обратить внимания на то, что за каждым фельетонным словом и каждой карикатурой, появлявшимися на ватманских листах БОКСа, внимательно следили так называемые «парткомычи» в лице институтских комсомольского и профсоюзного комитетов. Одной из самых драматических ситуаций в работе редколлегии, по словам ее участников, была сдача готового номера газеты «парткомычам»[254]. Имелись и другие «приметы времени»: «Были в редакции и стукачи, но мы их знали, часто над ними подшучивали. Интересно было наблюдать, как они пытались быть с нами на равных. Вычислить их было нетрудно», – поделилась воспоминаниями художник БОКСа начала 1960-х гг. Людмила Холодова (ныне доктор архитектуры, профессор, член Союза архитекторов России)[255].

Отвечая на юбилейный вопрос «Что дал Вам БОКС?» в год 50-летия стенной газеты, «боксеры», в дополнение к обязательным упоминаниям приобретенной «на всю жизнь» дружбы, чаще всего отмечали «дух вольнолюбия», «ощущение свободы творчества и интеллектуальной элитарности», «раскрепощение и свободу личности». Без сомнения, создателей институтской стенгазеты отличала и оригинальность мышления. Не зря «антресоли», где трудилась редколлегия, называли «родиной талантов», а еще «оазисом свободомыслия»: «Мы нуждались в свободных разговорах, т. к. в группе далеко не все можно было обсуждать»[256].

В конце 1950-х – начале 1960-х гг. газета стала еженедельной. Для того чтобы она выходила, работали четыре сменные творческие бригады. «Бригада – это трое-пятеро тематистов[257] (люди с литературным уклоном), два-четыре художника (люди, умеющие рисовать) и один оформитель (человек с воображением). Бригадой руководил сменный редактор, обычно из тематистов. Еще в штатах БОКСа числился фотограф (человек, имеющий фотоаппарат), который обслуживал все бригады». Существовала также «рейдовая бригада», которая занималась сбором материала. «Возглавлял БОКС главный редактор. Всего в редакции работало около 30 человек – студенты и преподаватели института»[258].

Что касается содержательного наполнения стенгазеты, то все начиналось с фона ватманских листов. От белого листа решено было отказаться, подразумевалось, что на фон можно возложить смысловую нагрузку. Двухметровая, выходящая тиражом в один экземпляр и недолго живущая газета, должна была привлекать внимание издалека. Решали эту задачу творчески. Самое простое решение – покрасить картон в разные цвета, чтобы новый номер отличался от прочитанного. Но этим фантазия «боксеров» не исчерпывалась. Фон разрисовывали в виде сот, ярких лучей весеннего солнца, косых полосок дождя и т. д. Иногда «пейзаж» ватманских листов явно увязывался с содержанием стенгазеты. Так, например, «специальный выпуск БОКСа “Быт или не быт?” представлял собой рисунок кирпичной стены общежития с карикатурами на месте окон. В подвале этого дома, как положено, находилась “подвальная статья”»[259]. Для создания фона в ход могли идти самые неожиданные творческие находки – осенние листья, приклеенные на канцелярский клей, газетные листы, покрывавшие картон, с подверстанными к «боксерским» карикатурам подходящими заголовками из официальной печати[260].

Интересно, что в праздники «муза сатиры временно засыпала» – газетные выпуски принимали сухой, традиционный для советской прессы, официальный вид. «На первой полосе мы помещали подходящий к случаю плакат: “Аврору” с пушкой к 7 ноября, солдата в каске к 23 февраля, женскую головку к 8 марта, цветущую сирень к 1 мая. <…> “Цензоры” подписывали эти номера не читая. <…> Новогодние выпуски выпадали из скучного набора праздничных номеров. Они всегда были добрые, светлые, лиричные. В них не было сатиры, только юмор, хотя довольно занозистый, помещались самые лучшие карикатуры, извлеченные из редакционного загашника. <…> Почетное место в новогодних БОКСах занимали изошутки – жанр, поднятый газетой на небывалую высоту»[261] (см. Приложение 4).

Некоторые шутливые картинки вошли в анналы стенгазеты, стали своеобразной «классикой» студенческой карикатуры. «Боксеры» – ветераны часто вспоминают историю с изошуткой «Географическая корова». Кто-то из тематистов придумал разрисовать домашнее животное черными пятнами в виде материков. Поместили пятнистую корову на один из листов 2-метрового БОКСа, «цензуру парткомычей» прошли без замечаний, повесили газету на ее законном месте в вестибюле, в застекленном стенде. Но неожиданно главного редактора (тогда Игоря Холодова) вызвали в партком с требованием «немедленно снять номер!». Причина: территория СССР попала на филейную часть коровы. «Что вы этим хотели сказать?» – поинтересовались партаппаратчики, призванные во всем искать политическую подоплеку. Несмотря на то что ни у тематистов, ни у художников никакого тайного умысла не было, пришлось перерисовать пятна на боку животного так, чтобы Советский Союз оказался в центре[262]. К примерам удачных изошуток, оставшихся в памяти студентов УПИ, относится и «Бутерброд по-студенчески», изображающий два кусочка хлеба, между которыми, вместо колбасы, зажат палец вечно голодного студента.

Становились афоризмами в студенческой среде так называемые «мудризмы», непременные спутники творческого процесса, рождавшиеся в недрах редколлегии и уходившие «в народ»: «Новым курсом – к старым ресурсам», «Купил газет – сложи в клозет», «Чем ниже ростом полководец, тем шире галифе его», «Крысы бежали с корабля на бал», «Хор пел абсолютным большинством голосов», «У кого шире пасть, тот и власть», «Никакая партия не заменит ум, честь и совесть» и др.[263] Один из почетных главных редакторов БОКСа, ставший впоследствии деканом механико-машиностроительного факультета УПИ, Юрий Тулаев, запомнил реакцию ректора института на один из номеров стенгазеты: «Или я дурак, или ничего не понимаю»[264].

Как органу комсомольской сатиры, БОКСу приходилось реагировать на официальные события жизни комсомольской организации вуза, например, на отчетно-выборные конференции. Главного редактора стенгазеты, как правило, заранее знакомили с наиболее острыми разделами отчетного доклада, подготовленного функционерами советской молодежной организации. Благодаря этому «уже к первому перерыву колонны фойе актового зала опоясывали ватманские листы с рисунками и текстами» по материалам выступления секретаря комсомольской организации института. Дальше «боксерам» приходилось реагировать оперативно, слушая докладчиков и прения вживую, а затем без промедления «обыгрывать горячие факты на ходу – оратор еще продолжал свою речь, а очередной номер-молнию по его выступлению уже несли в фойе», где все меньше оставалось свободных колонн[265].

Так, переплелись истории стенной вузовской газеты и отчетно-выборной комсомольской конференцией УПИ, проходившей в конце октября 1956 г., вышедшей за рамки дозволенной критики и вызвавшей огромный резонанс в вузовской среде, а в партийных документах – тяжелые, обличительные формулировки.

Возмутителем спокойствия и героем исторической конференции стал Артур Немелков, студент 4 курса физико-технического факультета УПИ. Особенностью личности этого юноши было обостренное чувство правды и справедливости, а также, наверное, смелость, которая привела его на трибуну и сделала первым, кто попытался пробить замерзающий лед оттепели. Получив имя в честь главного героя романа Э. Войнич «Овод», он с детских лет задумывался о смысле свободы и предназначении человека, не боялся поднять свой голос в защиту человеческого достоинства. Так, в голодном 1947 г. пионер Артур Немелков организовал выступление против руководства пионерского лагеря, расхищавшего продукты, предназначенные для детской столовой. Но громче всего его слова прозвучали перед более чем шестью сотнями делегатов институтской отчетно-выборной комсомольской конференции 30 октября 1956 г. (волею судеб эта дата, 30 октября, станет в будущем Днем политзаключенного).

Незадолго до конференции, находясь под впечатлением от речи Н. С. Хрущева на закрытом заседании ХХ съезде КПСС «О культе личности и его последствиях», студент-комсомолец А. Немелков, невзирая на предупреждение старого друга: «Слово не воробей, поймают – вылетишь!», организовал на факультете, где учился, кружок для «обсуждения политических вопросов современности»[266]. Но совет старших товарищей-студентов «прикрыть похожую на сектантство, деятельность», заставил ребят отказаться от коллективного обмена мнениями в кружке. Тогда Немелков решил выступить на предстоящей комсомольской конференции «от своего имени». В воспоминаниях, написанных уже на закате жизни, Артур Авенирович так описал свой настрой перед «крамольным выступлением»: «Я чувствовал, что оттепель кончается, почти не начавшись, и наступают первые заморозки. Нужно было спешить, пока не грянули настоящие морозы. За пару дней до начала конференции основные тезисы выступления были написаны и даны для ознакомления нескольким товарищам из нашей группы. Ребята прочли и вынесли вердикт: “Здорово, смело, правильно! А кто выступит?” “Кто написал, тот и выступит”, – ответил я на вопрос. “А ведь выгонят”, – сказал один. “Двум смертям не бывать, а одной не миновать”, – вымолвил второй. “Посмотрим”, – завершил я и забрал тетрадку с записями»[267].

Артур Немелков готовился к выходу на трибуну, отправив в президиум записку с просьбой предоставить ему слово, но ни члены президиума, ни большинство делегатов конференции не ожидали услышать настолько смелые речи. Текст «антипартийного», как оно будет квалифицировано позднее, выступления не сохранился или «канул где-то в недрах» силового ведомства. О его содержании сегодня можно судить по воспоминаниям самого А. Немелкова и изложению в партийных документах.

Вероятно, современному читателю не совсем понятно, что же было столь крамольным в словах выступающего, что произвело эффект разорвавшейся бомбы. Совершенно справедливая критика существующего положения дел, связанная с искренним желанием улучшить жизнь советских людей, в наши дни не выглядит чем-то революционным. Но в сознании людей, переживших годы тоталитарной власти, она воспринималась как выпад в сторону политической системы, тех констант, которые всегда были вне критики.

Вот кратко суть того, на что пытался обратить внимание делегатов комсомольской конференции студент физтеха в 1956 г.: «Комсомол сегодня – это послушная серая масса, которую трудно расшевелить, он перестал быть политической организацией, рядовые его члены – это статисты и винтики, которые ничего не могут изменить. <…> Выборы в центральные и местные органы, в том числе в Верховный Совет, когда в избирательном списке только один кандидат, – это насмешка над винтиками-избирателями. <…> Советская Конституция замечательная, но существует только на бумаге, т. к. нет свободы слова, свободы печати, нельзя, например, послушать иностранные радиостанции, выступить с критикой правительства и партии, напечатать что-нибудь без вмешательства партийной цензуры. <…> Местные партийные и советские работники похожи на говорящих домашних попугайчиков. <…> Вместе со Сталиным в массовых репрессиях участвовали и другие, те, которые до сих пор сидят в президиумах съездов. <…> Беспорядок и расточительство царят в строительстве, планировании промышленного производства и организации сельского хозяйства». В заключении юноша призвал «избавиться от страха перед государственной машиной», «не бояться говорить во весь голос и критиковать всё и вся, что считаете неправильным, если по-твоему правительство перегнуло, министр осёл, ну что ж и их тоже критикуй…»[268]

Реакция делегатов конференции не была единодушной. Кто-то, еще во время речи Немелкова, кричал из зала: «Долой антисоветчика с трибуны!» Некоторые быстро ухватившие суть момента сразу, вслед за Немелковым, с трибуны выступили с резким осуждением его «клеветнических измышлений». Но делегация физико-технического факультета поддержала выводы своего товарища, оценив его доклад как «своевременный и правильный» и составив на основе высказанных суждений документ с призывом обсудить его на конференции. Многие преподаватели, руководители факультетов и кафедр в ходе заседания не стали осуждать молодого критика за инакомыслие[269]. О состоянии умов и настроений в стенах уральского вуза многое говорит тот факт, что лишь на третий день, после вмешательства Свердловского обкома КПСС, был обеспечен «правильный» в понимании партийного руководства ход конференции, она завершила свою работу, «единодушно осудив выступление Немелкова как антипартийное и антисоветское»[270]. «Свобода слова» студента 4 курса физико-технического факультета УПИ была настолько неординарным и неожиданным событием даже на фоне решений ХХ съезда партии, что бюро Свердловского обкома КПСС специально собралось на внеочередное заседание 2 ноября 1956 г. для обсуждения хода и итогов комсомольской конференции в Уральском политехническом институте и «клеветнических выпадов Немелкова против партии, комсомола, государства и народа»[271]. Артур Немелков был исключен из комсомола и из института.

Как же прореагировали вольнолюбивые «боксеры» на выступление Артура Немелкова? «В фойе <…> был натянут шпагат, а на нем – листы ватмана, истекающие свежей тушью и гуашью: оперативные карикатуры по свежим фактам, почерпнутым из выступлений…»[272] «На одном листе под шапкой “Усатый нянь” был изображен великовозрастный вожак-комсомолец, а за ним строй <…> младенцев с комсомольскими значками и с огромными сосками во рту. Аннотация гласила: “Комитет комсомола превратился в какую-то добренькую няню” <…>»[273]. Красочная карикатура с мамой-свиньей и поросятами демонстрировала упомянутое Немелковым отношение к убранному урожаю: вовремя собранные студентами с полей подшефных совхозов овощи по причине неготовности хранилищ гниют и выбрасываются. Наглядно откомментировали «боксеры» и приведенную в речи студента частушку, символизирующую бесхозяйственность, когда, например, укладка коммуникаций не может быть проделана качественно с первого раза:

Под окном канавы люди

Перерыли в пятый раз.

Никогда, друзья, не будет

Безработицы у нас!

Этот образец народного фольклора, кстати, запретили петь со сцены самодеятельному хору Дома культуры Уралмашзавода[274].

Праздничный номер БОКСа, подготовленный к 7 ноября 1956 г., ровно через неделю после знаменитого собрания, по традиции, не содержал карикатур и фельетонов. Но была в нем «передовая» статья, пародирующая официальные передовицы партийной печати. В финале статьи вместо традиционных «Да здравствует очередная годовщина…» поместили лозунги: «Юные сатирики! К борьбе за дело Салтыкова-Щедрина будьте готовы!» и «Птицы и бабочки! Неуклонно повышайте уровень порхания!» Номер провисел 2 часа и 33 минуты – «боксеры» специально засекали[275].

