Гектор Шульц

Уроды

Copyright

© Гектор Шульц, 2022.

Все права защищены законом.

Автор не дает разрешение на воспроизведение и копирование этой книги в любой форме и любыми средствами (электронными и механическими, включая фотокопирование, магнитную запись или иные средства копирования и сохранения информации) для целей, связанных с извлечением прибыли.

В случае цитирования отдельных фрагментов или всего текста обязательно указывается авторство и проставляются все необходимые обозначения.

От автора

Ну, спасибо, Гектор Шульц. Теперь ты обосрал и школу…

Так, возможно, скажут некоторые из вас, но я парирую тем, что я не собирался обсирать школу.

«Уроды» возникли после множества бесед с моими друзьями и знакомыми. Рано или поздно поднимался вопрос о школах, а учитывая, что почти каждый из нас закончил школу в конце девяностых, радостных воспоминаний было не очень много.

После этих бесед у меня и возникла идея книги, которая покажет, что не все так радужно, как пытаются показать редкие, преисполненные ностальгии посты о девяностых в социальных сетях. Мы долго общались, многое вспоминали, а я многое записывал. Друзья и знакомые попросили лишь одно – изменить имена, прозвища, места и некоторые события, если я вдруг решусь собрать их воспоминания в полноценную книгу. Я так и сделал, рассказав простыми словами о школе в одном из неблагополучных районов провинциального города.

Если же кто-то во время прочтения взбеленится и заявит, что все написанное – пиздеж, и в его школе такого не было, то я лишь мысленно порадуюсь за этого человека. Тебе повезло! В других школах случалось кое-что похлеще, чем мелькавшее в книге.

Основной посыл «Уродов» в другом. Способны ли вчерашние уроды, издевавшиеся над теми, кто не мог им ответить, измениться и извиниться перед изгоями. Способны ли они попросить прощения у тех, над кем измывались на протяжении всей учебы. Способны ли они пробудить внутри себя человека, как некоторые из героев книги, или же ситуации, описанные в «Уродах», будут вызывать у них радостный ностальгический смех.

Моя жизнь в конце девяностых была более счастливой, чем у моих друзей и знакомых, чьи воспоминания легли в основу этой истории. Но кому-то повезло не так, как мне, и ему пришлось выживать. Но выжить – это полдела. Куда важнее остаться человеком, учитывая, какой пиздец творился в то время.

Я не пропагандирую поведение героев, не пропагандирую насилие и употребление всякой запрещенной дряни. Я лишь показал, как все было, и призываю взглянуть между строк и найти тот самый посыл, который я пытался вложить в эту историю. А вот получится его найти или нет – это уже зависит от тебя, читатель.

ДЕВЯТЫЙ КЛАСС. Глава первая. Первое сентября девяносто восьмого.

1 сентября 1998 года. Девятый класс, изменившиеся одноклассники, дефолт, оставивший с голой жопой кучу людей. Ненависть, слезы, полный ахуй от того, как теперь жить дальше. И я – обычный девятиклассник, вынужденный выживать в говне провинциального города. Где неизвестно, кто тебя прикончит: обсаженный сосед, попутавший берега, или одноклассники, у которых к хуям снесло крышу.

Казалось, восьмой класс все расставил по своим местам. Но девятый думает иначе. Да ты и сам понимаешь, когда приходишь на линейку первого сентября и видишь все собственными глазами. Охуевших учителей, которые тихонько обсуждают дефолт и хули теперь делать со сгоревшими рублями. Изменившихся одноклассниц, чьи сиськи нехуево выросли за лето, и одноклассников, в глазах которых появилось нечто иное. Жестокость, лед и безразличие. Лишь ты – все тот же лох. В потертых отцовских туфлях, старенькой, начинающей желтеть рубашке и с клетчатой сумкой, в которую через пару часов сложишь учебники, выданные библиотекаршей. И плевать, что папка полночи надраивал туфли кремом, «чтобы все, как у людей». Плевать, что мама пыталась отбелить рубашку. Плевать, что обещанного ранца так и не купили, потому что денег нет, и придется снова ходить с пакетом. Ты все тот же, что и в восьмом классе. Но не остальные. Все изменились, кроме тебя. Но тебе предстоит измениться. Без вариантов.

Я стоял внизу, на первой ступеньке, ведущей в школу. Здесь обычно стоят лохи, вроде меня. Щенков, чья голова вечно в перхоти, одет в облезлый пиджак и яростно скребет вспотевший лоб грязными ногтями. Огурцова, старательно прячущая облупившийся портфель, доставшийся ей в наследство от мамки, и краснеющая, когда добрые одноклассницы в очередной раз высмеивают её громоздкие ботинки. Шпилевский, которому вообще не повезло, что он родился. За нами стоят лошки из других классов, а вот старшаки, наоборот, подальше. Подальше от родителей, учителей и контроля. Но и они нахуй никому не нужны. У взрослых на слуху одно, лишь дети еще не догоняют, что жизнь в очередной раз поменялась, и что снова надо учиться выживать.

– Ворона, у тебя курить есть? – почувствовав чесночный шепот Щенкова, я вздрогнул и с омерзением посмотрел на него.

– Я не курю! – так же шепотом ответил я. Щенков – дырявая башка – постоянно забывает это.

– Бля, курить хотца… – промычал он и, шумно сглотнув слюну, отвернулся доебывать других. От жары и чесночного шепота Щенкова мне стало дурно.

– «Кры-ы-ыла-а-атые ка-а-ачели…» – надрываются древние колонки на ступенях, а к горлу подкатывает тошнота. Лето закончилось так быстро, что я даже моргнуть не успел. И теперь снова придется терпеть уродов-одноклассников и уродов-учителей. Из года в год одно и то же…

Бледная первоклашка, сидящая на плече бугая из одиннадцатого, отрывает от мыслей противным, дребезжащим звуком старого колокольчика, и этот звон вызывает табун мурашек. Первоклашка словно отдает сигнал к началу казни, настолько мрачно и трескуче звучит старый колокольчик с полинялым красным бантом.

Первыми, понятное дело, поднимается краса и гордость каждого класса. Короткостриженые мудаки в одинаковых черных брюках и светлых рубашках и повзрослевшие бабы, выпячивающие грудь так, чтобы она казалась больше, чем у соседки. Я, отвернувшись, буравил задумчивым взглядом хрипящую колонку, из которой теперь несся гортанный вой «Уча-а-ат в шко-о-оле», пока проходящий мимо Зяба не прочистил горло и его плевок не шлепнулся мне на грудь. Слюна мерзкая, с зеленоватыми прожилками, такая же противная, как и сам Зяба – ебаный урод, который заебал всех в школе.

Даже в белой рубашке и черных брюках Зяба выглядит как уебок. Рыхлый, белобрысый, с большой головой на тонкой, словно кочерыжка, шее. Безжизненные серые глаза и мокрые губы, в уголках которых вечно белеет засохшая слюна. Он ходит так, словно у него широчайшая как у Арнольда, а сам он весит сотню, не меньше. Но Зяба типичный урод, которых полным-полно в каждом дворе. Они срут в подъездах, бухают «плодово-ягодным» или «Жигулями», зассывают подвалы, и отличить их можно по особому смеху: визгливому и шакальему. В моем дворе тоже наберется с десяток таких Зяб, но меня они не трогают. Типа, хоть и лох, но свой. Да и хули, если с половиной в детстве все песочницы изрыли…

Старших у нас в классе четверо – Зяба, Дэн, Кот и Глаза. С Зябой пересеклись пути, когда его родители переехали в наш район и отдали сына в школу по соседству. Было это в третьем классе. Зяба в первый же день умудрился отличиться: залез на перемене на парту и рыгнул своему соседу в лицо. Его соседом, к несчастью, оказался Дэн, с которым мы учились с первого класса. Дэн отпиздил Зябу на месте и осушил напоследок стулом, а стулья в нашей школе были тяжелыми. Не эта современная хуета из экологичного пластика. Таким переебешь, мало не покажется. После школы Зяба и Дэн еще раз подрались: раз на раз и по правилам, но Дэн и тут Зябу отпиздил, потому что с первого класса серьезно занимался боксом и самбо. Поэтому на Дэна если кто и залупался, так только новенькие, не знающие, чего он стоит.

Дэн отличался от Зябы, как Бэтмен от Пингвина. Высокий, крепкий, физически развитый – он сразу занял место лидера в нашем классе, а если хорошенько подумать, то и в школе. Другие старшаки старались с Дэном дружить, но оно и неудивительно. В седьмом классе Дэн отпиздил девятиклассника. Отпинал, как щенка, а потом обоссал на глазах у всех. Пацан после такого из школы ушел и правильно сделал. Зачморили бы окончательно.

Понятно, что школьные девки, да и на районе тоже, по Дэну ссали кипятком. Хоть и тот еще гондон, но смазливый и сильный. В первый класс Дэн пришел со своим лучшим другом – Котом. Хитровыебанным уродом, которому нравилось доебываться до тех, кто ему сдачи дать не может.

Кот был жирным, но всем постоянно трепал, что он на массе и качается. Пиздел, конечно, потому что качок не будет столько бухать и курить, как Кот. Смешно, но он и внешне походил на кота. Кастрированного, жирного пидораса, который утром спиздит у хозяйки сметаны, потом нассыт в тапки и съебется гулять на весь день, пока жрать не захочет.

К седьмому классу Кот вытянулся и чуть похудел. Не иначе, Дэн заставил в качалку с ним ходить. Вместе с этим характер Кота стал совсем уж невозможным. Он мог запросто избить Шпилевского на перемене. Просто так, потому что ему скучно. Или нагрубить, если училка по литературе влепила пару за убогое сочинение. Но особое сближение у Кота случилось с Зябой. Эти два урода словно соревновались, кто сотворит самую гадкую хуйню: то пиздюков из младших классов отловят в туалете и заставят друг с другом пиздиться, то Кукушке – нашей классной – в ящик стола насрут. То купят в киоске бутылку дешевого винища, выдуют в два рыла и заблюют парту на уроке математики. А в шестом классе пришел Глаза.

Пришел и сразу влился к старшакам. На Дэна не залупался, но Кота и Зябу построил сразу. Говорили, что у него брат сидит, а сам он с центровыми района дружбу водит. Может и пиздели, кто теперь знает, но выглядел Глаза жутко.

Вроде массивный, но при том рыхлый, он напоминал мне черепаху без панциря. Даже шею вытягивал, как черепаха. Погоняло ему подарил Дэн в первый же день. Все потому, что у Глаза были натуральные рыбьи глаза – бесцветные, вылупленные и мутные. Они блестели в двух случаях: пиздят кого-то из лохов или есть что покурить и выпить. В восьмом классе появился третий случай: симпатичные девки. Глаза сразу оживлялся, если в класс вплывала Панкова, и алчно пялился на её сиськи и жопу. Зяба как-то пизданул, что он у неё трусы спиздил, когда физкультура была, а потом давал за пять рублей нюхать в туалете всем желающим.

Из этой четверки меня не трогал только Дэн. Да и вообще, Дэн редко кого трогал. Если только Шпилевский, забывшись, не напрашивался на пиздюлину. Остальные творили что хотели. За исключением четвертных и годовых контрольных, за месяц до которых Дэн запрещал Коту, Зябе и Глазам трогать кого-то из нас. По одной простой причине, само собой: я шарил в истории и биологии, Шпилевский хорошо разбирался в химии и физике, а Огурцова была отличницей, что не снискало ей любви от наших баб. Без иммунитета остался только Щенков, и за месяц до контрольных он летал по школе, как ебаный теннисный мячик. Впрочем, как и всегда.

Сразу после седьмого класса я заявился к родителям и сказал им, что хочу в другую школу. Но хуй там плавал. Папка работал на заводе, мама тоже не собиралась съезжать, потому что через два двора от нас жила её мать, моя бабка. Проспиртованная старуха, тугая на два уха и редкостная дрянь. Как-то раз напиздела родителям, что я у неё «похоронные» тиснул. А я в душе не ебал, где она хранит свою мелочь, но пизды получил. Виной всему выменянный у Шпилевского комикс про черепашек-ниндзя. Родители посчитали, что я его не выменял, а купил на украденные деньги. Пизды я получил, а через месяц выяснилось, что бабка обманула. Папка нашел пакет с её заначкой, когда вытаскивал обоссанный матрас на помойку. Извинений не последовало. Сказали, что не все взял, а часть, чтобы не засыпаться. Но мне уже было похуй. На все родительские просьбы навестить бабушку или помочь убраться в её хате я мотал головой и даже под угрозой пиздюлей не менял решение.

Поэтому родители выслушали меня и отказали. Папка сказал, что надо уметь постоять за себя, забыв о том, что я несколько раз просил отдать меня в секцию бокса или дзюдо. Я не стал ему говорить, что если сейчас решусь постоять за себя, то мне проломят башку и оставят валяться в Колодце за школой. Просто смирился с тем, что мне придется видеть ненавистные рожи до девятого класса.

Но хуй там тоже плавал. Мамка где-то услышала, что престижно иметь полное среднее, в институты таких детей берут куда охотнее, а потому меня ошарашили новостью, что мой кошмар продлится еще на два года. Не помогли ни истерики, ни слезы, ни мольбы. Родители отказывались верить, что в моем классе есть такие «уроды», как я их описывал. С того момента я им вообще ничего не говорил о школе, ограничиваясь стандартным: «все нормально». Даже если ссал кровью, когда Кот отбивал мне почки потехи ради, или приходил домой в изорванной одежде и с разбитым носом.

Не, я знал, что есть нормальные школы. Мой детсадовский друг, Игорек, как раз попал в такую, когда его родители переехали поближе к центру. Однако наш район, имеющий до сих пор славу неблагополучного, был другим. В Совке сюда отправляли всякий сброд: алкашей, бывших зэков, «химиков». Редко кто выбирался. Мои родители получили тут квартиру, папка решил остаться, надеясь на расширение, а потом грохнул развал Совка и все накрылось пиздой. Родители продолжали работать, а вокруг поднимались проклятые всходы первых поселенцев: их дети, дети их детей. И все они заполонили собой окрестные школы и шараги. Те, кто был умнее, давно уже съебал, а такие, как я, были вынуждены хоть как-то выживать. И больше всего на свете я желал лишь одного: свалить из ебучей школы куда подальше. И не только из школы. Я мечтал свалить из этого района, из этого города, с этой планеты.

*****

– Воронин! Хватит ворон считать и смотри на доску! – резкий и неприятный голос Кукушки вернул меня в реальный мир. Рядом хихикали одноклассники, и даже затравленный Щенков скалился, как хорек, услышав каламбур классухи.

– Ворона, а хули ты ворон считаешь? Ищешь ту, что твои яйца спиздила? Ахаха-а-а, – шакалий визг Зябы, сидящего за мной, заставил притихший класс снова заржать. Шутка была тупой, но ржали лишь для того, чтобы Зяба до них не доебывался. Привыкли. Ржал Шпилевский, виновато смотря в мою сторону. Ржал Щенков, Панкова, Дэн и Кот. Не смеялась только Огурцова, с головой погрузившись в учебник. Ржали все, пока Кукушка не рявкнула, призывая к тишине.

Лариса Павловна Синицкая для учителей и родителей. Кукушка для нас, учеников и разъебаев. Погоняло ей, внезапно, дал Щенков в шестом классе, подметив, что классуха ухает, как кукушка, когда проверяет наши тетрадки. Ну а Дэн сразу пустил по всей школе слух, что Синицкая своего ребенка на вьетнамском рынке потеряла и с тех пор кукухой поехала. Не знаю, правда это или очередной пиздеж, но Кукушка действительно была странной.

Сколько помню, она постоянно ходила в плотном платье мышиного цвета и носила все те же потрескавшиеся пыльные туфли и здоровенные очки на половину лица. Иногда от нее воняло перегаром или сигаретами, но на это никто не обращал внимания, кроме первых парт. Они постоянно страдали от вони Кукушки и частенько отпрашивались в туалет, чтобы подышать свежим воздухом или выкурить сигарету. Лицо Кукушки – серое, с дряблой кожей. Глаза мутные, зеленые и погасшие. Когда она улыбается, то становятся видны редкие зубки, потемневшие от никотина. Зяба как-то раз пизданул, что лучше себе хуй отрубит, чем даст Кукушке за щеку. То, что Кукушка себе скорее башку об стену расшибет, чем полезет к Зябе, почему-то никто, кроме тупого Щенкова, не озвучил. За это Зяба отпиздил Щенкова в туалете и обоссал его, пока тот корчился между грязными толканами.

– Панкова! Натах! – горячий шепот Дэна привлекает внимание всего класса, кроме Кукушки, объясняющей о причинах очередной войны. Я эту тему знал хорошо, поэтому спокойно пропускал слова исторички мимо ушей, искоса наблюдая за Панковой.

– Чего тебе? – тихо шепнула она, но улыбка сразу сдала её. Дэн ей нравился. Как и каждой девчонке из нашего класса. Но Дэн смотрел лишь на Панкову, которая сегодня была хороша. Белая обтягивающая блузка, черная юбка до колен, стройные ножки в черных колготках. И созревшая за лето грудь третьего размера.

Панкова специально не надела лифчик. Знала, что все будут пялиться, но я еще на линейке сожрал её глазами, а когда она наклонилась, чтобы поднять упавший цветок, чуть не кончил, увидев сиську во всей красе.

Многие новенькие удивлялись, хули такая как Панкова делает в нашем районе и тем более в нашей школе. Но отставали, услышав, что Наташкин отец держит несколько киосков, один магазин и ручкается с местной братвой. Кота, который в прошлом году зажал Панкову под лестницами и вдоволь потискал, забрала от школы черная «девятка». А вернула лишь через двое суток отпизженного, с переломанной в двух местах рукой и трещиной в черепе. После этого Панкову никто не трогал, а открыто флиртовал с ней только Дэн, но делал это цивильно, без тупых подъебок Зябы. Ну и батя Дэна дружил с батей Панковой. Это тоже сыграло свою роль в том, что дети спелись.

– Натах, а давай после школы погуляем, а? – Дэн, плотоядно оскалившись, свесился с края парты и без стеснения изучал стройную ножку Панковой. Та хихикнула, шепнула что-то Лазаренко, своей соседке по парте, и повернулась к Дэну.

– И куда гулять пойдем? По парку харчки собирать? – фыркнула она, на что Дэн причмокнул и покачал головой.

– Не, ты чо. В центр сгоняем, в кафешке посидим. Или давай в кино, а? – по лицу Дэна видно, что кино и кафешке он бы предпочел свою квартиру, а прогулке – кровать. Панкова понимала это и специально ломалась перед всеми, мол «охуенный пацан зовет меня гулять, а я ему мозги ебу».

– Зябликова с собой возьми, – рассмеялась Наташка и кивнула на моего соседа, Щенкова. – Или Щеню вон зацепи.

– Нахуй он мне всрался?! – взорвался Дэн, но тут же утих, когда Кукушка резко развернулась и уставилась на весь класс подслеповатыми глазами. Дэн подождал, когда историчка снова повернется к доске, и ухмыльнулся: – Хорош ломаться. Я ж не выебываюсь. Просто погуляем, а потом я тебя домой провожу, и все. Ну, чо?

– Я подумаю, – снова хихикнула Наташка, и по лицу Дэна все поняли, что именно этого он и ждал. Зяба снова гаденько заржал и хлопнул Дэна по протянутой ладони. Я же, представив, как Дэн ебет Панкову, заскрипел зубами и свел ноги вместе. Спалюсь со стояком перед классом, и до конца учебы меня будут чморить сильнее, чем Шпилевского.

– Шпилевский, пидорасина! – Зяба, потеряв интерес к разрисовыванию шариковой ручкой белой рубашки Щенкова, повернулся в другую сторону и, вытянув шею, уставился на тощего Шпилевского. – Чо там? Пишешь?

– Да, пишу, – Шпилевский всегда говорит тихо, а сейчас его слышу лишь я, да Зяба.

– Смотри, чтоб красиво и без ошибок.

Фыркнув, я покачал головой. Хуй Зяба хоть одну ошибку найдет, потому что знает, что Шпилевский его боится. Шпилевский вообще всех боится. Даже Щенкова, который иногда выебывается на него, когда старшаков нет в школе или они съебываются покурить в туалет. Я, бывает, заступаюсь за Шпилевского, хоть это и не принято. Но если Зяба или кто еще из старших начинает его чморить, то лучше не лезть. Себе же хуже будет. Вот и сейчас все настороженно следили за их диалогом. Кукушка, если и слышала, то нихуя не делала, как и всегда. Я давно уже привык, что она закрывает на все глаза. Может, боится старшаков, а может, просто такова её гнилая натура.

– Хули ты на меня не смотришь, когда я с тобой разговариваю, а? – в голосе Зябы прорезались визгливые и недовольные нотки. Шпилевский, вжав голову в плечи, побледнел, понимая, к чему все идет.

– Пишу же, – еле слышно повторил он, робко смотря на Зябу.

– Пиши, ебасосина, – Зяба удовлетворенно хмыкнул и, повернувшись к Дэну, тихо добавил: – Пиздец, чмо, а?

– Не пацан, – подтвердил Дэн. – Даже Щеню боится до усера. Нахуй таким быть. Удавился бы и все.

– Куда ему, – заржал Зяба и приклеил на рожу лягушачью улыбку, когда Кукушка в который раз повернулся. – Лариса Пална, а можно выйти?

– Сиди, Зябликов. Школа только началась, а ты уже сбежать хочешь, – рассмеялась Кукушка и, чуть подумав, кивнула. – Ладно, иди. Только недолго. Сейчас будет подведение итогов…

– Кому они, нахуй, всрались, – буркнул Зяба и, вставая, влепил мне леща. – Хули расселся, Ворона? А ну пропусти.

Я, сжав зубы, чуть сдвинулся к Щенкову, хотя и понимал, что Зяба просто ищет повод, как и все. Но сегодня я ему его не дам. Может хоть доебывать будет меньше.

– Во! Другое дело.

Смех Зябы – это отдельная пытка. Меня начинает колотить сразу же, как я его слышу. И до сих пор, просыпаясь ночью от кошмара, я снова слышу его. Хуй знает, когда забуду. Да и забуду ли.

Уже дома, складывая в книжный шкаф выданные учебники, я заметил толстую тетрадку на девяносто шесть листов. Синюю обложку покрывал слой пыли, а в правом верхнем углу моим почерком было выведено: «Дневник».

Внутри были исписаны только две страницы. Первая запись после того, как я вернулся от маминой подруги, и вторая, после того, как Зяба с Котом спиздили мои новенькие зимние ботинки, из-за чего я возвращался домой в сменке, потом простудился и проболел две недели. Еще и пизды получил за пропажу. Почему я не выбросил тетрадку? Вспомнил. Её мне посоветовала вести как раз мамина подруга, начитавшаяся переводов немецких журналов о психологии, подшивка которых обнаружилась в районной библиотеке. А не выбросил я дневник потому, что после переложения на бумагу произошедшего за день мне становилось легче.

Я вырвал те две страницы и, подумав, сел за стол и взял любимую отцовскую ручку, которую он мне подарил в седьмом классе. Ручка была дорогой, и отцу её подарили на заводе за успехи цеха, которым он рулил. В школу я её никогда не брал, потому что знал, что рано или поздно Зяба, Кот или еще кто-то обязательно найдут её, спиздят или поломают. А ручка была хорошая, только стержни приходилось подрезать. Те, что продавались в магазинах, были слишком длинными.

Родители никогда не шарились по моей комнате. Знали, что я не курю, не пью и клей не нюхаю. Поэтому на дневник никто не обратил внимания и не выбросил, пока я был в деревне на каникулах. На секунду мне подумалось, что это знак. Знак, что не стоит держать в себе ненависть, боль или страх. Надо излить его на бумагу и забыть, как о страшном сне. Если родители меня не слышат, то пусть услышит эта синяя тетрадка.

Подумав, я решил вести дневник не так, как принято. Пусть это будут заметки о моей жизни, об уродах, которые её населяют. Может, их кто-то прочтет потом, или на меня накатит ностальгия по школе… Конечно, блядь! По этому говну я никогда скучать не буду. Зато буду считать дни, когда все кончится.

Глава вторая. Люди и звери.

С детства и до последнего звонка меня всегда окружали люди и звери. Отличить их было просто, несмотря на то, что и те, и те были двуногими, могли говорить, дышать и думать. Люди оставались людьми при любом пиздеце. А звери становились злее. В школе тоже были люди, хоть и немного, и звери.

Лёня Шпилевский. Пусть его хуесосили, оскорбляли, обоссывали, издевались и избивали, он все равно остался человеком. Да, хилым. Да, трусливым. Но он никогда не уподоблялся тем, кто измывался над ним.

Шпилевский был евреем. Настоящим таким. Носатый, с вылупленными глазами и обрезанным хуем, в чем мы убедились, когда Кот дал упирающемуся Шпилевскому пизды в раздевалке и стащил с него трусы. Случилось это в шестом классе и стало отправной точкой. С этого момента уроды поняли, что Шпилевский не дает сдачи. Он никогда не кричал, не звал на помощь, не отбивался. Вместо этого он терпел и молчал. Даже когда было больно, что дико бесило Зябу и Кота. Глаза предпочитал доебывать тех, кто хоть как-то реагировал. Меня или Щенкова. Мы были его ебанными любимчиками. Шпилевского он чаще всего игнорировал.

У Шпилевского и без уродов был ворох проблем. Он очень сильно заикался, но за каким-то хуем учился в «нормальной» школе. Часто болел и порой падал в обмороки на уроках. Худой, со впалой грудью и ручками-спичками, он напоминал мне Пиноккио из моей любимой книжки детства. Разве что глаза были не глупыми, а усталыми и черными, как ночь. Учителя его тоже не любили. Наша математичка, Надежда Викторовна, носящая погоняло Антрацит, люто ненавидела Шпилевского, считая, что он придуривается, а заикание – лишь способ отлынивать от выхода к доске.

Она заразила этим и остальных учителей. Особенно старалась Кукушка, которая любила вызвать Шпилевского под конец урока и заставить отвечать на вопросы по заданному на дом параграфу. Шпилевский молча выходил к доске, прислонялся спиной к стене, и начиналась мука…

Весь класс уссывался с того, как он корчился и мычал. Зяба без стеснений орал шакальим воем и чуть ли не падал со стула. Кот и Глаза передразнивали особо «сложные» для Шпилевского моменты, а сам он продолжал корчиться и страдать, пока Кукушка, с ебалом ментора, не отправляла Шпилевского на место, пизданув напоследок:

– Так и знала, что ты не учил. Садись, два.

Только Шпилевский все знал. Он учил каждый ебаный параграф, который ему задавала Кукушка. Мог легко доказать любую теорему Антрацита. Только письменно, а не устно. Он покорно отдавал свой грязный и заплеванный уродами дневник, выслушивал очередную нудную проповедь от Кукушки на тему неопрятности, получал двойку и возвращался на место. Оценки он выравнивал в письменных работах, и любую комиссию наверняка бы заинтересовало, хули Лёнька учится на «пять-два, пять-два». Но наши комиссии, если и посещали школу, по классам ходили редко и выступлений Шпилевского не видели, предпочитая отсиживаться в кабинете Слепого.

Его родителей я видел лишь пару-тройку раз. Отец Шпилевского, такой же носатый и тощий, в тонких, почти бумажных брюках и желтой рубашке, о чем-то разговаривал с директором, а потом так же незаметно испарился, когда я отвернулся на пару минут. Мать у Лёньки была красивой, хоть и еврейка. Даже Кот, стрельнув глазами по её стройной фигурке, выдал:

– А я б ей присунул. Слышь, Шпилевский? Подгонишь мамку по-братски?

То был единственный раз, когда Шпилевский огрызнулся. Он молча встал, подошел к Коту и, прочистив горло, смачно обхаркал ему ебальник. А когда Кот собрался убить еврея, за него внезапно вступился Дэн, который отвесил Коту подзатыльник и сказал:

– Ебу дал? Его хоть запизди до смерти, но мамку его не тронь! Пацаны так не делают.

Только Кот один хуй отпиздил Шпилевского на следующий день. Так сильно, что тот из школы на месяц пропал. Глаза потом одноклассникам рассказывал, что Кот его до синевы отхуярил и сломал что-то. Однако ни милиции, ни проверок, ни разгневанных родителей Шпилевского так и не случилось.

Спустя какое-то время я разговорился с ним и спросил, а кто его родители. Шпилевский, как и всегда, лаконично ответил:

– Люди. Как я. Как ты.

Больше я его не спрашивал. Значит, были причины молчать, а вытягивать что-то из Шпилевского – гиблое дело. Поговаривали, конечно, что его папка на рынке торгует, а мать дома сидит. Но правды так никто и не узнал.

Несмотря на то, что Шпилевского чморил весь класс, за исключением разве что других лохов, типа меня и Огурцовой, он всегда был рад прийти на помощь. Если Рыгало, наша физичка, вдруг давала ебанутую или сложную задачу, Шпилевский давал скатать всем, без разделения – чморит его кто-то или нет. Однажды я проебал на стадионе отцовские шерстяные варежки: хорошие такие, добротные, и Шпилевский со мной два часа копался в колючем снегу, чтобы помочь найти их. Просто так и ничего не прося взамен. Тогда-то я и понял, что человечности в нем куда больше, чем на первый взгляд.

Щенков. Щенков – заслуженный лох. Мерзкий, хитрожопый, злобный и вонючий кусок говна. Я с ним просидел весь девятый класс, а в десятом он наконец-то съебал, поступив в ПТУ в пятнадцати минутах ходьбы от школы.

Если Шпилевского чморили незаслуженно, то Щенков заслужил каждую пиздюлину. Зяба и Кот любили натравливать его на Шпилевского или на меня. Но со мной это не прокатило, поэтому уроды забили. Когда Щенков, по приказу Кота, харкнул мне в тетрадь, я заехал ему в ухо и следующие два часа выслушивал завуча о том, какой я плохой мальчик, и что нельзя применять физическую силу к одноклассникам. То, что уроком ранее Глаза так ебнул Шпилевского учебником, что тот головой об стол ударился, её не волновало, хотя училка все видела.

Щенков после пиздюлины перестал ко мне лезть и стал отрываться на Шпилевском. Его мерзкая рожа расплывалась в улыбке, когда он чморил кого-то по указке старшаков. Ему это нравилось, и, наверное, больше всего на свете Щенков хотел быть таким же, как уроды. Издеваться над другими, тискать баб в гардеробе, иметь уважение старших пацанов.

Только статью не вышел. Тот же Кот или Зяба, опиздюлившись, делали все, чтобы восстановить статус-кво. Им было похуй, кто перед ними. Не отстоишь свою честь – сам станешь лохом. Они это прекрасно понимали, а Щенков просто боялся тех, кто был сильнее его. Он униженно хихикал, когда Зяба впервые насрал ему в портфель в школьном туалете и спросил, смешно ли ему. Говорил, не подумав, из-за чего получал пизды за свой длинный язык и продолжал получать из-за своей тупости.

Еще у Щенкова что-то странное с кожей было, из-за чего он постоянно чесался и его черный, вытянувшийся свитер украшали ломкие хлопья, то ли перхоти, то ли какой-то другой хуйни. Мне порой казалось, что Щенков не знает, что у нормальных людей принято следить за своим внешним видом. Даже Шпилевский, хоть и в стареньких шмотках, но всегда опрятен.

Щенков же вонял, как помойка. Изо рта его постоянно несло или кислой капустой, или чесноком. Если приблизиться к нему слишком близко, то от амбре можно натурально ебнуться в обморок или проблеваться. Уроки истории, математики и биологии в девятом – мой личный кошмар, потому что моим соседом был Щенков.

Алёна Огурцова. Тихий и скромный человек, которому не повезло со школой, одноклассниками и жизнью. Я прошел с ней через всю школу. С первого по одиннадцатый класс. Поначалу избегал, как и все, в третьем классе смеялся, что она ходит в старом, дырявом платье, а потом увидел её другой. Осознал и понял, что Алёнка – не такая, как Панкова, как Лазаренко, как любая девка из нашей школы.

Отец Алёнки ушел из семьи, когда она отправилась в первый класс. Просто собрал манатки, сказал, что любит другую и съебал в закат. Алёнкина мамка поплакала неделю, а потом засучила рукава и стала учиться выживать.