Читая историю БОКСа в воспоминаниях тех, кто рисовал карикатуры, писал фельетоны, придумывал шутки, нам хотелось бы присоединиться к очень эмоциональному и искреннему в своей убежденности мнению Владимира Блинова, автора документальной повести об Артуре Немелкове и одного из главных редакторов стенгазеты: «БОКС, с его мятежным шестидесятничеством, стал “коллективным Немелковым”. Несмотря на жестокую цензуру разного рода парткомычей, через нашу газету шло слово правды. Недаром к каждому свежему номеру толпами валил народ…»[276]

Бывшие «боксеры» сегодня называют себя «шестидесятниками – стихийными бунтарями, несогласными с общественной рутиной, с беззаконием и зажимом демократических институтов, мечтающими о справедливом переустройстве общественной жизни»[277].

Судьба Артура Немелкова, того, кто первым среди студентов огромного уральского вуза поднялся на трибуну в год послесталинского съезда со словами правды о комсомоле, о бюрократии, о бесхозяйственности, о свободе слова; комсомольцы УПИ, в течение трех дней «бушующие» под знаменами отчетно-выборной конференции; два метра сатиры и юмора в студенческой стенгазете, высмеивающей нездоровые проявления вузовской и советской действительности, – все это исторические сюжеты, расширяющие представления современного человека об инако– и разномыслии в годы советско-партийной власти в нашей стране.

В современных популярных жанрах исторических реконструкций, биографий, журналистских расследований критерием правдивости часто выступает факт максимальной удаленности свидетельств от официальных советских документов. В этой связи может быть интересен самиздат как сложный, многогранный и многоголосый документальный комплекс по истории инакомыслия в СССР второй половины ХХ в. Однако нельзя забывать, что целеполагание и назначение любого исторического документа способны в значительной степени субъективизировать его. В этой связи существует опасность попасть под обаяние исторических свидетельств, созвучных исследователю своим социально-политическим содержанием. Обращение к научно обоснованным методикам проверки их достоверности, сравнение с другими источниками, привлечение максимально полного комплекса сохранившихся материалов, учет характеристик видовой классификации – все это приемы, способствующие получению выводов, приближающих нас к истине.

Краткая библиография по истории советского самиздата

Информационные ресурсы:

Антология самиздата [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://antology.igrunov.ru

Воспоминания о ГУЛАГе [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth

Мемориал. Международный историко-просветительское, благотворительное и правозащитное общество [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.memo.ru

Московская Хельсинкская группа [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.mhg.ru

Сахаровский центр [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.sakharov-center.ru

Документы:

5 декабря 1965 года в воспоминаниях участников событий, материалах самиздата, публикациях зарубежной прессы и в документах партийных и комсомольских организаций и записках Комитета государственной безопасности в ЦК КПСС / Сост. Д. И. Зубарев и др. М.: О-во «Мемориал», Изд-во «Звенья», 2005. 175 с.

Антология самиздата: неподцензурная литература в СССР, 1950–1980-е гг. / Под общей редакцией В. В. Игрунова. Составитель: М. Ш. Барбакадзе. М.: Международный институт гуманитарно-политических исследований, 2005. Т. 1–3.

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля / Сост. А. Гинзбург. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1967.

Вегетарианская эпоха / Сост. Г. Померанц. М.: Пик, 2003. 477 с. Вести из СССР / Под ред. К. А. Любарского. Мюнхен: Страна и мир, 1978–1988. Т. 1–4.

Владимирская тюрьма. Сб. статей и документов / Сост. В. Буковский. Нью-Йорк: Хроника, 1977. 108 с.

Власть и диссиденты: из документов КГБ и ЦК КПСС / Арх. нац. безопасности при Ун-те Джорджа Вашингтона (США), Московская Хельсинкская группа; подгот. текста и коммент.: А. А. Макаров, Н. В. Костенко, Г. В. Кузовкин. М.: Московская Хельсинкская группа, 2006. 280 с.

Горбаневская Н. Полдень. Дело о демонстрации 25 августа 1968 г. на Красной Площади. М.: Новое издательство, 2007. 340 с.

«Дело» молодых историков (1957–1958): Власть и интеллигенция // Вопросы истории. 1994. № 4. С. 106–135.

Документы Московской Хельсинкской группы. 1976–1982 Хельсинкской группы / [Моск. Хельсинк. группа; о-во «Мемориал»; сост. Д. И. Зубарев, Г. В. Кузовкин]. М.: Моск. Хельсинк. группа, 2006. 591 с.

Идеологические комиссии ЦК КПСС. 1958–1964: Документы. / Сост. Е. С. Афанасьева, В. Ю. Афиани (отв. ред.). М.: РОССПЭН, 1998. 552 с.

Исторический сборник «Память». Исследования и материалы. М.: НЛО, 2017. 400 c.

К истории Московской Хельсинкской группы: Воспоминания, документы ЦК КПСС, КГБ и другие материалы / Сост.: Кузовкин Г. В., Зубарев Д. И., Лукашевский С. М., Костенко Н. В.; Моск. Хельсинк. группа (МХГ). М.: РИЦ «Зацепа», 2001. 158 с.

Крамола. Инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. 1953–1982. Рассекреченные документы Верховного Суда и Прокуратуры СССР. Сост. В. А. Козлов, О. В. Эдельман, Э. Ю. Завадская; Под ред. В. А. Козлова, С. В. Мироненко. М.: Материк, 2005. 432 с.

Лубянка – Старая площадь. Секретные документы ЦК КПСС и КГБ о репрессиях 1937–1990 гг. в СССР. / Сост. В. Н. Бредихин. М.: Посев, 2005. 240 с.

Общество и власть. Российская провинция. 1941–1985 гг. Свердловская область. Документы и материалы. Т. 2. / Отв. ред. А. А. Капустин, Г. Е. Корнилов и др. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2006. 768 с.

Политический дневник / Под ред. Р. А. и Ж. А. Медведевых. Амстердам: Фонд им. Герцена, 1972–1975. Т. 1–2.

Правосудие или расправа? Дело о демонстрации 22 января 1967 г. / Сост. П. М. Литвинов. Лондон, 1968. 158 с.

Процесс четырех. Сб. документов по делу Ю. Галанскова, А. Гинзбурга, А. Добровольского, В. Лашковой / Сост. П. М. Литвинов. Амстердам: Фонд им. Герцена, 1971. 634 с.

Самиздат века / Сост. А. И. Стреляный. Минск-М.: «Полифакт», 1997. 1052 с.

Самиздат Ленинграда. 1950-е –1980-е: Литературная энциклопедия / Под общ. ред. Д. Я. Северюхина; Авт.-сост.: В. Э. Долинин, Б. И. Иванов, Б. В. Останин, Д. Я. Северюхин. М.: НЛО, 2003. 622 с.

Свободное слово «Посева»: 1945–1995. Сб. статей и хронография издательства / Сост. М. В. Горбаневский М.: Посев, 1995. 207 с.

Советская жизнь. 1945–1953. Документы советской истории / Сост. Е. Ю. Зубкова. М.: РОССПЭН, 2003. 720 с.

Студенческие брожения в СССР (конец 1956 г.) (архивные документы) // Вопросы истории. 1997. № 1. С. 3–23.

«Сумма» – за свободную мысль. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2002. 720 с.

Цена метафоры, или преступление и наказание Синявского и Даниэля М.: Книга, 1989. 526 с.

Цензура в Советском Союзе. 1917–1991: Документы / Сост. А. В. Блюм; комм. В. Г. Воловников. М.: РОССПЭН, 2004. 575 с.

«Часть рукописей попадает за рубеж»: о настроении творческой интеллигенции: [Публикация «Записки секретаря ЦК КПСС Л. Ф. Ильичева и заместителя заведующего Идеологическим отделом ЦК Д. А. Поликарпова. 19 октября 1964 года».] // Источник. 1997. № 4. С. 143–148.

Шафаревич И. Р. Путь из-под глыб. М.: Современник, 1991. 288 с.

Воспоминания, письма, публицистика:

Алексеева Л., Голдберг Пол. Поколение оттепели. М.: Издательский дом «Захаров», 2006. 432 с.

Амальрик А. Записки диссидента. М.: Издательский дом «Слово», 1991. 432 с.

Буковский В. И возвращается ветер… Письма русского путешественника. М.: НИИО «Демократическая Россия», ИПФ «Оригинал», 1990. 464 с.

Галансков Ю. Проза, публицистика, письма. Ростов / Дон: Приазов. край, 1994. 211 с.

Григоренко П. Г. Мысли сумасшедшего: Избранные письма и выступления Петра Григорьевича Григоренко. Амстердам: Фонд им. Герцена, 1973. 336 с.

Григоренко П. В подполье можно встретить только крыс. М.: Звенья, 1997. 640 с.

Диссиденты о диссидентстве // Знамя. 1997. № 9. С. 163–193.

Каминская Д. И. Записка адвоката. Нью-Йорк: Хроника-Пресс, 1984.

Копелев Л. З., Орлова Р. Д. Мы жили в Москве. М.: Книга, 1990. 321 с.

Красин В. А. Суд. Нью-Йорк: Chalidze Publications, 1983. 120 c.

Лерт Р. Б. На том стою: Публикации «Самиздата». М.: Моск. рабочий, 1991. 364 с.

Марченко А. Мои показания. От Тарусы до Чумы. Живи как все. М.: Весть-ВИМО, 1993. 448 с.

Морев Г. Диссиденты. Двадцать разговоров. М.: Издательство АСТ, 2017. 416 с.

Орлов Ю. Ф. Опасные мысли: Мемуары из русской жизни. М.: Моск. Хельсинкск. Группа, 2006. 314 с.

Осипов В. Н. Дубравлаг. М.: Наш современник, 2003. 197 с.

Остановиться, оглянуться… / Ю. В. Егоров, А. В. Кружалов, Т. И. Полупанова, В. Д. Пузако, Т. Г. Рудницкая. Екатеринбург: Издательство УМЦ УПИ, 2009. 227 с.

Погружение в трясину (Анатомия застоя). [Сборник / Составитель Т. А. Ноткина]. М.: Прогресс, 1991. 704 с.

Подрабинек А. П. Диссиденты. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2014. 477 с.

Поликовская Л. Мы предчувствие…Предтеча. Площадь Маяковского: 1958–1965. М.: «Звенья», 1997. 399 с.

Ронкин В. На смену декабрям приходят январи…: Воспоминания бывшего бригадмильца и подпольщика, а позже – политзаключенного и диссидента. М.: О-во «Мемориал», Изд-во «Звенья», 2003. 480 с.

Сахаров А. Д. Тревога и надежда: статьи, письма, выступления, интервью. Т. 1 (1958–1986). М.: Время, 2006. 688 с.

Свободные люди. Диссидентское движение в рассказах участников. / Сост. А. Архангельский. М.: Время, 2018. 352 с.

Синявский А. Диссидентство как личный опыт // Путешествие на Черную речку. М.: Издательство «Изографус», Издательство «ЭКСМО-Пресс», 2002. С. 335–349.

Якобсон А. Почва и судьба. Вильнюс – М.: Весть, 1992. 350 с.

Исследования:

ActaSamizdatica. Записки о самиздате. Альманах. Пилотный выпуск / Сост.: Б. И. Беленкин, Е. Н. Струкова, Г. Г. Суперфин. М.: ГПИБ; Международный «Мемориал»; «Звенья», 2012. 135 с.

ActaSamizdatica. Записки о самиздате. Альманах. Выпуск 1 (2) / Сост.: Б. И. Беленкин, Е. Н. Струкова, Г. Г. Суперфин. М.: ГПИБ; Международный «Мемориал»; «Звенья», 2013. 233 с.

ActaSamizdatica. Записки о самиздате. Альманах. Выпуск 3 / Сост.: Б. И. Беленкин, Е. Н. Струкова, Г. Г. Суперфин. М.: ГПИБ; Международный «Мемориал»; «Звенья», 2016. 240 с.

Аксютин Ю. В. Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953–1964 гг. М.: РОССПЭН, 2010. 622 с.

Алексеева Л. М. История инакомыслия в СССР: Новейший период. Вермонт: Хроника-Пресс, 1984. 427 с.

Алексеева Л. М. История инакомыслия в СССР: Новейший период. Вильнюс – М.: Весть, 1992. 332 с.

Афанасьева Л. П. Из истории оппозиционной общественной мысли в СССР (1950-е – первая половина 1980-х годов) // Вестник РГГУ. 2012. № 4. С. 152–163.

Березовский В. Н. Движение диссидентов в СССР в 60-х – первой половине 80-х годов // Россия в ХХ веке. Историки мира спорят. М.: Наука,1994. С. 615–621.

Блинов В. Немелков. Екатеринбург: Архитектон, 2012. 281 с.

Блюм А. В. Как это делалось в Ленинграде. Цензура в годы оттепели, застоя и перестройки. 1953–1991. СПб.: Академический проект, 2005. 292 с.

Богораз Л. И., Даниэль А. Ю. Диссиденты // 50 / 50. Опыт словаря нового мышления. М., 1989. С. 411–416.

Богораз Л., Даниэль А. В поисках несуществующей науки (Диссидентство как историческая проблема) // Проблемы Восточной Европы (Вашингтон). 1993. № 37–38. С. 142–161.

Буббайер Ф. Совесть, диссидентство и реформы в Советской России. М.: РОССПЭН; Фонд Первого президента России Б. Н. Ельцина, 2010. 367 с.

Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. М.: НЛО, 1998. 359 с.

Вессье С. За вашу и нашу свободу. Диссидентское движение в России. М.: НЛО, 2015. 576 с.

Власть и оппозиция. Российский политический процесс ХХ столетия. М.: РОССПЭН, 1995. 400 с.

Горяева Т. М. Политическая цензура в СССР. 1917–1991. М.: РОССПЭН, 2009. 407 с.

Даниэль А. Ю. История самиздата // Госбезопасность и литература на опыте России и Германии. М., 1994. С. 86–93.

Даниэль А. Ю. Самиздат: поиски определения // Свобода слова и средства массовой информации. Сб. материалов семинара Московской Хельсинкской группы. М., 1994. С. 13–32.

Зубкова Е. Ю. Общество и реформы. 1945–1964. М.: Изд. центр «Россия молодая», 1993. 198 с.

История ленинградской неподцензурной литературы: 1950-е – 1980-е годы: Сб. статей. / Сост.: Б. И. Иванов, Б. А. Рогинский. СПб.: Деан, 2000. 175 с.

Кречмар Д. Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко. 1970–1985 гг. М.: АИРО-XX, 1997. 316 с.

Медведев Ж., Медведев Р. Солженицын и Сахаров. Два пророка. М.: Время, 2004. 432 с.

Прищепа А. И. Инакомыслие на Урале. Сургут: Издательский центр СурГУ, 1998. 280 с.

Пыжиков А. Истоки диссидентства. Молодежь после ХХ съезда КПСС // Свободная мысль – XXI. 2003. № 12. С. 77–85.

Пыжиков А. Социально психологические аспекты общественной жизни в годы «оттепели» // Свободная мысль – XXI. 2003. № 6. С. 103–110.

Пыжиков А. ХХ съезд и общественное мнение // Свободная мысль. 2000. № 8. С. 76–85.

Русина Ю. А. «Всходы» инакомыслия в советских вузах (на примере Уральского госуниверситета им. А. М. Горького) // Урал в зеркале тысячелетий. Кн. 2. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2009. С. 236–247.

Русина Ю. А. «Изобретатели» против «Рыцарей круглого стола»: отработка на местном уровне Постановления оргбюро ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» // Власть слова и слово власти. СПб.: Фонд им. Д. С. Лихачева. Журнал «Звезда», 2016. С. 47–57.

Русина Ю. А. «Литература – это для меня жизнь». Дело Виктора Рутминского. // Вестник Уральского отделения РАН. Наука. Общество. Человек. 2013. № 2 (44). С. 145–153.

Русина Ю. А. «ХТС – самое большое достижение правозащитников». К истории советской подпольной периодики 1960-х – 1980-х гг. // Известия Уральского госуниверситета. Сер. Проблемы образования, науки и культуры. 2003. Вып. 14 (27).С. 120–129.

Русина Ю. А. Журналы в самиздате 1960-х – 1970-х гг. // Документ. Архив. История. Современность. Сб. науч. тр. Вып. 1. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2001. С. 279–295.

Русина Ю. А. Периодика в самиздате: русский патриотический журнал «Вече» (1971–1973 гг.) // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. Вып. 1 (17). 2017. 153–162.

Русина Ю. А. Пресса 1987–1991 гг. о диссидентах: размышления над источником // Документ. Архив. История. Современность. Сб. науч. тр. Вып. 3. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2003. С. 189–202.

Русина Ю. А. Рифмы жизни. История студенческого литературного кружка УрГУ (середина 1940-х гг.) // Известия Уральского госуниверситета. Сер. 2. Гуманитарные науки. 2011. № 4 (96). С. 269–285.

Русина Ю. А. Советское законодательство 1940-х – 1960-х годов против инакомыслия // Проблемы дипломатики, кодикологии и актовой археографии. Материалы XXIV Международной научной конференции. М.: Российский Государственный Гуманитарный университет, 2012. С. 451–454.

Русина Ю. А. Феномен инакомыслия в практиках советской индивидуализации в высшей школе 1940-х – 1950-х годов. // Историческая русистика в XXI веке. Книги по русистике XLII. Будапешт: RussicaPannonicana, 2017. С. 350–359.

Русина Ю. А. «Антисоветчина» в студенческой среде Уральского политехнического института после ХХ съезда КПСС // Quaestio Rossica. Т. 6. 2018. № 3. С. 797–814.

Русина Ю. А. Следы «нового направления» в советской исторической науке на страницах самиздата // Изв. Урал. федер. ун-та. Сер. 2: Гуманитар. науки. 2018. Т. 20. № 3 (178). C. 96–109.

Савельев А. В. Политическое своеобразие диссидентского движения в СССР 1950-х – 1970-х гг. // Вопросы истории. 1998. № 4. С. 109–122.

Савельев А. В. Советский театр абсурда Андрея Амальрика // Вопросы истории. 2004. № 4. С. 148–152.

Савенко Е. Н. Литературный самиздат Сибири второй половины 1950-х – начала 1980-х гг. // Гуманитарные науки в Сибири. 2006. № 3. С. 33–37.

Савенко Е. Н. На пути к свободе слова: Очерки истории самиздата Сибири. Новосибирск: Издательство ГПНТБ СО РАН, 2008. 201 с.

Самиздат. По материалам конференции «30 лет независимой печати», Санкт-Петербург, 25–27 апреля 1992 г. СПб. НИЦ «Мемориал», 1993. 142 с.

Фирсов Б. М. Разномыслие в СССР, 1940-е – 1960-е гг. История, теория и практика. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге: Европейский Дом, 2008. 544 с.

Шубин В. А. Диссиденты, неформалы и свобода в СССР. М.: Вече, 2008. 384 с.

Эггелинг В. Политика и культура при Хрущеве и Брежневе. 1953–1970 гг. М.: АИРО-XX, 1999. 312 с.

Приложение 1

АС № 87. П. Григоренко[278]

(по поводу обыска в его квартире), 19 ноября 1968 г.

НЕ МОГУ МОЛЧАТЬ!

Я обращаюсь к мировой общественности, особенно к коммунистам всего мира. Я хочу, чтобы как можно более широко известными стали обстоятельства обыска, проведенного сегодня у меня сотрудницами КГБ – не потому, что это один из актов произвола, направленных против меня лично, и не потому даже, что одновременно подобные обыски проводились у других, например у Ильи Габая, но потому, что эти обыски – ЗНАМЕНИЕ ВОЗРОЖДАЮЩЕГОСЯ СТАЛИНИЗМА.

Обыск в моей квартире начался в 7 часов утра и продолжался до 6 часов вечера. В постановлении на обыск указывалось, что он проводится «с целью обнаружения и изъятия материалов, порочащих советский государственный строй». Вот что признано «клеветническим и антисоветским» и изъято у меня:

машинописный текст Всеобщей Декларации Прав Человека, принятой Организацией Объединенных Наций;

письмо в ЦК КПСС 25 представителей советской интеллигенции / Арцимович, Капица, Леонтович, Плисецкая, Сахаров, Тамм, Чуковский и др./, направленное против реабилитации сталинизма[279];

письмо в ЦК КПСС 43 детей коммунистов, необоснованно репрессированных Сталиным /Антонов-Овсеенко, Вавилов, Енукидзе, Калинин, Петровский, Якир и др./[280];

все произведения писателя-большевика, участника революционного движения с 1912 года Алексея Евграфовича Костерина, а также копии речей, произнесенных на его похоронах;

рукопись брошюры академика Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе»[281];

рукопись работы академика Варги «Российский путь к социализму»[282];

рукопись книги Роя Медведева[283], в которой собраны и проанализированы все факты, указывающие, что после октябрьского /1964/ Пленума ЦК КПСС взят твердый, хотя и скрыто проводимый курс на возрождение сталинизма;

рукопись книги полковника запаса В. А. Новобранца «Записки разведчика» о первом периоде Великой отечественной войны;

рукопись книги Анатолия Марченко «Мои показания»[284]о послесталинских лагерях и политзаключенных;

материалы моей военно-исторической работы;

присланные мне многочисленные коллективные и индивидуальные письма крымских татар;

копии моих писем в Политбюро ЦК КПСС, как тех, которые написаны в связи с произволом против меня лично, так и тех, в которых разоблачаются судебный произвол и фальсификация истории, направленная на реабилитацию сталинизма;

записи судебных процессов над крымскими татарами, выступающими за восстановление своего национального равноправия, и над свободомыслящими людьми в Москве /процессы Синявского и Даниэля, Хаустова, Буковского и др., Галанскова, Гинзбурга и др./;

материалы народного движения немцев Поволжья за восстановление своего национального равноправия;

переводы из чехословацких газет;

материалы, предоставленные мне Американской организацией сопротивления войне во Вьетнаме;

«Реквием» Анны Ахматовой по замученным в сталинских застенках, неизданные в СССР произведения Марины Цветаевой, неопубликованная поэма Наума Коржавина «Танька», машинописный текст книги Хемингуэя «По ком звонит колокол» и многое другое.

По существу были изъяты ВСЕ имевшиеся у меня документы, литературные произведения, письма и даже вырезки из советских газет с моими пометками. Также увезли обе мои пишущие машинки, лишив меня не только материалов моей научной и общественной работы, но и «орудий производства».

Как определяли, что именно является «порочащим советский государственный и общественный строй», видно на таком примере. Когда отложили для изъятия рукопись книги полковника В. А. Новобранца с дарственной надписью автора, я резко запротестовал, заявив, что она никак не может быть отнесена к материалам, на изъятие которых дана санкция. Тогда производивший изъятие следователь О. Д. Березовский зачитал мне из авторского предисловия следующее: «Сталин умер, но посеянные им ядовитые семена продолжают давать ростки». Стало совершенно ясно, что изымаются не «антисоветские», которых у меня и не было, а АНТИСТАЛИНСКИЕ материалы. После этого я отказался от дальнейшего участия в обыске. Но в этом и не нуждались. Не переписав и половины изъятого, остальное свалили в мешок, опечатали печатью «КГБ-14»… и увезли мешок вместе с печатью. Насколько же гарантирована теперь неизменность содержимого мешка?!

Если в ближайшие дни я не буду арестован, я обращусь к правительству с требованием:

немедленно возвратить мне все изъятые материалы;

назначить, по согласованию со мной, квалифицированную экспертизу для гласной проверки этих материалов;

если экспертиза не обнаружит в изъятых материалах заведомой клеветы на советский строй, привлечь к уголовной ответственности виновников обыска и изъятия.

Я имею право предъявить эти требования – я боролся только за законность. Мне многие наши законы не нравятся, но ни одного я не нарушил. Все мои выступления – письменные и устные – основаны только на проверенных фактах. Они гласные и ответственные – я ни разу не выступил анонимно. Во всех выступлениях я добивался только того, чтобы правительство соблюдало законы нашей страны так же неукоснительно, как соблюдаю я.

Но если ресталинизация зашла так далеко, что на мои требования мне ответят арестом, то пусть весь мир знает, что решающий голос в управлении нашей страной принадлежит СТАЛИНИСТАМ.

Я прошу все демократические органы печати, радио, телевидения опубликовать мое обращение, чтобы оно стало известно всем коммунистам, прогрессивным людям мира, советскому народу. Я знаю, что сталинские заглушки работают сейчас на полную мощность, но ПРАВДУ НЕ ЗАГЛУШИТЬ. ОНА ПОБЕДИТ! СТАЛИНИЗМ БУДЕТ РАЗДАВЛЕН И ПОХОРОНЕН!

Петр Григоренко 19 ноября 1968 г. Москва Г-21, Комсомольский проспект, дом 14/1, кв. 96, тел. 246 27 37

Приложение 2

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ПОДСУДИМОГО БУКОВСКОГО[285]

Я приношу благодарность моему защитнику и моим товарищам.

Готовясь к суду, я ожидал, что суд полностью выявит все мотивы действий обвиняемых, займется юридическим анализом дела. Ничего этого суд не сделал. Он занялся характеристикой обвиняемых – между тем, хорошие мы или плохие, это не имеет отношения к делу.

Я ожидал от прокурора детального разбора «беспорядка», который мы произвели на площади: кто кого ударил, кто кому наступил на ногу. Но и этого не последовало.

Прокурор в своей речи говорит: «Я вижу опасность этого преступления в его дерзости».

Судья: Подсудимый Буковский, почему вы цитируете речь обвинителя? Буковский: Надо мне – я и цитирую. Не мешайте мне говорить. Поверьте, мне и так нелегко говорить, хотя внешне моя речь идет плавно. Итак, прокурор считает наше выступление дерзким. Но вот передо мной лежит текст Советской Конституции: «В соответствии с интересами трудящихся и в целях укрепления социалистического строя гражданам СССР гарантируется законом… г) свобода уличных шествий и демонстраций». Для чего внесена такая статья? Для первомайских и октябрьских демонстраций? Но для демонстраций, которые организует государство, не нужно было вносить такую статью – ведь и так ясно, что этих демонстраций никто не разгонит. Нам не нужна свобода «за», если нет свободы «против». Мы знаем, что демонстрация протеста – это мощное оружие в руках трудящихся, это неотъемлемое право всех демократических государств. Где отрицается это право? Передо мной лежит «Правда» от 19 августа 1967 г., сообщение из Парижа. В Мадриде происходил суд над участниками первомайской демонстрации. Их судили по новому закону, который недавно принят в Испании и предусматривает тюремное заключение для участников демонстрации от полутора до трех лет. Я констатирую трогательное единодушие между фашистским испанским и советским законодательством.

Судья: Подсудимый, вы сравниваете вещи несравнимые: действия фашистского правительства Испании и Советского государства. В суде недопустимо сравнение советской политики с политикой иностранных буржуазных государств. Держитесь ближе к существу обвинительного заключения. Я возражаю против злоупотребления предоставленным вам словом.

Буковский: А я возражаю против нарушения вами моего права на защиту.

Судья: Вы не имеете права что-либо возражать. В судебном процессе всё подчиняется председательствующему.

Буковский: А вы не имеете права меня перебивать. Я не уклонился от существа моего дела. На основании статьи 243 УПК я требую, чтобы это мое возражение было занесено в протокол.

Судья: (секретарю): Занесите, пожалуйста.

Буковский: Прокурор говорил голословно. Но об этом – потом. Никто из выступавших не привел примеров грубого нарушения общественного порядка на площади Пушкина – кроме одного свидетеля, но стоит ли о нем говорить, если его фамилия – Безобразов.

Судья: Подсудимый, прекратите недопустимый тон. Какое право вы имеете оскорблять свидетеля? И потом, вы говорите, точно на митинге, обращаясь к публике. Обращайтесь к суду.

Буковский: А я его не оскорбляю. Рассмотрим дело по существу. Люди в штатском, без повязок, называли себя дружинниками – но только из их действий можно было понять, что они дружинники. Дружинники играют серьезную положительную роль в борьбе с преступностью – ворами, хулиганами и т. п. – при этом они всегда носят повязки. И никакой инструкцией не предусмотрено право дружинников разгонять политические демонстрации. Кстати, об инструкции – где она? Она – не закон, но если она обязательна и достаточно ссылки на нее в суде – а она, ведь была применена, люди были задержаны, и на них завели дело – тогда она должна быть оглашена в суде. Но эта инструкция, во всяком случае, требует, чтобы дружинники при исполнении своих обязанностей носили повязки. А они нам даже не показали своих документов. Когда ко мне подбежал выступавший здесь свидетелем дружинник Клейменов, он крикнул: «Что это за гадость здесь поразвесили? Сейчас как дам в глаз!».