Она въебывала на трех работах: утром мыла полы в педучилище, потом шла на «Блоху» торговать всякой мелочевкой, которую набирала у соседей, а вечером убиралась в школе. Однажды Панкова спалила, как мамка Алёнки раком драит желтые от мочи толканы в школьном туалете, а утром про это узнала вся школа.

– Прикинь! – верещала Панкова, тыкая пальцем в грудь Лазаренко. – Захожу я покурить в туалет, а там Огурцовой мать стоит на коленях и унитазы моет. Лошара, пиздец просто!

Это произошло в пятом классе и тогда многие поняли, почему Огурцова вечно ходит в заштопанных платьях, громоздких башмаках и со старым портфелем, с которого жутко на всех пялился одноглазый и порядком побитый временем олимпийский Мишка.

Я изменил свое отношение к Огурцовой, когда задержался в школе до вечера, помогая сортировать в библиотеке новые книжки, а потом, перед уходом, зашел в туалет, чтобы помыть руки. Там я увидел, что Алёнка вместе с матерью стоит на коленях и драит заплеванный пол вонючей тряпкой. Она, увидев меня, покраснела, но меня словно молнией прошибло и стало дико стыдно.

– Здрасьте, теть Наташ, – поздоровался я, подходя к умывальнику. Затем, посмотрев на Огурцову, улыбнулся и добавил. – Привет, Алён. Слушай, а ты не помнишь, что нам по литре на завтра задали читать?

– Слово о полку Игореве, – тихо ответила Огурцова и робко улыбнулась в ответ.

– Точно! Спасибо!

Огурцовы жили в доме напротив, на пятом этаже, и я знал тетю Наташу, Алёнкину маму. Еще детьми мы играли в песочнице, пока она сидела на качелях и читала «Анжелику», присматривая за нами. А потом стало не до чтения любовных романов. Жизнь всегда круче книг.

О том, что отец ушел, что денег стало не хватать, я узнал позже от Алёнки, когда мы коротали время до следующего урока в дальнем углу стадиона, где росли деревья и был спасительный тенек. Она сбивалась, краснела, тайком утирала глаза, но почему-то решила мне рассказать об этом. Словно я был единственным, кто не осудит её и поймет. Рассказала, улыбнулась и снова превратилась в привычную всем Огурцову, которую заботят одни лишь учебники и уроки. Да и девки наши скоро потеряли интерес к тому, что мамка Алёнки драит школьные толканы вечером. Хорошие они все-таки люди. Тихие, скромные и честные.

Оля Лазаренко. Её я плохо помню. Может потому, что видел её только в школе, и все. Лазаренко была красоткой, как и Панкова. Только у Панковой красота была натуральной, а Лазаренко приходилось въебывать, чтобы оставаться красивой.

Она занималась танцами, часто ездила на конкурсы, дважды была за границей, не курила и с уродами особо не общалась. Она напилась лишь однажды, на выпускном.

Стройная, длинноногая, с короткой прической и еле заметной грудью, Лазаренко была похожа на тех моделей, на которых я надрачивал в бабкином деревянном сортире в деревне. Санёк, наш сосед, как-то дал мне замызганный журнал с голыми бабами. Дал всего на день, но я использовал время по максимуму, натерев себе на залупе огромную водяную мозоль и забив голову одинаковыми длинноногими моделями.

Олька редко общалась с уродами. Лишь с Дэном только, да и то, потому что он с Панковой мутил. К Лазаренко не подкатывал только ленивый. Даже я в пятом классе тайком принес в школу вялую розочку, сорванную в палисаднике возле дома, и положил её на парту Ольке. А уж сколько раз я дрочил, глядя на её фотографию, вырезанную из журнала, вообще говорить стыдно. Лазаренко тогда ездила в Польшу на какой-то танцевальный турнир, и её фото напечатали в местном журнале. На фото она стояла в тоненьком спортивном платьице, демонстрируя свои длинные ноги во всей красе.

В школе она меня подчеркнуто игнорировала, как и всех лохов. Кот как-то сказал, что Лазаренко просто выебывается, что не такая, и её надо опустить на землю. Но, получив пизды от Дэна, заткнулся и продолжил молча пожирать жадными глазами Олькину стройную фигурку.

Остальные одноклассники были серой массой. Лишь в десятом пришла пара-тройка тех, кто достоин упоминания. Но остальные… остальные были обычными. Кто-то курил, кто-то выделился тем, что наблевал на спину впереди сидящего соседа в шестом классе, кто-то просто был уродлив и старался не отсвечивать.

Любая школа состоит из таких людей. Их и к уродам не отправишь, и к лохам они тоже не относятся. Вроде есть, а вроде и нет их. Но отдельная тема – это учителя.

Сборище тупых, жадных, лицемерных уебков, которые искалечили многим жизнь. Людей среди них было двое, остальные – уроды, как и большая часть моих одноклассников. Даже Кукушка, та еще мразь, заставлявшая выходить к доске Шпилевского и наслаждавшаяся его корчами.

Надежда Викторовна, с прозвищем Антрацит, выделялась особо. Она питала лютую ненависть к Шпилевскому, ко мне… да ко всем, блядь. Казалось ей просто нравится всех ненавидеть. Ебаная гнида, которая еще долго снилась мне после школы.

Погоняло Антрацит было дано ей не случайно. Цвет её волос был фиолетовый, только какой-то пожухлый, словно его жопой размазали, да так и оставили. Зяба, заебавшийся ломать голову, как описать этот цвет, обратился к Шпилевскому, и все получили новое погоняло математички.

Она работала в школе со времен распределения из педа и, когда я уходил из этого ебаного гадюшника, продолжала работать, отбивая у пиздюков страсть к математике. Её учебный процесс строился на устаревших совковых методиках, из-за чего ровным счетом нихуя не было понятно. Объясняя тему, она всегда задавала вопрос: «Всем понятно?». И если ты говорил, что нет, из её рта вырывался на волю такой поток говна, что он сносил не только тебя, но и сидящих рядом. Антрацит не стеснялась переходить на личности и обсирать дефекты учеников. Шпилевского она без стеснения называла «заикой» и «симулянтом», я был у неё «бездарем и тупицей». Уродов она не трогала, потому что Кот однажды переебал ей по спине указкой.

Не тоненькой палочкой из дешевой пластмассы, а здоровенной деревянной хуйней, которую кто-то выточил на уроках труда. Антрацит тогда высказалась, что тупее Кота может быть только говно в унитазе. Кот стерпел, а когда закончился урок и математичка отвернулась к доске, подошел, схватил указку и от души перекрестил жирную спину. Его спасло лишь то, что у математички сбилось дыхание и она упала на пол, стараясь его восстановить. Кот успел съебаться, а потом старшаки долго ржали, когда он рассказывал им о своем подвиге. Я в душе тоже отсалютовал Коту, и это был единственный раз, когда он получил от меня одобрение.

Но хуже всего приходилось тем, кто сидел на первых партах. Антрацит обладала одной мерзкой особенностью: когда она говорила – она орала. И в этот момент из её рта вылетал отборный поток слюней, заливавший всех, кому не посчастливилось оказаться поблизости.

Первые парты быстро научились прятать учебники под стол и вытаскивали их лишь тогда, когда ебанутая училка возвращалась на место или отходила к доске. Иногда она брала чей-нибудь учебник в руки, и к хозяину возвращалась книжка, которую кто-то выебал, да не раз. Новенький учебник, купленный за кровные, превращался в развалину, которую потом никому не продашь.

За её отношение к ученикам Антрацит постоянно страдала от проделок Кота и Зябы. Пойманная в подвале школы крыса подкидывалась в ящик с тетрадками. Оставленная на столе кружка к концу перемены была наполнена слюнями тех, кого Антрацит откровенно заебала. А на восьмое марта кто-то подарил ей похоронный венок. Был скандал, но шутника так и не нашли. Лишь Щенков порой мстительно посмеивался, вспоминая перекошенную рожу Надежды Викторовны, когда она увидела «подарок». В классе потом долго воняло валерьянкой.

Рыгало. Еще одна мразь из моей школьной жизни.

Анфиса Филипповна преподавала в школе физику. Преподавала так давно, что даже директор забыл, когда этот пыльный мешок с говном поступил на службу образованию. Толстожопая, дряблая, в измаранных пятнами платьях, больше похожих на халаты, она гордо курсировала меж рядами парт, заставляя учеников задыхаться от вони.

Рыгало воняла скисшей капустой, говном и ссаниной. Даже Щенков, по сравнению с ней, пах как весенний лужок на заре. А если примешать к этим ароматам запах старости, то на выходе получалось настоящее химическое оружие.

Свое погоняло Анфиса Филипповна получила из-за жуткой привычки постоянно рыгать. Она рыгала, когда молчала, рыгала, когда говорила, даже когда спала, наверняка тоже рыгала. Рыгала без стеснения, обдавая лицо сидящего содержимым своего желудка. Лёнька как-то блеванул, когда она рыгнула рядом с ним. Взял и натурально выпустил из себя тугую струю желудочного сока вперемешку с полупереваренным завтраком. А Рыгало на следующий день пришла в этом платье на работу, и мы увидели, что к коллекции пятен добавились новые, оставленные Шпилевским.

Учителем она была откровенно хуевым. Может быть раньше, когда маразм еще не посетил Рыгало, она учила детей чему-то новому и интересному. Мой класс она учила хуй знает чему, но только не физике. Объясняя новую тему, она запросто могла перескочить на политику, сериал или два часа трещать без умолку о своей семье. А на следующий урок дать контрольную и орать после нее, какие все долбоебы, раз неспособны понять простую тему.

Те, кто мог, ходили по репетиторам, а те, кто не мог, учились самостоятельно. Но один хуй получалось плохо. Лишь двое могли похвастаться четверками и пятерками по физике. Огурцова и Дэн. Если с Алёнкой и так было понятно, то Дэн получал хорошие отметки только из-за своего бати, который, не стесняясь никого, тащил Рыгало пакеты со жратвой: копченной колбасой, деревенской птицей, сыром и дорогим бухлом. Поэтому Дэн спокойно мог послать Рыгало нахуй, и ему за это ничего не было. Чаще всего он просто проебывал уроки, а я, проверяя журнал, находил, что он, оказывается, получил пятерку в этот день.

– Будешь выебываться, – сказал он как-то Коту, – я скажу Рыгале, и она сядет тебе на лицо!

Почему-то никто не сомневался, что Рыгало это сделает, если Дэн прикажет.

Тарас Григорьевич Коваль, носящий погоняло Слепой. Директор школы и, по совместительству, преподаватель русского языка и литературы.

Слепым его звали потому, что он нихуя не видел дальше своего носа. Записывая на доске очередное домашнее задание, он умудрялся вымазать нос мелом так, что казалось будто он въебал кокса. Но слепым он был странным. Кот называл его «Фальшивый Слепой».

Все потому, что у Слепого была странная любовь к красоткам нашего класса – Панковой и Лазаренко. На русском они сидели отдельно – Натаха с Дэном, а Лазаренко со мной. И вовсе не из-за большой любви. Просто русский язык я знал и интуитивно писал без ошибок. Лазаренко скатывала у меня все подчистую, а на перемене утром всегда брала тетрадь, чтобы переписать домашку.

Любовь Слепого выражалась в том, что стоило ему остановиться рядом с партой Лазаренко или Панковой, как у него начинал вставать хуй. Слепой носил свободные брюки старого образца, поэтому за процессом мог наблюдать каждый. Наташка смеялась в эти моменты и утыкалась в плечо Дэна, который, набычившись, смотрел на директора. А Лазаренко фыркала и пряталась за учебником, пока Слепой не уходил. Мне было хуже всего, потому что Олька сидела у стены, а я у прохода. И директорский хуй, начинавший восставать, постоянно оказывался в неприятной близости от моего лица.

Когда Слепой возвращался за стол, то хуй опадал, но вставал снова, когда он оказывался рядом со своими любимицами. И у Панковой, и у Лазаренко всегда были пятерки по русскому. С учетом того, что Панкова умудрялась делать ошибки в простейших словах, а её диктант словно писал табун чурок.

В остальном Слепой был обычным ебланом. Он не замечал, что в школе процветает воровство из гардероба и прочие мелочи, зато оживлялся, когда на горизонте маячил сбор денег на ремонт школы и прочая хуйня. Дэн всерьез его хотел отпиздить за странную любовь к Панковой, но Наташка сказала, что её это веселит, и Дэн нехотя оставил Слепого в покое. Однако тоже пересел со своей бабой к стене. Слепой, что удивительно, слишком близко к Дэну не подходил. Словно чувствовал, что если сделает еще шаг, то его хуй получит не той пизды, о которой он мечтает.

Но помимо уродов среди учителей, в школе были и люди. Одной из них была учительница литературы – Елена Владимировна.

Она была молоденькой выпускницей пединститута. С горящими глазами и желанием учить. А еще с хорошей фигуркой, большими глазами и красивыми, мягко очерченными губами. Когда она говорила, я мог вечность наслаждаться её голосом. А, то, как она вела свои уроки, показывало как нельзя лучше, что из нашей школы надо нахуй выгнуть всех Рыгал, Слепых и Кукушек. Елена Владимировна сумела привить любовь к литературе даже таким, как Зяба и Кот.

Они дали ей погоняло Киска и частенько сально шутили, представляя, как и в каких позах с ней бы развлеклись. Я, пожалуй, был единственным из класса, кто называл её только по имени-отчеству вне уроков.

Елена Владимировна уделяла время обязательной школьной программе, тщательно разбирала классические произведения, а потом устраивала игры: мы читали по ролям, анализировали поведение героев, постигали суть произведения, благодаря чему даже унылый Достоевский вдруг начинал играть красками.

На её уроках не летали стулья, не плевались бумажкой через разобранные ручки, уроды не доебывали лохов. Мой сраный класс по-настоящему учился: запойно и с удовольствием. А те, кто пытался выделиться сарказмом или протестом, тут же получали от Елены Владимировны достойный ответ, заставлявший класс взрываться хохотом.

Когда Глаза, на вопрос учителя «что же сделал Чацкий перед тем, как покинуть Москву в финале», ответил:

– Ну, эта… бабку топором ебнул. А потом свалил, типа…

Елена Владимировна молча встала из-за стола, подошла к тяжелой занавеске, закуталась в неё и тихо сказала, что ей надо прийти в себя в одиночестве. Ржали все, включая Глаза. И это был один из немногих случаев, когда Глаза после урока не избил смеющегося над ним Шпилевского или Щенкова. К концу года даже он неплохо знал сюжет «Горе от ума» и мог спокойно ответить, что же сделал Чацкий перед отъездом. А все из-за невероятной терпеливости и безумной энергии Елены Владимировны.

Я, пересилив застенчивость, частенько оставался после уроков на два часа, чтобы обсудить с ней очередную прочитанную книжку. Она единственная, кто не говорил мне, что фэнтези и фантастика – это хуйня. Наоборот, она, казалось, прочла все и знала даже то, что никто не знает.

Мое сердце замирало, когда мы, обсуждая Толкина, вдруг придвигались друг к другу, и я чувствовал тепло её бедра, на миг прижавшегося к моей ноге. Именно Елена Владимировна возродила во мне любовь к литературе и всячески поддерживала её, не занимаясь обсиранием, как остальные уроды.

Шпилевский на её уроках улыбался. Его никогда не вызывали к доске, предпочитая давать письменное задание. Более того, Елена Владимировна научила его читать стихи без заикания всего за пару часов, когда Лёнька оставался после уроков. Все вытаращили глаза и открыли рот, когда он однажды вышел к доске и ебанул отрывок из «Бородино» без заикания. Он сам охуел, когда ему захлопали, и охуел вдвойне, когда увидел, что ему хлопает Дэн и Глаза. А рецепт был прост: Елена Владимировна научила Шпилевского рассказывать стихи нараспев, потому что заики, когда поют, не заикаются. Это она потом объяснила мне, когда я поинтересовался, как у нее получилось сотворить чудо с Лёнькой.

К сожалению, её заставили уйти из школы под давлением «старых» учителей. Антрацит, Кукушка и Рыгало выступили в едином порыве и выебали Слепому мозг, что молодая хамка занимается на уроках хуй пойми чем и детей не учит. Елена Владимировна ушла сразу после экзаменов. Ушла тихо, и только наш класс высыпал провожать её. Ей говорили добрые слова, обнимали, и даже Зяба был угрюм и неразговорчив. На следующий день он как-то сумел пробраться в кабинет Слепого и надристал ему в ящик стола. Скандал тоже был, потому что Зяба засрал какие-то важные бумажки с подписями. Но виновного так и не нашли, да наши бы его и не сдали. Даже лохи, при всей ненависти к Зябе, в тот момент промолчали.

Елена Владимировна ушла, и литературу у нас стал вести Слепой. На уроки вернулось уныние и его стоящий хуй, когда он дефилировал между Панковой и Лазаренко. А Шпилевский частенько плакал в туалете, когда был один. Только я знал, почему он плачет. Ушел единственный человек, который не относился к нему, как к говну.

После ухода Елены Владимировны наш класс снова превратился в стадо уебанов.

Вторым человеком в нашей школе был трудовик. Арсений Игоревич.

Шаблон, что трудовик вечно пьян, подтвердился, когда мы в пятом классе впервые переступили порог мастерской. Арсений Игоревич восседал на стуле за своим занозистым столом, на столе стояла полупустая бутылка водки и пепельница. В классе воняло перегаром и сигаретами, но всем было похуй.

Арсений Игоревич бухал по одной причине. Афган, откуда ему чудом удалось выбраться. Лицо трудовика было перекошено, да и ходил он странно, постоянно прихрамывал. Все из-за ранения, как он однажды рассказал нам, сопливым пацанам, благоговейно слушавшим сухой и жесткий рассказ о войне.

Бухал он всем, что горит, из-за чего и получил погоняло Калдырь. Слепого его попойки не волновали по одной простой причине. Рукастее мужика было не сыскать. Поначалу было странно наблюдать, как его трясущиеся руки внезапно замирают, и он начинает творить. А потом к этому все привыкли.

Арсений Игоревич, порой отрыгивая выпитую на перемене водку, работал за токарным станком так, словно он убежденный трезвенник. Руки не тряслись, работа спорилась, а мы, окружив его, внимали мудрости. Каждое свое действие он подробно объяснял: зачем, как, почему. Объяснял так, что вопросов не оставалось даже у тупых Зябы и Кота.

Он учил нас не только строгать указки для учителей и лепить киянки из непросушенного дерева. В восьмом классе он начал учить нас разной бытовухе. Как самому починить розетку, как сколотить табурет, как провести проводку, как ремонтировать сантехнику.

Он был жесток и сух, но наши его уважали. Даже Глаза, который однажды полез в розетку под напряжением и получил нагоняй от Арсения Игоревича.

– Комаренко! – рявкнул он, когда Глаза тряхнуло и весь класс заржал. Он подошел, влепил Глазам хороший такой подзатыльник и добавил: – Ну шо ж ты такой долбоеб, Комаренко? Папка у тебя тоже долбоебом поди был?

– Нет, – ответил ему Глаза, но предательская улыбка трудовика заставила его заржать.

– Так не подкачай папку-то. А ну как узнает, шо сын у него долбоеб, да удавит самолично. Проверь сначала, шо отключено, а потом лезь пальцами. Понял?

– Понял, – ответил Глаза и снова полез в розетку пальцами, за что снова получил подзатыльник и полагающийся ответ.

– Нихуя ты не понял, Комаренко, – и общий ржач поставил точку в этом странном диалоге.

Да, он ругался, не стеснялся при нас пить водку из горла. Но не было случая, когда он отказал кому-то в помощи или забил на урок. Он никому не ставил двойки и вместо этого заставлял человека сделать так, как надо. Терпеливо объяснял раз за разом, иногда взрывался, крыл матом и отвешивал подзатыльники. Но никогда не опускал руки. Именно он сделал из безруких долбоебов худо-бедно рукастых людей.

Глава третья. Люди нашего двора.

Дорога до школы занимала у меня пятнадцать минут, и идя домой, я часто встречал людей из своего двора. Старых и молодых, старшаков и моих ровесников, которые учились в других школах или в шараге неподалеку.

Чуть поодаль от школы, через дорогу от моего двора, среди густых кустов и мусора, располагался Колодец – бетонная коробка под землей, где на горячих трубах любили собираться зимой наши старшаки и пацаны со двора. Они курили, дышали клеем, бухали дешевой бормотухой, которую гнала моя соседка и продавала за скромную цену всем, кто не мог позволить дорогой алкоголь.

В детстве я любил зависать в Колодце. Казалось крутым, что ты толкаешься со старшаками, лишь со временем стало понятно, что мы были для них чем-то вроде клоунов. Казалось смешным напоить пиздюка, а потом смотреть, как тот блюет и пытается не ебнуться в обморок. Мне повезло избавиться от Колодца в моей жизни, но были и те, для кого Колодец стал вторым домом.

– Э, Ворона! Эт ты? – пьяный и знакомый голос остановил меня, когда я медленно брел домой по хрустящему снегу и наслаждался морозным воздухом. Повернувшись, я увидел торчащую из люка голову и немигающие погасшие глаза Мафона, одного из наших старшаков.

– Ага. Здарова, Мафон! – крикнул я, делая шаг вперед. Мафон, однако, замахал руками.

– Погодь, погодь. Сгоняй не в падлу в киоск, а? Сиги кончились, курить, бля, охота, а мы тут вмазаны.

– Не вопрос.

Мафон, оскалившись, бросил мне смятую кучку налика и исчез в дыре. Он никогда не уточнял, какие сигареты брать. Все знали, что ему надо и сколько денег он давал. Закрысить сдачу означало получить пизды, потому что нельзя крысить у своих.

Купив в киоске три пачки красного «Бонда», я возвращался к Колодцу и, дважды стукнув по ржавому листу металла, дожидался, когда оттуда снова вылезет голова Мафона. В тот раз он был в хорошем настроении и пригласил меня внутрь. Отказываться было нельзя. Если Мафон приглашал, приглашение принимали, поэтому я, скрипнув зубами, полез вниз.

Там, в теплом сумраке, сидело шестеро человек. Четверых я знал, а двое других, видимо, были залетными. Причем по их округлившимся глазам я понял, что пацанов разводят на бабло. Мафон мог запросто дать пизды и отобрать все, но порой просто любил поиграться. Такое с ним случалось, когда он надышался клея и опрокинул внутрь пару-тройку стаканов бухла, рождающих в нем тягу к приключениям.

– Хуль ты Ворону-то позвал? – недовольно протянул сонный, воловатый Дрон. Он любил до меня доебываться, несмотря на то, что был моим соседом и жил во втором подъезде. – Он ж вообще нулевой.

– А ты сам, блядь, за сигами пошел бы? – недовольно ответил ему Мафон. – Позвал, значит, надо. Нормальный он пацан. А то, что не трется с нами, так похуй. Чо, Ворона, как учеба?

– Идет, – коротко ответил я, вертя в руках гнутую кружку с жижей, от которой разило спиртом.

– Чо, после девятого в шарагу? – спросил невысокий, но крепкий Мизинец. Ему как-то на одном махаче мизинец отрезали ножом, с тех пор иначе как Мизинцем и не кликали. Мизинца я знал хорошо. Он жил в моем подъезде, на пятом этаже, и в детстве мы вместе гоняли в войнушку, «сифу» и футбол. Потом Мизинец прибился к Мафону, забил хуй на школу и стал одним из уродов, которых я ненавижу.

– Не, родители настаивают, чтобы одиннадцать классов закончил, – покачал я головой, заставив Мизинца заржать. Он тоже был вмазанный и сейчас растекся на трубах, как сопля.

– Нахуй эта школа нужна?! – буркнул Мафон, закуривая сигарету. – Я вот хуй забил после девятого и нормально живу. Со старшими на металле работаю, деньги имею, баб ебу.

– Бля, дайте поспать, а? Заебали пиздеть! – протянул из темного угла Ебало, которого я увидел только сейчас. Ебалом его звали за то, что у него было страшное ебало. Мафоновские пацаны на вычурные клички время не тратили. Однако он заткнулся, когда Мафон шикнул на него.

– Слышь, Ворона, а ты бабу-то пер хоть раз?

– Ага. В мечтах, блядь, – фыркнул Дрон, заставив всех заржать. Но Мафон махнул рукой и смех умолк.

– Сиф? Сиф, блядь! Проснись, нахуй! – рявкнул он, заставив подпрыгнуть четвертого. Противного, плешивого типа с погонялом Сифилис. Тот недовольно посмотрел на старшего и скривил рожу. Сифилис был самым мерзким среди мафоновских. Бледнокожий, с желтыми кругами под глазами, он всегда шлялся по району или вмазанный, или бухой. А на его роже постоянно алели свежие синяки. Мафон дождался, когда Сифилис сфокусируется на нем, и спросил: – Где там твои шмары?

– Ща придут, отъебись, – лениво махнул рукой Сифилис. – Ворона, у вас когда уроки закончились?

– Шестого не было. У остальных идут еще.

– Ну вот и заебись, – пробормотал Сифилис, снова устраиваясь поудобнее на трубах. – Ща закончат и придут.

– Чо, Ворона, останешься с нами? – хихикнул Дрон. – Бабу поебем, бухнем, дунем.

– Не, мне домой надо. Папка помочь просил. Плита наебнулась, – я идеально сыграл огорчение, чтобы пацаны повелись. Но они и так были вмазаны, поэтому мой отказ их не особо-то и обидел.

– Ладно, дуй отседа, пока твои не хватились, – усмехнулся Мафон, ехидно посмотрев на притихших залетных. – А мы тут с гостями пока потрещим.

– Пока, парни, – буркнул я и резво полез наверх. От вони, перегара и запаха клея начало мутить. Я не понимал, как они умудряются сидеть в Колодце весь день и не сходить с ума. Впрочем, на них мне было похуй. Как и на залетных. То, что их сейчас отпиздят и оберут, я не сомневался. Мафон никого так просто не отпускал.

Отойдя от Колодца на пару шагов, я столкнулся еще с одним соседом. Толиком Спортсменом. Толик вразвалочку шел от школы, держа в руках спортивную сумку. За школой находилась парковка, где Толик парковал свою гордость – красную «девятку».

Он был старше меня на семь лет и, в отличие от Мафона, был настоящим старшаком. Я знал, что Толик трется с серьезными мужиками, и, помимо машины, у него есть хата в центре. Когда я был мелким, Толик с друзьями, гоняя в футбол, частенько брали меня в команду. Я вихрем проносился между соперников и четким пасом отдавал мяч на ход Толику, который с силой вколачивал круглого в дырявую сетку. Её однажды спиздили пьяные бомжи, чтобы ловить рыбу, да так и не вернули.

– Здарова, Тёмка! – широко улыбнулся он и, поравнявшись, хлопнул меня по спине. Я чуть покряхтел и улыбнулся в ответ. Толика я уважал.

– Привет, – буркнул я. Тот посмотрел на крышку Колодца, потом перевел взгляд на меня и скривился.

– Хули ты с этими ящерами трешься? Мафон же, пиздец, обмудок.

– Да не трусь я с ними. За сигаретами гонял, – поморщился я. Толик, чуть подумав, кивнул.

– И правильно. Вся, блядь, их компашка – ебаные уроды. Ебало тоже там?

– Ага.

– Прячется, сука. Он позавчера в центре одного пацана порезал из местных. Те постановили на сходке выцепить Ебало и пизды ему дать по-взрослому, – хохотнул Толик. – Сдать, что ли, дурака?

Но я знал, что Толик никого сдавать не будет. Одно дело не уважать соседей и другое – сдавать их старшим из других районов. Не по-соседски получается. Я шутку поддержал улыбкой и тут же вжал голову в плечи, когда увидел, что навстречу нам идет Зяба с Котом.

Уроды оценивающе пробежались глазами по крепкой фигуре Толика, льстиво улыбнулись и, потупив глазки, обошли нас. Понятно, что трогать меня в этот момент стал бы лишь самоубийца. Но завтра они точно до меня доебутся. Найдут повод. «Хули не поздоровался. Чо, стесняешься? Чо, не познакомил с другом», и прочая хуйня.

– Как в школе, Тёмка? – по-отечески спросил он, вновь заставив меня улыбнуться. Толик, единственный из старшаков, относился ко мне как-то странно, по-доброму. Никогда не подъебывал и не унижал. Может потому, что в детстве мы были дружны, или не такой уж он и урод, как о нем говорят. А говорили многое…

– Нормально. Школа только началась, – кисло бросил я. – Сейчас девятый, потом десятый, одиннадцатый и на волю.

– Эт правильно. Ирка тоже одиннадцатый заканчивает, а потом в институт, – кивнул он. Ира, его сестра и моя соседка по подъезду, училась в одиннадцатом и ко мне относилась, как и все старшеклассники. Иными словами, не замечала вообще. – Я уже преподов подмазал, чтобы не валили. С этим дефолтом ебаным все как озверели.

– Угу, – поддакнул я.

– Как родаки?

– Держатся, – я тактично умолчал о маминой истерике, сгоревших крохах накоплений и пьяном отце, мрачно смотрящем в стену. Толик все понял и, поджав губы, еще раз похлопал меня по спине.

– Тём, ты это… Если чо надо будет, маякни, – тихо и серьезно бросил он. Я остановился и, посмотрев на него, криво улыбнулся.

– Спасибо. Сам справлюсь.

Не принято у нас жалиться кому-то. Тем более тому, с кем ты не трешься на постоянке.

Толик хороший парень. Один из немногих «людей» в моем дворе. С детства занимался спортом, получил КМС, с серьезными людьми работает и без нужды не залупается ни на кого, в отличие от Мафона и его уродов.

Ирку, свою сестру, он тоже в ежовых рукавицах держит. Да она и сама не против. Учится, гуляет только со своими, с местными вообще никак не трется. Правильно делает.

Но помимо уродов в нашем дворе есть и свои «лохи». Один из них – Катюша. Здоровенный, дебиловатый детина, который откликается не на собственное имя – Денис, а на Катюшу. Его доебывают только пиздюки, пытающиеся выделиться перед сверстниками. То говном измажут, то отпиздят просто так. Старшие Катюшу не трогают и пиздюков гоняют, когда они начинают борзеть.

Я к Катюше хорошо отношусь. Он живет один, мать его умерла года три назад, и лишь жалостливые соседи хоть как-то присматривают за великовозрастным ребенком. То продуктов ему нанесут, то еду приготовят, то одежду новую купят. Я Катюшу как-то от залетных в детстве выручил.

Доебались до него трое с другого района. Двое держали, а третий пиздил по животу кулаками. Катюша даром, что здоровенный, но внутри него испуганный ребенок, который нихуя ничего сделать не может.

Я тогда мелким был, дерзким. Схватил камни и давай швырять. Одному башку разбил, второму в живот попал. Они меня потом долго искали, по району шмонали и пиздюков спрашивали, пока их Мафон не поймал и пизды дал за то, что шляются в гостях, как у себя дома.

Еще один лох, носящий погоняло Пинг-Понг, был известен всему району. Местный аналог Шпилевского и Щенкова, только хуже. Вечно грязный, сопливый и вонючий. Чморили его по делу. Он-то бабок вечерами гоповал; сумки воровал, окна разбивал и гадил по-тихому. То на старших залупался, пока пизды не получал. Он это делал неосознанно. Словно ему нравилось, когда его чморили. Мог остановиться посреди двора и начать кукарекать или по волчьи выть, пока какой-нибудь мужик, проходя мимо, не отвешивал ему леща. В говне собачьем палочкой ковырялся, потом эту палочку нюхал и ржал, как ебанашка.

Как-то раз он на Ебало залупнулся, а Ебало вмазанный был. Он отвел Пинг-Понга в подъезд и заставил себе отсосать. Потом хотел еще выебать, да не смог, слишком обдолбанный был. Избил его в итоге и в подвал столкнул с лестницы. Пацаны говорили, что у Пинг-Понга с головой что-то не то. А я считал, что он просто ебанутый.

Биолог тоже был не от мира сего, но его особо не чморили. Только Мизинец, Ебало и Дрон, когда вмазывались, начинали до него доебываться. Биолог летом частенько по двору лазил, букашек всяких рассматривал, травы собирал. Или в книжку упулится и сидит на лавке. То про микроорганизмы читает, то о причинах Большого взрыва. Невысокий, прыщавый, неконфликтный. Он всегда гулял с бабушкой, а когда та куда-то отлучалась, мигом оказывался в центре внимания старшаков, любивших попиздеть с ним за жизнь.

Галя Два Пальца была на год старше меня и училась тогда в спец интернате для ебанутых, куда мы, будучи мелкими, любили забегать, чтобы подоебывать психов. Закончив девятый класс и получив аттестат, она пустилась во все тяжкие. Её не выебал только ленивый в нашем дворе. Ну и те, кто свой хуй абы куда не суют.

Проблема в том, что у Гали бешенство пизды было. Она хотела ебаться всегда и еблась со всеми без разбору. С местными алкашами, с Ебало на чердаке и с Дроном в Колодце. Мафон трахал её в подъезде зимой и в кустах летом, когда ночи особо теплые. Несколько раз её пускали по кругу в том же Колодце, а уроды потом хвалились, как та извивалась от кайфа. Бедная девчонка, глупостью которой пользовались, ушла навсегда в двадцать пять, когда очередной алкаш, поймав «белочку», пырнул её ножом.

Наш двор небольшой, но интересных людей в нем много. Дядя Саня, например. Однорукий алкаш с волшебным голосом. Когда кто-то из его друзей вытаскивал гитару, послушать дядю Саню собирался весь двор.

Пел он романсы – красивые, тягучие и грустные. Пел хорошо поставленным, сильным голосом, от которого у меня текли слезы и по всему телу бегали мурашки. Вечером дядя Саня пел, а днем валялся в кустах обоссанный и бухой. Говорили, что руку он на заводе потерял, да так и не свыкся с новой жизнью. Жена ушла, а детей не было. Вот и жил дядя Саня в убогой засранной квартирке на первом этаже и вечерами пел песни, собиравшие весь двор.

Бабка с погонялом Слюн. Старая маразматичка, главным развлечением которой было плеваться с балкона на проходящих людей.

– Харк! Птьфу! – плевок летит вниз и смачно растекается на лысине крепкого мужика в белой майке-алкоголичке.

– Пизда старая! Шалава припизднутая! – орет он, грозя кулаком. – Кобыла ебучая!

– Харк! Птьфу! – второй плевок летит следом за первым и плюхается в миллиметре от мужика. Мы с друзьями, будучи мелкими, любили доебывать её, но рот старой дуры не пересыхал никогда, а асфальт под балконом был мокрым, как после дождя.

Максим Чернобылец. Хилый мужик с бледной кожей, мешками под глазами и тонкими ручками. Говорили, что он был в первой волне ликвидаторов чернобыльской аварии, а потом здоровье пошло по пизде. Он частенько плел мелким пацанам рыбок и зайчиков из капельниц, а вечером, нажравшись, выгонял очередного ебаря из своей квартиры, которого туда приводила оголодавшая жена. У меня до сих пор сохранился самодельный ножик, к которому Максим сделал рукоятку из жесткой разноцветной проволоки. Красивый и острый, он частенько привлекал внимание. Дважды его пытался спиздить Ебало, но Максим, поймав как-то урода с моим ножом, дал пацану таких пиздюлей, что Ебало три дня ссал кровью и о ноже моем забыл, как о страшном сне… Люди и звери. Сколько их было во дворе на четыре дома.

Олег Литейщик. Старый кузнец, которого любила вся детвора. Каждому он выливал кастет, надо было только надыбать пару старых аккумуляторов на свалке и притащить ему. Его рогатки разили без промаха, и в соседних дворах не найти было целых окон в подъездах.

Он рассказывал пиздюкам сказки. Страшные и добрые, веселые и грустные. Но всегда грубые. Мы до ночи сидели, слушая его гулкий бас, а разведенный старшаками вдалеке костер казался чем-то сказочным. Там пили дешевое вино и тискали баб, а мы слушали сказки о кузнеце и чертях, о царевне с медной пиздой, о трех волках и старой бабке, которая захотела волчьего хуя. Тысячи сказок… Олег никогда не повторялся, а мы удивлялись, откуда он столько знает. Даже старшаки относились к нему с уважением и называли не иначе, как дядя Олежа. Его старенький «Москвич» был единственной машиной на районе, которую можно было не закрывать на ночь. Все равно никто не тронет, даже залетные.

– Вошел принц в спальню, глядь, а царевна на кровати лежит, – гулкий бас Олега проникает в каждое детское сердце, а темные жесткие глаза с любовью смотрят на бородатого дядьку. – Развел принц ей ноги, глядь, а пизда-то у царевны медная, а волоса у ей серебряные!

– Хахахаха! – смеется малышня. Смеемся и мы с Алёнкой Огурцовой, прижимаясь друг к другу и еще не догадываясь, что школа так сильно нас изменит. Жмемся и кричим, перекрикивая друзей: – Дядь Олежа, а расскажи про зайца, который обосрался!

– Ох, мальки, буде вам. Устал уже, – басит Олег, но улыбается и заводит новую сказку, пока не начинают кричать с окон родители, зазывая детей домой.

*****

– Привет, дядь Олеж, – здороваюсь я с ним. Кузнец постарел еще сильнее, борода белая вся, как снег, а голос все тот же.

– Привет, школяр. Как там? Пятерку получил? – смеется он, сидя на лавочке у подъезда. Кивнув, я улыбаюсь в ответ, потому что смех у дяди Олега заразителен. Даже хмурый Дрон нет-нет, да улыбнется, услышав его.

У второго подъезда бабка Слюн поражает очередную цель, и я слышу привычный мат.

– Шалава ебанная! Шоб тебе, пиздоглазой, муравьи всю пизду выели! – ругается дородная тетка, мамка Пинг-Понга. Он идет рядом с ней, глуповато лыбится, а из носа у него течет перламутровая сопля. Как и всегда.

Поднимаюсь по лестнице на второй этаж, сую ключи в замочную скважину и слышу этажом выше голос Гали Два Пальца, которую кто-то ебет. Галя довольно стонет, а я, ругнувшись сквозь зубы, влетаю в квартиру, из которой вкусно пахнет картофельным супом и отцовскими папиросами.

Я дома, а люди и звери нашего двора продолжают жить, как жили.

Глава четвертая. Испытание Шпилевского.

– Шпилевский, покажи нам хуй!

С этого начались испытания Лёни Шпилевского, которые продолжились до выпускного. В шестом классе, перед уроком физкультуры, когда мы ждали разрешения войти в зал, в голову Коту пришла охуенная, на его взгляд, идея помериться хуями в раздевалке.

Сначала, в шутливой атмосфере, кто хотел, то и демонстрировал собственные кривые хуйцы, а потом пришел черед тех, кто упирался. На несчастье Шпилевского, ему выпало стать первым и последним.

Шпилевский наотрез отказался снимать трусы. Кот, с лица которого исчезла елейная улыбочка, вдруг побагровел, а его глаза налились кровью. Дэн, лениво сидящий по центру скамьи, помалкивал, поэтому Кот осмелел.

– Показывай свой хуй! – прошипел он, на что Шпилевский мотнул головой и попытался встать, чтобы уйти. Он всегда старался уйти от конфликта, но в этот раз ему не удалось. Кот перехватил его за шею и резко ударил в живот кулаком. Лицо Шпилевского сморщилось, а в глазах набухли слезы. – Показывай, а то ебну, нахуй!

– Хуй он чо покажет, – буркнул Зяба, подскакивая к другу. – Сами заценим. Давай, Котяра. Снимай!

Кот, озверевший от упертости Шпилевского, отпихнул Зябу в сторону и прописал еврею «двоечку» по бороде, а когда тот упал, добавил ногой по ребрам. Дэн лениво хмыкнул и отвернулся, но остальные смотрели на избиение, как завороженные. Я тоже и нихуя не горжусь этим.

Осатаневший Кот бил Шпилевского с оттяжкой, широко замахиваясь, и улыбался, когда Шпилевский стонал после ударов.

– Заебал, Кот! – рявкнул Зяба. – Снимай трусы!

– Ща, – отдуваясь, ответил Кот и, приложив Шпилевского еще раз, выбил воздух из впалой груди.

Затем, склонившись над Шпилевским, он сорвал с него бережно заштопанные синие трико и заржал, увидев лужу.

– Обоссался! А-а-а, блядь… – выдохнул он, но останавливаться не стал. Кот схватил Шпилевского за трусы и буквально поднял его в воздух, после чего несколько раз тряхнул, пока Шпилевский не вывалился из них и шлепнулся на мокрый пол.

– В натуре, еврей, – резюмировал Зяба, держа руки Шпилевского и не давая тому прикрыться. – Куцый хуишка, так-то.

То, что у Зябы был такой же хуй, никто не сказал.

– Хуй с ним. Погнали на разминку, – велел Дэн, поднимаясь со скамьи. Он брезгливо посмотрел на скукоженного Шпилевского и, отвернувшись, направился к выходу. Как и остальные. Кот, пнув еще раз лежащего, хлопнул Зябу по ладони и вразвалочку двинулся за всеми. Лишь я, наклонившись, подобрал с пола обоссанное трико и протянул его Шпилевскому. У еврея горели глаза, а лицо было смертельно бледным, однако Лёнька смог подняться, оделся и, как ни в чем ни бывало, поплелся в спортзал.

До восьмого класса Кот и Зяба просто пиздили Шпилевского, который не давал им отпор и покорно сносил все унижения. Глаза, которого заводили чужие муки, его игнорировал, однако Лёньке и так хватало «внимания» от одноклассников. Только перед контрольными он мог вздохнуть спокойно и принести в школу отцовский калькулятор. Дэн строго-настрого запретил трогать полезных лохов перед контрольными. Даже Шпилевского, который все равно бы дал списать.

Поэтому Зяба, алчно смотрящий на калькулятор, продолжал давиться слюнями, но спиздить игрушку так и не решился. Однако все менялось, когда контрольные заканчивались и снова начинались привычные испытания Шпилевского.

В восьмом классе Кот насрал ему в портфель. Старенький, но все еще крепкий, кожаный портфель до одиннадцатого класса подвергался унижениям, как и его хозяин. В тот день Кот пришел в школу с перегаром. В его мутных глазах плескалось не меньше литра винища, но Кукушка этого даже не заметила, что уж говорить о других учителях.

Два урока он отсидел с трудом и постоянно заваливался набок. Если бы Глаза его не поддерживал, точно бы пизданулся на пол. Но после звонка на перемену мутные глаза Кота заблестели. Он увидел прислоненный к парте портфель Шпилевского, и его ебанутую голову посетила еще одна ебанутая идея. Шепнув Зябе, чтобы тот отвлек Шпилевского, Кот подскочил к парте еврея, как огромный жирный пидор, и, схватив портфель подмышку, умчался с ним в неизвестном направлении. Шпилевский лишь обреченно проследил взглядом за удирающим Котом и уселся на свое место. Его лицо не выражало никаких эмоций, но я был уверен, что внутри он кипит, как наш старенький чайник.

Кот вернулся в класс через десять минут, и его довольное еблище светилось от радости. Он плюхнулся на свой стул и подмигнул Зябе, который до сих пор не понял, что сделал его «друг». Никто не понял, если честно. Я, как и каждый, подумал, что Кот просто заныкал портфель где-нибудь в школе и Шпилевскому придется изрядно побегать, чтобы его найти. Но на следующей перемене Кот дал подсказку, где искать, и Шпилевский, сорвавшись с места, бросился в туалет.

Он вернулся перед самым звонком, красный, как рак, от смущения. Наши девчонки, потянув носами, тут же скривились, когда почуяли аромат говна. А Зяба по-шакальи взвыл, когда до него дошел смысл того, что сделал Кот.

– А-а-а! Блядь! Насрал ему в чемодан?! А-а-а, Котяра, ты ебанутый! – заорал Зяба, хлопая Кота по жирной спине. Девки тоже заржали, когда Антрацит, вошедшая в класс и почуявшая, чем воняет, выгнала Шпилевского в коридор, обозвав напоследок «дристалой».

Лёнька пришел в школу на следующий день со всем тем же портфелем. Только теперь чистым. Я не знаю, сколько времени он провел, чтобы отдраить его от говна, но что-то подсказывало, что изрядно. Еще и родителям наверняка не сказал, чтобы лишний раз их не беспокоить. Портфелю потом еще не раз доставалось, как и Лёньке.

Однажды Дэн и Глаза решили покуражиться перед девчонками. Случилось это на уроке физкультуры – самом ненавистном для Шпилевского, как я всегда думал. Лёнька постоянно занимал место у самой двери, чтобы в случае чего быстро сбежать. Но не всегда ему это удавалось. В этот раз Кот предусмотрительно заблокировал своей тушей дверь, отрезав Шпилевскому путь к бегству.

Дэн и Глаза, налетев на Лёньку, сорвали с него старенькую форму, швырнули её в угол, а его, голого и упирающегося, потащили к выходу из раздевалки. Кот услужливо открыл им дверь и сам выскочил в коридор. Затем Глаза распахнул дверь бабской раздевалки и, насладившись увиденным, как и разномастным писком, помог затащить Шпилевского внутрь и закрыл дверь, завалившись на нее спиной. Лёнька долбил и стучал до последнего, пока не пришел Циклоп, наш учитель, и открыл дверь. Шпилевскому пришлось под уничижительный хохот пробираться сначала сквозь толпу первоклашек, выходящих после обеда, а потом нестись на всех парах ко второй двери в раздевалку, где остались его вещи. Циклоп еще и двойку влепил. «За срыв урока», как он важно заметил. Порой учителя были совсем слепыми. Или просто им так было удобно – не видеть или вовсе не замечать творившейся перед носом хуйни.

Девятый класс стал для Шпилевского Адом. После каникул четверка старшаков нашего класса притащила с собой блатные понятия и блатное поведение. Естественно, все лохи сразу же стали подопытными крысами.

Дэн любил на перемене собрать Шпилевского, Щенкова или меня, если кого-то из них не удавалось поймать, а потом десять минут ебал мозги на темы «бабла дать нормальным пацанам, кто ты по жизни, руки чму не пожимаем» и прочая хуйня. Щенков старательно подыгрывал, порой скалился, когда довольный Дэн хлопал его по плечу, выуживая у Щенкова деньги на обед. Шпилевский обычно молчал и вжимал голову в плечи, когда Кот, заебавшись скучать, замахивался на него кулаком. Я отвечал коротко, но, справедливости ради, меня редко дергали. Чаще всего Щенков и Лёнька не успевали съебаться и были вынуждены играть со старшаками.

Глаза где-то надыбал себе уебищные четки и, сидя на корточках перед кабинетом, с умным видом крутил их в руках. Зяба начал разговаривать, как зеки, бухавшие с алкашами из моего двора. Лишь Кот как-то проспал новое увлечение «друзей» и вместо этого с головой погрузился в «опускание». Он каждый раз выдумывал все новые и новые способы чморения лохов. Мне повезло. Увидев меня пару раз с Толиком-спортсменом, Зяба и Кот доложили об этом Дэну, и тот поступил на удивление логично. Меня избивали крайне редко до десятого класса, да и над вещами особо не издевались, предпочитая месить тех, в ком были уверены, что те рта не раскроют. Как раз в девятом классе и случилось событие, заставившее меня люто возненавидеть старшаков. Раньше я даже пытался их оправдывать: насрать учителю в стол, избить кого-то – типичные подростковые заморочки. Но в тот раз уроды хватили лишка.

Все началось как обычно. На длинной перемене после пятого урока Кот выцепил меня, Шпилевского и Щенкова, после чего, мотнув головой, велел следовать за ним. Мы пошли, потому что выбора не было. Только Лёнька почему-то бледнел и еле-еле перебирал ноги, словно знал, куда идет. Щенков его подъебывал, пока я не пихнул его локтем в бок. На меня Щенков не залупался, знал, что я могу переебать. Шпилевский же никому и никогда не давал отпора. В тот день тоже промолчал.

Мы зашли в туалет, куда набилось дохуя народу: были и наши старшаки, и парочка с других классов, и какие-то мутные новенькие, которых я не видел. Охраны у нас тогда в школе не было, поэтому любой мог зайти с улицы и пошляться по школе. Неудивительно, что многие приводили своих друзей, а те своих друзей, чтобы спокойно покурить в туалете, выпить или просто над кем-нибудь поглумиться.

– Вот скажи, Шпилевский, – вдруг спросил Глаза, сидящий на подоконнике и вертящий в руках свои ебучие четки, – ты кто по жизни?

– Не ссы! – залились шакалами те, кого я не знал. – Пацан должен отвечать, когда ему уважаемые люди вопрос задают.

Я пропустил момент, когда Глаза стал уважаемым человеком. Как по мне, отвратнее уебка еще поискать надо. Но я промолчал. Скажи хоть слово, и отхуярят. Это я уяснил давно и сразу, поэтому крайне редко высовывался.

– Кто ты по жизни, Шпилевский? Чмо? Фраер? Может, вор?

Весь туалет заржал в едином порыве, а Кот даже слезящиеся глаза утер. Щенков тоже посмеялся. Он давно научился подстраиваться под обстоятельства, в отличие от нас. Но тут Шпилевский второй раз в жизни переборол свой страх. Нет, плеваться он не стал и нахуй Глаза с шайкой пришлых тоже не послал. Просто ответил, как его и спрашивали. – Ну, кто ты по жизни?

– Ч-человек, – заикаясь, ответил Шпилевский, заставив Глаза вытаращить свои глаза так сильно, что я невольно подумал, что они ебнутся на пол и на них кто-нибудь наступит.

– Человек, бля? – переспросил Глаза, и в его голосе больше не было смеха. – Не, Шпилевский. Человек – это звучит гордо. А ты позволил насрать себе в чемодан и обоссался, когда Кот тебя отпиздил.

– Я… ч-человек, – снова повторил Лёнька. В этот раз его черные глаза упрямо вспыхнули, заставив меня тихо вздохнуть. – Т-такой же, к-ак вы…

– Слыхали, пацаны? – заржал Кот, обращаясь к пришлым. – Типа, чмом нас называет, как он сам.

– Не, это зашквар. Уважаемых людей в обиженных записывать? – хмыкнул один из них. У него недоставало переднего зуба, а глаза были безжизненными и холодными. – Человек ты, говоришь? Ща мы поправим это. Кот!

Так подзывают ручную собачку. Тон, каким был отдан приказ, заставил Кота передернуться, но залупаться он почему-то не стал. Вместо этого он обратил всю свою злобу на несчастного Лёньку, который стоял в центре насупившихся уродов. Подойдя к нему, Кот коротким ударом по печени отправил еврея на пол, а потом приложил ногой по животу. Шпилевский шумно выпустил воздух из легких и, сморщившись, скрутился в калачик. Но Коту этого было мало. Он внезапно расстегнул ширинку, вывалил хер и обоссал Шпилевского на глазах старшаков всей школы.

– Кот чисто по теме ответил, – заржал Зяба, склонивший голову и рассматривающий скукоженного Шпилевского. – Ну, чо? Человек ты или чмо ебаное, а?

– Хуй с ним, – внезапно стушевался Дэн. Он нахмурился и, мотнув головой, добавил: – Погнали на урок, а то Антрацит снова пиздеть не по делу будет.

– А с этим чо делать? – спросил Кот. Он ехидно склонился над Шпилевским и заржал. – Человек, блядь! Слыхали?

Шпилевский не ответил. Он лежал в луже мочи на холодном полу и просто молчал, чтобы не сделать все еще хуже.

Естественно мы опоздали на урок, и Антрацит распизделась. Сначала она прошлась по Шпилевскому, а потом досталось и мне.

– Почему не на уроке, а? – распыленный поток слюны ударил в лицо, и я с трудом подавил тошноту. – Шпилевский, почему ты мокрый?

– Купался, наверное, – заржал с дальней парты Зяба, а следом ехидно захихикал и Кот. – Душ принял, а полотенца-то и нету, Надежда Викторовна.

– Какой душ? Чего ты несешь?! – рявкнула та, поняв, что над ней смеются. – Так, марш домой! А ты, – палец метнулся в мою сторону, – проводи его, пока еще где-то не искупался. Завтра придете после уроков и напишете самостоятельную работу. Все!

– Идите, идите! – тихо прошептала Алёнка Огурцова, сидящая на первой парте. Кажется, только она поняла, что произошло на перемене. Я кивнул ей и, подхватив шатающегося Шпилевского под руку, вышел из класса.

Лёнька жил в двух дворах от меня, и наши старшаки частенько месились с его старшаками. Но сейчас нарваться на них было маловероятно, поэтому я не торопился. Шпилевский шел рядом, как покорный ягненок. Иногда я говорил ему, что мол «стой, дорога» или «поворачиваем». Он шел молча, бледный и униженный.

Поравнявшись с Колодцем, я попросил Лёньку подождать и метнулся к Мафоновской нычке, о которой знал каждый из моего двора. Отодвинув кирпич и обнаружившуюся под ним ржавую металлическую пластинку, я вытащил из ямки пачку красного «Бонда». Затем, выудив сигарету, неловко её подкурил и, закашлявшись, отправился к Шпилевскому, который замер на месте и, казалось, так и не пошевелился. Это была моя первая сигарета, и принесла она не расслабление, а тошноту и вкус говна во рту.

Я честно её выкурил почти до фильтра. Стрельнул окурком в сторону мусорки около дома Шпилевского и, взяв Лёньку под руку, завел в подъезд.

Его подъезд был похож на мой. Те же надписи на стенах, где кто кого ебет и кто у кого сосёт. Вплавленные в побелку горелые спички на потолке и пол в застывших харчках. На подоконнике сиротливо валяется пакет с засохшим клеем. Все, как и у всех.

Лёнька заговорил только на своей площадке, когда я потормошил его за плечо и указал рукой на дверь в ответ на бессмысленный вопрос в глазах Шпилевского. Он повернулся ко мне, тихонько, но очень тяжело вздохнул, поднял на меня свои черные глаза и спросил:

– За что?

– Не знаю, – так же коротко ответил я и пожал плечами. Я и правда не знал ответа на этот вопрос. Я не понимал, какой кайф в том, чтобы унижать тех, кто слабее. Зачем калечить человека морально? Что им это даст? Я не знал.

– Я же ч-человек, – заикаясь, бросил Лёнька, и его лицо снова сморщилось. Только теперь он беззвучно плакал, а я стоял рядом, положив руку ему на плечо. И молчал. Потому что слова тут были бы лишними. Это понимал и он, и я.

Утром в школу пришел привычный Шпилевский. Голова опущена, руки крепко сжимают несчастный портфель, а вчерашний грязный свитер снова чист, как и всегда. Лёнька, проходя мимо меня, метнул в мою сторону осторожный взгляд и еле заметно улыбнулся. Так он говорил спасибо. И его «спасибо» хоть немного уменьшило тяжесть на моей душе.

Глава пятая. Алёнка, книги и бутерброды.

С Алёнкой Огурцовой до восьмого класса я почти не общался. Меня чморили, её чморили, поэтому все ограничивалось стандартными «привет-пока» и списыванием на контрольных. Однако в восьмом классе мы впервые начали общаться на темы, отличные от учебы и всей связанной с ней хуйни.

В восьмом классе я сломал палец на уроке физкультуры. Неудачно затормозил и влетел на полной скорости в металлические лестницы на стадионе, выставив вперед руки. Повезло, что сломался только указательный палец на левой руке. Поэтому я спокойно посещал остальные уроки, а вот на физкультуре частенько сидел в дальнем углу стадиона, если было тепло, или уходил домой, когда занятия переносили в спортзал.

Но дальний угол стадиона всегда привлекал меня, особенно в теплые деньки. Было приятно сидеть в тени большого вяза, листать книжку и не думать об уродах, которые носились по стадиону. Два урока тишины и спокойствия. В этом уголке я однажды встретил Огурцову.

Она сидела на гладком бревне, привычно поджав под себя ноги и положив на колени учебник. Алёнка вздрогнула, когда я подошел и, кашлянув, привлек внимание. Но тревога быстро сошла на нет, когда она поняла, что это не уроды, явившиеся доебывать её.

– Привет, – буркнул я и указал рукой на бревно. – Не против, я присяду?

– Нет, конечно, – ответила она и подвинулась, не забыв убрать на другой конец бревна свой портфель. – Не думала, что сюда кто-то ходит.

– Так я палец поломал, – усмехнулся я, показывая руку. – Освобождение от физры. А ты чего не на уроке?

– Тоже освобождение, – покраснела Алёнка. – Мама со Слепым договорилась, чтобы мне освобождение от физкультуры выписали. Типа я ей помогаю туалеты мыть по вечерам.

– И правильно. Нахуй эта физра не нужна, – кивнул я, кладя пакет с учебниками себе на колени. – Циклоп только и делает, что волейболом заебывает. Даст мяч и уходит в подсобку дрочить. Ты по физике домашку сделала, кстати?

– Ага, – Алёнка улыбнулась и вытащила из портфеля зеленую тетрадку в клетку. Я ей никогда не признавался, но я любил рассматривать её конспекты. Аккуратный почерк, красивые рисунки, никакой грязи. Я заморачивался с конспектами только по истории, биологии и обществознанию. На остальные предметы было похуй. Разве что тетрадь по литературе я старался вести аккуратно. Но только до тех пор, пока Слепой не уволил Елену Владимировну. Тогда мне и на этот предмет стало похуй.

– Я вот нихрена не понял, – вздохнул я, беря в руки тетрадку и доставая свою из пакета. – Рыгало опять пол-урока про Ельцина пиздела и о колбасе, в которой её внучка ноготь нашла. Можно скатаю?

– Конечно, – кивнула Алёнка. Она никогда никому не отказывала. – Только пару ошибок влепи, чтобы не спалиться.

– Само собой, – буркнул я, погружаясь в Алёнкин конспект. Однако, чуть подумав, я решил не просто скатать домашку, но и попытаться в нее вникнуть. Рыгало запросто может вздрючить кого-нибудь и вызвать к доске. Поэтому я отложил тетрадку в сторону и вытащил из пакета бумажный сверток, в который мамка положила мне два бутерброда. Если кусок хлеба с самой дешевой вареной колбасой, к тому же порезанной очень тонко, можно вообще назвать бутербродом.

Откусив от одного приличный кусок, я скосил глаза и увидел, как Алёнка с жадностью смотрит на второй бутерброд. Её щеки порозовели от смущения, и она с трудом отвела взгляд. А потом вздрогнула, когда я подвинул к ней сверток и пробубнил с набитым ртом:

– Угощайся.

– Уверен? – тихо спросила она и шумно сглотнула слюну. Её желудок заворчал, заставив Алёнку снова покраснеть.

– Ага. Я и одним обожрусь, – соврал я. Алёнка поверила, и спустя пару секунд её зубы впились в черствый хлеб. Было видно, как ей не по себе, поэтому я спросил: – А ты в столовку не ходишь?

– Нет. Там слишком дорого, – улыбнулась Алёнка, уминая бутерброд. Я кивнул, вспомнив цены и свое желание откладывать ту мелочевку, что родители давали мне на обед. Я не говорил им, что денег не хватило бы даже на обветренный пирожок, поэтому просто складывал все в трехлитровую банку под кроватью, надеясь, что однажды деньги пригодятся мне или родителям.

– Щенков сказал, что повара суп водой бодяжат, а мясо домой тащат. А воду я и дома попить могу, – хмыкнул я, беря тетрадку и приступая к списыванию. Вникать я решил потом, на уроке. То, что Рыгало опять скатится в тему, не относящуюся к уроку, было привычной обыденностью.

С того момента мы частенько прогуливали физкультуру и, если было тепло, сидели в дальнем углу стадиона. Я всегда приносил с собой два бутерброда: один себе, второй Алёнке. Поначалу она стеснялась и не хотела брать, но потом смирилась и поняла, что я нихуя не отстану.

Когда колбасы не было, я приносил бутерброды с сыром: жиденьким, домашним и очень водянистым. Иногда это был просто хлеб с раскрошенной над ним «Галиной Бланкой» или пакетиком со специями от бич-пакета. После деревни к бутербродам добавлялись яблоки, которыми родители забивали багажные места автобуса. Яблоки заканчивались к холодам, и тогда оставались одни бутерброды. Алёнка яблоки трескала с удовольствием, и на её бледной физиономии застывало выражение полнейшего блаженства, когда она вгрызалась в кисло-сладкую плоть. Но после того, как Кот и Зяба несколько раз выбрасывали мои бутерброды в унитаз, я завел привычку прятать их под лестницей сразу, как приходил в школу. Там была удобная нычка, в толстой щели между стеной, куда идеально помещался сверток и два яблока.

Зимой мы прогуливали физкультуру в библиотеке, делая вид, что готовимся к уроку. Престарелая Ольга Сергеевна, слепая курица, вопросов не задавала, и мы, заняв дальний угол в читальном зале, негромко болтали о своем, трескали бутерброды и перекатывали друг у друга домашку. Алёнка редко у меня списывала. Лишь в те моменты, когда не успевала доделать. И то делала это с таким видом, словно грабит мелкого пиздюка-первоклассника, отжимая у него мелочь на обед.

В библиотеку на уроках никто не заходил, а если и заходил, то на дальний угол внимания не обращал. Библиотекарша обычно говорила, что ребята готовят доклад, и интерес у вошедшего учителя моментально исчезал. Лишь Антрацит, забывшая учебник дома и не отжавшая его у учеников, нет-нет, да заходила в библиотеку. И, увидев нас с Алёнкой, обязательно язвительно прохаживалась по моей успеваемости. Огурцову она не трогала, потому что Алёнка никогда с ней не спорила, училась на пятерки и проблем не доставляла. Я же, нихуя не понимавший её лекций, страдал чаще и сильнее, но старое уебище это не волновало. Ей просто нужно было до кого-нибудь доебаться.

Но физкультуру мы прогуливали не так часто, как мне хотелось бы. Циклоп запросто мог устроить перекличку, проверить журнал и увидеть, кто проебывается. А выслушивать очередные вопли от Кукушки и родителей я не хотел. Однако, иногда я даже радовался тому, что пропустил физкультуру. Когда старшаки, лая, как шакалы, обсуждали, что сделали в раздевалке с Щенковым или Шпилевским. Циклоп, один глаз которого был карим, а второй стеклянным, тоже делал вид, что не замечает издевательств над лохами.

Со временем Алёнка стала более открытой, а наши разговоры плавно перетекали в обсуждение проблем и той ебаной жизни, что нас окружала. Как-то раз я отправился к своей нычке, где лежали бутерброды, и обнаружил под лестницей Алёнку. Она, босая, сидела на пластмассовом ящике из-под бутылок, на коленях лежал её старенький ботинок, а в руках был зажат наполовину выдавленный тюбик «Момента».

Алёнка покраснела, увидев меня и мой вопрошающий взгляд, а потом рассмеялась, когда я бросил, словно невзначай:

– Клей нюхаешь, Огурцова? С пакетом проще будет.

Я присел рядом, достал бутерброды и, пока Алёнка клеила треснувшую подошву, умял свою порцию. Затем, забрав второй ботинок, коробок спичек и клей, принялся латать его, пока Алёнка ела. Она не поднимала на меня глаза и была на редкость молчаливой, но я понимал причины этой молчаливости. Ей просто было стыдно. Стыдно за то, что одноклассник увидел её раздолбанные ботинки. Стыдно за то, что не было денег купить новые. Стыдно за то, что она ела бутерброд, который ей дала не мама, а кто-то другой. Однажды она даже быканула, отказавшись брать бутерброд, но после пары минут гляделок мой тяжелый взгляд победил и Огурцова съела свой ебучий бутерброд, давясь невидимыми слезами. Я редко видел её плачущей, и, пожалуй, из всех лохов Алёнка была самой сильной в этом плане. Но тут слезы победили, и она впервые открылась мне полностью.

Алёнка плакала и говорила, что устала так жить. Когда на ужин только голые макароны без масла, а ботинки, на размер больше, разваливаются на глазах. Что матери задерживают зарплату, и этих крох еле хватает на то, чтобы выжить.

Я не перебивал её, не пытался утешить. Понимал, что сейчас ей надо выпустить это говно из своей души. Обнял лишь напоследок, когда поток слез угас. Обнял по-дружески, потому что понимал, что это объятие ей нужно. Объятие того, кому на неё не похуй.

Тем вечером я подошел к маме и сказал, что нам надо поговорить. Отец был на работе, но мне нужна была именно мама. Я, путаясь в словах и краснея, спросил, есть ли у нее какая-нибудь старая обувь, которую она больше не будет носить, а выкинуть жалко.

Мама, удивившись, пошла к кладовке, а я поплелся за ней, стараясь не провалиться под землю от смущения. Мы разобрали половину кладовки и нашли лишь старые югославские балетки, в которых мамка ходила лет десять назад, почти неношеные полусапожки черного цвета на осень-зиму и папкин военный противогаз с мышиным говном внутри. Полусапожки были ей малы, но я лелеял надежду, что нога Алёнки поменьше, чем у моей мамы.