Безусловно, все это было подготовлено: люди на площади знали заранее о нашей демонстрации. В самом деле: милиционер Грузинов показал, что он не заметил на площади никакого нарушения общественного порядка и не подходил к демонстрантам до тех пор, пока некий человек в штатском не приказал ему задержать одного из нас. Может быть, этот человек был дружинником? Нет. Как мог бы опытный милиционер не опознать дружинника, если бы у него была повязка? Так кто же мог быть этот человек? С какой стати Грузинов стал бы выполнять просьбу частного лица о задержании другого, не нарушившего общественный порядок? Значит, он был заранее проинструктирован и, видимо, достаточно конкретно.

Полковник КГБ Абрамов прибыл на площадь, наверно, не как частное лицо. Вряд ли он там гулял (да и по его действиям непохоже). Напрасно суд не вызвал его в качестве свидетеля – он мог бы сообщить по делу вещи не менее важные, чем многие другие свидетели.

Заметьте – я до сих пор не употреблял этого слова, но тут похоже на провокацию. В самом деле, как еще назвать это? Представьте себе, что вы 1 мая идете по улице с первомайскими лозунгами и какой-нибудь гражданин в штатской одежде, без повязки, отнимает у вас этот лозунг. Тут ясно, извините за выражение, что он может схлопотать по шее. По шее. Не на это ли рассчитывали дружинники и не затем ли прибыл полковник Абрамов на площадь Пушкина? Не за тем ли, чтобы вовремя уловить момент, когда возникнет повод для уголовного дела? Тут интересны слова полковника. Абрамова, которые он сказал, когда Делоне привели в штаб дружины: «Делоне, если бы мы вовремя не прекратили эту демонстрацию, вы, молодой поэт и интеллигентный юноша, оказались бы в тюрьме с ворами и хулиганами».

А зачем нужно было производить столько обысков? Зачем обыскивать нарушителя общественного порядка? Чтобы отобрать у него предмет, посредством которого он нарушил этот порядок? У нас нечего было отбирать дома – мы всё принесли на площадь. Чего же было искать? Булыжников, которые мы должны были кидать? Ну, еще можно было бы понять, если бы обыски были произведены только у нас. Однако обыски были произведены даже у свидетелей и у посторонних лиц (перечисляет фамилии). Зачем это? Можно понять: обыски дают возможность следить, искать других участников и т. п. Однако немыслимо, чтобы такое число обысков было произведено по случаю нарушения общественного порядка на площади. Зачем нам предъявляют для опознания фотографии людей, не имеющих отношения к демонстрации? Все это можно понять только в том случае, если обысками руководило КГБ.

Органы государственной безопасности выполняют в нашей стране полицейскую роль. О какой демократии можно говорить, когда за нами непрерывно следят? Пусть ловят шпионов. Зачем нас допрашивают о наших знакомых, о том, что мы делали два-три года назад и т. п.?

Я признаю важную роль органов КГБ в борьбе за безопасность государства. Но причем они в данном случае? Здесь не было внешних врагов. Может быть, думали о внутренних? Оснований для вмешательства органов госбезопасности не было, но посмотрим, как велось наше дело.

Зачем было его тянуть семь месяцев? И кстати, почему нас сразу поместили в следственный изолятор КГБ? Я не стану отвлекать внимание суда описанием условий изолятора – но ведь есть и разница. Здесь в изоляторе – по двое, по трое в камере, а в обычных тюрьмах по 7–8 человек. Если приходится сидеть много месяцев, это сказывается на психическом состоянии человека. К тому же, там совсем другие условия с питанием, передачами. Зачем было тянуть дело семь месяцев? Я вижу только одно объяснение: отыскать какой-нибудь повод, чтобы замести следы этого неблаговидного дела. Когда же затягивать стало уже невозможно, процесс над нами сделали настолько закрытым, чтобы никто не смог сюда проникнуть и убедиться в беззаконии.

Следствие по нашему делу начала прокуратура, но постановление о моем аресте было подписано капитаном КГБ Смеловым. На четвертый месяц наше дело было передано из прокуратуры в КГБ. Это процессуальное нарушение: статья 125 УПК РСФСР точно определяет круг дел, входящих в компетенцию КГБ. 190-й статьи там нет. Более того: в тот же день, что Указ о введении этой статьи, был принят другой Указ, по которому статья 126 УПК была дополнена указанием, что дела по статье 190 должны рассматриваться органами прокуратуры. А если уж КГБ нашло, что в нашем деле имеются основания к расследованию по статье 70, – тогда оно имело право начать расследование. Но с чего оно должно было начать? С предъявления обвинения. Оно этого не сделало. Может быть, не было расследования по статье 70? Нет, было. Судя по допросам свидетелей, оно проводилось. И в деле есть документ, доказывающий, что расследование было: постановление о прекращении расследования по статье 70. Но нельзя прекратить то, что не начиналось. (Перечисляет нарушенные статьи Уголовно-процессуального кодекса).

Судья: Подсудимый Буковский, нас это не интересует. Держитесь ближе к обвинительному заключению. Какое значение то, что вы говорите, может иметь для разрешения вашего дела по существу?

Буковский: Я уже говорил о том, что вы не имеете права меня перебивать. А отношение очень простое: вы думаете, легко мне было в изоляторе понимать, что меня обвиняют и ведут следствие по статье 70, а мне ее не предъявляют? Все эти беззаконные действия КГБ прокурор и пытается прикрыть, голословно поддерживая обвинение по статье 190.3 УК. В ходе следствия нарушалась законность, и мой долг – сказать об этом, поэтому я и говорю.

Мы выступили в защиту законности. Непонятно, почему прокуратура, в чьи обязанности входит охранять права граждан, санкционирует подобные действия дружинников и КГБ?

Теперь я должен объяснить наши лозунги. Демонстрация была проведена с требованием освобождения Галанскова, Добровольского, Лашковой и Радзиевского. Но ведь они еще не осуждены. А что, если окажется, что они невиновны? Вот Радзиевский-то уже освобожден из-под стражи. В чем же тогда преступность нашей демонстрации?

Теперь относительно второго лозунга. Мы выступили не против законов. Мы требовали пересмотра Указа от 16 сентября и статьи 70 УК. Разве это противозаконные действия? Мы протестовали против антиконституционного Указа.

Разве это антисоветские требования? Не одни мы находим Указ антиконституционным – группа представителей интеллигенции, в том числе академик Леонтович, писатель Каверин и другие, обратились с подобным же требованием в Президиум Верховного Совета СССР.

Разве Конституция – не основной закон нашей страны? Читаю полный текст статьи 125:

«В соответствии с интересами трудящихся и в целях укрепления социалистического строя гражданам СССР гарантируется законом:

а) свобода слова; б) свобода печати; в) свобода собраний и митингов;

г) свобода уличных шествий и демонстраций.

Эти права граждан обеспечиваются предоставлением трудящимся и их организациям типографий, запасов бумаги, общественных зданий, улиц, – да, улиц, гражданин прокурор, – средств связи и других материальных условий, необходимых для их осуществления».

Теперь о 70-й статье. Мы требовали ее пересмотра, потому что она дает возможность слишком широкого толкования. Вот ее текст:

«Агитация или пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления советской власти, либо совершения отдельных особо опасных преступлений, распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление и хранение в тех же целях литературы такого же содержания – наказываются лишением свободы на срок от шести месяцев до семи лет или ссылкой на срок от двух до пяти лет».

В статье 70 соединены столь разнородные вещи, как агитация и пропаганда, направленные на совершение особо опасных государственных преступлений, и, с другой стороны, клеветнические измышления против общественного строя. Диапазон санкций тоже слишком велик – от полугода до семи лет. В научно-практическом комментарии эта статья разбита на четырнадцать пунктов. По-видимому, именно в этом направлении ее и следовало бы пересмотреть, сделав более определенными и санкции. Это уменьшило бы произвол. Правда, статья 1901 – уже некоторый шаг в этом направлении, некоторая тенденция к пересмотру наблюдается, но этого недостаточно для полного согласования с требованиями Конституции.

Судья: Подсудимый Буковский, мы же юристы, и все присутствующие в зале тоже в седьмом классе учились. Нам понятно, что вы, только теперь столкнувшись с проблемами права, заинтересовались ими. Мы приветствуем этот интерес, но здесь об этом так много говорить не нужно. Поймите: нам же нужно решить вопрос о вашей виновности или невиновности, решить вашу судьбу. Возможно, вы поступите на юридический факультет МГУ – там на семинарах вы будете обсуждать эти вопросы уже на более высоком уровне.

Буковский: Нет, я туда не поступлю. Я возражаю прокурору, который обвиняет нас в юридической безграмотности и несерьезности, – нет, я знаю законы и говорю о них серьезно. А если то, о чем я говорю, настолько хорошо известно – тем более непонятно, почему прокурор усматривает преступление в критике законов.

В преамбуле статьи 125 Конституции говорится: «В соответствии с интересами трудящихся и в целях укрепления социалистического строя гражданам СССР гарантируется законом…». Совершенно ясно, что ни юридически, ни грамматически нельзя толковать эту преамбулу как означающую, что перечисленные в этой статье свободы, включая свободу митингов и демонстраций, разрешены только при условии, что они осуществляются в целях, которые указаны в этой преамбуле. Свобода слова и печати есть в первую очередь свобода критики. Хвалить правительство и так никто никогда не запрещал. Если внесены в Конституцию статьи о свободе слова и печати, то имейте терпение выслушивать критику. Как называются страны, в которых запрещается критиковать правительство и протестовать против его действий? Может быть капиталистическими? Нет, мы знаем, что в буржуазных странах существуют коммунистические партии, которые ставят себе целью подрыв капиталистического строя. В США коммунистическая партия была запрещена – однако Верховный Суд объявил это запрещение антиконституционным и восстановил коммунистическую партию во всех ее правах.

Судья: Подсудимый Буковский, это не имеет отношения к обвинительному заключению по вашему делу. Поймите, что суд не правомочен решать те вопросы, о которых вы говорите. Мы должны не обсуждать, а исполнять законы.

Буковский: Опять вы меня перебиваете. Поймите, мне все-таки трудно говорить.

Судья: Я объявляю перерыв на пять минут.

Буковский: Я об этом не просил, я уже скоро закончу свое последнее слово. Вы нарушаете непрерывность последнего слова.

Судья объявляет перерыв.

(После перерыва)

Судья: Подсудимый Буковский, продолжайте ваше последнее слово, но я вас предупреждаю, что, если вы будете продолжать критиковать законы и деятельность КГБ вместо того, чтобы давать объяснения по существу, я вынуждена буду вас прервать.

Буковский: Поймите, что наше дело очень сложное. Нас обвиняют в критике законов – это дает мне и право и основание обсуждать эти основные юридические вопросы в моем последнем слове.

Но есть и другая тема. Это вопросы честности и гражданского мужества. Вы – судьи, в вас предполагаются эти качества. Если у вас действительно есть честность и гражданское мужество, вы вынесете единственно возможный в этом случае – оправдательный приговор. Я понимаю, что это очень трудно …

Прокурор (перебивает): Я обращаю внимание суда на то, что подсудимый злоупотребляет правом на последнее слово. Он критикует законы, дискредитирует деятельность органов КГБ, он начинает оскорблять вас – здесь совершается новое уголовное преступление. Как представитель обвинения, я должен это пресечь и призываю вас обязать подсудимого говорить только по существу предъявленного ему обвинения, иначе можно до бесконечности слушать речи с любой критикой законов и правительства.

Судья: Подсудимый Буковский, вы слышали замечание прокурора. Я разрешаю вам говорить только по существу обвинительного заключения. Буковский (прокурору): Вы обвиняете нас в том, что мы своими лозунгами пытались дискредитировать КГБ, но само КГБ уже настолько себя дискредитировало, что нам нечего добавить. (Суду): Я говорю по существу. Но того, что хочет услышать от меня прокурор, он не услышит. Состава преступления в нашем деле нет. Я абсолютно не раскаиваюсь в том, что организовал эту демонстрацию. Я считаю, что она сделала свое дело, и когда я окажусь на свободе, я опять буду организовывать демонстрации, конечно, опять с полным соблюдением законов. Я сказал все.

Приложение 3

АС № 1125

«Белая книга Исхода»,

1972 г.[286]

БЕЛАЯ КНИГА ИСХОДА

Москва 1972

Читатель!

Представь себе, что ты – еврей, живущий в СССР. Хорошо зная прошлое и пытаясь заглянуть в будущее твое, твоих близких и твоего народа – ты сделал выбор и решил переехать в Израиль. Твои мотивы могут быть национальными или личными, идейными или практическими, религиозными или рациональными, профессиональными или какими-либо еще – в любом случае они достаточно серьезны.

Разумеется, приняв такое решение, ты первым делом должен узнать, имеешь ли ты право по законам СССР и международным правовым установлениям на такой переезд и не является ли твое намерение преступным.

Обратившись в юридическую консультацию и не получив вразумительного ответа, но проявив все же любознательность и настойчивость, ты узнаешь, что

«КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК ИМЕЕТ ПРАВО ПОКИДАТЬ ЛЮБУЮ СТРАНУ, ВКЛЮЧАЯ СВОЮ СОБСТВЕННУЮ, И ВОЗВРАЩАТЬСЯ В СВОЮ СТРАНУ»

/Всеобщая Декларация прав Человека, ст. 13, п. 2; принята ООН 10 декабря 1948 г. /

и что то же право гарантирует и Пакт о гражданских и политических правах[287], единогласно принятый XXI Сессией Генеральной Ассамблеи ООН 16 декабря 1966 г.

Ты узнаешь также, что

ПРАВО ПОКИДАТЬ ЛЮБУЮ СТРАНУ, ВКЛЮЧАЯ СВОЮ СОБСТВЕННУЮ, И ВОЗВРАЩАТЬСЯ В СВОЮ СТРАНУ

подтверждено Международной конвенцией о ликвидации всех форм расовой дискриминации / ч. I, ст. 5, пункт d, подпункт II/ и что эта конвенция от имени СССР была подписана 7 марта 1966 г. и ратифицирована Президиумом Верховного Совета СССР 22 января 1969 г. / «Ведомости Верховного Совета СССР», № 2, 1969/. Таким образом, из области декларированных пожеланий это право перешло в область закона, нормы которого должны строго соблюдаться как правительством, так и гражданами СССР.