– Зачем тебе старая обувь? – спросила мама, склонив голову.

– Да мы там нуждающимся помогаем в школе. Вот и попросили принести ненужную обувь или одежду, – соврал я, сам не понимая, нахуя я это делаю. Мамка была понимающим человеком и вряд ли бы что-нибудь сказала, поведай я ей о настоящих причинах.

– Так давай я отцовские вещи переберу! – вскинулась мама, заставив меня вскочить со стула.

– Не, хватит, ма. Там сказали, типа женскую обувь и все. Если есть, – пробормотал я и, схватив обувку, помчался в коридор, чем чуть себя не спалил.

– Ты куда?! – охнула мама, увидев, как я одеваюсь. Пришлось снова врать.

– Да я к Шпилевскому отнесу. Они тоже там что-то собрали, у них сумка есть, а папка его поможет утром отнести все сразу.

– А, ну ладно, – с сомнением протянула мама. – Не задерживайся, Тём. Скоро ужинать будем.

– Ага. Я быстро, – крикнул я и вылетел на улицу.

Пересекая двор и подбегая к Алёнкиному подъезду, я почему-то вспомнил, что никого может не быть дома. Вдруг Алёнка с мамой где-то моет полы, а я только дверь поцелую. Придется потом оправдываться и снова брехать. Но, на мое счастье, Огурцовы были дома.

Алёнка, удивившись моему приходу, закусила губу, когда я, краснея, вытащил из-за пазухи два пакета с обувью и протянул ей. Тетя Наташа лишь улыбнулась, глядя, как я подаю Алёнке руку и помогаю усесться на старенький табурет возле входа, а потом разворачиваю пакет и достаю оттуда балетки и сапожки.

– Мама сказала, что выбрасывать жалко, а ей малы. На Блоху выносила, да никто не взял, – путанно объяснил я, от волнения пытаясь самостоятельно надеть балетки на ноги Алёнки. Та, истерично хихикнув, сконфузилась и закрыла лицо ладошками. – Они хорошие, правда. Сапоги мама почти не надевала.

– Молодец, Артёмка, – снова улыбнулась тетя Наташа. Я заметил, что её глаза блестят от слез, но она держалась. – Здорово как! Как на тебя, Алёнушка!

– Ага, – буркнула себе под нос Алёнка, рассматривая отражение в зеркале в прихожей. Она поджала дрожащие губы, искоса посмотрела на меня и тихо добавила: – Спасибо.

– Носи на здоровье. Если что еще найдем, я принесу, – ответил я и попятился к выходу. А когда вылетел на улицу, то еле успокоил бешено стучащее сердце. Горели щеки, уши… Да я весь, блядь, горел. Горел и ничего не мог с этим поделать.

Утром Алёнка пришла в школу не в своих громоздких, треснувших ботинках, а в маминых полусапожках. Осторожно вошла в класс и юркнула на свое место, на секунду задержав взгляд на мне и скупо улыбнувшись. Она пропустила мимо ушей замечание Панковой, мол у Алёнки деньги завелись, раз она обувку сменила. Промолчала и на едкий комментарий Зябы, что теперь ей пора спалить свою уродливую кофту и старую юбку. Весь урок она тихо сидела и улыбалась, изредка опуская взгляд, чтобы полюбоваться новой обувью.

А перед новогодними каникулами уроды оставили её без учебников. Началось все с подачи Панковой, которой Алёнка вдруг отказалась дать списать контрольную работу. Мне она потом объяснила, что сама была не уверена в правильности решения, но Панкову это не волновало. Она углядела в Алёнкином ответе вызов и, как истинный урод, решила наказать зарвавшуюся девку.

Панкова подбила Дэна, который шлялся за ней, как озабоченный кобель, и Кота украсть у Огурцовой все учебники и что-нибудь с ними сделать. Дэн, может, просто выбросил бы их на улицу, но Кот решил иначе. Пока Панкова с Дэном отвлекали Алёнку, наезжая на неё из-за контрольной, Кот схватил портфель Огурцовой и кинулся с ним в туалет. Там он вывалил все содержимое портфеля в толкан и еще ногами потоптался, утрамбовывая поплотнее. Коту этого оказалось мало, и он до кучи спустил воду, из-за чего учебники и тетрадки с красивыми конспектами превратились в бесполезную раскисшую бумагу. Алёнка, дождавшись вечера, попала-таки в мужской туалет и долго плакала, пытаясь вытащить учебники из вонючей мочи. Плакала она и по тому, что за несданные учебники в конце года полагался денежный штраф, а свободных денег у Огурцовых и так не было.

Меня в тот день не было в школе, и Алёнка рассказала об этом потом, когда мы сидели в читальном зале библиотеки и трескали бутерброды с сыром, прогуливая физкультуру.

– Они все равно бы тебе подлянку устроили, Алён, – тихо ответил я, когда сбивчивый рассказ Огурцовой закончился. – Им похуй, какие были причины. Ты залупнулась, они ответили. Уроды ебаные.

– Я вчера в книжный заходила. Учебники стоят дорого. Особенно биология, – всхлипывая, ответила Алёнка. Она, кусая нижнюю губу, смотрела на чудом уцелевшие тетрадки, которые не выпали из портфеля в унитаз. – Я попробовала старые высушить, а они рассохлись и развалились. Еще и квартиру завоняли.

– Придумаем что-нибудь, – хмыкнул я, гадая, хватит ли денег из банки на учебники. Хотя, тут к гадалке не ходи, один хуй не хватит. Ладно один купить. Но не пять.

– Что тут придумаешь. Мама и так еле держится, а если я скажу, что учебники испортили? – Алёнка не договорила и, всхлипнув, закрыла лицо ладонями. – Заебало, Тёмка. Не представляешь, как это все заебало. За что они со мной так, а?

Алёнка редко ругалась, но сегодня стало понятно, что и у железных людей есть предел.

– Выше нос, Огурцова, – вздохнул я и погладил её по плечу. – Придумаем что-нибудь.

Выход нашелся на следующий день, когда я перехватил Алёнку у входа в школу и, утащив в дальний угол стадиона, поведал ей свой план. План был простым, тупым и дерзким. Спиздить учебники из библиотеки.

– Нет! Ты что! Это же воровство! Чем ты лучше тогда? – возмутилась Алёнка, но я видел, что она ломается. В её груди тоже тлела обида: на тупого уебка Кота, на учителей, не видящих того, что происходит под носом, и на себя, не способную дать отпор оборзевшим уродам.

– Хорош выебываться, Огурцова! – грубо перебил её я. – Эти учебники потом вернутся в библиотеку в конце года. Какая, нахуй, разница? Считай, что мы не пиздим их, а берем попользоваться. Нам всего пять надо. Постоишь на шухере, а я все сделаю.

– Ладно, – сдалась она, но было видно, как Алёнке тяжело соглашаться на такое. Несмотря на бедность, у нее была и гордость, через которую она сейчас переступала.

После уроков я зашел в библиотеку со своим старым учебником по истории. У него недоставало семи страниц, и я постоянно откладывал обмен. Перед выдачей учебники не проверялись, и библиотекарша привыкла к тому, что ученики порой приносят учебники на замену. То страницы изрисованы и у питекантропов гитары в лапах, вместо дубин, то рядом с портретом Гоголя красуется огромное «Хуй» и нет половины страницы. Но меня интересовало другое. Где хранятся сами учебники.

Ленивая Ольга Сергеевна устроила хранилище аккурат за своей жопой и стеллажом с редкими книгами, которые выдавались к чтению только в читальном зале. Я давно точил зуб на учебник по истории 1905 года выпуска, но все никак не решался его спиздить. Сегодня он меня вообще не занимал. Была цель покрупнее.

– Сам либо вырвал? Папиросы крутить? – подслеповато прищурившись, спросила библиотекарша, когда я протянул ей учебник и рассказал, почему хочу поменять.

– Нет. Только увидел, – буркнул я максимально безразлично. Каждый в школе знал, что если начнешь спорить с библиотекаршей, она выебет тебе мозги первая. Без вариантов.

– Ага. Знаю, знаю, – проворчала она и, взяв мой учебник, отправилась за стеллаж. А потом, к моей радости, позвала меня, на что я совсем не надеялся. Подойдя, я увидел стопки с учебниками и в душе еще раз порадовался. Все, нужные Алёнке, были здесь. Надо только спиздить. – Давай, выбирай и смотри, шоб все страницы целые были.

– Спасибо, – ответил я и, выбрав наиболее новый учебник, бегло пролистал его. – Подойдет.

– Ага, – каркнула библиотекарша и, взяв меня под руку, направилась к своему столу. – Распишись, что получил, и иди.

– Я это… – на миг я задумался, а хороший ли сейчас шанс спиздить учебники. В библиотеке никого, дверь закрыта. Библиотекарша собралась обедать, а дверь закрыла по привычке, когда я вошел. Но я быстро решился, пока не пропал запал. – Ольга Сергеевна, а Большая советская тут стоит?

– Куда ж ей деться, – кивнула она. – По докладу чего надо?

– Да. Задали по истории России. Николая Второго проходим как раз, – соврал я, зная, что библиотекарша нихуя не следит за тем, что сейчас проходят в девятом классе. Поищите, пожалуйста, что-нибудь по этой теме.

– Потом зайди, обед у меня… – буркнула старая карга, но я сдаваться не собирался.

– Так я тихо, даже не помешаю, – максимально дружелюбно улыбнулся я. – Вам же виднее, столько всего знаете.

– Знаю, знаю, – улыбка и испачканные в помаде зубы показали, что лесть ударила точно в цель. – Ладно, сядь пока, пойду и поищу. Николай Второй?

– Ага… – я с трудом дождался, когда старуха съебется к дальним стеллажам, где стояла Большая советская энциклопедия и, вытащив из кармана свернутую турецкую сумку, кинулся к стопкам с учебниками.

Меня трясло и лихорадило от того, что творилось. Я натурально воровал у школы, и если Коломойская заметит, то пиздец наступит сразу. Мотнув головой, я собрался с духом и шустро покидал в сумку нужные Алёнке учебники, после чего, набрав воздуха в грудь, крикнул идущей ко мне библиотекарше, несущей три толстенные книги.

– Ольга Сергеевна, я тетрадку забыл. Сейчас сбегаю и вернусь. А вы пока пообедаете, как раз.

– Тю! – фыркнула та, бросая книги на стол и не замечая сумки у меня в руке. – Башку свою тупую не забыл?

– Не, – усмехнулся я. Успех окрылил и наделил наглостью. – Я быстро.

Понятно, что в библиотеку я не вернулся. Старая карга, в чем я был уверен, забыла обо мне сразу же, как закрыла дверь. После обеда она уберет тома энциклопедии на место, словно нашего разговора не было. Однако, идя домой, я чертыхнулся, вспомнив, что мог бы до кучи и учебник по истории 1905 года спиздить. Коломойская хуй бы заметила, что одна из редких книг пропала. Да и плевать. Главное, что я спер для Алёнки учебники.

Она ничего не говорила, когда открыла мне дверь и наблюдала за тем, как я опустошаю турецкую сумку. В её глазах снова блеснул стыд и тут же погас, словно Алёнка вспомнила, что стало причиной этого поступка.

– Тём… – тихо сказала она, поднимая с пола стопку учебников.

– Не за что, Огурцова, – адреналин почти весь сгорел, и сейчас меня натурально трясло, а лоб покрыл холодный липкий пот.

– Нет, Артём. Спасибо, – снова повторила она и её губы задрожали. – За то, что не такой, как они…

Я лишь кивнул на это, но благодарности не испытал. Вместо этого я задал себе вопрос, а если бы я был в тот день в классе. Остановил бы я Кота, который бежал в туалет, чтобы испортить учебники? Смог бы я пойти против уродов из-за Алёнки? Спиздить учебники, обманув слепую старуху, легче, чем пойти против них. Это я знал точно. А вот вопрос «смог бы» по-прежнему оставался без ответа.

Глава шестая. Экзамены и ненависть ко всем.

Экзамены девятого класса точно такие же, как и в одиннадцатом. Но тогда для меня все это было впервые. Я не знал, как себя вести с наглостью учителей, как объяснять что-то родителям, как избежать озверевших под конец года уродов. Для меня все было впервые.

Первые звоночки начались после новогодних каникул. Кукушка, Антрацит, Рыгало… блядь, весь учительский состав школы активизировался, и поползли первые разговоры об экзаменах и подготовительных курсах. Платных, естественно.

Ебаный дефолт все еще ощущался, его пьянящее послевкусие задурило головы всем, а в сердцах проснулась алчность. Срубить побольше денег! Основная цель учителей на конец учебного года. Охуевшие мерзкие твари не понимали, что не одних их коснулся пиздец. Что во многих семьях последний хуй без соли доедают, хули тут говорить о задранных ценах на курсы и выпускные.

Тогда я вновь решил воззвать к родителям и сказал, что хочу уйти после девятого класса из школы. Я был готов пойти в ПТУ, готов был работать на самой уебищной и черной работе, лишь бы вновь не окунаться в этот пиздец. Меня выслушали и послали нахуй.

Папка топил за то, что полное среднее образование вообще-то нужно, что с его помощью проще поступить в институт или университет. Мамка говорила, что в ПТУ учится исключительно сброд, в сравнении с которым мои одноклассники просто ангелы. Меня пугали Чечней и армией, но, видя, что я не сдаюсь, просто поставили перед фактом, что я отучусь одиннадцать классов. И точка.

Сидя с Алёнкой под лестницей и с трудом жуя деревянный хлеб с ливерной колбасой, я сообщил ей, что, похоже, остаюсь учиться дальше. Алёнка была рада, хоть ничего и не сказала. Её выдали глаза, радостно блеснувшие. Я не винил её в этом. К ней мало кто хорошо относился, а так будет хотя бы дружеское плечо рядом.

Сама Алёнка твердо решила отучиться одиннадцать классов, получить медаль, если выйдет, и поступить в университет другого города. Подальше от уродов и всего, что отравляло ей жизнь на протяжении всех этих лет.

Шпилевский, услышав наш разговор на уроке, тоже сообщил, что остается. На Лёньку было жалко смотреть, но за него тоже решили родители. Сказали, что застолбили за ним место в институте, но нужен аттестат о полном среднем. И он, и я догадывались, что жизнь наша будет еще тяжелее. Хотя, хули догадывались. Мы знали это! И нихуя не могли ничего с этим поделать, потому что за нас решили другие.

Ну а после новогодних каникул началась массовая атака учителей на мозги учеников. Рыгало без стеснения верещала, что тем, кто будет ходить на её курсы, точно не светят проблемы на экзаменах. Кукушка, радостно треща, озвучивала цены за свои занятия, и я, выдохнув, гадал, как она не охуела от жадности. Даже Красное Лицо – учитель ОБЖ – вальяжно надувшись, озвучил свои цены. Хоть и понимал, что его предмет нахуй никому не нужен, потому что Красное Лицо один хуй всем ставил пятерки и клевал на своем табурете весь урок, пока Зяба вытирал козявки об его багровую лысину. Без цен на курсы обошлась только Елена Владимировна, что неудивительно, и Арсений Игоревич, потому что уроки труда тоже никому нахуй не нужны. Даже на выбор.

Сдавать предстояло два обязательных экзамена и два на выбор. Алгебра и русский были обязательными, а вот два других ученик выбирал сам. Я, особо не задумываясь, выбрал историю и литературу. Потому что знал, что Елена Владимировна валить никого не будет, а Кукушка, скрипя зубами, поставит мне четверку. Многие уроды выбрали обязательным физкультуру, но Циклоп порадовал всех, когда сказал, что физру сдавать один хуй будут все. Вроде как третий обязательный экзамен. Бег, подтягивание и отжимание. Поэтому Зябе, Коту и Глазам пришлось выбирать, однако и тут сыграли свою роль деньги.

Дэн сразу сказал, что его отец отвалил школе неплохую стопку налика, поэтому он на хую вертел экзамены. Панкову отец тоже откупил. Зябе и Коту родители оплатили репетиторов в лице учителей, и те ходили гоголями по школе, повторяя фразу Дэна. Глаза вообще забил хуй на репетиторство, потому что знал, что учителя ему и так трояк поставят. Терпеть его в школе еще один год никто не хотел, тем более Глаза сказал, что уходит после девятого в шарагу. Остальные бросились к родителям, чтобы хоть как-то повлиять на оценки. Но были и те, кто решил сдавать самостоятельно, без заносов в карман учителям родительских кровных. Я, Огурцова, Шпилевский, Лазаренко и Кормухин – серенький тип, про которого говорили, что он нюхает в подвале школы клей и однажды выебал соседского пуделя, надышавшись дряни.

На Лазаренко никто не залупался, Кормухина тоже игнорировали. Он уходил, как и Глаза, после девятого. А вот нас троих ебали в извращенных позах.

– Вот, ребята! – мерзким голоском взывала к массам Кукушка, тыча грязным от мела пальцем то в меня, то в Шпилевского. – Вместо того, чтобы повлиять на свои оценки и улучшить знания, ваши товарищи отказываются от дополнительных занятий.

– Чо, бля, умные самые?! – шипел с задней парты Зяба, шпыняя Шпилевского в спину кулаком. Кукушка, видя это, расплывалась в уродливой улыбке и продолжала еще громче:

– Ваши оценки повлияют на вашу жизнь. Вот Воронин хочет после школы поступать в институт, а кто его возьмет с тройками в аттестате?

– Ворона будет хуй сосать в подворотне вместе со Шпилевским, – смеясь, перебил её Кот. Кукушка слышит это, но молчит. Она всегда молчит, когда старшаки залупаются. Мерзкая сука. И тут меня почему-то перекрыло. Исчез тот сковывающий душу страх и смирение. Наоборот, в груди разгорелся гнев, превратившись в ненависть ко всем.

– А если у моих родителей банально денег нет на ваши курсы? Вы будете заниматься со мной бесплатно? – нагло спросил я, заставив Кукушку поперхнуться. Она, кажется, охуела от моей наглости. Её плешивая башка резко задергалась, словно Кукушке кто-то на шею наступил и лишил кислорода. Я посмотрел на Алёнку и увидел редкую в последнее время улыбку. Хоть кого-то мой демарш повеселил.

– Каков хам! – заклекотала Кукушка. Её дряблые щеки раскраснелись, как сопли у индюка, а голос стал еще противнее. – Вон из класса! Сволочь!

– Лариса Пална! Хотите я его ебну? – мрачно спросил Глаза, и классуха снова промолчала, сделав вид, что ничего не слышала. – Ты чо такой дерзкий, Ворона? А?

– Вон! – завизжала снова Кукушка. Я криво усмехнулся, подмигнул Алёнке и вышел из класса, надеясь, что Кукушку паралич переебёт и она сдохнет. Впервые я выходил из класса с поднятой головой, и это мне понравилось. Только ненависть никуда не делась. Она, медленно тлеющая раньше, сейчас разгоралась до размеров ебучего пожара.

Конечно, Кукушка позвонила моим родителям и пожаловалась на хамство с моей стороны. К моему удивлению, меня не наказали. Отец махнул рукой и сказал, что я все правильно сделал, а мамка, поджав губы, долго качала головой. Для неё такое поведение было неприемлемым. Знаменитое уважение к учителям в Совке во всей красе, где на них крайне редко залупались, а тех, кто залупнулся, песочил комсомол и остальные сознательные. Только она нихуя не понимала, что учителя менялись так же, как и все остальные в то неспокойное время. Я тоже начал меняться, хоть и не понимал этого до конца.

Учителя травили меня недолго. Тогда, кажется, каждый понимал, что есть такие семьи, которым лучше потратить деньги на еду и одежду, чем оплачивать охуевшие запросы на репетиторство. Лишь Елена Владимировна поддержала мое выступление у Кукушки. Она, в отличие от других учителей, занималась с нами абсолютно бесплатно. Естественно, с теми, кто выбрал литературу дополнительным экзаменом. Среди лохов я был единственным, кто выбрал. Алёнка взяла химию и биологию, а Шпилевский геометрию и черчение. Уроды выбрали то, за что заплатили их родители. Я же не мог выбирать и поэтому остановил свой выбор на тех предметах, в которых хоть что-то понимал – истории и литературе. Было еще желание пойти и сдать биологию, но в итоге Елена Владимировна перевесила. Я точно знал, что она никого не будет топить.

Но чем ближе подкрадывались экзамены, тем больше возрастал градус неадеквата. Дэн без стеснения таскал учителям подарки, а порой подсовывал конверты с деньгами. К концу года напротив его фамилии в журнале почти по каждому предмету стояли четыре и пять.

Иногда Дэн вытаскивал из пакетов дорогой алкоголь и распивал его с другими уродами под лестницей. Как только я понял, что это теперь их территория, то нашел новую нычку для бутербродов и разговоров с Алёнкой. Лестниц в нашей школе было много, но нашлась одна, о которой никто почти не знал. Рядом с кабинетом труда и спортзалом для пиздюков. Небольшая лесенка наверх и уютное маленькое укрытие с пыльным крохотным окошком. До одиннадцатого класса это было мое укрытие на переменах, и уроды, искавшие меня по всей школе, так и не удосужились заглянуть под эту лесенку.

За месяц перед экзаменами Кукушка сошла с ума. Она пачками валила тех, кто не ходил к ней на платные занятия, и лизала жопу тем, кто исправно отстегивал деньги. Тупорылый Зяба, выбравший историю, потому что её выбрал и я, неожиданно начал наступать на пятки Огурцовой и Лазаренко. Алёнку вообще покоробило, когда Кукушка поставила ему «пять» за неправильный ответ. Лазаренко же сделала вид, что её это не касается. Её волновал лишь её аттестат.

Так же, как и Кукушка, безумствовали Рыгало и Антрацит. В какой-то момент я просто забил на учебу и вчистую перекатывал домашку у Алёнки, чтобы получить стандартный трояк и заебанный проповедями мозг. К «бездарю» и «тупице» добавились «сволочь», «лодырь» и «тихий ужас». Хотя Огурцова за ту же домашку получала пятерки.

Про уродов и говорить не стоит. Их вытягивали, как могли. Лишь Глаза начал проебывать уроки, когда учителя прямым текстом сказали ему, что поставят тройки за экзамен и в аттестат, лишь бы он перестал ошиваться в классе. Я же мысленно был уже на каникулах и ждал, когда закончится эта истерия с экзаменами. На пальцах Кукушки появилось новое золотое кольцо, но она продолжала заебывать своими истериками и все так же зазывала отстающих на дополнительные занятия.

К моему удивлению экзамены прошли так быстро, что я их толком и не заметил. Сначала был последний звонок, где учителя рыдали, принимая от выпускных классов цветы. Эти цветы вечером обнаружились в мусорке, рядом со школой, но всем было похуй. Крокодильи слезы Кукушки и Рыгало мало кого трогали. Потом в актовом зале Слепой зачитал привычную речь уходящим во взрослую жизнь и… сука, как же я им, блядь, завидовал. Через две недели они станут свободными, а мне предстояло еще два года терпеть уродов и мразей со званием «учитель».

Алгебру я худо-бедно сдал. С помощью Шпилевского, которого посадили со мной. Лёнька, забрав у меня второй вариант, быстро накатал в черновике решение, не забыв сделать ошибки, а потом вернулся к своему варианту экзамена. Правда до этого он решил алгебру всем уродам и Панковой до кучи, а Антрацит, глядя, как он, обложенный листками, решает чужие работы, даже бровью не повела. Лицемерная блядь.

Русский тоже отлетел, как по щелчку. Мы писали диктант и небольшое сочинение. За диктант я получил трояк, а за сочинение четверку. Смешно, учитывая, что грамотность у меня врожденная. Я сделал вид, что не заметил лишних запятых, перечеркнутых красной ручкой, которых я точно не мог поставить. Аттестат за девятый класс мне точно не пригодится, если я пойду в десятый, поэтому я забил хуй и правильно сделал, сохранив хотя бы остатки нервов.

По литературе у нас было сочинение на одну из предложенных тем. Я выбрал Грибоедова, которого мы с Еленой Владимировной изучили досконально за несколько уроков. За это сочинение я получил пятерку, и эта была единственная честная оценка за экзамены в девятом классе.

История тоже далась легко, но Кукушка, не забывшая моих выебонов, демонстративно влепила мне трояк, несмотря на то, что я всегда получал по её предмету четверки и пятерки. Она ебала мне мозги полтора часа, пытаясь завалить, но нихуя у неё не получалось. Я отвечал на каверзные вопросы, даже из тех категорий, которые мы не проходили. В итоге Кукушка психанула, заявила, что я пользуюсь шпорой, и, влепив трояк, выгнала меня из класса.

На вручение аттестатов я, как и остальные переходящие в десятый, не пришел. Нам сказали, что мы получим их в одиннадцатом, вместе с аттестатом о полном среднем. Но те, кто пошел, потом рассказывали, как Глаза, нахуярившийся от радости водки, приставал к Кукушке в туалете и залез ей в трусы, а свой аттестат умудрился заблевать. Достойное, блядь, завершение учебного года. Я же порадовался хотя бы тому, что его рыбье ебало я больше не увижу. Как покажет время, хуй там плавал. Уроды никогда не исчезают из твоей жизни. Они будут еще долго напоминать о себе. Иногда во снах, а иногда и в реальности.

Вечером того дня родители обрадовали меня, что летние каникулы я проведу в деревне у бабки. Этому я правда порадовался. Плавиться летом в душном городе, когда в холодильнике пусто, а местные старшаки настолько упарываются бухлом и клеем, что перестают различать где свой, а где чужой? Нахуй. Лучше в деревню, где есть жратва, свежий воздух и полное отсутствие уродов. Хотя хуй там. Уроды есть везде. Даже в деревне, но мне они крайне редко попадались, а те, что попадались, меня держали за своего. То ли у них свой кодекс чморения был, то ли сыграли свою роль наши игры в детстве, когда деления на «свой-чужой» еще не было.

Ну а на следующий день я, без лишних ожиданий, выехал вместе с папкой в деревню. Ехать надо было почти девять часов на вонючем «Икарусе». Единственное, что радовало – ехали мы ночью. Можно попробовать поспать, и тогда минимум половины дороги пролетит быстро.

Собирали меня недолго. Несколько футболок на смену, шорты, штаны для выхода в «центр», кеды и шлепанцы. Калош у бабушки было жопой жуй, на все мыслимые размеры ног, даже огромный пятьдесят второй был, в который чаще всего срали её кошки. Футболки, правда, я надевал редко, предпочитая носиться голым по пояс, из-за чего по приезду в город выгодно выделялся шоколадным загаром, которому завидовал весь класс, и выцветшими на солнце волосами.

Ненависть на мгновение отступила, и вновь явился страх. А вдруг деревенские друзья тоже поменялись за год. Вдруг из братана я превращусь в то же чмо, что и в родном городе? Как итог, поспать нихуя не удалось, а пирожок, купленный на остановке неподалеку от города, заставил меня срать всю дорогу, как утка, чем я порядком заебал и водилу, и охуевших от частых остановок пассажиров автобуса. Ну а утром меня ждала деревня, бабушка и старые друзья. И хуй там плавал. Деревня тоже изменилась. Очень, блядь, сильно.

Глава седьмая. Каникулы в деревне.

Одуревший от поездки и двух пересадок, бессонной ночи и горящей огнем жопы из-за ебучего пирожка, я-таки оказался в деревне. Фактически, это было село, но местные, как и приезжие, чаще всего именовали его деревней. Деревня в центре душного юга, с жаркими днями и звездными ночами. Ураганными ливнями, которые всегда приходили некстати, и местными: уродами и людьми.

– Ай, ребенка голодом морили? Жопа с кулачок, рожа с дулю! – взвилась бабушка, когда мы с отцом переступили порог её низенькой хатки. Ответить мне не дали, потому что на стол словно постелили скатерть-самобранку. Из ниоткуда появилась чугунная сковородка с жареной печенкой и котелок с вареной картошкой. Пол-литровая банка холодного молока, от которого сводило зубы. И здоровенный шмат деревенского хлеба, похожий на окаменевший матрас. Хлеб местные получали по талонам в собственной деревенской пекарне, и жрать его можно было только горячим. Как только хлеб остывал, его не брал ни один нож, поэтому местные заблаговременно заготавливали распиленные кусманы и сушили сухари.

– Ешь, Тёмка, – усмехаясь в усы, ответил папка, предпочитая не есть, а поболтать с матерью. А я, охуевший от такого количества вкуснятины, тут же сожрал половину скороды и почти всю картошку, а когда залпом выпил молоко, то стал похожим на рахита с огромным пузом. И тут залаяли собаки…

Когда кто-то приезжает в деревню, об этом узнают сразу. Наш с папкой приезд не стал исключением. Тут же потянулись двоюродные тетки, дядьки и их дети, похожие друг на друга, как близнецы. Рослые, загорелые, с выцветшими на солнце соломенными волосами и жесткими глазами, как у волков. Рядом с ними крутились и пиздюки: все в грязи, голые и чумазые. Как пацаны, так и девки.

Пацаны с нашей улицы тоже заявились в гости, но я удивился другому. За год они вымахали так, что всем своим видом напоминали не пацанов, а натуральных мужиков. Крепкие, с испитыми рожами и сальными ухмылками на простоватых лицах –  и это мои, блядь, ровесники.

– Бля, Ворона, ты чо такой чахлый? – хохотнул наш сосед Костик – здоровенный детина, чью грудь украшал косой шрам. Последствия одного приключения, когда Костик выебал дочурку местного участкового, а её папашка потом догнал пацана и переебал ему косой по груди. Но деревенские сильнее городских, что Костик успешно доказал, когда не только выжил, но и чуть не утопил участкового в колодце на следующий день. Они помирились, выдув на двоих пять бутылок самогонки, а Костик той ночью еще раз трахнул дочку участкового. На этот раз без палева.

– Здорово, Костян, – улыбнулся я, пожимая протянутую руку. Костик ко мне относился нормально, потому что мы с детства дружили, и каждый мой приезд в деревню не обходился без Костика и его друганов, которые лыбились позади него.

– Нехай в себя придет, – басит Гриша-долбоеб. Долбоебом его звали за глаза и за то, что он постоянно умудрялся ебать самых стремных баб деревни. Костик как-то говорил, что Гриша даже бабками не брезговал, мол в малафье у него бесы, вот и прет все, что шевелится. Даже пару кур вроде заебал по пьяни. От Гриши разит перегаром, а глаза мутные, как дремучее болотце, но голос крепок и даже весел.

– Хули приходить? – возмутился еще один мой деревенский друган – Санёк. Саня был городским, как и я, и гостил напротив у бабки с дедом. – Тём, погнали мутного ёбнем, а?

Мутным они называли самогонку, которую гнали местные бабки. Моя бабушка тоже гнала самогонку, но её нектар называли не иначе, как «слезинка», что Саня тут же подметил.

– Слых, а может у бабки ебнешь пару «слезинок» на вечер, а? – с надеждой спросил он, но получив подзатыльник от Костика, замолчал.

– Да, заебал ты! – буркнул он, когда Саня отлетел к колодцу и заржал, как ишак. – Дай пацану в себя прийти. Только приехал, а уже накинулись, хуепуталы. Будто, блядь, год не пили.

В этом все они. Грубые, но внутри добрые. Разве, что Гриша-долбоеб мог слететь с катушек, если перебирал с мутным. Но пока Костик оставался в строю, залупался он редко.

С Гришей и Саньком я познакомился, когда приехал на каникулы после седьмого класса. Тогда бабушка меня отправила за хлебом на мельницу. Я, взяв талоны на четыре булки, оседлал свой старенький «Аист» и махнул по дороге, поднимая бурую пыль и заставляя соседских псов сходить с ума от ярости. А когда прикатил на пекарню, то увидел, что там уже кучкуется дохуя местных пацанов.

Я их побаивался и мог спокойно стоять, если рядом был Костик. Но в тот день он со мной не поехал, поэтому я робко припарковался у стены и стал ждать, когда откроется крохотное окошко и жирная баба с медными зубами начнет выдавать хлеб.

Деревенские меня сразу заметили. Не так часто у них появлялись новые лица, да и я стоящих не особо-то и знал. Пока я не приехал, они доебывались до худенького паренька на «Школьнике», а когда я встал у стены, чуть подумали и направились ко мне.

Впереди шел, походу, их вожак. Крепко сбитый, с бритой башкой и жесткими, сухими мускулами. Такой в одиночку бы раскидал всех уродов в моем классе, к гадалке не ходи.

Он подошел ко мне, оценивающим взглядом осмотрел мой велик, мое тощее, еще не успевшее загореть тельце и, нагло улыбнувшись, спросил:

– Ты чей будешь?

– В смысле, чей? – нахмурился я, не понимая вопроса. Местные заржали в ответ, словно я пиздец как смешно пошутил.

– А ты хули такой дерзкий, а? – внезапно зацепился за мой тон Бритая башка. Тут же вспыхнули в памяти уроды из моей школы и их умение найти причину доебаться. Здесь было то же самое. Бритый вздохнул, склонил голову и просто спросил: – Хочешь, бою дам?

– Чего? – мотнул я головой. – Бою?

– Ага. Хочешь, бою дам?

– Не хочу, – снова мотнул я головой, но бритого такой ответ не устраивал.

– Ты городской, чи? К кому приехал?

– К бабушке.

– К какой бабушке? – он явно начал терять терпение, а у меня вдруг стянуло них живота. Жалкий, животный страх моментально заставил ноги затрястись, а в голове поплыл туман. – Походу, надо тебе бою дать. А то шо ты выебываиси?

– Отъебись от парня, Пеца, – рявкнул толстый белобрысый пацан, влетевший в стайку местных с явным намерением дать кому-нибудь пизды. – Хуль доебался до него, а?

– Те-то шо, Гриня? – паскудно улыбнулся бритый, но толстый явно не собирался сдаваться. Он хрустнул кулаками и тоже улыбнулся. Я с удовольствием заметил, как улыбка погасла на роже бритого.

– Соседа в обиду не даем, Пеца. Хуль ты целку врубил? Правил не знаешь? Печка – зона для всех. А хочешь бою, так погнали за угол. Махнем раз на раз.

Но Пеца не горел желанием «давать бою» неизвестному Грине, да и местные, окружавшие его, как-то потихоньку стали рассасываться, пока у стены не остались мы вдвоем и тощий пацан, которого доебывали, пока я не приехал. Толстый довольно улыбнулся, и я заметил, что двух передних зубов у него нет. Он протянул мне руку и сдавил мою, когда я сунул ладошку в его лапищу. – Гриша.

– Артём, – буркнул я и, вырвав руку, принялся на неё дуть. – Здоров ты, Гриша.

– Ну а хули, если силы немерено, – самодовольно надул грудь Гриня. Он повернулся к тощему пацану и тоже сдавил его клешню.

– Саня, – пискнул тот. – Я рядом с ним живу. У бабы с дедом.

– Городские? – спросил Гриня и тут же успокоил, когда мы напряглись. – Не ссыте, пацаны. Мы со своей улицы никого не трогаем. Кого знаете из наших?

– Костяна, – ответил я. Гриня просиял и весомо добавил:

– Ну и меня теперь тожа. Чо, пацаны, по мутному ёбнем, а?

Тем вечером Санёк наебенился в дрова, и мы с Костиком тащили его волоком домой, потому что сам он идти не мог. В итоге, уронив Саню пару раз на дорогу и испачкав в лошадином навозе, мы-таки доперли его до дома и сдали на руки ругающейся бабке. Гриня-долбоеб отправился ебать очередную девку, но по пути свалился в канаву и так там и уснул. С того момента мы были почти неразлучны, но была одна тайна, о которой я не рассказывал своим деревенским друзьям. О своей школьной жизни и о своем статусе в ней. Зато они вывалили мне все без утайки, когда я спер у бабушки три бутылки «слезинки» и притащил за огороды, где в кустах сирени Костик и Гриня устроили логово. Там они бухали, курили и ебали баб, если бабы соглашались на это. Я в их попойках занимал место наблюдателя, потому что не пил и не курил, боясь, что бабушка обо всем расскажет отцу.

На каникулах после восьмого класса мы с Саньком решили отправиться на местную дискотеку. Санёк напиздел, что уже сто раз так делал и все проходило нормально. Он выжрал пару стаканов самогонки, закусил хлебом и салом, а потом уболтал и меня. Костика и Гриню мы как-то забыли предупредить, ну а дальше было то еще приключение.

Нарядившись в парадные шмотки – я в брюках и белой рубашке, а Саня в джинсах и футболке с косоглазым черепом, – мы отправились на дискотеку, которая проходила каждую субботу в местном клубе в центре села. По пути мы быстро расслабились, потому что местные, кто в компании девчонок, кто поодиночке, вели себя миролюбиво и на нас не залупались.

Клуб – старый кирпичный дом, внутри которого обнаружилась сцена, потертый паркет «ёлочка» и засранные мухами портреты Ленина, Маркса и какого-то пучеглазого мужика – кишел местной молодежью, как лобок деревенской бляди вшами. На нас сразу обратили внимание местные девки, и Санёк, позабыв об осторожности, принялся лихо отплясывать с ними под «Крошку мою», орущую из раздолбанного двухкассетника.

В один момент я понял, что происходит какая-то хуйня. Потому что местные пацаны сгрудились у стен и довольно красноречиво посматривали на меня и куда более злобно на пляшущего Санька в окружении местных тёлок. А когда в клуб ворвался бледный, как мел, Костян и встревоженный Гриня-долбоеб, то я сразу понял, что запахло пиздюлями.

– Не, вы конкретно ебанутые? – прошипел Костик, хватая меня за грудки. Местные у стены тут же оживились и загалдели, думая, что Костян мне сейчас пизды даст. Гриня, молча стоящий рядом, ласково и мрачно поглаживал ржавый разводной ключ, но демонстрировал это не нам, а местным, которые еще не понимали, что происходит.

– А чо, нахуй… – Санёк не договорил, потому что злой Костян влепил ему затрещину и если бы не успел поймать за шкирку, то Саня снес бы собой пару местных девок, не обращавших на выяснение отношений никакого внимания.

– В натуре, городские попутали, – усмехнулся Гриня, внимательно следя за шушукающимися местными. Он заметно встревожился, когда парочка отделилась от стены и покинула клуб. – Костян, там двое вышли. Ща других приведут.

– Нехай ведут, – отмахнулся Костик. – Съебемся уже. Тём, хватай этого еблана и на выход, пока вас тут не похоронили.

– В смысле? – удивился я, а потом осознание ударило молотом по голове. Мы, наивные и ебанутые, вписались на местный дискач, где не существовало нейтральных зон, типа Печки. Тут пришлых не то что не любили. Их ненавидели, потому что бабы сразу начинали вести себя, как бляди, раздвигая перед ними ноги. Хуй знает, как Костик узнал, что мы здесь, но спасибо тому человеку, а иначе мы с Саньком тут бы и отошли в мир иной.

– В натуре, вы бессмертные, – хохотнул Гриня и замахнулся на кого-то из местных, вставших у выхода. – А ну съебал, бля, нахуй, Кощей. Ща как дам бою, так яйца свои в Тургеневке найдешь! Плут ебаный!

Косоглазый пацан, побледнев, резво убрался в сторону. И правильно сделал, с Гриней редко кто закусывался, зная его колючий нрав.

После дискача мы залегли за огородами, и тогда я впервые попробовал самогон. Не мутный, а бабушкин. Лишь после него у меня не болела голова на утро.

– Долбоебы, – выдохнул Костян, осушив свой стакан и закусив теплым помидором, еще не отдавшим тепло солнца прохладной ночи. – В натуре, вам повезло.

– А что такого-то? Дискач же для всех типа? – недовольно спросил Санёк, потирая голову. Рука у Костяна была тяжелой, а уж когда он себя не контролировал, запросто могла выбить мозги из ушей и сознание из башки.

– Короче, – усмехнулся Гриня. – В прошлом году из соседнего села на танцы пятеро приехали. Думали, шо их никто не узнает. А их сразу выцепили. Пока они плясали, наши всех подорвали. Старшаков, алкашей, мужиков. Каждый же, блядь, знает, нахуя они сюда приперлись. Баб наших ебать…

– Вам, типа, можно, а им нельзя? – спросил я, осмелев от «слезинки», согревшей тело и приятно шумевшей в голове. Рядом, на зеленой траве, лежали два черных кругляша – печеная картошка, а воздух опьянял похлеще самогонки.

– Есесно, бля, нельзя! – возмутился Костик. – Это ж наши телки, а не их. Мы б к ним приехали и тоже пиздов получили. Речь не об этом, Тёмка.

– Те, когда из клуба вышли, то их всем селом пиздили, – мрачно ответил Гриня. – Цепями, дровами, кочергами…

– Кочергой, долбоеб, – ругнулся Костик и еле увернулся от пиздюлины взбешенного Грини. – Лан, заебал, рассказывай, как хош…

– Отхуярили их знатно. В село трое вернулись, – Гриня загадочно улыбнулся и опрокинул еще один стакан самогонки. – Там потом такая битва была, когда их центровые к нашим приехали. Полгода точно трясло всех, нахуй.

– Это ж деревня, Санёк. Одним городским больше, одним меньше. Хуй знает, куда ты забрел и где сдох, – серьезно заметил Костян. – Думаешь, искать бы начали? Хуй там, братан. Мы своих не щадим, нахуй нам впрягаться за городских?

– За нас-то впряглись, – ответил я, заставив Костика рассмеяться.

– Так мы ж братаны, чудила! С детства, считай, вместе. Хуль ты думал, я тебя брошу одного? Мне как сказали, что вы, долбоебы, на дискач поперлись, так я сразу за Гриней и в центру. Хорошо, что успели.

– Точняк, – вздохнул я, наливая себе еще. Пацаны, не стесняясь, перешли уже ко второй бутылке, а я с трудом прикончил второй стакан. – За то, что успели.

После девятого я узнал, как проводят каникулы деревенские пацаны. И что-то подсказывало мне, что наши уроды в этом плане не сильно далеко от них ушли.

В августе, как раз после уборки картошки и прочей хуйни, Костян заявился ко мне и сходу обрадовал тем, что их старшаки приглашают побухать пацанов с улицы. Я попытался отказаться, но Костик сразу дал понять, что отказ будет приравнен к прямому посылу на хуй, поэтому я, нехотя, согласился. Старших с улицы я уже знал, но видел их только трезвыми, когда они приходили к бабушке за парой «слезинок» и жали мне руку, если я околачивался во дворе. Возможно именно поэтому меня никто и не трогал. Бабушкин «первачок» любили и терять его явно не собирались. Костян только попросил, чтобы я, если получится, ебнул из бабушкиной заначки пару-тройку бутылок для пацанов. Что я, собственно, и сделал, а иначе нахуя им меня приглашать на свою тусовку.

Когда я пришел, Костян и Гриня сразу познакомили меня и Санька со старшаками. Их было трое. Андрей – высокий, русоволосый, типичный Велес из комиксов, которые я любил читать. Уверен, что деревенские девки по нему кипятком ссались, как наши по Дэну. Стёпа – небольшого роста, массивный грузин с оттопыренными ушами и мясистым носом на половину лица. И Кайгусь – чем-то напомнивший мне Зябу. Такой же тощий, с разведенными в стороны руками и шакальим смехом. Его безжизненные водянистые глазки замерли на мне, но потом омерзение сменилось интересом, когда я достал из бабушкиной сумки три бутылки «слезинки».

– От это чёткий подгон, – обрадовался он, забирая у меня самогонку. На столе стояло около двадцати бутылок, газета с травой и пять пачек «Беломора». – Садись, пацаны. Пока бляди не пришли, попиздим помаленьку.

А дальше пошли стандартные разговоры на темы «кто ты по жизни» и все в таком духе. Я, умудренный опытом, сразу заявил, что на чужую власть рот не разеваю, живу тихо и другим не мешаю. Да и вообще, пришел просто культурно провести время. А Санька пытали еще долго, иногда срываясь на шакалий визг, когда тот пиздел что-то не по теме. Только делали это по-доброму, а не как Кот, который мог въебать по печени за неправильный ответ.

«Бляди», как назвал их Кайгусь, пришли в количестве пяти штук. И пришли как раз тогда, когда половина самогона была выпита, а сами старшаки валялись в доме на креслах одурманенные травой. Я не курил, а вот Костян и Гриня брезговать не стали и до кучи накурили еще и Санька, который сразу поймал «деда на плечи», как они выразились, и мирно кемарил в кресле.

Увидев девок, я в которой раз подивился. Подивился тому, насколько разными они могут быть. Мне сразу понравилась одна из них. Самая симпатичная. Её звали Машка, и когда она смеялась, то оголяла крупные белые зубы, как сахарные кубики в рекламе. Но Машка на меня даже не смотрела, зато сразу начала обхаживать Андрея, который был не против такого развития событий.

Понятно, что мы были приглашены только из-за самогонки, которую я спер у бабушки. Но смотреть на то, как Андрей жадно тискает сиськи Машки, было больно. Приходилось скрывать стояк и сидеть в кресле, вертя в руке грязный стакан с остатками самогона.

Санёк тоже чувствовал себя некомфортно. Он постоянно елозил на диване и, широко открыв глаза, смотрел, как Стёпа, завалив на этот диван свою бабу, расстегивает штаны и вываливает хуй. Стёпа кончил быстро и, схватив со стола самокрутку с травой, съебался покурить на улицу, а его «блядь» начала подкатывать ко мне. Я в принципе был не против. Даже несмотря на то, что по её жопе стекала кончина грузина, а от самой бабы воняло чесноком и сигаретами. Андрей свою девку ебал в другой комнате, и до нас доносились их крики вперемешку со скрипами старой кровати, отчего кровь кипела еще сильнее. Когда гормоны бьют в голову, ты готов выебать любого крокодила, и тут я ничем не отличался от Грини-долбоеба.

– Ну шо ты такой скромняга? – шумно дыша, спросила «блядь», неумело пытаясь развязать узел на моих шортах, которые торчали, как палатка, из-за стояка. – Стесняися?

Да, я стеснялся, потому что Санёк теперь пялился на меня и в его глазах горела жадная зависть. Я не сомневался, что когда Костик и Гриня закончат обрабатывать своих баб, кто-то из них порадует и Санька. А может и Кайгусь подгонит свою.

– Пойдем на улицу, скромняга, – проворковала она, беря меня за руку и, виляя обвислой жопой, пошла к выходу. Я следовал за ней, как ручной щенок, вывалив язык и нелепо перебирая ногами.

Мы зашли на сеновал рядом с домом, и она бросила меня на колючее сено, предварительно стянув с меня шорты. Сено сразу искололо жопу, которая начала дико чесаться, но, чтобы отбить желание, этого было мало.

Девка, чье имя я не знал, стянула через голову майку, и я впервые увидел сиськи в непосредственной близости от моего лица. Чуть отвисшие, с крупными сосками. Где-то рядом курил Стёпа, я чувствовал пластмассовый запах его самокрутки. А меня готовилась оседлать страшная баба, причем я понимал, что кончу сразу же, как она сядет. Но этого не случилось, слава Богу.

– Блядь, Ларис, ты в край ебанулась? – ругнулся Костик, вытаскивая её за ногу из кучи сена. – Хули ты к нему полезла? Тебе Стёпы, бля, мало? Он ж пиздюк еще!

– Пиздюк, а хуй стоит, как елка, – глумливо хохотнула Лариска, не обращая внимания, что стоит голая на улице, с засохшей спермой на жопе.

– Иди в дом, – мотнул головой Костян. – Там Гриня тебя заждался.

– Не хочу Гриню, хочу скромнягу, – заныла та, но Костик, устав от разговоров, прописал ей леща и заставил помчаться к дому дикими скачками. Затем, хмуро посмотрел на меня, снова покачал головой.

– Бля, Артём. Я думал, ты умнее…

– А хули такого? – внезапно взвился я, заставив Костика подпрыгнуть. Он с минуту подумал, не прописать ли и мне в грудину, но в итоге махнул рукой и, вытащив из кармана пачку сигарет, протянул её мне.

– Покури, блядь, и успокойся. Эту Лариску вся деревня ебала.

– И чо? – снова быканул я, но Костик сдержался. – Типа, я недостоин?

– Хуйню не мели. Нехай кровь угомонится, – буркнул Костян, закуривая сигарету. Я тоже закурил. В груди ворочался вонючий дым и обида, которую хотелось выплеснуть наружу. Костик чуть подумал, сделал еще одну затяжку и добавил: – Никогда не еби деревенских баб, Тёмка. А если собрался ебать, то еби с резинкой. А резинку потом с собой забирай.

– Почему? – нахмурился я, тоже делая затяжку.

– По кочану, блядь, – вызверился Костян. – Хуль ты думаешь, она реально на тебя запала? Секи сюда, пацан. Деревенские на городских западают только в одном случае. Вот поебался ты с Лариской, кончил, тебе заебца, а утром к твоей бабке вся её родня, а она нехуевая, приходит. И с ходу верещать начинают, что ты их доню выебал, пизду обкончал, кто теперь девку замуж-то возьмет и диток содержать будя. Батька её тебе еще пизды даст, а братки добавят, шоб не расслабляся. А потом тебя разводить начнут. Или на женитьбу, или на калым.

– В смысле? – не понял я, и Костик, вздохнув, снова принялся объяснять, запалив перед этим самокрутку.

– Бля, Тём, ты ж умный вроде пацан. Сам секи, кому она нахуй в деревне-то сдалась? На ней клейма ставить негде. Проще сказать, кто её не ебал. Она за сигарету в рот берет, а когда сигареты нет, то за просто так. Вот и остается ей одно. Найти лоха, которого развести можно. Типа тебя или Санька. Вы, городские, вообще не врубаетесь чо тут и как. А для неё это единственный шанс съебаться отсюда, как и для любой блядюги. Лариска, хоть и блядина, а уже с десяток долбоебов развела. Ты вот скажи, готов ты на ней жениться? Если да, то вперед. Еби, пока хуй не почернеет.

– Вы-то их ебете, – насупившись, буркнул я, заставив Костяна хохотнуть.

– Мы свои, Тём. А ты городской. Мы их с детства знаем, и если Лариска придет к батьке и скажет, что ей Степан в жопу засадил, тот ей поленом по ебалу даст и поленом этим по улице прогонит. А Степана не тронет, потому как свой, а всей деревне известно, кака Лариска блядь. Ты или Саня – другое дело. Вас будут разводить, участкового позовут. И тут или свадьба, или калым. Без вариантов. Лариска вон последнего знаешь как подловила?

– Не.

– Мультик-чи его звали? Короче. Он типа умный был, в резинке её ебал. А Лариска, как он кончил, резинку умыкнула и в комнате себе в пизду все залила. Ну а утром по классике, братан. Батя, матя и вся родня пришли ебать мозги лошаре, гондоном скукоженным перед носом махая. Пришлось откупаться, потому как никто в здравой памяти такую жабу в жены брать не будет. Это ж пиздец зашквар. Понял теперь?

– Ага.

– Нога, бля. Пошли вьебем мутного, а то Кайгусь всю «слезинку» сожрал почти.

– Пошли, – кивнул я, гадая, то ли крыть Костяна хуями, то ли спасибо за науку сказать.

Остаток вечера мы с Саньком смотрели, как старшаки ебали «блядей» во все щели, и пили самогон. Санёк до кучи накурился, и я застал его на улице, где он, задрав голову, выл на Луну и дрочил, орошая траву своей невинностью.

Эта странная оргия открыла мне глаза на жизнь деревенских. Для них это была норма, а для меня – ебаная дикость. Но кто я такой, чтобы судить других? Сам не лучше. Плеснув в стакан остатки самогона, я выпил и почему-то подумал об Алёнке Огурцовой. Вот у кого жизнь тяжелая, но я был уверен, что Алёнка никогда не пойдет вразнос, как Лариска или Машка, которую Андрей так никому и не дал выебать. У Алёнки, в отличие от блядей, была гордость и характер.

Ночью я тоже подрочил, только облегчения не испытал. В соседней комнате храпела бабушка, через неделю за мной приедет папка и отвезет обратно в город. А там десятый класс и очередные унижения. В голове шумело от самогона, а сны были беспокойными. Мне снился Андрей и Костян, которые держали Машку и уговаривали меня присунуть, а за ними стояла вся деревня – мутные лица без глаз, ждавшие, когда я кончу, чтобы предъявить об очередной загубленной городскими душе. Я знал, что это сон, поэтому с чистой совестью выебал Машку и утром проснулся с мокрыми трусами, которые еле отстирал в холодной колодезной воде, пока бабушка корову доила. Лето заканчивалось, и скоро начнется привычная жизнь, в которой не будет Костяна, Санька и Грини. Будут уроды и… уроды. Иного не дано.

ДЕСЯТЫЙ КЛАСС. Глава восьмая. Первое сентября.

Очередное первое сентября, очередной похоронный гул звонка и очередная бледная первоклашка на плече одиннадцатиклассника. Те же песни, ревущие из раздолбанных колонок. Те же учителя, разве что не хватает Елены Владимировны, ушедшей в другую школу. Даже Рыгало все та же: в сером платье с пятнами, она стоит и украдкой рыгает, заставляя учителей по соседству морщиться от омерзения.

Новый только мой класс, на этот раз с буквой «Б», вместо привычной «Г». Новые лица, настороженно осматривающие тех, с кем им предстоит провести еще два года. Лица злые и равнодушные, но за маской равнодушия скрывается интерес. Кто-то уже присмотрелся к будущим одноклассникам, а кто-то только задумывается.

Я выхватываю в толпе Алёнку. Она стоит в маминых югославских балетках, белой обтягивающей блузке и черной юбке до колен. В руках вместо привычного старенького портфеля черная сумка: тоже слегка потертая, но новая. Старшеклассница, как-никак. А старшеклассницы с портфелями не ходят.

Рядом со мной стоит Шпилевский, и вот он-то вообще не изменился. Та же кремовая рубашка на два размера больше, три задушенные гвоздики в руке, которые он отдаст Кукушке, а Кукушка вечером выбросит их в мусорку возле школы. Тот же старый портфель, в который однажды насрал Кот, и который летал по коридорам школы, как мяч на чемпионате мира по футболу.

Из лохов только мы втроем, остальных я пока не знаю, чтобы судить об их принадлежности к нашей прокаженной касте. Зато вижу Дэна, Кота и Зябу. Они стоят рядом с Панковой и Лазаренко, шутят и, судя по улыбкам, обсирают привычный наряд Кукушки, которая или впала в кому, или нажралась на радостях и стоит, шатаясь, на ступенях. Из девятого в десятый перешли только мы, остальных я не знаю. Но среди присутствующих обнаруживаются симпатичные девки. Хотя мне один хуй ничего не светит. Одна из них, кудрявая блондинка с огромными для школьницы сиськами, смотрит прямо на меня и строит глазки. Она еще не знает, что через неделю будет смотреть на меня, как все: с равнодушием или презрением.

Из колонок раздается противный вой про «Учат в школе», и вся школа поднимается по ступенькам, чтобы нырнуть в черную пасть старого советского здания, чьи стены видели разное говно, но никому ничего не расскажут.

Новый учебный год, а классуха все та же. Кукушка, отъевшая рожу на деньги с репетиторства и выпускного. Я как-то подслушал Дэна, который трещал с Котом о том, мол Кукушка выебала мозги Слепому, чтобы ей дали пару выпускных классов. Понятно, что не из-за любви к образованию, а для того, чтобы еще больше набить карманы деньгами. Пацаны даже поговаривали, что живет Кукушка не так, как одевается. А все эти уебищные платья чисто для виду, что она вся такая бедная и несчастная.

– Смотрю на вас и умиляюсь. Какие все красивые, – пропищала Кукушка, как только мы переступили порог класса и уселись за парты. Я, чуть подумав, уселся с Огурцовой на первой к выходу, чем неслабо удивил Алёнку.

– Не против? – буркнул я, доставая из пакета дневник.

– Нет, – тихо ответила она, а её щеки порозовели. Алёнка тоже не слушает Кукушку, которая из года в год повторяет одно и то же. – Ты в деревню на лето ездил?

– Ага, – шепотом ответил я. – Как догадалась? Салом несет?

– Шоколадный весь. Как «Сникерс», – улыбнулась она, заставив и меня улыбнуться. Алёнка вытянулась, стала куда стройнее, а гордое лицо стало резким и острым, словно его из камня вырезали. Хоть сейчас на монету или на камею.

– Ну, яблок мы привезли, так что до зимы трескать хватит, – улыбнулся я и замолчал, когда Кукушка бросила на меня гневный взгляд. То, что Дэн на весь класс обсуждал с Котом свои похождения, её нихуя не волновало. Лицемерная тварь.

– Хочешь за меня урок провести, Воронин? – взвизгнула она, заставив Зябу заржать.

– Нет. Извините, – сквозь зубы ответил я и уткнулся в дневник.

– Ворона на асфальте походу все лето ебашил. На чурку похож, – пробасил Кот. Он снова заплыл жиром и стал еще гнуснее. Маленькие глазки, налитые кровью, уже изучали одноклассников, выделяя тех, над кем можно издеваться.

– Закончили разговоры! – рявкнула Кукушка. – Записываем расписание на первую неделю. Напоминаю, что оно может меняться. Об изменениях можете узнать у Наташи Панковой…

Я не слушал Кукушку, вместо это предпочитая рассматривать новых одноклассников, сидящих на первых партах. Один из них, тощий с огромной башкой, напомнил мне Щенкова. Разве что поопрятнее. Рядом с ним, видимо стесняясь соседства, сидел крупный белобрысый парень с внушительными ручищами. Наверняка прибьется к Дэну. Я видел его в параллельных классах, но с нашими старшаками он не общался. Ближе всех к Кукушке, за первой партой, сидели две одинаковые, на первый взгляд, девчонки. Тонкие хвостики, серые юбки и яркие футболки. Они тоже забили на классуху хуй и о чем-то негромко переговаривались, как и каждый в классе. Лишь Лёнька Шпилевский сидел на своем прежнем месте, молчал и морщился, когда Зяба от скуки шпынял его кулаком в спину.

После звонка мы поплелись на урок алгебры, где нас встретила Антрацит. Цвет её волос стал чуть насыщеннее, но привычка орать и плеваться во время урока никуда не делась. Она сразу взяла всех в оборот и устроила проверку знаний, дав ученикам самостоятельную работу. Я забил на неё хуй, потому что ничего не понимал, и если бы Алёнка этого не заметила и не сделала за меня хотя бы часть заданий, то настал бы натуральный пиздец.

Однако ленивое настроение, когда лето еще не выветрилось из голов, по-прежнему витало в воздухе. Ученики были сонные, как мухи, и Антрацит, брызгая слюнями, постоянно по этому поводу прохаживалась, пока Кот, одуревший от ора, не метнул в неё пенал Шпилевского. В итоге Кот просто поржал, а Шпилевский получил двойку. Как и всегда, Антрацит не хотела ничего замечать. Помнила, как Кот переебал её по спине указкой, не иначе.

На большой перемене началось знакомство одноклассников. Белобрысый амбал, которого звали Романом, ожидаемо примкнул к Дэну, Зябе и Коту. Он, указывая пальцем на тощего, с которым сидел за одной партой на уроке Кукушки, гадко скалился и, наклонившись к Дэну, шепотом что-то рассказывал. Тощего тоже звали Романом. Рома Артаусов. И его тоже быстро записали в «лохи». Правда чморили не так, как Шпилевского или меня. Артаусов был особенным, вернее его мать была особенной. Она работала в школе и вела информатику у старших классов. Поэтому его редко пиздили, чаще всего предпочитая плеваться в него бумагой или вываливали в портфель химические реактивы.

Помимо белобрысого, к Дэну присоединились еще двое – Антон Зайченко с погонялом Заяц, что ожидаемо, и тощая, как виноградная лоза, Аня Куркина. И если Заяц был типичным уродом, то Куркина больше походила на Кота, предпочитая издеваться с выдумкой. Однако это не мешало ей хорошо учиться, и Куркина была уверенной хорошисткой. От неё доставалось всем: и пацанам, и девчонкам, причем девчонок она любила особенно.

Остальные были серой массой. В меру тихие, в меру шумные, в меру уродливые. Кто-то мог отвесить подзатыльник Шпилевскому, если тот, задумавшись, зависал на месте. Кто-то мог помочь Коту затащить в туалет очередного несчастного. А кто-то перенял тактику Лазаренко. «Моя хата с краю, нихуя не знаю». Правда, в десятом появилась еще одна ворона. Не мой однофамилец. А настоящая «белая ворона». Сергей Рыченко, которому на третий день старшаки дали погоняло Нефор.

Небольшого роста, но крепкий. Волосы длинные, до плеч, и расчесанные на прямой пробор. Кривая спина и правое плечо, как горб, слегка приподнятое.

Он перевелся в нашу школу из Окурка – района, до одури похожего на наш. И сразу дал понять, что в обиду себя не даст, несмотря на проблемы со спиной. Когда Кот на большой перемене обозвал Нефора «хуйлом горбатым», Серый молча поднялся с пола, на котором сидел, подложив под жопу рюкзак, схватил прислоненную к стене швабру технички и переебал Кота по спине, после чего отскочил в угол и выставил черенок вперед, как бы предупреждая, что любой, кто сунется, сразу получит пизды. Зяба попытался выхватить черенок из рук Нефора, но отлетел в сторону, когда ему отсушили правую руку. После школы уроды еще раз попытались доебаться до новенького, но тот вытащил из кармана китайскую «бабочку» и, ловко раскрыв её, предупредил, что порежет любого, кто к нему подойдет. Причем говорил он это настолько уверенным и будничным тоном, что даже Дэн не рискнул залупаться на него. Потом Дэн попытался вовлечь его в свой круг, потому что ему понравилась наглость и независимость Нефора, но тот мотнул головой и отказался. Он вообще от всего отказывался. Не проявлял инициативу, не чморил лохов, приходя в школу, протягивал руку всем. Даже Шпилевскому. Изредка я видел, как он курил перед уроками за углом школы. Старшаки в глаза называли его Нефором, а за глаза Горбатым. Причем Кот постоянно озирался, не стоит ли за спиной ебанутый гном со шваброй в крепких руках.

Однажды Антрацит, которую муха за жопу укусила, предъявила ему за внешний вид. Мол, одевается, как чмо, волосы длинные и все в таком духе. Антрацит вообще часто доебывалась за внешний вид. Если какая-нибудь девчонка красила губы, математичка тут же выставляла её шалавой и обсирала перед всем классом. Кроме своих любимиц, конечно. С Нефором не прокатило.

– Это что за внешний вид? Где это видано, чтобы ученик мужского пола носил длинные волосы, как женщина?! – обдавая Серого слюной заявила она. – Увижу завтра с космами, отправишься на педсовет!

– Я не буду подстригаться, – невозмутимо ответил Нефор, заставив математичку поперхнуться. – Мы в свободной стране живем, и каждый может самовыражаться, как хочет.

– Что за бред? – сипя, спросила она. Серый пожал плечами, говоря, что ему как бы похуй и на неё, и на педсовет. Я вообще не понимал, хули Антрацит на него взъелась. Одет он был во все черное, но чистое. Черные джинсы, чуть потертые на коленях. Черная майка «Ария» и черные берцы, надраенные кремом. Волосы у него тоже всегда были чистыми и пушистыми, словно он мыл их каждый день перед школой.

– Бред – это то, что вы заставляете ученика состричь волосы, потому что вам это не нравится. Хотя ваш макияж похож на людоедский из Австралии, – отчеканил Серый, заставив Дэна и других старшаков заржать на весь класс. Антрацит, чье ебало побурело от ярости, схватила Нефора за руку и попыталась поднять, на что Сергей буднично ответил: – Отпустите. А то руку сломаю!

– Вон из класса! Завтра в школу с родителями! – заорала математичка, трясясь, как безумная жаба. Нефор молча поднялся, сложил учебники в сумку и вышел из класса, как ему и сказали. Я так и не увидел ни единой эмоции на его лице, словно ему на все было похуй. А может, так оно и было на самом деле.

Я сидел с ним на двух уроках. На географии и на биологии. И когда Нефор немного обвыкся, мы с ним однажды разговорились. Тогда многое стало понятно.

– Мне спину сломали в седьмом классе на Окурке, – буркнул он, когда я спросил о его особенности. – Шпань местная. Увидели одинокого хайрастого пиздюка, идущего домой поздно вечером, и доебались. Я одному по ебалу дал сразу, как тот подошел, а остальные меня завалили. Пиздили долго, а старшой их потом арматуриной меня перетянул по спине. Хуй его знает, но повредил какой-то нерв. Потому я такой гнутый. Други мои потом нашли их кодляк и отпиздили всех, да только хули? Прошлое не вернешь и спину обратно не выгнешь.