Далее: из ст. 129 «Основ гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик» ты узнаешь, что

«ЕСЛИ МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДОГОВОР ИЛИ МЕЖДУНАРОДНОЕ СОГЛАШЕНИЕ, В КОТОРОМ УЧАСТОВВАЛ СССР, УСТАНАВЛИВАЕТ ИНЫЕ ПРАВИЛА, ЧЕМ ТЕ, КОТОРЫЕ СОДЕРЖАТСЯ В СОВЕТСКОМ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВЕ, ТО ПРИМЕНЯЮТСЯ ПРАВИЛА МЕЖДУНАРОДНОГО ДОГОВОРА ИЛИ МЕЖДУНАРОДНОГО СОГЛАШЕНИЯ».

Но последнее, пожалуй, даже излишне, потому что ратификация Президиумом Верховного Совета СССР 22 января 1969 г. упомянутой выше Конвенции ясно показывает, что советское законодательство вполне соответствует международному в интересующей тебя области, тем более, что

«Для советского народа все положения деклараций и конвенций, разработанных ООН, давно уже стали привычной нормой жизни».

/ «Известия», № 289 от 9 декабря 1969 г./.

Убедившись таким образом в законности твоего намерения, ты идешь в Отдел Виз и Регистрации /ОВИР/, чтобы узнать, какие формальности следует выполнить для осуществления твоего плана. Уже на этом шаге тебя стерегут неожиданности.

Ты читаешь:

Советские граждане, возбудившие ходатайство о выезде в капиталистические страны, должны представить следующие документы:

1. Приглашение от родственников, проживающих за границей, с переводом на русский язык, заверенное властями страны или уполномоченными на это другими органами страны.

Ты в недоумении: то есть не «каждый человек имеет право покидать любую страну», а только тот, кто имеет родственников за границей.

…

4. Характеристику с места работы /представляют работающие/ или с места учебы /представляют учащиеся/, в которой должно быть указано, что она выдана в связи с выездом в … /указать страну/ и срок отпуска. Характеристика должна быть подписана треугольником предприятия или учреждения.

Члены КПСС, кандидаты в члены КПСС должны заверить вышеуказанную характеристику в райкоме КПСС, а члены ВЛКСМ в райкоме ВЛКСМ.

Неработающие члены КПСС, кандидаты в члены КПСС и члены ВЛКСМ представляют характеристику партийных /комсомольских/ организаций, также заверенные райкомом партии /райкомом комсомола/.

Пенсионеры и иждивенцы, не являющиеся членами КПСС и членами ВЛКСМ, предоставляют справки из домоуправления, в которых должно быть указано, что они являются пенсионерами, или на чьем иждивении находятся.

Значит, вопрос о выезде поставлен в зависимость от отношения к твоему плану коллектива, в котором ты работаешь, и его руководства. Но ведь это твоя личная проблема? Значит, ты должен изложить коллективу твои мотивы достаточно убедительно. А если тебе это не удастся? А если коллектив не захочет вникнуть в твои дела?

А вот и еще одно правило:

«К сведению граждан, выезжающих за границу: в конце представляемой характеристики должно быть указано мнение организации по поводу выезда данного лица за границу, указана страна и срок предоставляемого отпуска для этой поездки. Все характеристики /и на беспартийных/ утверждаются на партийном бюро организации».

А если руководство побоится взять на себя ответственность и осторожности ради откажет тебе в характеристике?

И вообще, в чем смысл этого документа в твоей ситуации? Почему формальности, которые надлежит выполнить тебе, те же, что и для выезжающих на время отпускников? Рой вопросов теснит твою голову, и ясная Декларация прав… оказывается где-то далеко за частоколом пунктов и необходимых документов.

Читай дальше:

…

7. Ходатайствующие о временном выезде за границу, если у них в СССР остается жена /муж/, представляют заверенное по месту жительства или работы письменное согласие остающегося супруга, или работы письменное согласие остающегося супруга, а ходатайствующие о выезде за границу на постоянное жительство, кроме согласия супруга, представляют заверенное заявление остающихся в СССР родителей об их отношении к выезду заявителя за границу.

Но ты уже давно не ребенок, ты имеешь право избирать и даже быть избранным, наконец, у тебя уже есть и свои дети. Почему же твоя жизнь должна зависеть от воли родителей?

Но и это еще не все.

…

10. Виза на выезд стоит 400 рублей. В счет уплаты за визу, при возбуждении ходатайства, представляется квитанция банка на сумму 40 рублей, остальные 360 рублей вносятся в банк при получении документов. В случае отказа в выезде – госпошлина в сумме 40 рублей не возвращается.

Кроме того, документ «О дополнении и изменении постановления Совнаркома от 29 апреля 1942 г. № 598 “О ставках гос. пошлины”» гласит:

…

19. С заявления о выходе из гражданства СССР

а/ лиц, проживающих за границей – 50 рублей;

б/ лиц, проживающих в СССР и имеющих в последующем выехать в социалистические страны – 50 рублей;

в/ лиц, проживающих в СССР и имеющих намерение выехать в последующем в капиталистические страны – 500 рублей.

/23 сентября 1970 г., № 803/. Итак, 900 рублей! Больше тысячи долларов! А ты не один, у тебя жена и взрослая дочь: 2.700 рублей!

Но ведь это – имущественный ценз! Значит, реализовать неотъемлемое гражданское право может только весьма состоятельный по советским понятиям человек. А как же быть не сумевшему скопить такую сумму?

И уже не частокол пунктов, а высокая бетонная стена наподобие тюремной отделяет тебя от обломков Декларации прав…

– Что же ты сник, читатель? Тебя удручает вопиющее несоответствие практики декларированным законам?

А ведь ты еще НИЧЕГО не знаешь!

Открой глаза, уши и сердце и иди по сухим страницам свидетельств и документов. И ты ясно представишь себе трудности намеченного пути. Некоторые уже прошли его, но большинство еще в дороге.

Приложение 4

Изошутки БОКСа [288]

Примечания

1

Самиздат века / Сост. А. И. Стрелянный, Г. В. Сапгир, В. С. Бахтин, Н. Г. Ордынский. М., 1997; Антология самиздата. Неподцензурная литература в СССР, 1950–1980-е гг.: в 3-х т. М., 2005 (эти материалы доступны также на интернет-ресурсе: http://antology.igrunov.ru (дата обращения: 19.09.2018)); Документы Московской Хельсинкской группы. 1976–1982 / Сост. Д. И. Зубарев, Г. В. Кузовкин. М., 2006 (полные тексты документов выставлены на сайте Московской Хельсинкской группы: http://www.mhg.ru (дата обращения: 19.09.2018)); Самиздат Ленинграда, 1950-е – 1980-е: литературная энциклопедия / В. Э. Долинин, Б. И. Иванов, Б. В. Останин, Д. Я. Северюхин; под общ. ред. Д. Я. Северюхина. М., 2003; «Сумма» – за свободную мысль. СПб., 2002 и др.

2

Мемориал. История советских диссидентов. Хроника текущих событий [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://hts.memo.ru (дата обращения: 14.09.2018).

3

См., например: Без цензуры: периодика самиздата до и после распада СССР в фондах Российской национальной библиотеки: каталог. СПб., 1990.

4

См., например: Лукин Ю. Ф. Из истории сопротивления тоталитаризму в СССР (1920–80-е гг.). М., 1992; Безбородов А. Б. Материалы по истории диссидентского и правозащитного движения в СССР 50–80-х гг. М., 1994; Данилов А. А. История инакомыслия в России: советский период. 1917–1991. Уфа, 1995; Королева Л. А., Королев А. А. Диссидентство в СССР. Историко-правовые аспекты (1950–1980 гг.). М., 2013.

5

Алексеева Л. М. История инакомыслия в СССР. Новейший период. Вермонт, 1984; История инакомыслия в СССР. Вильнюс – М., 1992. (другие издания 2001, 2012 гг.).

6

См., например: Шубин В. А. Диссиденты, неформалы и свобода в СССР. М., 2008; Буббайер Ф. Совесть, диссидентство и реформы в Советской России. М., 2010; Вессье С. За вашу и нашу свободу. Диссидентское движение в России. М., 2015.

7

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. М., 1990; Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. М., 1998; Фирсов Б. М. Разномыслие в СССР, 1940–1960-е гг. История, теория и практика. СПб., 2008; Уварова И. Даниэль и все, все, все. М., 2014.

8

Блюм А. В. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов. 1917–1991: Индекс советской цензуры с комментариями. СПб., 2003; Он же. Как это делалось в Ленинграде. Цензура в годы оттепели, застоя и перестройки. 1953–1991. СПб., 2005; Горяева Т. М. Политическая цензура в СССР 1917–1991. М., 2002.

9

Синявский А. Графоманы // Цена метафоры или преступление и наказание Синявского и Даниэля. М., 1989. С. 202.

10

Даниэль А. История самиздата // Госбезопасность и литература на опыте России и Германии. М., 1994. С. 95.

11

Буковский В. К. И возвращается ветер… М., 1990. С. 109.

12

Там же. С. 108.

13

Даниэль А. История самиздата. С. 104.

14

Алексеева Л. История инакомыслия в СССР. Новейший период. Вермонт, 1984. С. 301–302.

15

Галич А. А. Облака плывут, облака. Песни и стихотворения. М., 1999. С. 148–150.

16

Марченко А. Т. (1938–1986) большую часть жизни провел в тюрьмах, лагерях и ссылке. Был осужден за «измену Родине», «нарушение паспортного режима», «клевету на советский государственный и общественный строй», «антисоветскую агитацию и пропаганду». Умер в декабре 1986 г. в Чистопольской тюрьме, объявив бессрочную голодовку с требованием освободить всех советских политзаключенных. Автор книг «Мои показания», «От Тарусы до Чуны», «Живи как все». В 1988 г. посмертно стал первым лауреатом учрежденной Европейским парламентом премии им. А. Д. Сахарова «За свободу мысли».

17

Марченко А. Т. Живи как все // Знамя. 1989. № 12. С. 31.

18

Алексеева Л. М. История инакомыслия в СССР. С. 210.

19

Там же. С. 242.

20

Конференция «Самиздат: эпохи, тексты, судьбы» [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.shpl.ru/readers/centr_sotcialino_politicheskoy_istorii/ research_methodological_work/konferenciya_samizdat_epohi_sudby_teksty (дата обращения: 14.09.2018).

21

Следует отметить, что в конце 1950-х гг. самиздатским путем распространялась в среде беспартийной интеллигенции и студенчества речь Н. С. Хрущева о культе личности И. В. Сталина на закрытом заседании ХХ съезда КПСС.

22

Чалидзе В. Права человека в Советском Союзе. Нью-Йорк, 1974. С. 64.

23

Богораз Л., Даниэль А. Диссиденты // 50 / 50. Опыт словаря нового мышления. М., 1989. С. 414.

24

Даниэль А. История самиздата. С. 96.

25

Сборник включал записи судебных заседаний, газетные статьи о деле писателей и письма в их защиту. О содержании сборника более подробно рассказано далее. В перестроечное время в официальной печати вышла книга «Цена метафоры, или преступление и наказание Синявского и Даниэля» (М., 1989), посвященная событию, от которого принято отсчитывать начало правозащитной активности.

26

Александр Гинзбург (1936–2002). Журналист, правозащитник, член Московской Хельсинкской группы, распорядитель «Русского фонда помощи политзаключенным». Подробнее биография Гинзбурга рассмотрена далее.

27

Павел Литвинов – физик, политзаключенный, участник демонстрации на Красной площади 25 августа 1968 г. против ввода советских войск в Чехословакию; автор (вместе с Л. И. Богораз) «Обращения к мировой общественности» (1968) – первого открытого обращения советских диссидентов к Западу. Эмигрировал в США в 1974 г. Был зарубежным представителем бюллетеня правозащитников «Хроника текущих событий», участвовал в его переиздании. В сборник «Процесс четырех» вошли материалы одного из самых громких политических процессов 1960-х гг. Дело слушалось в Московском городском суде в январе 1968 г. Подсудимые обвинялись в «антисоветской агитации и пропаганде» (ст. 70 УК РСФСР). Главным обвинением, выдвинутым против А. Гинзбурга, было составление и публикация за границей «Белой книги по делу А. Синявского и Ю. Даниэля», против Ю. Галанскова – составление поэтического альманаха «Феникс-66», А. Добровольскому инкриминировалось авторство одного из текстов альманаха, В. Лашковой – перепечатка этих самиздатских сборников. Ю. Галансков и А. Гинзбург не признали вины, отстаивая свое право на свободу слова. Все подсудимые были признаны виновными: Ю. Галанскова приговорили к 7 годам лагеря, А. Гинзбурга – к 5, А. Добровольского, активно сотрудничавшего со следствием и обвинением, – к 2, В. Лашкова получила 1 год лишения свободы и была освобождена из-под стражи через несколько дней после суда.

28

Сборник посвящен истории демонстрации, организованной в Москве Владимиром Буковским в знак протеста против ареста в январе 1967 г. молодых инакомыслящих, фигурантов «Процесса четырех». Сборник составлен по образцу «Белой книги», в него вошли документы суда (запись судебных заседаний, тексты приговоров, кассационных жалоб и др.), письма и заявления родственников и друзей подсудимых, репортажи об обстановке в здании суда и вокруг него, тексты статей УК, отмены которых требовали демонстранты (ст. 70, ст. 190-1, 190-3), а также тексты статей Конституции СССР и Всеобщей декларации прав человека, нарушенных действиями правоохранительных органов и приговорами.

29

Сборник посвящен одной из самых известных акций правозащитников – демонстрации на Красной площади против ввода советских войск в ЧССР (Чехословацкую Социалистическую республику). Восемь демонстрантов – Константин Бабицкий, Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов и Виктор Файнберг, а также Татьяна Баева – ровно в полдень у Лобного места развернули плакаты с лозунгами: «Мы теряем лучших друзей», «Руки прочь от ЧССР!», «За вашу и нашу свободу!», «Свободу Дубчеку!». В течение нескольких минут демонстранты были арестованы. Во время следствия участники митинга заявили следователям, что Татьяна Баева не участвовала в акции, а просто случайно оказалась рядом. В результате Баеву освободили. После задержания Н. Горбаневская и В. Файнберг были признаны психически нездоровыми. Файнберга отправили в психиатрическую лечебницу, а Горбаневскую, как мать двоих маленьких детей, от судебной ответственности освободили. Советский суд осудил Делоне и Дремлюгу на 3 года лишения свободы, Бабицкого, Богораз и Литвинова – на ссылку (3, 4 и 5 лет соответственно). Через год за издание книги о демонстрации и как первого редактора бюллетеня правозащитников «Хроника текущих событий» Н. Горбаневскую поместили в психиатрическую больницу тюремного типа. Книга «Полдень» была переиздана с дополнениями в 2007 г.