Он так спокойно об этом говорил, что я невольно восхитился его силе. Он не жаловался, не ныл. Он просто жил дальше и никому не давал себя задевать. Старшаки его уважали и не трогали, а Кот пиздел на него только в тех случаях, когда рядом отиралось побольше народу, но границ не переступал. Помнил ту пиздюлину шваброй.

– Что на Окурке, что здесь, – сказал он, когда мы готовили совместный доклад по географии. – Однохуйственно. Стерпишь раз, и тебя чморить будут до конца жизни. В старой школе я до восьмого класса каждый день с кем-нибудь закусывался. Когда проебывался, когда нет. Ты вот хули терпишь этих уебков? Ладно, Дэн. Он здоровый. А Зяба?

– Не знаю, – хмыкнул я. Вопрос был задан таким обыденным тоном, что я невольно стушевался.

– А я знаю. Ты боишься, – ответил Нефор, переписывая в тетрадь очередную выдержку из статьи в энциклопедии. – Я тоже боялся, а потом сломал себя. Не перееби я Кота шваброй, кто знает, что было бы. Может, доебывали бы просто словами, а может, и как Шпилевского. Такие твари борзеют, когда не получают отпора. Но мне похуй и на них, и на эту школу. Закончу и забуду нахуй. У нас в братстве с одним строго. Мы не даем себя задирать. Тут привыкли, что если ты волосатый, то тебя чморить можно безнаказанно и за тебя никто не впряжется. Хуй там. Хули терпеть и убегать? Надо выстоять. Да, блядь, будет больно. Да, ты получишь пизды. Но хотя бы себя уважать не перестанешь. Поэтому мне похуй, кто передо мной. Дэн, Кот, Антрацит или Кукушка. Если они быканут, я быкану в ответ. Без вариантов.

Но в остальных случаях Нефор держал нейтралитет. Он не вступался за Шпилевского, когда того пиздили на перемене Кот и Зяба. Не вступался за меня и за других лохов. Он молча стоял в стороне, словно его это не касается. Может, и правильно делал. Я не осуждал его. Лучше быть белой вороной в школе, чем той вороной, которой был я.

Как-то раз он замахался раз на раз с Романом Звонаревым. Тот был больше и крепче, но Нефор не стушевался выйти против него. А началось все с того, что белобрысый решил доебаться до Рыченко на перемене и как бы шутя пихнул его на лестнице в спину. Сергей, с трудом восстановив равновесие, повернулся и ударил Рому по роже, разбив губу. Они забились на махач после уроков, на который собрались посмотреть все старшие классы. Такое зрелище всегда собирало толпу народа. Древний Рим оказался пророком.

Я сразу понял, что у Серого не было шансов. Рома был больше, сильнее и быстрее. Но Серый вышел, и по его спокойному лицу я понял, что он нихуя не боится. Нефор достал Рому только дважды. Один раз въебал по скуле, а вторым ударом разбил нос. Больше он не нанес ни одного удара, а озверевший Роман буквально втоптал его в снег, перемолов лицо в кашу.

Утром опухший Нефор как ни в чем ни бывало пришел в школу, поздоровался со всеми и, чуть подумав, протянул руку Роме. Тот, помешкавшись, пожал её и усмехнулся. Больше они никогда не закусывались, а старшаки предпочитали Нефора не трогать. Потому что он мог залупнуться в ответ, а они любили лишь тех, кто молчал. Как я, Шпилевский или Огурцова.

Однако тогда, первого сентября девяносто девятого года, я еще нихера не знал о своих новых одноклассниках и гадал, каким будет очередной учебный год. Знал лишь одно. Сложностей в нем точно прибавится. Это подтверждал и дохуя важный Кот, который совсем перестал сдерживаться, да и Зяба, все больше и больше погружавшийся в блатной мир. Вчерашние дети постепенно превращались во взрослых: со своими принципами, привычками и желаниями. Лишь я, наверное, остался все тем же, как и год назад.

Возвращаясь домой после школы с Огурцовой, я молчал. Затем, помахав Алёнке, проводил её взглядом до подъезда и вошел в свой. Там, на площадке между третьим и четвертым этажом, бухал Мафон и его уроды.

Я кивнул ему, но Мафон вдруг поманил меня к себе, а когда я поднялся, протянул бутылку водки.

– Ебало порезали вчера на дискаче в центре. Закусился с местными у ресторана, ему перо в бочину и засадили, – хрипло произнес Мафон, делая глоток водки из горла. – Не выжил. На, помяни братишку.

– Я на таблетках. Хуево будет, – соврал я. Мафон посмотрел сквозь меня, чуть подумал и кивнул.

– Потом выпей. Он же свой был, как-никак.

– Ага, – ответил я и, оглядев молчащих старшаков, спустился на свою площадку. Затем открыл дверь, вошел в квартиру и, прислонившись лбом к стене, вдруг понял, что ничего не чувствую. Мне было похуй на Ебало, Мафона, Дрона и остальных. Похуй на всех, даже если они завтра сдохнут в очередном зарубе.

Глава девятая. Все тот же статус.

Некоторые вещи меняются: сиськи Панковой становятся больше, ухмылка Зябы и его смех становятся еще раздражительнее. А что-то, типа моего статуса, остается на месте.

Я не ждал к себе особого или какого-то дружеского отношения после каникул, но мысли о том, что уроды повзрослеют, все же были. Только вот нихуя они не повзрослели, потому что на второй день Кот привычно прописал входящему в школу Шпилевскому поджопник и заржал, когда еврей полетел вперед и врезался головой в закрытую дверь гардероба, где на него еще и дежурные наорали, которым он сосаться помешал.

Зяба так же попытался выхватить у меня из рук пакет с учебниками, но получив неожиданный тычок в грудь, удивленно крякнул. Я, не ожидавший от себя такого, мысленно проклял опрометчивый поступок, потому что Зяба тут же позвал Кота.

– Слышь, Кот, Ворона, кажись, берега попутал, – с угрозой бросил он, сжимая кулаки.

– А, ёбни его и делов-то, – отмахнулся Кот, потроша на входе пиздюков-первоклашек. – Хули вылупился, щегол? Давай лавэ пацанам на обед. Чо? Сам жрать хочешь? Хуй тебе, и так жирный! Бегом, пока ебало не расквасил. Во, красава… Пиздуй отсюда…

– Отвали, – я попытался вырваться, но Зяба, к которому вернулась уверенность, удержал меня на месте.

– Чо, махнемся? Раз на раз? – с надеждой спросил он, но я мотнул головой. – Ссышь, Ворона?

– Чо доебался до него? – поинтересовался входящий в школу Звонарев, но спросил без наезда, для того, чтобы понять, стоит ли подключаться, или Зяба сам справится.

– Борзеет, чмо. Руки распускает. Ворона, ты знаешь, что петушары обычно молчат и терпят. Вот и ты терпи. Давай пакет, я учебник забыл, – хохотнул он, заставив меня скривиться. И вновь в груди забурлила злость. Может, выйти с ним раз на раз? Выплеснуть её или убить его нахуй, чтобы другим жизнь не отравлял? И злость исчезла, уступив место страху и трясущимся ногам, что тут же заметил Зяба. – Чо ты менжуешься? Давай пакет.

– Нет.

– Пизды ща дам!

– Отъебись, – рявкнул я. Зяба снова опешил, а потом резко, без замаха врезал мне кулаком по скуле. Удар был не то чтобы сильный, но неожиданный, поэтому я грохнулся на пол и мотнул головой, пытаясь прийти в себя.

– После уроков за школой, чмо, – процедил Зяба, пнув меня ногой в бедро. Кот, хихикнув, показал мне язык и поплелся за товарищем. Настроение у него было получше, наверняка неплохо пиздюков потряс на бабло.

– Зря ты так резко, – буркнул Нефор, протягивая мне руку и помогая подняться. Он все это время стоял у стены и так и не вмешался. – Сначала палку какую найди, а потом хуярь от души.

– Ага, – хмыкнул я и сплюнул кровавым сгустком на пол. Зяба разбил мне губу, но на сладкое оставил встречу после уроков. – Хуй с ним, справлюсь.

– Как же, – усмехнулся Серый и махнул рукой. – Погнали на урок, а то Кукушка снова распиздится.

На уроке истории Алёнка удивленно подняла брови, когда я вошел в класс и сел за парту. Я лишь криво улыбнулся и пожал плечами, но её пантомима не устроила, и Огурцова, пользуясь паузой, когда Кукушка отправилась за журналом, учинила допрос.

– Тём, что случилось? – шепотом спросила она. Я снова пожал плечами и глупо улыбнулся.

– Выебнулся на того, на кого не следовало.

– Зябликов или Кот?

– Зяба… – я потрогал ноющую губу. Вроде не сильно ебнул, а болит, словно трубой переебали.

– Мне бы твою смелость, – вздохнула она, заставив удивиться уже меня. – Знаешь, как я себя пытаюсь заставить ответить им? А ничего не получается. Сразу ноги трястись начинают.

– Знаю, Алён, – кивнул я. – У меня также. Сегодня просто… хуй его знает, если честно. Что-то лопнуло внутри, и я его толкнул, ну а он меня ебнул. Лан, забей.

– Тём, они тебя покалечат когда-нибудь, – тихо ответила Алёнка, прикасаясь пальцами к руке. Я не дернулся. Её прикосновение было приятным. Мягким и нежным. – Может, лучше уже досидеть спокойно два года, и все?

– Может, – буркнул я. – Если опять не перекроет. Ладно, хер с ними со всеми. Вон, Кукушка уже пришла, сейчас опять орать начнет.

– Закончили разговорчики! – рявкнула классная, подтвердив мою догадку. Только вот посмотрела она на нас с Огурцовой, а не на Дэна, который громко обсуждал с Зябой вчерашнюю тренировку.

Чем ближе подходил шестой урок, тем больше я нервничал. Запал пропал после пиздюлины Зябы и возвращаться не собирался. Я не слушал учителей, забыл записать домашнее задание и мыслями был на пятачке за школой, где обычно разрешались все споры. Я не знал, что будет и поэтому боялся. Боялся неизвестности. Может, придется драться с Зябой раз на раз. Может, кто-то другой решит размяться на лохе, как это частенько бывало. Кот вообще любил отрабатывать удары на Щенкове и если бы Щенков остался учиться дальше, то традиция бы точно продолжилась.

Но как только прозвенел звонок с шестого урока, я вдруг смирился. Смирился с тем, что получу пизды. С тем, что придется объясняться с родителями за грязную или испорченную одежду. За учебники, которые обязательно разорвут уроды.

– Алён, возьмешь мой пакет? – тихо спросил я Огурцову, когда мы шли к выходу. За нами, на небольшом расстоянии следовал Кот. Наверняка следил, чтобы я не съебался. Алёнка лишь кивнула и, забрав пакет с учебниками и тетрадками, тяжело вздохнула.

– Прости.

– За что? – криво улыбнулся я.

– За то, что не знаю, как тебе помочь, – ответила она и поджала губы.

– Э, Ворона? Выход там, – издевательски бросил Кот, когда я по привычке пошел дальше. Сжав зубы, я повернулся и кивнул.

– Знаю. Пошли, – ответил я и, улыбнувшись Алёнке, вышел из школы вместе с Котом, который не отказал себе в удовольствии и отвесил мне поджопник.

Пятачок за школой был удобным для выяснения отношений. На него не выходили школьные окна, и учителя там не отирались. С одной стороны была бетонная стена, исписанная углем и краской, с другой пятачок закрывали кусты и деревья. Идеальное место для махачей.

Здесь Дэн впервые схлестнулся с Зябой и отпиздил его. Здесь Кот отрабатывал удары на Шпилевском и однажды так сильно заехал еврею по солнечному, что Лёнька двадцать минут лежал на земле и хватал ртом воздух. Здесь выяснялось, кто круче и чья девка пизже. Здесь могли подраться бывшие друзья и старые враги. Порой мне казалось, что асфальт на пятачке потемнел не от времени, а от крови, которой здесь пролилось немерено из разбитых носов.

Подойдя к пятачку вместе с Котом, я увидел толпу народа. Помимо Зябы и Дэна собрался почти весь мой класс, пришли даже старшаки из других классов и табун пиздюков, которых Кот разогнал смачными поджопниками. Я увидел Шпилевского в уголке, а чуть позже к нему присоединилась и Алёнка, держащая в руках мой пакет с учебниками.

– Съебаться хотел, – сказал Кот.

– Ничего не хотел, – буркнул я и увернулся от подзатыльника.

– Дерзкий ты дохуя стал, Ворона, – процедил Зяба, подпрыгивая на месте. – Надо тебе пизды дать и место твое указать.

– Хули его указывать, когда оно и так всем известно, – заржал Кот и, сплюнув на землю, повернулся ко мне. – Смочи горло, Ворона.

– Отъебись, – тихо бросил я, но Кот услышал, и его маленькие глазки снова налились кровью.

– Чо ты сказал? Хуйло, – выдохнул он и зарядил мне левой по подбородку. В глазах вспыхнули и тут же погасли черные звезды, а рот наполнился кровью. Кот усмехнулся и добавил мне правой, выбивая воздух из груди.

– Зашквар об лоха руки марать, Котяра, – сказал кто-то из толпы. – Пусть сам раз на раз отвечает за пиздеж.

– Но иногда надо, братва, – вальяжно протянул Зяба и, подскочив ко мне, въебал ногой по бедру. Я упал и лишь чудом успел закрыть лицо, пока в него не прилетел ботинок Зябы. Пальцы, принявшие на себя удар, заныли от боли, но мне почему-то стало смешно. Нервный смешок вывел из себя не только Зябу и Кота, но и кого-то из толпы. Я охнул, когда кто-то врезал сзади по затылку.

– Хули ржешь, чмо? – прорычал Зяба, наклоняясь ко мне. Но меня продолжал душить смех, что злило его еще больше. – Ща, блядь, выбьем из тебя смехуечки.

– Ты-то выбьешь, – без стеснения заржал я, но смех вышел истеричным. – Гондон!

Удар, еще удар, ногой по голове, ногой по яйцам. Меня били методично, словно не было злобы и так нужно. Удары отзывались в голове гулким эхом, а пальцы трещали и гнулись, когда чей-нибудь кулак или ботинок врезался в них. Я пытался закрыть лицо, но несколько особо сильных пиздюлин прошли. Левый глаз заплыл полностью, а правый видел очень хуево. Все было в каком-то сраном красном тумане. Боли не было, была лишь давящая тяжесть, разливающаяся по телу после каждого удара.

– Хватит! Вы его убьете! – искаженный крик Алёнки среди рева, мычания и моего истеричного смеха.

– Пошла нахуй, Огурцова, – ответил ей Заяц. Его голос прозвучал очень близко, а после него прилетел очередной удар в ухо. Теперь я почувствовал боль. – Хули ты ржешь, Ворона? Ты ебанутый? Или тебе весело?

– Весело ему, – ответил запыхавшийся Зяба, пытавшийся выцелить мои отбитые яйца. Я чувствовал его удары, но болело почему-то только ухо. – Ща, нахуй, будет грустно. Пидорас, блядь!

– Еще будешь выебываться? – спросил Кот, схватив меня за волосы и посмотрев в глаза. Вернее, в один глаз, который еще не успел заплыть. – Или хватит?

– Х… хватит, – прохрипел я и улыбнулся. Но Кот и остальные, тяжело дыша, бить меня дальше не стали.

– Ебнутый какой-то, – буркнул Дэн, подходя ближе, но потом его голос отвердел, как хуй при виде Панковой. – Ворона получил пизды за выебоны, понятно? Выебнулся на того, кто по масти выше, за это его и наказали. Кто хочет еще выебнуться? Выходите сюда и предъявляйте. Ответим по чести.

«Нет у вас чести. И никогда, блядь, не было», – мысленно ответил я. И сказал бы вслух, если губы и язык могли бы шевелиться.

– Пиздец, ты еблан, Ворона, – хохотнул Кот, а Зяба добавил.

– Первый раз такого дебила вижу, – кивнул он и, прочистив горло, плюнул в меня. – Лан, погнали, пацаны. Дайте сижку, не в падлу.

– Чо, свои проебал…

Окончания вопроса Кота я не услышал. Я просто лежал на земле, втягивал теплый воздух разбитым носом и улыбался. А потом вздрогнул, когда меня коснулись чьи-то пальцы.

– Пиздец, – я узнал голос Алёнки и снова улыбнулся. – Тёмка, ну вот нахуя?

– Не… знаю, – ответил я. Тело начало болеть, и теперь я сполна ощутил удары уродов. Меня коснулся еще кто-то.

– Ты в натуре дурачок, – голос Нефора, в котором чувствуется улыбка. – Нахуя было их провоцировать? Хули ты своим поведением добился?

– Не знаю, – снова повторил я.

– Н-надо его д-домой отвести, – робко встрял в разговор Лёнька Шпилевский. Он тоже стоял рядом, и в глазах еврея наверняка горел ужас.

– Умыться ему сначала надо, – перебил его Нефор. – Ворона, у тебя родаки дома сейчас?

– Не… – мотнул я головой, когда мне помогли подняться. – Мамка в деревне, папка на смене до завтра.

– Тогда в себя придешь. Давай, поможем до дома дойти.

– Не надо. Я сам, – хрипло ответил я и повернулся к Алёнке. – Пойдем?

– Ага, – в её глазах стояли слезы, но она собралась с духом и взяла меня под руку. – Пошли. Потихоньку, не торопись.

– На ментов не нарвись, – посоветовал Нефор. – Доебутся, хули ты такой красивый по району гуляешь…

Я кивнул и, опершись на Алёнку, медленно поплелся домой. Хотелось только одного – умыть рожу и лечь на диван. А потом сдохнуть, чтобы больше не вариться в этом кошмаре.

Мне повезло, что по пути домой я не встретил никого из своего двора. Ни старшаков, ни бабок, ни Катюши, который вечно околачивался рядом с моим подъездом и стрелял мелочь у прохожих. Алёнка помогла мне войти, подождала, пока я умоюсь, а потом проводила до кровати.

– Тём, почему ты смеялся? – тихо спросила она, комкая в руках старый носовой платок. – Это… Ну, странно было.

– Не знаю, – хмыкнул я. – Наверное понял, что только так могу их выбесить. Ну и выбесил, блядь. Родители увидят, вообще охуеют. Да и вообще, само как-то вышло. Типа истерики.

– Отлежись завтра, – ответила Алёнка. – Не приходи в школу.

– Не приду, и они поймут, что добились своего, – упрямо мотнул я головой и поморщился, когда в висках заломило. – Все нормально, правда.

– Не делай так больше, Тём. Ладно?

– Ладно, – кивнул я и взял Алёнку за руку. – Не переживай так.

– Как тут не переживать, – скупо улыбнулась она, и её щеки порозовели.

Когда Алёнка ушла, я с трудом поднялся с кровати и поплелся на кухню. Потом налил себе в тарелку холодного супа и жадно сожрал его вприкуску с кровью из разбитой губы. Завершила обед рюмка водки, бутылка которой нашлась в холодильнике. Папка редко к ней прикладывался, потому что водка была хорошей, и выпивал только за ужином, «для аппетиту», как он говорил. Я же просто хотел выпить и хоть как-то приглушить боль истерзанного уродами тела.

Найдя в туалете отцовскую «Приму», я закурил и уставился на свое отражение в зеркале. На первый взгляд не так уж и страшно. Левый глаз заплыл, губы разбиты, а нос опух и смотрит чуть в сторону. Бровь разбита, и на скуле фиолетовая гематома. Не так и страшно.

Отец, неожиданно вернувшийся вечером с работы, замер на пороге, когда я вышел в коридор. Он нахмурился, подошел ближе и заглянул в глаза. Я же просто молча смотрел на него, а он отвечал мне тем же. Потом махнул рукой, прошел на кухню и, достав водку, налил две рюмки.

– Выпей, Тёмка, – тихо бросил он и, опрокинув свою, поморщился. Я выпил и сел на табуретку рядом. Папка помолчал еще с минуту, а потом спросил: – Свои или залетные?

– Залетные, – соврал я, зная, что скажи я правду, отец завтра школу по кирпичу разнесет, а меня потом зачморят так, что я охуею. – После школы подловили, денег просили, а у меня не было. Вот и побили.

– Животные, – покачал головой папка. – Были же когда-то люди, а потом сразу, блядь, животными все стали. Семёну вон вчера вечером арматурой по голове прилетело. Домой шел и в подворотне получил. Сумку забрали, а в ней одежа грязная и все.

– Живой? – спросил я. Папка кивнул и, чуть подумав, налил себе еще рюмку. Я покачал головой, когда он вопросительно на меня посмотрел. В голове еще шумел алкоголь, а я не хотел напиваться. Да и неправильно это как-то, с родителем пить.

– Живой, да кто его знает, что завтра будет. Народ звереет. Не люди, а звереныши по улицам ходят. Ничего человеческого в них не осталось. Денег нет, еды нет, в стране бардак. Грызут друг друга, – папку понесло в любимые дебри, но я молчал. Каждому надо хоть иногда выговариваться. – Эх. Ладно. Мамке будем говорить?

– Не, – поморщился я. – Она через неделю приедет, а там сойдет все. Ты ж знаешь, па, что на мне, как на собаке.

– Знаю, – горько усмехнулся он и осторожно похлопал меня по плечу. Хоть и было больно, но я сдержался и даже попытался улыбнуться. Не получилось, губа снова лопнула. – В школу пойдешь завтра или отлежишься? Можа записку написать или Синицкой вашей позвонить?

– Не. Пойду.

– Ладно, – было видно, что папка не поверил моему рассказу, но промолчал. – Я за вещами заскочил. Смена в ночь. Завтра приду. Обещали зарплату дать, а там… кто его знает, Тёмка. Ты, это… хотя… ладно. Пошел я.

– Пока, пап, – кивнул я и, проводив его, налил себе еще водки, после чего отправился спать. И уснул сразу же, как голова коснулась подушки. Сны были черными и молчаливыми. А утром пришла адская боль.

Болело все тело, а лицо, на удивление, опухло лишь немного. Заплывший глаз приоткрылся, и в целом я выглядел нормально. Если не считать отбитых ребер и трещащей головы. Выпив чаю, я завернул в бумагу два куска хлеба с салом, бросил в пакет яблоко для Алёнки и поплелся в школу.

– Ебать ты бурый, Ворона, – глумливо захихикал Зяба, которого я встретил по пути в школу. Он и Кот курили на углу вместе со старшаками из другого класса.

– Чот мы слабо тебя отхуярили, – с сомнением бросил Кот, рассматривая мое лицо. – Считай, по жопе отшлепали и все. Еблет только чутка опух, да глаз как залупа.

– Да хуй с ним, – отмахнулся Зяба. – Выебнулся – получил. Пиздуй, Ворона, нехуй с нами тут стоять.

– Ага, вали нахуй, – пихнул меня в плечо Кот и повернулся к старшакам. – Бля, вчера такую цыпу чуть не склеил…

– Правильно сделал, что пришел, – кивнул мне Нефор, которого я встретил на ступенях. Он, не стесняясь, курил прямо на крыльце и, когда я подошел, протянул руку.

– Не очень хотелось, – честно признался я и, взяв предложенную сигарету, затянулся.

– Ты показал, что тебе на них похуй, – пояснил он, приглаживая волосы, которые растрепал порыв ветра. – Не зассал и пришел. Это заметят, поверь.

– Мне похуй, кто и что заметит, Серый, – буркнул я, делая еще одну затяжку. – Я пришел, потому что так надо.

– Понимаю. Погнали на урок?

– Не, я Алёнку подожду. Ты иди.

– Лады, – кивнул Нефор и, стрельнув окурком в сторону мусорки, зашел в школу, а я остался на крыльце ждать Огурцову.

На длинной перемене, когда мы спрятались от всего мира под лестницей и точили хлеб с салом, я повернулся к Алёнке и, чуть подумав, сказал:

– Знаешь, что самое смешное?

– Что? – напряглась она, но увидев улыбку на моем опухшем лице, немного расслабилась.

– Нихуя ничего не изменилось. Я как был лохом, так им и остался. Несмотря на то, что выебнулся и не зассал прийти в школу сегодня. Всем похуй на меня и мои поступки. Словно вчерашнего и не было вовсе.

– Не всем, – тихо перебила она и, отложив яблоко в сторону, взяла меня за руку. – Не всем похуй, Тёмка.

Глава десятая. Маленькие радости.

Я редко записывал в свою тетрадку радостные моменты, которые все же случались в моей жизни. Так получалось, что в основном в тетрадь выливалось зло и боль. То, что я хотел бы вытащить из своей головы, надеясь на то, что оно забудется. Радостных моментов было мало, но они были. Я покривил бы душой, если бы сказал, что это не так.

Однажды, в середине восьмого класса, папка притащил откуда-то ведро соленой кильки и два мешка картошки, пусть и чуть подпорченной. Половину вечера мы с мамой, глотая слюни, отрывали кильке головы и выколупывали пальцем кишки, а очищенные тушки складывали на тарелки елочкой. Папка сидел рядом, чистил картошку старым, почти сточенным ножом и улыбался, глядя, как мы тайком кладем чищенную кильку себе в рот.

Вторую половину вечера мы ели кильку с вареной картошкой, и до сих пор я не могу забыть тот вкус, ту сытость, и то тепло, что подарил нам нехитрый ужин. На дикий сушняк никто не обращал внимания, а килька порой съедалась вместе с хвостом, причем родители, думая, что я не замечаю, ели лишь маленьких, оставляя мне крупные и упругие тушки. Из этой кильки мама варила вкуснейшие супы, и я умудрялся наесться одним половником. Картошка обычно жарилась или отваривалась и толклась. Тогда мама добавляла в неё ложку подсолнечного масла, которое мы с папкой привозили из деревни, солила, и получалось очень вкусное и сытное блюдо. Я называл его «толкушкой» и любил, когда мама так делала.

В другой раз папка приволок похожей на кильку рыбы, тоже мелкой, но сырой. Мама побежала по соседям, собирая муку, а потом мы до ночи жарили рыбку в кипящем масле. Праздник случался и тогда, когда папке давали зарплату. Небольшую, по меркам нашего города, но желанную.

Всё сразу расписывалось в тетрадке: кому, что и зачем нужно. Писались примерные цены, обсуждалась важность той или другой покупки. А я, вечером подойдя к пьяному папке, выклянчивал себе немного мелочи. Иногда он и сам покупал сладости по пути с работы. То масляный торт возьмет, то кремовый рулет, а однажды, когда им частично выплатили долги, притащил домой блок «Сникерса». Я спиздил пять штук из коробки и в школе слопал их с Алёнкой под лестницей. Один я сунул незаметно ей в карман, чтобы дома съела.

В другой раз папка купил на рынке у алкаша из соседнего двора плеер «Сони». Алкаш, сам того не ведая, отдавал игрушку за копейки, и папка успел оттеснить наглую бабу, которая ебала алкашу мозги, требуя скинуть цену. Он подарил мне плеер вечером, когда я вернулся из библиотеки, и долго смеялся, увидев мои слезы, потому что такой подарок для меня поистине был царским. Не знаю, да и похуй, где и у кого алкаш спиздил плеер, но этот небольшой кусочек пластика с проводами часто спасал меня от жесткой реальности и давал возможность, хоть на мгновение отвлечься от проблем. Кассеты тогда стоили недорого, в моду входили «сидюки», поэтому я мог собрать за неделю небольшую сумму из денег на обеды и купить себе что-нибудь новое на Блохе. Или просил друзей записать на старую кассету подборку новья.

До десятого я слушал всякую хуйню. Алёну Апину с Муратом Насыровым, сборники «Союз» и «Евродэнс», даже ебаный «Балаган Лимитед» себе купил со «Сплином» до кучи, который хоть как-то отличался. Все поменялось с приходом в наш класс Нефора.

Он как-то дал мне пару кассет на денек, просто послушать. На одной был любимый им «Black Sabbath», а на другой прошлогодний альбом немцев «Helloween». И если Оззи прошел мимо меня, почти не зацепив, то тыквоголовые наполнили жизнь новыми красками. Серый, у которого дома был музыкальный центр, и о котором я мог только мечтать, переписал мне кассету и накидал на другую винегрет из того, что ему самому нравилось. Слушая первый раз «Cannibal Corpse», я чуть не проблевался. От странной музыки разболелась голова, да и на привычную мне музыку она никак не походила. А через неделю я вполне комфортно засыпал под булькающий рёв Криса Барнса и отборное молотилово.

Однажды Серый пригласил меня зайти, когда мы делали совместный доклад по географии, и я охуел, увидев, как он живет. Отец Нефора был барыгой и частенько мотался в Москву за товаром, откуда привозил Серому разные ништяки.

Его комната была сплошь увешана разными плакатами, и я впервые в жизни увидел, как выглядят те, чью музыку я слушаю. У кровати стоял музыкальный центр с чейнджером на три диска и с огромными колонками. Когда Серый включил что-то фоном, у меня мурашки побежали по спине. Дешевые наушники и качество аудиокассет не могло соперничать с этим ебаным монстром японского технопрома. Дисков у Нефора было дохуя. Почти всё чистая лицензия, что для нашей глухомани сродни золоту. Ну а увидев в уголке видеодвойку, я задохнулся от зависти. О видаке я тоже мечтал, как и многие, кто не мог себе его позволить.

Именно Серый, глумливо улыбаясь, показал мне первую порнушку. Получасовой фильм, где бабу с волосатой пиздой дерут два мужика, дал мне пищу для дрочки на полгода. По сравнению с большинством пацанов нашего района Нефор жил охуенно. Посоперничать с ним мог только Дэн, у которого батя тоже владел киосками и терся с местными бандюками. Только Дэн меня домой к себе не приглашал. «Не та масть», как он любил говорить.

– Вот это вообще заебись! – восклицал Серый, доставая очередной диск и вставляя его в музыкальный центр. – Мне братаны посоветовали. Таких груженых гитар я, блядь, еще не слышал.

– Облога прикольная, – кивал я, рассматривая пластиковый бокс. – «Vader». Типа, Дарт Вейдер?

– Ага, который ледяной водяры нахуярился и к микрофону полез проблеваться, – хохотнул тогда Серый, тряся головой под качевые риффы. – Заебись же?

– Ага. Заебись, – соглашался я, потому что Серый в музыке шарил лучше меня. Я только начал увлекаться металом, а он давно уже в деле и переслушал тонну разной хуйни. – Запишешь мне?

– Не вопрос. Кассета есть?

– Поищу, – вздохнул я, понимая, что свободных кассет не осталось.

– Ладно, на свою закатаю, потом отдашь, как наслушаешься. А вообще, копи на «сидюк». Буду тебе болванками нарезать. У братана есть комп с резаком. Там и звук чище будет, и удобнее слушать.

– Ага. Где бы еще деньги на сидюк найти, – усмехнулся я и, рассовав кассеты по карманам, протянул Серому руку. – Лан, погнал я. До завтра.

– Покеда.

Иногда старшаки нашего двора устраивали летним вечером посиделки, на которые мог прийти любой. То ли Мафон травы обсаживался, то ли водку нормальную пил, но в эти вечера он не говнился и не доебывался. Сидел с блаженной улыбкой на столиках за гаражами, курил самокрутку и слушал, как Дрон играет на гитаре.

Я любил порой подсесть к ним, взять предложенную кружку с домашним вином, которое Ебало привозил из деревни, и, вдыхая сладкий запах, слушал песни: «Гражданскую оборону», Цоя, «Сектор Газа», набиравший популярность «Сплин» с «Королем и Шутом» и других звезд русского рока. Пацаны и девчонки, забыв о понтах, кастах и различиях, весело орали «Орбит без сахара», а я тихонько подпевал и улыбался, глядя, как меняется Мафон или Дрон, превращаясь в обычных пацанов с района.

– Ты со мною забудь обо всём,

Эта ночь нам покажется сном,

Я возьму тебя и прижму, как родную дочь… А-А-а-а-а! – хором выводили Дрон и Мафон. Голос у Дрона красивый, глубокий и чувственный. Словно сам Юра Хой почтил нас своим присутствием и сейчас поет для простых ребят с окраины. Летом двухтысячного Юры не станет, но пока мы сидим, обнявшись, и орем его песни. Уроды и люди, люди и уроды, которые сегодня равны.

*****

Я с детства любил книги. Единственное, что мне чаще всего было по карману. Да и дома всегда была большая библиотека, которую родители собирали всю жизнь. Детективы, приключения, Конан Дойль, Агата Кристи, Жюль Верн и Дюма. И, конечно же, обязательный БЭС – здоровенный и тяжелый энциклопедический справочник, который частенько выручал меня в подготовке докладов в школе.

Порой папка, получив зарплату, подзывал меня к себе и, хитро прищурившись, сообщал, что завтра мы идем в книжный магазин, где я могу выбрать себе три любые книги. И… здравствуй бессонная ночь.

С горящими глазами я метался на кровати, пока рядом спали родители. В голове мелькали названия и обложки книг, которых я жаждал больше всего. Только три книги, но какие, блядь, выбрать? И эти муки были одними из самых приятных в детстве.

Утром мы с папкой завтракали, одевались и шли в книжный магазин, который располагался внизу на проспекте. Старый, еще не успевший сбросить с себя совковое оформление и былое величие, он был заполнен книгами до потолка. В конце девяностых на прилавках появилось много чего: красочные комиксы про черепах-ниндзя, удивительные и откровенные «Велес» и «Красная кровь», «Бестселлеры Голливуда» для тех, у кого не было видака, а фильмы посмотреть хотелось, пусть и себя в голове. Переиздания классики, эротика и… самое мое любимое – фэнтези и фантастика, которая хлынула в книжные в большом количестве. Я возвращался домой счастливым, бережно прижимая к себе книжки, и, только войдя в квартиру, бежал читать. Читал запоем, проглатывал и порой начинал читать заново, стараясь снова пережить те эмоции.

Но после дефолта новые книжки и походы в книжный становились все реже и реже. Оно и понятно, мы и так последний хуй без соли доедали, поэтому книги отошли на второй план. Но не для меня.

На зимних каникулах в десятом классе я обнаружил целые залежи сокровищ в районной библиотеке, куда был записан. Они стояли в двух огромных шкафах, прямо за столом библиотекарши и двумя ящиками с карточками читателей. Книги, которые библиотека покупала и потом за небольшую сумму выдавала их любому желающему.

Бесплатные книги меня давно не прельщали. Я перечитал всю классику советской и зарубежной фантастики и хотел чего-то нового. Поэтому при выборе между новой кассетой для плеера или книжкой в библиотеке чаще всего побеждала последняя. Была и проблема. Некоторые книжки нравились мне настолько, что я хотел их иметь в своей библиотеке. Вариант с тем, чтобы прийти и сказать, что книга проебана, отпадал. Штраф за платную книгу, которую ты не вернул, был конским, и тебе потом наотрез отказывались выдавать новые. Поэтому, чуть поразмыслив на каникулах, я решился на воровство.

План был прост и наивен. Я брал за пять рублей понравившуюся книгу, читал и, если книжка покоряла меня, то я её воровал. Воровство проходило по одному сценарию: за спиной библиотекарши, где стояли шкафы с платными книгами, находилась и дверь в хранилище. Там обычно лежали книги, не пользовавшиеся спросом, и я, будучи частым гостем библиотеки, знал, какие именно. Томики детских сказок, русская классика в ебунячих количествах и специализированная литература.

Вернув платную книжку, я возвращался через пару дней и, увидев, что она все еще стоит на полке, приступал к делу. Со стеллажа изымалась русская классика, стоящая там в единственном экземпляре, и пряталась куда-нибудь к физике или философии. Потом я подходил к библиотекарше и, улыбнувшись, говорил.

– «Грозу», Островского можно?

– А чо, тама кончилась? – лениво ворчала библиотекарша, не желая отрывать жопу от стула. Я мотал головой, и она, кряхтя, как древний трактор, уплывала в хранилище. В этот момент я быстро хватал нужную мне книжку и засовывал в брюки, прикрыв сверху свитером. Затем, забрав ненужную классику, бросал её в пакет и уходил домой, чтобы завтра же вернуть обратно, так ни разу и не открыв.

Дома я, боясь спалиться, избавлял книгу от всех упоминаний, что она из библиотеки. Выдавленные шариковой ручкой цифры на обложке сминались и затирались, кармашек под формуляр отрывался, а едкий клей бережно счищался отцовским лезвием для бритья. Со штампами было проще. Чернильные подушечки были полусухими, поэтому сами штампы выглядели бледно, но и способ избавиться от них был.

Сварив яйцо, я быстро чистил его и, дуя на обожженные пальцы, принимался катать кругляш по штампу, пока он почти полностью не исчезал. Если яиц дома не было, то я просто копил спизженные книги, а потом одним яйцом убирал штампы. Естественно, яйцо съедалось, и однажды я нехило так обосрался, когда сожрал синий от чернил белок. В дальнейшем яйцо сразу улетало в унитаз или в окно, а я перестал искушать судьбу. Лишь бабка-соседка с первого этажа, которой синее яйцо как-то раз упало на подоконник, чуть инфаркт не получила. Она потом долго рассказывала остальным соседкам о том, что на неё порчу наводят. Но это были мелочи, потому что моя библиотека начала потихоньку разрастаться.

Так я накопил себе неплохую коллекцию фантастики и фэнтези, не забыв о модных тогда «Бестселлерах Голливуда». Видака у нас по-прежнему не было, а читать «Чужих» и «Робокопа» было так же увлекательно, как и смотреть их у Нефора дома вместе с новинками. Фантазия полностью заменяла фильм. Книги я воровал аккуратно и не больше двух-трех в месяц, боясь спалиться. А когда к делу подключилась Алёнка Огурцова, то пришлось менять локацию, благо библиотек в нашем районе было несколько.

Нет, Алёнка книги не пиздила и если бы узнала, то перестала бы со мной разговаривать. Она, не имея возможности купить себе книги, завороженно слушала мои рассказы на перемене под лестницей. Иногда я давал ей свои, но каждый раз, как она их отдавала, в глазах Алёнки появлялась грусть. Хуй знает, чем я тогда думал, но решение снова быстро пришло в голову. В пятнадцати минутах ходьбы от нашей библиотеки находилась еще одна. И в ней тоже стояли шкафы с платными книгами. Проблема была только в том, что посетителей в библиотеке было много, а еще за книгами следила не одна библиотекарша, а две. Одна из них, молоденькая и стройная, но с огромными сиськами, частенько фигурировала в моих фантазиях, когда я дрочил ночью, если не мог уснуть.

Правда, со временем я просек, когда в библиотеке меньше всего народу и когда остается работать одна библиотекарша. Я выбрал старую бабку, которая вечно пиздела на меня, если я набирал больше трех книг.

– Можно подумать, ты все это прочитаешь, – ворчала она.

– Прочитаю, – исподлобья отвечал я, понимая, что у молоденькой, которая всегда мне улыбалась, точно ничего пиздить не буду, а вот вредную старуху точно накажу.

Я давно знал, какие книжки Алёнке понравились больше. Она несколько раз брала у меня «Властелина колец» и «Сагу о Фафхрде и Сером мышелове», Энтони Пирса и Спрэг де Кампа, которых потом отдавала с тихим вздохом, думая, что я не замечаю. Я мог бы подарить ей свои книжки, но так получилось, что их я тоже любил. Не меньше, чем Алёнка.

За два месяца я успел украсть все, что наметил. Оставался только «Властелин колец», которого частенько не было на полках. «Хоббит» у Алёнки был свой, мы с ней купили его на блошином рынке у одной из бабок, вытащившей на продажу кучу вещей, пропахших нафталином, и стопку книг. Алёнка, кусая губы, долго смотрела на «Хоббита», пока я, не устав от этого, вытащил из кармана деньги и отдал бабке.

– Я не могу, – мотнула она головой, когда я протянул ей книжку.

– Иди в жопу, Огурцова, – буркнул я. – Нахер мне вторая. Потом отдашь, как деньги будут. Считай, что я тебе занял.

– Спасибо, Тёма, – улыбнулась она, прижимая книжку к груди.

Остался «Властелин колец», и когда я наконец-то увидел заветные три томика на полке, то невольно выругался. Сегодня, вместо бабки, за столом сидела молоденькая. Она, как и всегда, улыбнулась мне и, перегнувшись через стол, подмигнула.

– Тут фэнтези нового привезли. Ты, вроде, часто такое берешь, – сказала она, кивая на шкаф с платными книгами. Но я, вытаращив глаза, смотрел на её сиськи, которые были в опасной близости от меня. Два приятных, округлых холма, все еще подернутых загаром, несмотря на зиму. Молоденькая, заметив мой взгляд, покраснела и, вернувшись за стол, кашлянула. – В общем, смотри. Если что-то нужно, я отложу.

– Ага, – выдавил я из себя улыбку и махнул рукой в сторону бесплатных книг. – Мне по физике надо посмотреть.

Через две минуты я яростно дрочил в закутке, между пыльными лабораторными пособиями по физике и химии, куда если кто и заглядывал, то точно по ошибке. Дрочил, представляя, как молоденькая скачет на мне, и вероятность обнаружения другими читателями лишь сильнее раззадоривали меня. Кончив, я невольно поморщился, увидев, что испачкал книги. Хуй с ними, вряд ли кто-то будет читать это старье, кроме Рыгало и ей подобных. Слой пыли явно говорил о том, что эти книги нахуй никому не нужны и зря занимают место.

«Властелина колец» я не стал красть и тоже купил его на блошином рынке у насупившегося пиздюка и его матери, которые, как и многие, пытались хоть как-то заработать денег, продавая ненужное из дома.

– Сколько? – спросил я, кивая на потертые книги в кремовой обложке. Пиздюк открыл было рот, но мать его одернула и, прищурившись, посмотрела на меня.

– Пятьдесят за три, – я присвистнул и покачал головой.

– Дорого, новые дешевле стоят.

– За сколько возьмешь?

– За двадцатку, – я вытащил деньги, которые копил и протянул ей. Тетка чуть поколебалась, а её пиздюк пустил слезу.

– Двадцать пять, – буркнула она, забирая у меня деньги. Я вздохнул и, покопавшись в карманах, вытащил мятую «пятерку», которая тоже отправилась в руки продавца. – Посмотри, может еще чего найдешь. Вот еще книги, журналы…

– Не, спасибо, – помотал я головой и, взяв книги, подмигнул пиздюку, который еле сдерживал слезы. Уходя, я услышал, как его прорвало, и он истерично выговаривает что-то матери. На обратном пути, когда я снова проходил мимо, он жрал беляш с мясом и проводил меня равнодушным взглядом, забыв о книгах начисто.

Прямо с рынка я зашел к Алёнке. Она открыла мне дверь, мокрая от пота, в мамкином платье. На руках резиновые перчатки, рядом ведро с мыльной водой, воняющее хлоркой. Уборка поди в самом разгаре.

– Держи, – хмыкнул я, протягивая ей книги. Алёнка, сняв перчатки, осторожно взяла их в руки, и её глаза расширились от удивления.

– Тёмка, ты чего? – хрипло спросила она, жадно рассматривая обложку, на которой было написано «Властелин колец: Братство кольца».

– Да ханыга какой-то продавал на рынке. Я помню, ты мои до дыр уже зачитала, – отмахнулся я, ковыряя носком ветхий коврик у Алёнкиной двери. – Пусть у тебя свои будут.

– Тём, у меня нет…

– Иди в жопу, Огурцова. Он их за копейки продавал. Потом отдашь, – соврав, ругнулся я и, улыбнувшись, ехидно на неё посмотрел. – Можешь выкинуть, если так гордость душит.

– Иди ты, – чисто и искренне рассмеялась она, а потом, резко подавшись вперед, обняла меня. Я почувствовал её груди, маленькие и упругие. – Тём, я…

– Не за что. Читай на здоровье, – хмыкнул я и, развернувшись, помчался вниз по ступеням. Ночью мне приснилась Алёнка, а я стеснялся подойти и поцеловать её. Наверняка она догадывалась, что я ворую книги из библиотеки, но ничего мне не говорила. Может, оценила мои порывы, а может, понимала, что другими путями не получит этих книг. В любом случае, за одну Алёнкину улыбку и эти объятья я готов был повторить все вылазки снова.

Радостных моментов было мало, но они были. Пусть и небольшие, они порой освещали мою жизнь, принося в неё то тепло, в котором я нуждался. А я старался делиться этим теплом с Алёнкой, которой приходилось порой хуже, чем мне. И эти книги, как и бутерброды, пусть и были мелочью, но мелочью, которой я делился от всего сердца.

Глава одиннадцатая. Отстоять своё.

Каждый день моей жизни – это ебаная борьба. Она идет постоянно, заставляя истощаться нервные клетки и желание жить. Борьба идет по пути в школу, продолжается в школе и по пути домой. Даже дома и на улице приходится бороться. С уродами, с людьми, со своими комплексами и страхами. И в этой борьбе почти невозможно победить.

Издевательства над личными вещами в нашей школе начались в восьмом классе. Тогда одуревшие от безнаказанности Кот, Зяба и Глаза нихуя ничего не стеснялись. Они могли вывалить содержимое портфеля Шпилевского в унитаз и залить мочой учебники. Могли порезать портфель Алёнки лезвиями, а моим пакетом поиграть в футбол на перемене, измочалив его до состояния половой тряпки.

Мафон мог отжать у любого пиздюка на улице шапку, а с залетных снимали куртки и обувь. Одежда потом загонялась своим, или же мафоновские бляди стояли на Блохе и торговали отжатыми вещами, чтобы наскрести своему ебарю на бухло, траву и сигареты. Как-то раз двоих залетных, хуй знает что забывших в нашем парке, раздели догола, отпиздили, а шмотки сожгли при них в мусорке. Местные предпочитали не выебываться и носили что-нибудь неброское, такое, на что ни один взгляд не ляжет. Понятно, что старшаки, типа Толика-спортсмена, ходили в том, в чем хотели. Потому что знали, что на них никто не залупнется. А вот «малым», как они нас ласково иногда называли, везло меньше.

С меня неоднократно снимали шапки, однажды сняли новенькую куртку, купленную у турков на рынке, но со временем и я заматерел. Стоило только услышать: «Э, малой, поди-ка сюда», как я стартовал с места на второй космической и скрывался в лабиринтах пятиэтажек и расположенных во дворах гаражах. Бегал я быстро, поэтому меня редко догоняли и обирали. Но в школе съебаться было проблематично, поэтому я крайне редко брал или надевал в школу хорошие вещи. Порой с родителями до войны доходило, почему я не хожу в школу в новой куртке, купленной мне специально на десятый класс. Я заебался рассказывать им об уродах и что они с этой курткой сделают, поэтому просто молчал, пока мама, заламывая руки, начинала в очередной раз причитать. В хороших или новых вещах я гулял только днем и только по своему району. Мафон своих «дворовых» не трогал, разве что изредка мог что-нибудь попросить, когда не хватало денег на бухло. Поэтому в школу я ходил в одной и той же одежде: старых брюках, которые потом заменили джинсы из «секонда», на них даже Мафон бы не позарился, отцовском вытянутом свитере, колючем и жарком, и в старенькой ветровке. Туфли тоже были отцовскими, и уроды никогда не забывали подъебнуть меня, что я одеваюсь как бомж.

Ветровка была штопаной-перештопанной. Кот однажды скуки ради порезал её ножом в гардеробе, и я просидел полночи, чтобы худо-бедно её зашить, пока мамка не увидела. Моим свитером иногда играли в футбол на переменах, скатывая из него колючий шар. Это в десятом я додумался снимать свитер и прятать его с курткой под лестницей, где мы с Алёнкой проводили перемены. Конечно, зимой было холодновато, особенно когда рядом лопались трубы и школа пару недель стояла без отопления, но в итоге я привык. Всяк лучше, чем потом стирать свитер и пиздовать в школу утром в мокром, потому что он не успел высохнуть.

Шпилевскому везло меньше. Его рубашку столько раз обоссывали на физкультуре, вытирали ей жопу и что только не делали, но Лёнька всегда меланхолично подбирал одежду с пола, а утром приходил в ней же. Выстиранной и выглаженной. Свитер, по моей наводке, он тоже прятал. Но не в гардеробе, где до него могли добраться Кот и Зяба, а под лестницей, в старых ящиках. С личными вещами Шпилевскому тоже не везло: его «Электронику МК 33» Кот, веселья ради, разбил об стену. Хуй знает, как Лёнька смог его собрать, но на следующий урок по математике он пришел с этим же калькулятором, пусть и слегка погнутым. После школы Шпилевский всегда уходил с пустым пеналом. Уроды ломали его ручки и карандаши, а линейку гнули столько раз, что я порой удивлялся, как Шпилевский еще не заебался её выпрямлять.

Алёнке пакостили втихаря, потому что девчонка. Да и то, ей везло побольше. Максимум, что могла сделать Панкова или Куркина, так это порезать портфель или умыкнуть сменку, которую Алёнка всегда носила с собой. Тогда я пытался их оправдать, думая, что на самом деле они не такие уроды, как остальные, но потом понял, что точно такие же, как Дэн, Кот, Зяба и другие. Просто они боялись ответок или жалоб учителям. А пацанов не сдерживал никто.

Доставалось и нейтральным, типа Нефора. Его однажды поймали в туалете вечером, накинули на голову чью-то куртку и отпиздили до потери сознания. Когда Нефор пришел в себя, то обнаружил, что его «подстригли» – срезали волосы, которые валялись рядом на полу. А все из-за того, что он вдруг решился заступиться за Шпилевского, когда его чморил Дэн на потеху Панковой. После выходных он пришел в школу, подстриженный под «единичку», и, подойдя к Дэну, вытащил из кармана свою «бабочку».

– Еще раз такая хуйня будет – кровь пущу, – буднично бросил он, раскрыв перед Дэном нож.

– Еще раз такая хуйня будет – я тебя урою нахуй, – ответил ему Дэн, понимая, чем запахло. – Заступаешься за лоха, значит сам займешь его место. Нож достал – должен ударить. А если нет, то пиздуй отсюда и не сотрясай воздух.

На удивление Серый конфликт развивать не стал, кивнул и, убрав нож, отправился за свою парту. С тех пор снова воцарилось перемирие между ним и старшками, но и сам он перестал отсвечивать. Когда Кот или Дэн чморили Шпилевского, он отсутствующе смотрел в сторону или равнодушно листал учебник.

Со временем у меня, как и у других лохов, выработались привычки. Приходя в школу, я сразу шел к лестнице и прятал под ней бутерброды и калькулятор, который доставал только перед алгеброй и геометрией. Потом отправлялся под лестницу, где прятал куртку и засовывал в рукав свитер, если на улице было слишком холодно. Пакет с учебниками, всегда был свернут и крепко зажат подмышкой, пока я шел в кабинет. Бывало, несколько раз Кот или Зяба выхватывали его и, поддав ногой, отправляли в полет. Хорошо, если этим и заканчивалось. Учителя не раз жаловались, что я не слежу за школьным имуществом. Но они нихуя не знали о настоящих причинах ужасного состояния учебников.

Если у нас была «пара», то на промежуточной перемене я не выходил из класса, делая вид, что пытаюсь дописать что-то. Так же поступал и Шпилевский, и Огурцова. Правда, всегда в класс мог заскочить кто-нибудь из уродов и начать доебываться. Но чаще всего они уходили покурить за угол школы или доебывали пиздюков, тряся с них мелочь. На большой перемене мы с Огурцовой покидали класс позже всех, как и на других уроках, когда нужно было сменить кабинет. Алёнка делала вид, что роется в портфеле, а я подходил к учителям, даже тем, кого искренне ненавидел, и задавал вопросы по домашним заданиям. Многим это нравилось, но лишь Антрацит нет-нет, да спизданет что-нибудь типа: «Бездарям, вроде тебя, ничего уже не поможет». Во время этих тактических пауз уроды обычно выцепляли Шпилевского или Артаусова, либо съебывали из школы, чтобы покурить и выпить бухла. Учителя их перегар привычно не замечали. Мы с Алёнкой перебирались под лестницу и нарочно опаздывали с большой перемены, чтобы не пересечься с кем-нибудь из уродов. Сначала она заходила в класс, а потом я, неся в руках мел из учительской, как попытку оправдаться за опоздание.

– Жополиз ебаный, – лениво бурчал Кот, когда учителя, вскинувшись, благодарили меня.

– Сядь уже, блядь, – поддакивал ему Зяба, ковыряясь в зубах ногтем. Знали бы они о истинных причинах… нам с Алёнкой было бы куда хуже.

В других классах над личными вещами лохов тоже издевались. Одного пацана из параллельного свои старшаки заставили залупнуться на Кота, а когда тот отпиздил его, то до кучи распотрошил рюкзак и измочалил в труху все содержимое. На старшаков Кот не полез, оценив шутку, о чем они потом долго ржали в курилке за углом, вспоминая, как Кот хуярил того, кто не мог дать ему сдачи.

Еще одной девчонке порезали лифчик на физкультуре, но порезали неаккуратно, зацепив кожу и пролив кровь. Был очередной скандал, который замяли. Может, это тоже объясняло, почему Панкова и Куркина не особо залупаются на Огурцову. С пацанами не прокатывало. Учителя равнодушно смотрели на украшенные синяками физиономии, не стеснялись называть детей «бездарями и будущими уголовниками», но никто из них так и не сделал хотя бы слабой попытки разобраться в происходящем. Лицемеры хуевы.

После зимних каникул стало сильно заметно «взросление» моих одноклассников. Если раньше их главной целью было доебаться до лохов или устроить пакость учителям, то теперь на смену одним увлечениям пришли другие.

Дэн без палева обжимался на переменах с Наташкой Панковой, а Кот и Зяба не стеснялись выщелкивать на переменах девчонок из других классов и, под видом шутливой возни, без стеснения тискали их за сиськи. Причем Кот порой явно борзел, запуская пятерню туда, куда не следовало. Он запросто мог шлепнуть проходящую мимо девятиклассницу по жопе и заржать, глядя на её перекошенное лицо. Но какое-то особое и странное удовольствие он получал, наблюдая за обжиманиями Дэна и Панковой. Его маленькие глазки разгорались, а язык гулял туда-сюда по пересохшим губам.

В марте Кот предложил Лазаренко «гулять», но та подняла его на смех перед всем классом, когда сказала, что такому уебку, как Кот ни одна нормальная баба никогда не даст. В этом я был с ней согласен. Озверевший Кот на перемене врезал проходящему мимо Шпилевскому под дых и наорал на Дэна, который, охуев от этого, прописал Коту двоечку, давшую понять, что не стоит забывать, на кого орешь.

Однако вместо того, чтобы измениться, Кот, как и Зяба, стали вести себя как обычно. Они, будучи дежурными по школе, выцепляли симпатичных девок и, глумясь, тискали их за всякое.

– Куда несешься, курица? – грубо останавливал Кот очередную спешащую девятиклассницу. – Сбавь ход, пока в стену не въебалась. Куда летишь, спрашиваю?

– Отъебись! На урок, – рявкала та, и к ней тут же подскакивал Зяба, оттесняя девчонку от Кота, как защитник. То, что в этот момент он без стеснения трогал её за сиськи, девчонка почему-то не замечала. Потом уроды менялись, и уже Кот исполнял роль защитника. На уроках они обсуждали, чьи сиськи охуеннее и кого кто из них выебал бы. Мечтатели ебаные. Но уже довольно скоро я убедился в том, что были и такие, кто не прочь.

Мы с Алёнкой как-то возвращались с большой перемены и встретили Лазаренко, которая, вытирая губы, шла из столовой. Олька, не иначе наевшись пирожков, даже сподобилась на улыбку и дружескую подъебку.

– Чего, сосались где-то? – игриво хохотнула она, заставив Алёнку смутиться. – Да, ладно, Огурцова. Шучу. Воронин не такой уж и плохой вариант. Мог бы и Кот попасться.

– Фу, – Алёнку передернуло от отвращения, а потом она рассмеялась, увидев такую же гримасу на моем лице. Олька, пружинисто подпрыгивая, шла впереди нас, пока мы не дошли до лестницы у крыла первых классов.

– Тихо, – шепнула она и, подобравшись, приложила палец к губам. Я замолчал и, прислушавшись, услышал знакомые животные звуки. Кто-то ебался под лестницей, где я, казалось, совсем недавно прятал бутерброды и болтал с Огурцовой.

Олька, пригнувшись и с горящими глазами, осторожно полезла вперед, встав на колени. Мы с Алёнкой, переглянувшись, последовали за ней. А когда в небольшой щели показалось жирное ебало Кота, Олька икнула и зажала рот рукой.

– Да не елозь ты, бля, – шумно дыша, сказал Кот.

– Ага. Заебала жопой вертеть. Смирно стой, – добавил Зяба. Теперь мы переглянулись втроем. Правда чуть расслабились, услышав третий голос.

– Не долби так, блядь. Пизда болит уже, – прошипела какая-то девчонка. Олька Лазаренко подлезла ближе с явным намерением увидеть, кто это, чтобы потом обо всем рассказать Панковой. И по тому, как расширялись её глаза, стало понятно, что сплетен Олька набрала на месяц вперед. Я, выглянув из-за Олькиного плеча, вдруг понял, что трусь об её задницу, но Ольке было похуй, потому что все внимание поглощала чужая ебля.

– Мужики так и ебут, – гыкнул Кот. Мелькнула его обрюзгшая жопа, а Олька, повернувшись ко мне, сложила губами «О».

– Куркина, блядь! – шепнула она так тихо, чтобы услышал только я. Тут мы с Алёнкой побледнели синхронно. Одно дело увидеть, как Кот и Зяба ебут незнакомую нам бабу, и совсем другое – одноклассницу, которая тусуется с Дэном и Панковой. Олька вдруг чертыхнулась и подалась назад, заставив меня упасть. Она то ли сделала вид, что не заметила мой стояк, то ли ей действительно было не до этого, но Лазаренко тут же вскочила на ноги и прошипела нам: – Валим!

Когда мы поднялись на четвертый, где шел урок алгебры, я легонько тронул Лазаренко за плечо и, дождавшись, когда повернется, сказал:

– Оль, не говори, что мы… ну, видели. Ладно?

Олька на миг задумалась, потом, посмотрев на бледную Алёнку, словно просияла и, вздохнув, сложила пальцы в колечко.

– Нас же…

– Понимаю, – кивнула та и вдруг улыбнулась озорной улыбкой простой девчонки. – Но такое, блядь, нескоро забудется. Ладно, не ссы. Я была одна.

– И как это понимать?! – рявкнула Антрацит, когда мы вошли в кабинет, где полным ходом шла контрольная. Правда, математичка стушевалась, когда за нами вошла и Лазаренко. – Причина опоздания?

– Надежда Викторовна, нас Максим Васильевич задержал. Надо было учебные пособия перенести в кабинет биологии, – соврала Олька, избавив нас от концерта в исполнении математички.

– Зябликов и Кислицын тоже у него? – нахмурилась Антрацит. Алёнка еле сдержала улыбку и, если бы не стояла за моей спиной, то тут же бы спалилась.

– Не знаю. Мы втроем были, – улыбнулась Олька, ныряя за парту к Панковой. Причем по горящим глазам Лазаренко сейчас Наташке будет точно не контрольной. Мы с Алёнкой сели за первую парту, потому что к Шпилевскому подсел Дэн. Лёнька, не обращая внимания, быстро решал контрольную для Дэна, а тот, зевая, черкал что-то ручкой в своем листке. Зяба, Кот и Куркина так и не пришли.

На следующий день оказалось, что Олька ошиблась. Зяба и Кот ебали не Куркину, а девку из параллельного класса, про которую в школе давно ходили слухи, что она ебется за просто так. Куркина в тот день отпросилась после второго урока и ушла домой, а мы как-то пропустили этот момент.

Увидев потом эту девчонку, я невольно вспомнил Галю Два Пальца. Тот же туманный взгляд, блядская улыбка и виляющая жопа. Ну а когда девчонка заговорила, то я понял, почему Олька ошиблась. Голоса у них были очень похожими, только у Куркиной все же не такой хриплый, да прическа один в один.

Кот и Зяба потом рассказывали Дэну подробности своей ебли на уроке истории. Я слышал каждое слово и морщился, когда они заходились шакальим смехом, мешая Кукушке вести урок.

– Мне её Залупа из десятого «А» посоветовал, – шепотом, после очередного окрика Кукушки, произнес Кот. – Я его когда на бабки тряс, он сказал, что подгонит бабу, а потом рассказал, что в их дворе Ленку Жабину все знают, и проще сказать, кто её не драл.

– Ага. Мы с Котом её после перемены выцепили, сказали, что бабок дадим, – хохотнул Зяба. – А потом под лестницей выебали. Дэн, она прям ничо. Отвечаю. Подмахивает знатно.

– И в жопу дала, – мечтательно протянул Кот. – Ну а ты чо? Панкова сломалась?

– Не, но работа идет, – хмыкнул Дэн. – Я свой хуй не на помойке нашел. Абы кого не ебу.

– Ну да, заливай, – усмехнулся Зяба. – Но если чо, скажи. Мы подгоним, по-братски. Ворона! А ты хули уши развесил?

– Чего? – переспросил я, пытаясь сосредоточиться на уроке.

– Хуй в очо, блядь. Хули подслушиваешь? – он врезал мне кулаком по спине, заставив скривиться. – Ты еще маленький для таких разговоров. Когда хуй опушится, тогда и лезь. Сиди, вон, Кукушку слушай.

– Да хуй на него, – встрял Дэн, когда Кукушка слишком уж красноречиво посмотрела на их парту. – Извините, Лариса Пална. Обсуждаем тут тему.

– Потом будете обсуждать. А сейчас, Данилов, сосредоточьтесь на уроке, – велела Кукушка, и уроды заткнулись.

Со временем лихорадка озабоченности охватила все десятые классы. К нам толпами шли пацаны из параллельных, чтобы пригласить Лазаренко или Куркину на свидание. К Панковой не лезли, потому что история Кота еще не выветрилась, да и то, что она всегда была в обществе Дэна, напрочь отбивало желание даже у самых отбитых старшаков.

От Ольки тоже отъебались, когда за ней однажды заехал в школу рослый пацан на «восьмерке». Лазаренко, чмокнув того в губы, демонстративно посмотрела на пялящихся одноклассников, хихикнула и залезла в машину. Только Панкову и Дэна это не удивило. Они и так все знали. Дэн потом сказал Зябе и Коту, что Олька с кем-то из центровых встречается и лучше на неё не смотреть.

А вот Куркина купалась во внимании, но ноги раздвигать не спешила. Дошло до того, что ей даже Артаусов написал стихотворение, где признался в любви. И потом сидел красный все шесть уроков, потому что Куркина отдала стихотворение уродам, которые визжали и рычали, читая его на переменах и во время уроков.

– Так, блядь, и написал, – упрямо повторил Кот, вертя в руках замызганный листочек. – Типа «сердце мое кровью обливается, когда красота моя с кем-то ебаица».

– Да не гони, Котяра, – ржал Зяба. – Он там в жопу хочет присунуть. Вон, между строк читай. «Шоколад глаз твоих». Сразу понятно, что про очко.

Артаусов сидел молча, сжимая худые кулаки и играя желваками. Мне было его жалко, а когда я посмотрел на него, то увидел набухшие в глазах слезы.

Теперь к тому, чтобы отстоять свое, добавились и другие вещи, но касалось это только девчонок. Алёнка, бледнея, когда на ней останавливался блуждающий взгляд Кота, спешила поскорее сбежать из школы после уроков, а если кто-то протягивал к ней лапы, без стеснения лупила линейкой по пальцам. Но её задирали слишком редко, предпочитая более симпатичных девок, которые не ходят в старых мамкиных вещах и на сальные шутки отвечали улыбкой. Кто-то сдавался, а кто-то берег себя до выпускного. Но я почему-то думал об Алёнке. И о том, что буду делать, если охуевший Кот вдруг изберет её своей целью. Промолчу я? Или…

Глава двенадцатая. Двойные стандарты, нервные срывы и лето в городе.

Двойные стандарты учителей часто мелькали в моей тетрадке, но чем ближе был выпускной, тем ярче они становились. Кукушка закрывала глаза на списывание тех, кто посещал её курсы или снабжал втихаря продуктами. Антрацит без зазрений совести ставила Зябе четверки, но я видел, что он сдавал просто пустой лист. Не трогали только редких отличников и хорошистов, в том числе Алёнку. Алёнка твердо хотела закончить школу с одними пятерками, о чем сказала мне однажды во время «обеда», когда мы трескали бутерброды с салом и мягкими помидорами.