30

Даниэль А. История самиздата. С. 103–104.

31

Общество Мемориал: Круглый стол «Что такое самиздат?» [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.youtube.com/watch?v=64WLtQSfmGE&list=PLij4j4U2dbqy37nVdj7KeC7O8PoTj9etV&index=24 (дата обращения: 14.09.2018).

32

Конференция «Самиздат: эпохи, тексты, судьбы» [Электронный ресурс].

33

Soviet samizdat archive, Fond 300, sub-fond 85, ser. 9–14, Open Society Archives, Budapest, Hungary (HU-OSA, 300/ 85/ 9–14).

34

Open Society Archives. Samizdat Archives [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://catalog.osaarchivum.org/catalog/jDen7kVB (дата обращения: 14.09.2018).

35

Собрание документов самиздата / Samizdat Archive Association. Munich, Germany, 1968–1972. Т. 1–30 // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

36

Общество Мемориал: Круглый стол «Что такое самиздат?» [Электронный ресурс].

37

Антология самиздата. Неподцензурная литература в СССР. 1950-е – 1980-е гг. Т. 1. С. 21–22.

38

Из секретной информации секретаря Московского городского комитета КПСС Н. Егорычева в ЦК КПСС, 7 декабря 1965 г. // Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ). Ф. 5. Идеологический отдел ЦК КПСС. Оп. 30. Д. 462. С. 167.

39

Ст. 70 УК РСФСР (1961) «Антисоветская агитация и пропаганда» предусматривала лишение свободы до 7 лет или ссылку до 5 лет за «агитацию или пропаганду, проводимую в целях подрыва или ослабления советской власти, и распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление или хранение, в тех же целях, литературы такого же содержания». Указ Президиума Верховного Совета РСФСР от 30.01.1984 ввел понятие «произведения антисоветского содержания», что значительно расширило круг действия статьи: теперь оно охватывало все виды такой продукции в любой ее форме (книги, брошюры, листовки, рисунки, фонограммы, письма и т. п.). Тогда же статья была дополнена частью, предусматривающей уголовную ответственность за те же действия, «совершенные с использованием денежных средств или иных материальных ценностей, полученных от иностранных организаций или лиц, действующих в интересах этих организаций». Эта часть была прямо направлена против деятельности таких благотворительных организаций, как Фонд А. Сахарова или Фонд А. Солженицына, оказывающих материальную поддержку лицам, подвергшимся как судебным, так и внесудебным преследованиям. Если человек, осужденный по этой статье, выступал вторично и настаивал на своей правоте, то признавался рецидивистом и получал 10 лет лишения свободы, из них 3 года «крытой тюрьмы». За совершение преступления по ст. 70 применялись следующие меры государственного принуждения: лишение гражданства СССР и выдворение из пределов СССР (Ведомости Верховного Совета РСФСР. 1962. № 29. Ст. 449; 1984. № 5. Ст. 168).

40

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля / Сост. А. Гинзбург. Франкфурт-на-Майне, 1967. С. 78–80.

41

Лидия Корнеевна Чуковская (1907–1996), писатель, поэт, публицист. В 1960-е гг. выступала в поддержку И. Бродского, А. Солженицына, А. Гинзбурга и др. Автор открытого письма «Не казнь, но мысль. Но слово» (к 15-летию со дня смерти Сталина) в газету «Известия» (февраль 1968 г.). Исключена из Союза писателей в 1974 г. за правозащитную деятельность, о чем рассказала в книге «Процесс исключения. Очерк литературных нравов» (Париж, 1979).

42

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля. С. 387–389.

43

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля. С. 392–394.

44

Анатолий Якобсон (1935–1978), литературовед, правозащитник. Преподавал литературу в средней школе, занимался переводами, исследованием творчества поэтов Серебряного века. С 1969 по 1973 гг. редактировал «Хронику текущих событий». Написал несколько открытых писем: в Московский городской суд с предложением выступить в роли «индивидуального защитника» Ю. Даниэля (1966 г.); в правление Союза журналистов с анализом материалов прессы о «Процессе четырех» (1968 г.); в защиту Анатолия Марченко (1968 г.); о демонстрации на Красной площади 25 августа 1968 г. против ввода советских войск в Чехословакию (1968 г.); «Русские друзья крымских татар» – о суде в Узбекистане (1969 г.); в Агентство печати «Новости» (АПН) и Агентство Рейтер о целях и деятельности Инициативной группы по защите прав человека в СССР (1970 г.); «Израильтяне в защиту Александра Гинзбурга» – открытое письмо президенту США Дж. Картеру (1978 г.). В 1973 г., после неоднократных обысков и вызовов в КГБ, эмигрировал в Израиль, где работал на факультете славистики Иерусалимского университета.

45

Якобсон А. Почва и судьба. Вильнюс – М., 1992. С. 212–214.

46

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля. С. 387–385.

47

Собрание документов самиздата // HU-OSA, 300/ 8 5/ 1 1.

48

Каминская Д. Записки адвоката. Нью-Йорк: Хроника-Пресс, 1984. С. 303.

49

Латынина А. Портрет диссидента. Александр Гинзбург // Литературная газета. 1990. 18 июля.

50

АС, Biographical files // HU-OSA, 300/ 8 5/ 1 3.

51

Юрий Галансков. Открытое письмо депутату XXIII съезда КПСС М. Шолохову // Антология самиздата. Неподцензурная литература в СССР 1950-е – 1980-е гг. Т. 2. С. 16.

52

АС № 1 239 // HU-OSA, 300/ 8 5/ 1 3.

53

Там же.

54

Последнее слово Юрия Галанскова [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.razlib.ru/yurisprudencija/moe_poslednee_slovo_rechi_podsudimyh_na_ sudebnyh_processah_1966_1974/p1.php#metkadoc11 (дата обращения: 17.09.2018).

55

АС № 2 060 // HU-OSA, 300/ 8 5/ 1 4.

56

Борис и Юрий Вахтины – сыновья советской писательницы Веры Пановой. Борис (1930–1981), филолог, переводчик китайской поэзии, писатель. Выступал в поддержку Иосифа Бродского в 1964 г. Подписывал обращения в защиту политзаключенных. В 1979 г. принял участие в бесцензурном альманахе «Метрополь». Юрий (1932–2006), российский ученый-генетик.

57

Илья Габай (1935–1973), принимал участие в митинге гласности 5 декабря 1965 г., в демонстрации в защиту арестованных по «процессу четырех» 22 января 1967 г. Автор очерка «У закрытых дверей открытого суда», вошедшего в книгу Н. Горбаневской «Полдень» о демонстрации на Красной площади против подавления Пражской весны. Участвовал в подготовке выпусков «Хроники текущих событий». Поддерживал движение крымских татар, редактировал их документы, выходившие в самиздате. В 1970 г. приговорен по статье 190-1 УК РСФСР («Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный строй»). В 1972 г. был переведен в Москву для дачи показаний по «делу № 24», связанному с публикацией «Хроники текущих событий». Покончил с собой вскоре после освобождения.

58

Юлий Ким – поэт, бард, драматург. Начал выступать с собственными концертами в начале 1960-х гг. Из-за причастности к правозащитной деятельности, педагог по образованию, вынужден был оставить преподавательскую деятельность. Профессионально занимается поэтическим творчеством. Псевдоним – Ю. Михайлов.

59

Петр Якир (1923–1982), сын расстрелянного в 1937 г. командарма Ионы Якира. В 14 лет был репрессирован как сын врага народа и 17 лет провел в тюрьмах и лагерях. В 1960-е гг. становится одним из активистов правозащитного движения, участвует в петиционных кампаниях. В 1969 г. принял участие основании Инициативной группы по защите прав человека в СССР. В 1972 г. арестован вместе с Виктором Красиным. Оба пошли на сотрудничество со следствием, покаялись в своей деятельности. Этот факт относится к периоду наступления власти на правозащитное движение и его кризиса, который был преодолен в 1974 г. В самиздате ходили мемуары П. Якира «Детство в тюрьме».

60

Алексей Евграфович Костерин (1896–1968), литератор, журналист, член Союза писателей СССР с 1935 г., член большевистской партии с 1918 г., участник гражданской войны, военный комиссар Чечни в 1920 г. Арестован в 1938 г. как «социально-опасный элемент» и приговорен к пяти годам исправительно-трудовых лагерей. Срок отбывал на Колыме. В 1957 г. начал общественную и правозащитную деятельность, написав письмо Н. С. Хрущеву с критикой политики партии по отношению к чеченскому и ингушскому народам, репрессированным при Сталине. Письмо получило широчайшее распространение среди народов Кавказа, возвращавшихся из ссылки. В середине 1960-х гг. в Москве вокруг Костерина и его друга, старого большевика С. Писарева, сформировался кружок инакомыслящей молодежи, противопоставляющей современную им советскую действительность «ленинским нормам советской жизни». В 1966 г. к кружку присоединился П. Григоренко, называвший Костерина своим учителем. В 1966–1967 гг. Костерин неоднократно выступал на партийных собраниях московских писателей с резкой критикой ресталинизации. Подписал письмо девяти старых большевиков ХХIII съезду КПСС с просьбой вернуться к революционным идеалам и целям (март 1966 г.). В мае 1967 г. написал и распространил в самиздате статью «О малых и забытых» – народах, репрессированных при Сталине. В 1967–1968 гг. подписал и написал более 10 правозащитных документов, например: открытое письмо «Раздумье на больничной койке» – о судьбе партии, письмо «К членам коммунистической партии Чехословакии» в поддержку Пражской весны и др.

61

Рой Александрович Медведев, историк, журналист, писатель, автор «Книги о социалистической демократии» (1972), которую изымали при обысках, составитель одного из журналов в самиздате – «Политический дневник» (1964–1971).

62

Собрание документов самиздата // HU-OSA, 300/ 8 5/ 1 1.

63

АС № 14. И. Габай, Ю. Ким и П. Якир. Обращение к деятелям науки, культуры и искусства СССР, январь 1968 г. // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

64

АС № 273. Письмо 25 деятелей культуры Брежневу о тенденциях к реабилитации Сталина // HU-OSA, 300/ 85/ 11.

65

Собрание документов самиздата // HU-OSA, 300/ 8 5/ 1 1.

66

Евангельские христиане-баптисты – религиозная конфессия, наиболее активно боровшаяся за права верующих в Советском Союзе.

67

Собрание документов самиздата // HU-OSA, 300/ 8 5/ 1 1.

68

Там же.

69

АС № 87. П. Григоренко «Не могу молчать!» // Собрание документов самиздата. Т. 1 // HU-OSA, 300/ 85/ 11.

70

Горбаневская Н. Ира Якир и «Хроника текущих событий» // Звезда. 1999. № 9. С. 182–183.

71

Сообщения корреспондентов, Radio Liberty Research, RL, 28.04.78, Biographical File // HU-OSA, 300/ 85/ 11.

72

Члены амбулаторной экспертизы в Ташкенте впоследствии показали, что Ф. Ф. Детенгоф, согласившись в суде с мнением профессора Д. Р. Лунца, на самом деле остался на той же точке зрения, что была отражена в заключении комиссии (Геворкян Н. Дурдом // Московские новости. 1991 г. 8 декабря).

73

См. подробнее: Григоренко П. В подполье можно встретить только крыс. М., 1997; Он же. Воспоминания // Миф о застое. Л., 1991; Геворкян Н. «Сумасшедший» генерал: Штрихи к портрету Петра Григоренко // Московские новости. 1989. № 50; Евграфов Г. «Разжаловать в рядовые!» или история о том, как один генерал стал диссидентом // Театр. 1990. № 2; Хроника текущих событий. Вып. 8, 30 июня 1969 г.; Хроника текущих событий. Вып. 12. 28 февраля 1970 г. // История советских диссидентов [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://hts.memo.ru (дата обращения: 17.09.2018) и др.

74

Комсомольская правда. 1993. 9 июля.

75

Эхо Москвы. Передача «Разбор полета» с Людмилой Алексеевой [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://echo.msk.ru/programs/razbor_poleta/941832-echo (дата обращения: 17.09.2018).

76

Козлов В. А. Крамола: инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. 1953–1982 годы // Отечественная история. 2003. № 4. С. 104.

77

Каминская Д. Записки адвоката. С. 177.

78

АС № 236. Запись судебного разбирательства по делу Иосифа Бродского // HU-OSA, 300/ 85/ 11.

79

АС № 236. Запись судебного разбирательства по делу Иосифа Бродского.

80

Каминская Д. Записки адвоката. С. 189.

81

Последнее слово Юлия Даниэля // Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. С. 480.

82

Горбаневская Н. Полдень. М., 2007. С. 6–7.

83

Четырнадцать последних слов // Антология самиздата [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://antology.igrunov.ru/70-s/periodicals/14_words (дата обращения: 17.09.2018).

84

Владимир Буковский – один из самых известных советских диссидентов. В начале 1960-х гг. был среди организаторов собраний молодежи у памятника В. Маяковскому. Позже организовывал митинг гласности в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля (1965), демонстрацию протеста против ареста А. Гинзбурга и Ю. Галанскова (1967). Собрал и передал на Запад материалы, свидетельствующие о фактах помещения в психиатрические больницы здоровых людей за политические убеждения. В 1971 г. обратился с открытым письмом к зарубежным врачам-психиатрам и приложил к нему копии заключений судебно-психиатрических экспертиз известных инакомыслящих, признанных в СССР невменяемыми: П. Григоренко, Н. Горбаневской, В. Новодворской и др. Четырежды был арестован и отбывал сроки в психиатрических лечебницах, лагере, тюрьме. В результате последнего процесса (1972 г.) был приговорен за «антисоветскую агитацию и пропаганду» к 7 годам заключения. В 1976 г. Буковского обменяли на лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана. Автор воспоминаний «И возвращается ветер…» (1978) и документального исследования «Московский процесс» (1996).

85

В 1966 г. блок статей УК РСФСР, используемых для преследования граждан СССР по политическим мотивам, пополнился статьями 190-1, 190-2, 190-3 (О внесении дополнений в УК РСФСР: Указ Президиума Верховного Совета РСФСР, 16 сентября 1966 г. // Ведомости ВС РСФСР. 1966. № 38. Ст. 1038). Ст. 190-1 предусматривала лишение свободы за систематическое распространение в устной, письменной, печатной или иной форме заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй. Таким образом, в статье был опущен такой важнейший элемент уголовного законодательства, как обозначение цели, что оставляло широкое поле для толкования состава преступления. Не давалось никаких пояснений, как должны определяться «ложность» или «вред» тех или иных измышлений. Ст. 190-2 предусматривала лишение свободы за надругательство над Государственным гербом или флагом СССР и союзных республик. Ст. 190-3, явно противореча Конституции СССР, гарантировавшей советским гражданам право на демонстрацию, составом преступления определяла организацию или активное участие в групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок. Под нарушение же общественного порядка можно было подвести какое угодно публичное проявление протеста граждан. Участникам сидячей демонстрации на Красной площади в августе 1968 г., протестовавшим против ввода советских войск в Чехословакию, было предъявлено обвинение по статьям 190-1 и 190-3. «Заведомо ложными измышлениями, порочащими советский государственный и общественный строй», были определены тексты лозунгов, развернутых демонстрантами: «За вашу и нашу свободу!», «Руки прочь от ЧССР!», «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!», «Свободу Дубчеку!», «Позор оккупантам» (Каминская Д. Уголовное дело №… «О нарушении общественного порядка и клевета на СССР…» – Процесс 1968 г. // Знамя. 1990. № 8. С. 97–139).

86

Каминская Д. Записки адвоката. С. 190–191.

87

Горбаневская Н. Полдень. С. 204–205.

88

Там же. С. 208–209.

89

Там же. С. 212.

90

Там же.

91

Там же. С. 214.

92

Андрей Амальрик (1938–1980), публицист, драматург. Его очерки и пьесы распространялись в самиздате в начале 1960-х гг. В 1965 г. был арестован и осужден на 2 года ссылки в Сибирь за тунеядство. Эту сибирскую ссылку описал в книге «Нежеланное путешествие в Сибирь» (1969), распространенную в самиздате. Одно из самых известных произведений Амальрика – «Просуществует ли Советский Союз до 1984 г.?» (1969), где он проанализировал социальный состав диссидентского движения и его идейные течения. Это эссе имело значительный резонанс в эмигрантской среде, причем далеко не всегда положительный, особенно со стороны эмигрантов первой волны. Пребывая на воле, Амальрик активно общался с западными корреспондентами. Он также собирал коллекцию произведений художников-авангардистов. В 1970 г. был осужден по ст. 190-1 («Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй») на 3 года. Суд по этому делу был перенесен в закрытый тогда для иностранцев город Свердловск, чтобы снизить внимание зарубежной прессы. А в 1973 г. Амальрик получил еще три года ссылки по той же статье. Эмигрировал в 1976 г. За границей продолжал вести активную общественную, писательскую и публицистическую деятельность.

93

Хроника текущих событий. Вып. 17, 31 декабря 1970 г. // Мемориал. История советских диссидентов [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://hts.memo.ru (дата обращения: 17.09.2018).

94

Государственный архив административных органов Свердловской области (ГААОСО). Ф. 1. Оп. 2. Д. 45023; См. об этом деле также: Хроника текущих событий. Вып. 20, 2 июля 1971 г. // Мемориал. История советских диссидентов. [Электронный ресурс].

95

Последнее слово Андрея Синявского // Цена метафоры. С. 474–479.

96

Последнее слово Юлия Даниэля // Цена метафоры. С. 480–487.

97

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля. С. 408.

98

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля // Антология самиздата. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://antology.igrunov.ru/70-s/periodicals/ white-book (дата обращения: 17.09.2018).

99

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля. С. 88–89.

100

Там же. С. 108–109.

101

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля. С. 112–114.

102

Там же. С. 117.

103

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля. С. 123.

104

Там же. С. 147–166.

105

Там же. С. 131, 133, 134, 137, 139, 142.

106

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля. С. 328–344.

107

Там же. С. 340.

108

Там же. С. 338.

109

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля. С. 368.

110

Там же. С. 395.

111

Во время обыска в январе 1972 г. в его квартире следователи забрали более 600 документов, рукописей и книг (Публикации Московской Хельсинкской группы [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://mhg.ru/iz-archiva-fsb-po-sudu (дата обращения: 17.09. 2018).

112

Этот день с 1974 г. отмечается 30 октября как День политзаключенного в СССР, а с 1991 г. в России он стал государственным Днем памяти жертв политических репрессий.

113

Владимирская тюрьма. Сборник статей и документов / Сост. В. Буковский. Нью-Йорк, 1977. С. 9.

114

Мальва Ланда (род. 1918 г.), по специальности геолог, член Московской Хельсинкской группы с момента основания в 1976 г. Была в числе распорядителей Солженицынского фонда помощи политзаключенным.

115

Татьяна Ходорович (1921–2015), филолог, член Инициативной группы по защите прав человека в СССР (1969), автор самиздата. В 1974 г. вместе с Сергеем Ковалевым и Татьяной Великановой взяла на себя ответственность распространения «Хроники текущих событий». Принимала участие в работе Фонда помощи политзаключенным.

116

Татьяна Великанова (1932–2002), математик, работала учительницей, сотрудником вычислительного центра. Муж Т. Великановой, лингвист Константин Бабицкий, был среди восьмерых, вышедших 25 августа 1968 г. на Красную площадь, чтобы протестовать против вторжения советских войск в Чехословакию. Одна из членов-основателей первой в Советском Союзе правозащитной организации «Инициативная группа по защите прав человека в СССР» (1969). В 1970 г. Татьяна Великанова взяла на себя основные организаторские функции в подготовке «Хроники текущих событий». За девять лет под ее началом было выпущено около тридцати номеров. В 1979 г. Т. Великанову арестовали по обвинению в «антисоветской пропаганде». Московский городской суд приговорил ее к 4 годам лагерей и 5 годам ссылки. Лагерный срок она отбывала в Мордовии, ссылку – в Западном Казахстане. На свободу вышла в 1987 г.

117

Узников совести продолжают пытать голодом и холодом // Владимирская тюрьма. С. 25–35.

118

Непосильный принудительный труд во Владимирской тюрьме // Владимирская тюрьма. С. 48.

119

Письма политзаключенных // Владимирская тюрьма. С. 49.

120

Там же. С. 51–55.

121

Воспоминания о ГУЛАГе [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www. sakharov-center.ru/asfcd/auth (дата обращения: 17.09.2018).

122

«Самиздат» претерпел качественные изменения // Источник. 1994. № 2. С. 78.

123

АС № 060, ХТС, выпуск 1, 30 апреля 1968 г. // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

124

См.: ХТС // Мемориал. История советских диссидентов [Электронный ресурс].

125

Алексеева Л. История инакомыслия. С. 260; Даниэль А. Так начиналась «Хроника» // Огонек. 1993. № 19–20.

126

ХТС, выпуск 7, 30 апреля 1969 г. // Мемориал. История советских диссидентов [Электронный ресурс].

127

Алексеева Л. История инакомыслия. С. 301.

128

Даниэль А. Так начиналась «Хроника». С. 20–21.

129

Виктор Красин (1929–2017), экономист. Впервые арестован в 1949 г. Узник сталинских лагерей (1949–1954 гг.). Участвовал в издании «Хроники текущих событий». Один из участников и инициаторов создания «Инициативной группы по защите прав человека в СССР» (1969–1972 гг.). Политзаключенный в 1969–1971 гг. Отбывал наказание в ссылке. Вновь был арестован в 1972 г. Проходил по одному делу с Петром Якиром. Процесс над ними привел к кризису правозащитного движения в СССР в 1973–1974 гг. Автор мемуаров «Суд».

130

Горбаневская Н. Ира Якир и «Хроника текущих событий». С. 182.

131

Алексеева Л. История инакомыслия. С. 260.

132

Медведев Р. А. Книга о социалистической демократии. Амстердам; Париж, 1972. С. 92.

133

Конференция «Самиздат: эпохи, тексты, судьбы» [Электронный ресурс].

134

Даниэль А. Так начиналась «Хроника». С. 21.

135

Валерий Чалидзе (1938–2018), физик, публицист, издатель. С середины 1960-х гг. – активный участник движения за права человека. Вместе с академиком А. Сахаровым и А. Твердохлебовым основал Комитет по правам человека в СССР (1970). С 1969 г. издавал самиздатский журнал «Общественные проблемы». В 1972 г. выехал по приглашению в США для чтения лекций в университетах Нью-Йорка и Вашингтона и почти сразу же был лишен советского гражданства. Поселился в штате Вермонт. Возглавлял издательство «Хроника-Пресс» в Нью-Йорке, издавал журнал «Хроника защиты прав в СССР». В 1990 г. советское гражданство было ему возвращено. Автор книг: «Права человека и Советский Союз» (1974), «Уголовная Россия» (1978), «Победитель коммунизма: мысли о Сталине, социализме и России» (1981).

136

«Самиздат» претерпел качественные изменения. С. 77–78.

137

ХТС, выпуск 24, 5 марта 1972 г.; выпуск 28, 31 декабря 1972 г.; выпуск 29, 31 июля 1973 г. // Мемориал. История советских диссидентов [Электронный ресурс].

138

Юрий Шиханович (1933–2011), математик, педагог. Участвовал в издании «Хроники текущих событий». Политзаключенный в 1972–1974 и 1983–1987 гг.

139

Инакомыслие в эпоху Л. И. Брежнева, Radio Liberty Research, PC 183 / 82, November 11, 1982 // HU-OSA, 300/ 85/ 12.

140

Алексеева Л. История инакомыслия. С. 301–302.

141

Горбаневская Н. Ира Якир и «Хроника текущих событий». С. 183.

142

АС № 060, ХТС, выпуск 1, 30 апреля 1968 г. // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

143

Алексеева Л. История инакомыслия. С. 261.

144

Сообщения корреспондентов RFE / RL, 30.10.79 // HU-OSA, 300 / 85 / 12.

145

ХТС, выпуск 2, 30 июня 1968 г. // Мемориал. История советских диссидентов [Электронный ресурс].

146

АС № 1978. Игорь Шафаревич о сборнике «Из-под глыб». 14.11.1974 // HU-OSA, 300/ 85/ 14.

147

Игорь Ростиславович Шафаревич (1923–2017), математик, публицист, член-корреспондент АН СССР (1958), академик РАН (1991). С середины 1960-х гг. активно участвует в правозащитном движении, представляя «почвенническое» направление. Наиболее известная его работа в «тамиздате» – сборник «Из-под глыб» (1974 г.), инициатором и организатором издания которого был А. Солженицын. Исторические, философские, социологические и публицистические труды Шафаревича самиздатского периода опубликованы в 1994 г. в Москве в издательстве «Феникс».

148

Политический дневник. 1965–1970. (№ 7, 28, 31, 48, 50, 54, 64, 75). Амстердам, 1975. С. 5.

149

Собрание документов самиздата. Т. 20 // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

150

АС № 1010. Политический дневник. № 63. 1969. С. 19–25 // HU-OSA, 300 / 85/ 11.

151

Медведев Р. Книга о социалистической демократии. С. 83.

152

Амальрик А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 г. // Погружение в трясину. Анатомия застоя. М., 1991. С. 649.

153

АС № 1010. Политический дневник. № 63. 1969. С. 4 // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

154

Собрание документов самиздата. Т. 16 // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

155

АС № 479-а. Сборник избранных текстов самиздата, посвященных общественным проблемам, выпуск 1 // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

156

АС № 479-б. Сборник избранных текстов самиздата, посвященных общественным проблемам, выпуск 2 // Там же.

157

Чалидзе В. Права человека в Советском Союзе. Нью-Йорк, 1974. С. 65.

158

Чалидзе В. Права человека в Советском Союзе. Нью-Йорк, 1974. С. 68–72.

159

Пресс-конференция В. Чалидзе на юридическом факультете Джорджтаунского университета, Radio Liberty Research, RL, December 2, 1972 // HU-OSA, 300/ 85/ 13.

160

АС № 479-б. Общественные проблемы, выпуск 2 // HU-OSA, 300 / 85 / 13.

161

АС № 479-г. Общественные проблемы, выпуск 4, март-апрель 1970 г. // Там же.

162

АС № 499-б. Общественные проблемы, выпуск 5, май-июнь 1970 г. // Там же.

163

АС № 657-а. Общественные проблемы, выпуск 7, сентябрь-октябрь 1970 г. // HU-OSA, 300/ 85/ 13.

164

Лебер Дитрих А. Законодательство для служебного пользования. АС № 659-а; «Общественные проблемы», выпуск 9, январь-февраль 1971 г. // Там же.

165

АС № 659-а. Общественные проблемы, выпуск 9, январь-февраль 1971 г. // HU-OSA, 300/ 85/ 11.

166

АС № 657-б. Общественные проблемы, выпуск 8. Т. 16 // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

167

АС № 659-в. Общественные проблемы, выпуск 11, май-июнь 1971 // Там же.

168

АС № 660-б. Общественные проблемы, выпуск 13, сентябрь-октябрь 1971, Т. 16 // HU-OSA, 300/ 85/ 11.

169

АС № 1245. Оценка общественной деятельности Валерия Чалидзе (28 подписей), 31 января 1973 г. // HU-OSA, 300/ 85/ 14.

170

Алексеева Л. История инакомыслия. С. 399–402.

171

Собрание документов самиздата. Т. 21-А, 21-Б // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

172

Владимир Николаевич Осипов, историк, редактор, правозащитник. В 1960–1961 гг. входил в число участников молодежных собраний у памятника Маяковскому в Москве. Арестован в 1961 г. и осужден Московским городским судом за «антисоветскую агитацию и пропаганду» (ст. 70 ч. 1 УК РСФСР). В 1962–1968 гг. находился в заключении. Вышел оттуда, по его словам, убежденным русским националистом. В 1970 г. написал статью «Три отношения к родине», ходившую в самиздате и опубликованную в 1972 г. в журнале «Грани» (ФРГ). За издание журнала «Вече» был приговорен Владимирским областным судом в 1975 г. по той же статье к 8 годам лишения свободы. В 1975–1982 гг. находился в заключении, принимал участие в акциях протеста против произвола лагерной администрации, за что водворялся в штрафной изолятор. Оба раза отбывал заключение в Дубравлаге (Мордовия). После 1985 г. выпускал ряд периодических изданий православной направленности. Полностью реабилитирован в 1991 г. В настоящее время возглавляет Союз «Христианского возрождения». Член Союза писателей России (с 1994 г.). Автор воспоминаний «Дубравлаг» (2003) и публицистических работ.

173

АС № 1013. Вече, № 1, 1971 г. // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

174

АС № 1020. Вече, № 2, 1971 г., HU-OSA, 300 / 85 / 11.

175

Беседа редактора журнала «Вече» В. Н. Осипова с корреспондентом «Ассошиэйтед Пресс» Стивенсом Бронингом. АС № 1599. Вече, № 6, 1972 г. // HU-OSA, 300/ 85/ 11.

176

Морозов М. Несколько замечаний о современном литературном процессе // АС № 1020. «Вече», № 2, 1971 г. // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

177

АС № 1108. Вече, № 3, 1971 г. // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

178

В 1965 г. Глеб Павлович Якунин (1934–2014) и Николай Николаевич Эшлиман (1929–1985) направили Патриарху Алексию I открытое письмо, в котором подробно представили картину противозаконного подавления органами государственной власти СССР прав и свобод верующих граждан страны. Копии письма были направлены Председателю Президиума Верховного Совета СССР Н. В. Подгорному, Председателю Совета министров СССР А. Н. Косыгину и Генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко. В 1966 г. определением Святейшего Патриарха Алексия священники были уволены с запретом священнослужения «до полного раскаяния». Г. Якунин опубликовал в самиздате большое количество документов, свидетельствовавших о нарушениях прав верующих в СССР. В 1979 г. он был арестован и осужден за антисоветскую агитацию. Наказание отбывал в лагере Пермь-35. В 1987 г. амнистирован и восстановлен в сане. В 1991 г. реабилитирован.

179

АС № 1230. Вече, № 5, 1972 г. // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

180

АС № 1665. Вече, № 8, 1973 г. // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

181

АС № 1140. Вече, № 4, 1972 г. // Там же.

182

АС № 2040. Вече, № 9, 1973 г. // Там же.

183

Алексеева Л. История инакомыслия. С. 403.

184

Алексеева Л. История инакомыслия. С. 171–176.

185

Алексеева Л. История инакомыслия. С. 178.

186

Белякова Н. А. Самиздат протестантов СССР в 1960–1980-е гг.: типология, политическая значимость и перспективы источниковедческого анализа // Конференция «Самиздат: эпохи, тексты, судьбы» [Электронный ресурс].

187

Алексеева Л. История инакомыслия. С. 179.

188

Белякова Н. А. Самиздат протестантов СССР в 1960–1980-е гг.

189

Собрание документов самиздата. Т. 19 // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

190

АС № 883. Бюллетень Совета родственников Евангельских христиан-баптистов СССР, № 2, 1971 г. // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

191

АС № 883. Бюллетень Совета родственников Евангельских христиан-баптистов СССР.

192

АС № 1063. Информационный листок // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

193

Алексеева Л. История инакомыслия. С. 180.

194

Собрание документов самиздата. Т. 13 // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

195

АС № 420. Исход, выпуск 1, 1970 г. // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

196

АС № 601. Исход, выпуск 4, 1971 г. // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

197

АС № 1390. Вестник исхода, № 1, 1971 г. // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

198

АС № 1125. Белая книга исхода, 1972 г. // HU-OSA, 300 / 85 / 11.

199

Журналы в самиздате, Subject files // HU-OSA, 300 / 85 / 12.

200

Конференция «Самиздат: эпохи, тексты, судьбы» [Электронный ресурс].

201

АС № 4632. Инициативная группа защиты прав инвалидов, «Бюллетень № 13», 25.12.81 // HU-OSA, 300/ 85/ 12.

202

Светова З. Альманах «Надежда» // Конференция «Самиздат: эпохи, тексты, судьбы» [Электронный ресурс]; Алексеева Л. История инакомыслия. С. 187.

203

Вишневская Ю. Самиздатский альманах советских феминисток // Радио Свобода: Материалы исследовательского отдела, Radio Liberty Research, PC 48 / 80, 11 апреля 1980 г. // HU-OSA, 300/ 85/ 12.

204

АС № 4694. О журнале «Левый поворот» // HU-OSA, 300 / 85 / 12.

205

Амальрик А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? С. 650.

206

Медведев Р. Книга о социалистической демократии. С. 76–91.

207

Афанасьева Л. П. Из истории оппозиционной общественной мысли в СССР (1950-е – первая половина 1980-х годов) // Вестник РГГУ. 2012. № 4. С. 152–163.

208

Зубкова Е. Ю. Социально-психологическая атмосфера послевоенных лет и ее влияние на политику реформ // Россия в ХХ веке. Историки мира спорят. М., 1994. С. 579.

209

Охапкина К. А. Племя особое // Уральский государственный университет в воспоминаниях. Екатеринбург, 2000. С. 154–155.

210

Иосиф Абрамович Гершенбаум (псевдоним – Герасимов) (1922–1991), член Союза писателей СССР, журналист, драматург, киносценарист.

211

Захаров С. А. Первый послевоенный // Версты мужества. Екатеринбург, 1995. С. 464, 474.

212

Захаров С. А. Машина времени // Уральский государственный университет в воспоминаниях. С. 166; Лебензон И. Синий ветер // Наше творчество. Альманах литературно-творческого кружка. № 2, март 1947 г. С. 111.

213

Подробнее об истории кружка см.: Русина Ю. А. Рифмы жизни. История студенческого литературного кружка УрГУ (середина 1940-х гг.) // Изв. Урал. гос. ун-та. Сер. 2, Гум. науки. 2011. № 4 (96). С. 269–285; Достовалова П. Д. Литературное объединение Уральского государственного университета в 1940-е годы // Литература Урала: история и современность: сб. ст. Вып. 6. Екатеринбург, 2011. С. 391–397.

214

Из беседы с И. В. Очеретиной, студенткой отделения журналистики 1945–1948 гг. (июль 2011 г.).

215

Гладковская Л. А. Наше творчество // Сталинец. 1946. 7 мая.

216

Боголюбов К. В. Первые шаги // Сталинец. 1947. 28 марта.

217

Докладная записка Управления МГБ по Свердловской области «О фактах идейно-политического и морального разложения среди части преподавательского состава и студентов Уральского государственного университета им. Горького» // Фонды Музея истории УрГУ.

218

Докладная записка Управления Министерства государственной безопасности Свердловской области…

219

См. подробнее: Русина Ю. А. «Литература – это для меня жизнь». Дело Виктора Рутминского // Вестник Уральского отделения РАН. Наука. Общество. Человек. 2013. № 2 (44). С. 145–153.

220

Рутминский В. С. Беседы о русской поэзии [Электронный ресурс] // DVD, 2008; Клепикова И. «Самоделки» энциклопедиста В. С. // Областная газета. 2011 г. 15 марта.

221

ГААОСО. Ф. Р. 1. Оп. 2. Д. 23024. Л. 31.

222

Советская жизнь. 1945–1953. Документы советской истории. М., 2003. С. 335–336.

223

Власть и оппозиция. Российский политический процесс ХХ столетия. М., 1995. С. 215.

224

«Дело» молодых историков (1957–1958 гг.). Встреча участников в редакции журнала // Вопросы истории. 1994. № 4. С. 126.

225

Студенческие брожения в СССР (конец 1956 г.) (архивные документы) // Вопросы истории. 1997. № 1. С. 20–21.

226

Центр документации общественных организаций Свердловской области (ЦДООСО). Ф. 161. Оп. 27. Д. 4. С. 30–31.

227

Государственный архив Свердловской области (ГАСО). Ф. Р-2110. Оп. 2. Д. 380. Л. 43.

228

Степанова Г. И. Материалы ЦДООСО как источник для характеристики умонастроений студентов после XX и XXII съездов КПСС // Культура и интеллигенция России ХХ века как исследовательская проблема: итоги и перспективы изучения. Екатеринбург, 2003. С. 113.

229

Черашняя Д. И. Ясное деланье жизни // Уральский государственный университет в воспоминаниях. С. 230–231.

230

Подробнее о политических взглядах Г. Федосеева: Прищепа А. И. Инакомыслие на Урале. Сургут, 1998. С. 105–109.

231

ГААОСО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 45026. Т. 3. Л. 47.

232

Там же. Д. 26262. Т. 3. Л. 80.

233

ГААОСО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 26262. Т. 3. Л. 108.

234

Белокуров К. Хрущевские «заморозки» // Уральский государственный университет в воспоминаниях. С. 226.

235

ГААОСО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 45026. Т. 2. Л. 85, 88. Т. 7. Л. 456, 497.

236

Там же. Т. 3. Л. 53

237

ГААОСО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 26262. Т. 2. Л. 69, 70, 212, 215, 217.

238

Белокуров К. Хрущевские «заморозки». С. 226.

239

Там же. С. 223.

240

ГААОСО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 26262.

241

Алексей Алексеевич Солоницын, писатель, кинодраматург, член Союза писателей СССР и Союза кинематографистов СССР, младший брат известного советского актера Анатолия Солоницына (1934–1982).

242

ГААОСО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 26262. С. 30–33, 66.

243

Владимир Александрович Конев, доктор философских наук, преподаватель Новосибирского и Куйбышевского университетов, профессор Силезского университета (Польша).

244

ГААОСО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 26262. С. 118–120.

245

Там же. Д. 45026. Т. 3. Л. 42–59.

246

ЦДООСО. Ф. 161. Оп. 27. Д. 57. Л. 24.

247

Уральский университет. 1956. 7 ноября.

248

ЦДООСО. Ф. 285. Оп.3. Д. 143. Л. 15; Ф. 161. Оп. 27. Д. 4. Л. 30–31.

249

ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 55. Д. 66. Л. 14–17.

250

Миронов Д. Стенгазеты первых лет советской власти // Конференция «Самиздат: эпохи, тексты, судьбы» [Электронный ресурс].

251

УГТУ – УПИ. Люди. Годы. Увлечения. Том II. Творческие коллективы. Екатеринбург, 2000; Поташников Ю. М. Поэма о «БОКСе» // «Физико-Техник». Сайт физико-технического факультета УПИ им. С. М. Кирова [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://new.fizikotekhnik.ru/FizikoTekhnik_Narod/FizikoTekhnik_MemPumPob.htm (дата обращения: 18.09.2018); Дробиз Г., Краузе Ю., Новожилов О., Потапов Г., Федоров А. БОКС. Боевой орган комсомольской сатиры Уральского политехнического института имени С. М. Кирова. М., 1961; Блинов В. Немелков. Екатеринбург, 2012.

252

УГТУ – УПИ. Люди. Годы. Увлечения. С. 83.

253

Поташников Ю. М. Поэма о «БОКСе».

254

УГТУ – УПИ. Люди. Годы. Увлечения. Том II. Творческие коллективы. С. 131.

255

Там же. С. 136.

256

Там же. С. 137.

257

Одним из тематистов редколлегии БОКСа в годы своего студенчества был Валерий Кукуй, получивший срок в 1971 г. по ст. 190-1 за хранение и распространение самиздата, о чем говорилось выше.

258

Дробиз Г., Краузе Ю., Новожилов О., Потапов Г., Федоров А. БОКС. С. 8–9.

259

Там же. С. 39.

260

Поташников Ю. М. Поэма о «БОКСе».

261

Поташников Ю. М. Поэма о «БОКСе».

262

Блинов В. Немелков. С. 18.

263

УГТУ – УПИ. Люди. Годы. Увлечения. Том II. Творческие коллективы. С. 143.

264

Там же. С. 124.

265

Поташников Ю. М. Поэма о «БОКСе».

266

Артур Немелков. Из воспоминаний. УПИ, 1956 // Журнал «самиздат» [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://samlib.ru/b/bondarewskij_l/nemelkov.shtml (дата обращения: 18.09.2018).

267

Артур Немелков. Из воспоминаний. УПИ, 1956.

268

Артур Немелков. Из воспоминаний. УПИ, 1956; Блинов В. Немелков. С. 101–106; Документы о выступлении на XVIII отчетно-выборной комсомольской конференции Уральского политехнического института студента физико-технического факультета А. А. Немелкова и реакция на это выступление партийных органов власти // Общество и власть. Российская провинция. 1917–1985 гг. Свердловская область. Документы и материалы. 1945–1953. Т. 2. Екатеринбург, 2006. С. 365–366.

269

Документы о выступлении на XVIII отчетно-выборной комсомольской конференции… С. 376–378.

270

Из протокола № 43 заседания бюро Свердловского обкома КПСС о выступлении А. А. Немелкова от 2 ноября 1956 г. // Общество и власть. Российская провинция. С. 371.

271

Из протокола № 43 заседания бюро Свердловского обкома КПСС… С. 370.

272

Блинов В. Немелков. С. 117.

273

Там же. С. 118.

274

Там же. С. 108.

275

Блинов В. Немелков. С. 174.

276

УГТУ – УПИ. Люди. Годы. Увлечения. Том II. Творческие коллективы. С. 131.

277

Блинов В. Немелков. С. 147.

278

Перепечатка с неясного оригинала из АС. Еще об обыске см. АС № 81.

279

См. АС № 273.

280

См. АС № 134.

281

См. АС № 200.

282

См. АС № 166.

283

«рукопись книги Роя Медведева» – в др. экземпляре документа: «рукопись сборника, в котором собраны…»

284

См. АС № 106.

285

Правосудие или расправа. Дело о демонстрации на Пушкинской площади 22 января 1967 года // Сборник документов под редакцией Павла Литвинова. Лондон, 1968. С. 126–136.

286

Перепечатка с фотокопии оригинала из АС.

287

Ратифицирован СССР 18 сент. 1973 г. (см. «Ведомости ВС СССР» № 40, 1973).

288

УГТУ – УПИ. Люди. Годы. Увлечения. Том II. Творческие коллективы. С. 90–91.

Content

Юлия Анатольевна Русина
Самиздат в СССР: тексты и судьбы

Предисловие

Глава 1 Что такое самиздат и где он хранится?

Глава 2 Виды и содержание самиздата

2.1. Открытые письма, обращения и заявления протеста

2.2. Материалы судебных процессов

2.3. Сборники документов

Глава 3 Журналы в самиздате

3.1. «Самое большое достижение правозащитников» – бюллетень «Хроника текущих событий»

3.2. «Разнообразие оттенков независимой мысли»

Глава 4 Самиздат в провинции: студенческая литературная и художественно-публицистическая периодика

4.1. «Наше творчество» – послевоенный самодеятельный литературный альманах

4.2. Из истории самиздатских журналов «Всходы» и «В поисках» (вторая половина 1950-х гг.)

4.3. Стенная газета БОКС

Краткая библиография по истории советского самиздата

Приложение 1

Приложение 2

Приложение 3

Приложение 4

Примечания