– Мне нужна медаль. Это мой единственный шанс уехать отсюда, – тихо ответила она, задумчиво вертя в руках недоеденный бутерброд.

– Что-то мне подсказывает, что у тебя все получится, – улыбнулся я, вгрызаясь в хлеб и резиновое сало. – Завтра папка должен колбасы ливерной принести. Заебало это сало уже.

– Правда? – спросила она.

– Конечно. Он, как зарплату получает, так сразу ливеруху на мясокомбинате у другана берет. Свежую.

– Нет, – рассмеялась Алёнка. – Я про то, что у меня получится.

– Конечно, блядь, получится, – возмутился я и взмахнул рукой. Кусочек сала шлепнулся на пол рядом с ногой, но мне было на него похуй. – Этой школе нужен хоть один настоящий отличник. Антрацит вон у Зябы пустой лист на контрольной забирает, а потом ставит четверку. Дэн вообще в наглую переписывает у Шпилевского на глазах учителей. А ты… ты молодец, Алёнка.

– Правда? – кончики её ушей порозовели, снова заставив меня улыбнуться. – Чего?

– Просто нравится, как ты смущаешься.

– Иди ты в жопу, – рассмеялась она, снова превратившись в ту Алёнку из детства, с которой я лепил куличи во дворе, сидя в песочнице.

– Да я и так там, – усмехнулся я. – Еще пару месяцев, и каникулы, а там еще один год, и все. Свобода.

– Куда пойдешь? – спросила она, медленно жуя хлеб. В отличие от меня, Алёнка наслаждалась каждым бутербродом, вне зависимости от того, с чем он: с колбасой, с салом или просто кусок хлеба с солью или «Галиной Бланкой».

– Не знаю, – буркнул я, доставая яблоко и протягивая его Огурцовой. – Может в шарагу, может в институт попробую поступить. Если нет, то пойду в армейку. Денег нет, чтобы откупиться. Да и похуй, если честно. Пацаны вон возвращаются и говорят, что там нормально. Пиздят, но недолго. Потом по поступкам смотрят…

– У тебя получится.

– Что?

– Всё получится, – горящие глаза Алёнки заставили мое сердце вздрогнуть. – Ты не представляешь, сколько в тебе силы, Тёмка.

– Угу.

– Просто не сдавайся.

– И ты. Никогда не сдавайся и верь в то, что я сказал.

– В то, что завтра будут бутеры с ливерной?

– Иди в жопу, Огурцова, – рассмеялся я, а потом добавил, отдышавшись: – Не будешь верить в себя – сгоришь. Поэтому да. Верь, Алёнка. И все будет. Вот увидишь. И не только бутеры с ливерной, но и с копченой, а может и с икрой.

Но каждый день был для Алёнки тем еще испытанием. Она видела, как учителя относятся к тем, кто платит. Как лижут им жопу, как закрывают глаза на любые проступки и как унижают тех, кто пытается всего добиться сам.

Как раз перед каникулами произошел один случай, заставивший меня посмотреть на все это под другим углом. Заставил задуматься и еще долго терзал душу, пока я переваривал каждый момент и каждую секунду, которую помню до сих пор. Тогда Шпилевский сорвался.

Перед каникулами учителя словно озверели. Они нещадно гоняли Огурцову по всем темам, и каждая выстраданная пятерка заставляла Алёнку плакать. Я, как мог, её поддерживал. Таскал яблоки и бутерброды под лестницу, развлекал рассказами и даже стащил пару книг из библиотеки, но Алёнка мрачнела с каждым днем все больше и больше. Выдохнула только во время последнего звонка, когда уроды, заискивая, понесли учителям цветы.

Мне, Шпилевскому и остальным, кто не платил учителям за курсы, пришлось тяжело. Я давно уже забил хуй на уроки, поэтому все крики и унижения старался пропускать мимо ушей, зная, что свой трояк я один хуй получу. Но Шпилевский, в отличие от меня, не сдавался. Даже несмотря на то, что в мае у него сильно обострилось заикание, из-за чего Лёнька слова порой сказать не мог нормально.

Он корчился и мычал у доски, стараясь «выплюнуть» из горла застрявшие слова, краснел и терпел очередные заебы Кукушки, которая говорила, что он притворяется и ничего не знает. Странно, но даже Зяба и Кот молчали, словно знали, что грядет какой-то взрыв. И он случился на уроке истории, когда Шпилевского вызвали к доске и принялись в очередной раз дрочить.

Лёнька стоически вытерпел минут пять, а потом, обхватив руками голову, заорал. Его крик заставил Кукушку заткнуться и вжаться в спинку стула. Зяба и Кот замерли с раскрытыми от восхищения ртами, готовясь взвыть шакальим смехом. Алёнка побледнела и жалобно посмотрела на меня, а я смотрел на Шпилевского, который, покраснев, орал так, что тряслись стекла в кабинете.

Крик превратился внезапно, и от тишины зазвенело в ушах. Лёнька, чья грудь вздымалась, словно он три километра пробежал, повернулся к охуевшей Кукушке и вперил в неё палец.

– Я не п-п-притворя-аюсь! – протянул он. – Я-аа н-не могу и с-с-слова с-с-сказать! Ды-айте мне лист бу-бумаги, и я а-отвечу!

– Ты что себе позволяешь… – пробормотала Кукушка, поднимаясь со стула, но Шпилевский снова взвыл. Из его глаз потекли слезы, а из горла вырвался сдавленный хрип. Все в полнейшем ахуе смотрели на него.

– Я вас ненавижу! – резко и очень четко произнес Лёнька, обводя безумным взглядом класс. – Я вас ненавижу! Каждого из вас! Лицемеры, сволочи, скотины! Я-а-а ч-ч-человек! За-а что вы так с-со м-мной? Ч-что я вам с-сдела-ал?

– Ты чмо, Шпилевский. Хули тут непонятного? – зевнул Кот и заржал, услышав давящегося смехом Зябу.

– Я не чмо, – тихо парировал Лёнька, беря в руки указку. Его глаза безумно вращались, словно он не знал, кого пиздануть первым. А я как раз сидел на первой парте. Он посмотрел на меня и словно стушевался. – Почему они со мной так? Я же человек?

– Человек, – тихо ответил я, не отводя взгляда. Лёнька сморщился и заплакал.

– Хуйло, – снова бросил Кот, но заткнулся, когда Дэн влепил ему подзатыльник и прошипел:

– Заткнись, нахуй!

– Я не понимаю, – снова мотнул он головой, смотря на меня. – Я н-нико-ому в жи-жизни не с-сделал п-п-плохо. За что вы так…

– Воронин, – влезла Кукушка. – Отведи Шпилевского к медсестре. Я позже приду.

Я не ответил. Молча поднялся, собрал учебники и, взяв Лёньку под руку, повел к выходу. В гробовой тишине.

Если бы я сказал, что от Шпилевского отстали, то соврал бы. В медкабинете ему дали валерьянки, а потом я отвел его домой. На следующий день Лёнька вернулся в школу все тем же Лёнькой. Он молча юркнул за свою парту, промолчал на подъебку Зябы, который заорал на весь класс: «З-за-а ч-что!» и достал тетрадку. До конца года он сидел за партой с потухшим взглядом и так же молча уходил домой. Даже когда Кот отвешивал ему поджопник, всего лишь робко вздрагивал и плелся дальше. Он перестал говорить также и со мной, предпочитая молча конспектировать темы уроков и, как обычно, решая за старшаков контрольные.

Я вытянул его на разговор лишь перед каникулами, когда мы шли вместе из школы. Я, не решаясь бросать Лёньку, частенько доводил его до дома, чтобы он не столкнулся с Мафоном или Дроном. Казалось, что это меньшее, что я могу для него сделать. Тогда-то Лёнька и заговорил, когда я присел на лавочке у его подъезда, чтобы выкурить сигарету. Я курил редко, но в конце десятого, все чаще и чаще тырил сигареты из нычки Мафона, пока не начал таскать в кармане собственную пачку «Петра».

– Я устал, Тём, – сказал он, когда я сел на лавку и закурил сигарету. Присев рядом, он вжал голову в плечи и посмотрел на цветущий сад, которым занималась его мама. Я видел её изредка, когда провожал Лёньку до дома. Она копалась в саду с улыбкой и мурлыкала под нос неизвестные мне песни.

– Знаю, – ответил я, выпуская дым к небу. Стояла теплая майская погода, пели птицы, и мимо нас то и дело пролетали жужжащие насекомые. Только вот на душе по-прежнему было паршиво. – Я тоже устал. Как и Алёнка.

– П-почему вы д-держитесь? – заикаясь, спросил он, смотря на меня. Я посмотрел ему в глаза и пожал плечами.

– Наверное потому, что только это и остается. Держаться. Остался один год, и все. Так мало и так долго, если взглянуть трезво.

– Мне стыдно, – бросил он, снова вжимая голову в плечи. Я робко улыбнулся и потрепал его по плечу. Лёнька вздрогнул.

– Прости, – буркнул я. – Стыдно из-за того, что заорал на уроке?

– Не т-только. С-стыдно за то, ч-что м-молчу, – скривился он, но не заплакал.

– Ты, типа, как Иисус. Он тоже терпел и нам велел.

Лёнька удивленно посмотрел на меня, а потом заржал. Да я и сам не сдержался, поняв, что ляпнул. – Блядь. Вы ж его, типа, не признаете… Забыл.

– Бы-бы-бы… – Лёнька затроил и снова заржал, когда я рассмеялся. Только смешок вышел истеричным. – Бывает. Ч-что мне де-делать, Т-тём?

– Есть выбор? – Лёнька мотнул головой, заставив меня вздохнуть. – Тогда терпеть. Может, одумаются, уроды, в одиннадцатом. Пусть уж ебут кого-нибудь, чем доебываются.

– Лёня! Все хорошо? – сверху раздался голос Лёнькиного отца. Тот поднял голову и, улыбнувшись, кивнул на меня.

– Э-это мой ш-школьный друг. Все н-норма-ально, – ответил он, заставив меня покраснеть. Какой из меня, блядь, друг? Я молчал, когда уроды доебывали Лёньку. Друг бы такого не стерпел. Даже Нефор умудрился хоть раз заступиться, а я ссал, сидя на своем месте и радуясь, что прессуют не меня.

– Хорошо, – судя по голосу, отец не поверил. Я, иногда смотря на небо, видел, что он следит за нами через занавеску на кухне. Но я был этому даже рад. Хоть кто-то, кому не похуй на Лёньку. Я вздохнул и снова затянулся сигаретой.

– Ты молодец, Лёнька.

– Правда? – спросил он, поджав губы. Я кивнул.

– Да. Ты очень сильный. Не то, что они.

Лёнька понял, кто такие «они», и на его лице снова промелькнул гнев.

– Один год?

– Один год, и все, – кивнул я. – Надо просто потерпеть еще немного, раз другого не остается.

– По-потерпеть, – повторил он, сжимая кулаки. – Ду-думаешь, я с-смогу?

– Уверен в этом. Ты сильный. Как Иисус.

В этот раз мы заржали синхронно, снова заставив отца Лёньки вылезти в окно. Но он, увидев своего сына, возможно, впервые в жизни смеющимся, улыбнулся и скрылся в квартире. А мы смеялись, как два дебила, сидя теплым майским днем на лавочке.

В этом году я не поехал в деревню. Завод папки продали каким-то уебкам, а они его закрыли и поувольняли всех. Денег не то что на билет не было, но и на еду порой не хватало. Тогда я впервые поборол свою гордость и стыд.

Вечерами мы с папкой выходили в наш парк, чтобы собрать бутылки, которые оставляла после себя в огромных количествах местная шпана. Пивная стоила семьдесят копеек, водочная пятьдесят.

Мы выходили часов в семь вечера и гуляли до полуночи, а потом, робко звеня пакетами, относили добычу к круглосуточному киоску, где получали за бутылки деньги. Утром мама бежала на рынок и покупала «минимальный набор для выживания», как называл его папка. Соленая килька, булка хлеба, килограмм сахара и три пачки «Примы».

В июле папке стало плохо с сердцем, и он лег в больницу. Лекарства стоили дорого, жрать тоже было надо, поэтому я, скрепя сердце, снова отправился за бутылками. Порой натыкался на своих одноклассников, которые сидели на лавочках в парке и пили пиво. Поначалу я их обходил, пока в очередной момент не плюнул, и не подошел.

Тихо поздоровался, звеня добычей, залез в мусорку и вытащил оттуда пять пивных бутылок, которые тоже отправились в пакет. По пятницам, когда случались дискотеки, я перебарывал свой стыд, брал пакет и отправлялся на поиски, потому что улов в такие дни был большим. Встречал Дэна, который пил пиво на лавке с Панковой. Встречал Кота и Зябу со своими друзьями.

Первый раз они вылупили на меня глаза и молча проводили взглядом. А потом стали подъебывать, но я не выебывался. Понимал, что если не буду этого делать, то нам с мамкой жрать нечего будет.

– Ебать, Ворона! – протянул как-то Зяба, когда я при нем полез в мусорку за бутылками. – Пиздец, ты чмо.

– «Плевать! Забей! Пошли они нахуй!» – яростно повторял я себе раз за разом, под улюлюканье уродов. – «Дома еды нет. Папке лекарства нужны!»

– Смотрите, Ворона у нас нынче бомжом стал, – важно заявлял пьяный Кот. Хоть в драку не лез, и то хорошо. – Уже не чмо, а ебанное нешто! Такого даже пиздить зашкварно…

Однако бутылки пришлось оставить, когда цена на них снизилась до сущих копеек, а по парку начали курсировать бабки, которые не стеснялись поднимать вой и лезть в драку, если ты вдруг опережал их в погоне за бутылкой. Денег стало не хватать. Не только на рыбу, хлеб и сигареты. На все. Маячил одиннадцатый класс, надо было покупать учебники, ручки и тетрадки. А где брать эти деньги, я хуй его знал. Идти грабить кого-то казалось мне столь противным, что я сразу отмел эту мысль. Да и какой из меня, нахуй, грабитель? В школе за себя постоять не могу. Хули тут о другом говорить.

Мне помог Толик Спортсмен, который как-то проходил мимо подъезда, где я курил на лавочке. Он подсел, пытливо посмотрел на меня, а потом спросил:

– Как папка, Тём?

– В больнице, – ответил я, стараясь не смотреть ему в глаза. Пахнущий дорогим одеколоном Толик, сидящий рядом, казался мне каким-то сказочным королем, который подсел к нищему.

– Вы как? Справляетесь?

– Не особо. Я бутылки собираю вечером, мамка тоже ищет, где подработать, да и там копейки платят, которых нихуя не хватает, – ответил я, тяжело вздохнув. Толик чуть подумал, а потом похлопал меня по плечу.

– Пойдешь ко мне? У моих в бригаде место освободилось. На два месяца как раз. Перед школой подработаешь.

– Что надо делать? – спросил я, повернувшись к нему. Толик пожал плечами и улыбнулся.

– Ничего сложного. Приезжает машина с металлом на вокзал, её надо разгрузить и покидать все в вагон. Сотня за смену, работаешь четыре ночи в неделю. Можешь еще выходить, если не устал, – ответил он, протягивая мне пачку сигарет. Я вытащил одну и, закурив, глубоко затянулся. Но думал я недолго, поэтому коротко кивнул.

– Спасибо. Когда выходить?

– Да ладно, малой. Чо мы, чужие друг другу что ли, – усмехнулся он, снова потрепав меня по плечу. Поднявшись, он с хрустом потянулся и повернулся ко мне. – Сегодня подходи к моему подъезду в десять. Мужики подъедут и отвезут тебя на вокзал. Как раз познакомитесь. Парни нормальные, без выебонов, если не борзеть. Но ты не такой, я знаю.

– Угу, – я готов был расплакаться, и Толик наверняка это заметил.

– Выше нос, братишка, – снова улыбнулся он и отправился восвояси.

Вернувшись домой, я сказал маме, что нашел подработку на лето на вокзале. Вагоны грузить. Она поплакала тихонько, но отказать мне не смела. Любые деньги сейчас были нужны. Поэтому мамка достала из кладовки старые отцовские шмотки и запихала их в спортивную сумку. Из еды она положила мне два куска хлеба, вареное яйцо и два помидора. Один из них и яйцо я тайком сунул в холодильник, потому что знал, что кроме двух этих помидоров и яйца, внутри больше ничего нет, а мамке тоже кушать хочется.

Бригада приняла меня настороженно, но после первых двух часов работы, когда я молча таскал металл в вагоны наравне со всеми, оттаяла. В час ночи случился обед, как называли его мужики. Среди них я был единственным пиздюком и потому очень сильно робел. Но как только мы расселись в старой строительной будке, я сразу понял, что здесь не так, как в школе.

– Какой у тебя лихой макинтош-то, Тёмка, – хохотнул один из мужиков, мой тёзка Артём, отзывающийся на погоняло Усатый. Он указал пальцем на отцовский рыболовный плащ, который сейчас висел на стуле, и снова рассмеялся.

– Отъебись от мальца, Усатый. Себя вспомни, когда к Толику пришел. Телогрейка на два размера больше и штаны в латках, – криво улыбнулся другой, крепкий, бритоголовый Макс. У него было погоняло Репа, но я пока не рисковал звать мужиков по погремухам. Новенький еще, не обтерся. Макс повернулся ко мне и удивленно уставился на мой нехитрый обед: два куска хлеба и помидор. – Э, нет, братка. С такими харчами ты тут ноги протянешь, а нам потом чо? Или говеешь, поди?

– Не, – улыбнулся я, жуя хлеб и помидор. – Не успел еще на нормальную еду заработать.

– А хуль ты молчишь? – возмутился Артём и, схватив меня за руку, подтянул к себе. – Налетай. Вон тушенка, вон колбаса, вон водка, если хочешь.

– Какая ему водка, Усатый, – ощерился Митяй, блеснув золотыми фиксами. – Выпьет и прохрапит всю ночь.

– Харош! – отмахнулся Артём и налил мне стопку. – Давай, малой, за знакомство.

– Будем! – улыбнулся я и, опрокинув стопку, поморщился. – Ох, блин.

– Хороша, а? Это не говно из киосков. Мы тут только славную водочку пьем, – рассмеялся еще один мужик. Гриня. Мужики называли его Убивцем, но он не обижался.

– Только это все, Тёмка. Нам еще всю ночь металл кидать. Толян деньгами не обижает, поэтому тут не халявят. Утречком бахнем, так сон слаще, – рассмеялся Митяй, закуривая душистую самокрутку.

– Я не буду. Хватит. А то реально окосею и усну, – улыбнулся я. Мужики мне понравились. Все они, рослые, суровые и могучие, относились ко мне, как к своему. Не было доебов на темы масти, кто я по жизни и прочей школьной хуйни. Лишь гораздо позже я узнал, что жизнь у мужиков была куда тяжелее моей.

– У каждого тут жизнь поломанная, малой, – сказал мне однажды Митяй, пока мы ждали очередную машину с металлом и курили, сидя на бревне. Рядом дымился в кружках крепкий черный чай, на тарелке лежали бутерброды, но мужики предпочитали просто болтать и изредка прикладывались к металлическим кружкам с чаем. Я знал, что их чай куда крепче моего, но был не против. Мне хватало и того, что они заваривали мне. Ни до, ни после я не пробовал столь вкусного чая, словно мужики знали какой-то секрет, о котором боялись рассказать.

– Это, да, – кивнул Репа, которого я не стеснялся звать Репой, потому что ему так привычнее было. – Каждый из нас по ту сторону хоть раз, да оказался. И поверь, ничего там хорошего нет.

– Сидишь и на небо смотришь. Взлететь хочешь, а не можешь, – тихо добавил Убивец. Я его называл исключительно дядей Гришей, и мужику это нравилось, хоть и скрывал.

– Сейчас малолетки себя, как мы, ведут. Во взрослых играют. Только нихуя тут веселого нет, – мрачно зыркнул Митяй.

– Точняк. Кабы не Толик, хуй его знает, чо бы мы делали, – буркнул еще один мужик, дядя Лёша. У него не было безымянного пальца на правой и на левой руках, но работал он всегда на совесть. – Тут как, малой. Если ты оступился раз, то все. Не человек, изгой. А нам много надо разве? Мы всегда поработать готовы. Вот и мечемся между Толяном и его братками. Там металл погрузи, тут вагон разгрузи. Деньги есть, никто не трогает. Хорошо.

– Я знаю. У нас в школе как раз вся эта романтика цветет. На фене ботают, про масть спрашивают, чмырят, – кивнул я, делая глоток чая. Мужики сразу посмурнели и, переглянувшись, синхронно покачали головами.

– Долбоебы, шо еще сказать, малой. Дурь эта из головы когда-нибудь вылетит, но стыдно будет всегда. Ты, главное, как они, не становись. Славный ты пацан, хоть и вежливый очень, – усмехнулся Митяй. – Ну, ну. Не зверей. Ща ты своим стал. Вон, жирком оплыл, взгляд закалился. Надеюсь, что таким и останешься.

– Это здесь для них романтика, – чуть подумав, буркнул Репа. – А там, когда одни и те же рожи, когда спать надо с открытыми глазами и за языком следить, когда тебя под дулом гулять водят, сразу она улетучивается. Видали мы таких, романтичных, блин. Приходит один, на понтах весь, а потом глядь… в петле висит, языком машет, потому как не выдержал.

– Жалко, что узнают об этом только тогда, когда туда попадают, – вздохнул я, закуривая сигарету. – Только вот тем, кого они калечат, никакой радости от этого.

– Повзрослел, малой. Умно говорит, – улыбнулся дядя Гриша. – Мой такой же сейчас, институт заканчивает. Вот для него и въебываю тут. Раньше тоже гоголем ходил по району, да по фене ботал. А меня потом послушал и за ум взялся. Ладно, мужики! Машина пришла, погнали! Потом попиздим.

– Погнали! – хором ответили ему остальные. Я отложил кружку в сторону и не сдержал улыбку. Такие разные, но почему-то ставшие родными. Оступившиеся, но осознавшие свои ошибки. И принявшие малолетку в свой круг, как равного. Несмотря ни на что.

За неделю до конца каникул я проставился перед мужиками. Принес две бутылки хорошей водки и шмат сала. Каждый из них подошел ко мне, обнял и сказал что-то особенное. Кто-то просто добрые слова, кто-то шутил, как дядя Гриша. Но мужики, привыкнув ко мне, неохотно прощались. Словно я был для них эдаким лучиком радости в темном прошлом. Таким, какими были они когда-то давно…

Когда мы ехали с Толиком Спортсменом в его «девятке», я поставил на заднее сиденье пакет с коньяком. Толик пил дорогой коньяк, но мне было не жалко раскошелиться. Я правда был ему очень благодарен. Денег, которые я получал за смены, хватало и на больницу, и на лекарства, и на еду, и на учебники. Учитывая, что я въебывал по пять-шесть смен за неделю, даже удалось немного отложить на черный день. Поэтому коньяк Толику я отдал, несмотря на его отказы.

– Ты изменился, Тёмка, – улыбнулся Толик, пока мы ехали по утренним пустым улицам нашего города. За окном мелькали мелкие прохожие, зеленые деревья и начавшие гаснуть фонари.

– Знаю. Я редко говорю спасибо, но ты меня реально спас. Не только меня, – я проглотил комок и криво улыбнулся.

– Мы свои. Дворовые. С детства вместе и знаем друг друга. Есть, конечно, долбоебы типа Мафона, но их мало и с каждым годом становится все меньше. Кто-то от наркоты сдыхает, кого-то режут, как Ебало. Единицы выживают, а если и выживают, то остаются калеками, – ответил он, закуривая сигарету. Я взял без спроса и себе, но Толик не накричал, лишь снова улыбнулся. – Мужики о тебе только хорошее говорили. Редко кто вливался в бригаду без проблем. Чаще всего терки были. Этот филонит, этот крысит, этот просто еблан.

– Мне с ними тереть нечего. Хорошие они люди. Кто я такой, чтобы судить их за прошлое? – буркнул я и заржал, как и Толик.

– Философ, блядь. Чую Митяя. Как присядет на уши, так только монтировкой его отогнать можно, – отсмеявшись, ответил он. – Ладно. Если серьезно, Тёмка. Не найдешь места после школы, звони. Помогу. Нам толковые пацаны всегда нужны.

– Ага, – кивнул я. – Попробую сам. Сейчас я верю, что смогу.

Толик не ответил. Снова улыбнулся, включил музыку и поддал газу. Его «девятка» стрелой помчалась по проспекту, а я все так же сидел и смотрел в окно.

Я же думал о школе, об уродах и… об Алёнке. С работой я почти не видел её и поэтому волновался, как она там. Единственный человек, по которому я скучал в школе. Но до школы еще неделя. Надо докупить учебники, тетрадки и ручки. Отдохнуть и побыть с родителями, которых толком-то и не видел за лето.

Но я еще не знал, что, войдя в подъезд и открыв почтовый ящик, вытащу из него письмо от Санька из деревни. В нем он путанно и безграмотно напишет, что Костяна больше нет. Поймавший белочку Гриня-долбоеб четыре раза ударил его молотком на пьянке и закончил то, что не закончил участковый, чью дочку когда-то трахнул Костян. Костяна похоронят в закрытом гробу, а Гриня удавится в изоляторе, когда до него дойдет то, что он сотворил. Письмо будет мятым, словно Санёк плакал, когда писал его, а буквы будут прыгать, как веселые дьяволята, которым в кайф нести плохие новости.

Я не знал этого, но верил, что я пройду одиннадцатый класс. Знал и то, что прежним я уже никогда не стану. Как сказал Митяй: «Малой повзрослел». Сейчас я это ощущал так, как никогда ранее.

ОДИННАДЦАТЫЙ КЛАСС. Глава тринадцатая. Сломать себя.

Первое сентября девяносто девятого. Первый звонок, являющийся уродливой отсылкой на предыдущие. Пожирневшая и обрюзгшая Кукушка, Рыгало, чью башку словно мукой посыпало, Антрацит с непременным цветом волос. И уроды. Все те же, вытянувшиеся за лето, наглые и злобные, как и раньше.

– Пацаны, ни у кого бутылки нет? Ворона у нас тут по помойкам шароебится, – глумливо смеясь, заливается Зяба.

– Ты не бурей, – басит Кот, ставший еще толще. – Ворона походу в качалку ходил. Смотри, какой дерзкий. Чо, Ворона, раз на раз?

– Не надо, Тём, – тихо шепчет Алёнка, стоя рядом. Улыбнувшись, я нахожу её руку и сжимаю в своей ладони, заставив Огурцову смутиться и замолчать.

– Все нормально, – тихо шепчу я и смотрю на Кота. Внутри клубится желание набить наконец-то его ебучее жирное ебало, но страх никуда не делся. Он все так же пытается отговорить меня, и я поддаюсь ему. Но нехотя, словно давая поиграться напоследок.

– Как папа? – спросила Алёнка. Она не выдернула руку, лишь слабо сжала мою ладонь в ответ.

– Нормально. Выписали. Пришлось все лето работать, чтобы помочь, – вздохнул я и, повернувшись к ней, улыбнулся. – Все хорошо, Алён. Не волнуйся.

– Ты и правда изменился, – улыбнулась она. – Это заметно.

– Возможно, я и правда повзрослел, – улыбнулся я в ответ, но Алёнка улыбку не поддержала.

– Только не делай глупостей, Тём. Помнишь, о чем мы говорили перед каникулами? Надо всего лишь потерпеть. Год, он быстро пройдет.

– Так и будет, – кивнул я и, набравшись храбрости, спросил: – Слушай, может… ну… вместе будем сидеть, а?

– На каких уроках? – деловито спросила Алёнка, прежде чем до нее дошел смысл вопроса. – А! Вон ты о чем…

– Ну да. Надоело мотаться по партам, – хмыкнул я. – Да и не хочется мне ни с кем другим сидеть.

– Даже с Лазаренко? – подняла бровь Алёнка. Я выдержал её взгляд и кивнул.

– Ага. Ну так что?

– Давай, – чуть подумав, ответила она и робко прижалась ко мне. Незаметно для других, но так, чтобы почувствовал только я.

Колонки продолжали надрываться, наполняя воздух хриплым «Учат в школе». Утробный, хрипящий вой действовал на нервы, как и неожиданная душная жара. Я невольно поежился и, посмотрев направо, увидел бледного Лёньку Шпилевского. Он, поймав мой взгляд, робко улыбнулся в ответ, одними губами. Рядом с ним стоял Кот, и Лёнька боялся лишний раз пошевелиться.

Зяба остался все тем же Зябой. Тонкий, жилистый, с дебильной челкой, закрывающей лоб, и в узких солнцезащитных очках. Рядом с ним Дэн и Панкова. Дэн повзрослел, стал крепче, внушительные бицепсы натягивали тонкую ткань рубашки. Да и Наташка изменилась. Под стать ему, «прекрасный станок для ебли», как любил повторять Кот, пока Дэн не слышит. Слышал я, но Кота это мало заботило. Наташка действительно превращалась в красивую девчонку, как и Олька Лазаренко, стоящая рядом. Её длинные ноги пожирали глазами старшаки из параллельных классов. Но Ольке было похуй, она лениво смотрела вдаль и вполуха слушала Наташку. Вдалеке я увидел Глаза, который сидел на корточках на бордюре, вертя в руках свои четки. Не иначе Кот или Зяба позвал на линейку. Глаза безжизненно смотрел вперед и думал о чем-то своем. У меня он вызывал одно лишь омерзение. Все те же лица, все то же место. Но меня впервые в жизни никто из них не волновал. Я радовался тому, что остался лишь год. И я выдержу этот год, как обещал Алёнке. Как обещал себе.

– Ребята, остался один год до выпуска, и у нас с вами впереди много работы… – Кукушка, не изменяя себе, несет полную хуйню, которую никто не слушает. Кроме, пожалуй, меня, Огурцовой, Шпилевского и пары-тройки других учеников. – В первую очередь, подготовка к экзаменам. Во вторую, подтягивание отстающих.

– Опять заебать отстающих, чтобы несли деньги в карман. Пидорасина жадная, никак не хапается, – шепчет позади меня Лазаренко. Панкова, поддерживая подругу, тоже хихикает. Я не сдерживаю смешок, что Олька тут же отмечает: – Воронин, чего подслушиваешь?

– Не. Я-то как раз во втором круге, вот и улыбаюсь, – отвечаю я, заставив и Панкову, и Лазаренко засмеяться. Кукушка игнорирует их смех, как и всегда. Но Дэн смотрит и наблюдает. Настороженно и с ревностью.

– Лариса Пална, – встает он, протянув руку. – А что с теми, кто не захочет подтягиваться по предметам? Может, на них коллективом воздействовать?

– Возможно. Я рассматриваю такой вариант. Садись, Данилов, – ответила ему Кукушка, заставив меня скрежетнуть зубами. И надо было, блядь, лыбиться с Панковой и Лазаренко? Сидел бы тихо, и пронесло. А теперь выкручивайся.

– А кто у нас из таких? – с вызовом спросил Дэн, заставив остальных притихнуть. И я понимаю, почему. Если Кукушка сейчас назовет фамилии, то начнется травля тех, кто пытается отделиться от коллектива. Лишний повод доебаться.

– Я проведу работу, Данилов. Спасибо за заботу, – буркнула она, заставив Дэна вернуться на место под аккомпанемент двух смешков – Кота и Зябы. Но те сразу выебнулись перед лидером, зашептав ему на ухо, что Кукушка просто «сука ебанная, выебывается и цену себе набивает». Я же надеялся на одно. Что Дэн забудет обо мне после этого же урока. Главное не отсвечивать.

Во время длинной перемены, мы с Алёнкой, как обычно, отправились под лестницу, где я спрятал бутерброды. Проносящиеся по лестнице первоклашки не отвлекают, наоборот, мы к ним привыкли и порой тишина навевает не очень приятные мысли.

– Как лето провел? – спросила Алёнка, когда я вытащил из щели сверток с бутербродами и начал его разворачивать.

– Работал, – пожал я плечами. – Папка в больнице был, деньги нужны и лекарства.

– Ого! – завороженно ответила она, когда я протянул ей бутерброд с копченной колбасой. – А… кем ты работал-то?

– Людей убивал, – просто ответил я и посмотрел, как Алёнка, открыв рот, уставилась на меня круглыми глазами. – Блядь, Огурцова… Ты серьезно? Сосед устроил в бригаду на погрузку вагонов.

– Шуточки у тебя, Воронин, – подражая Кукушке, ответила Алёнка, заставив меня засмеяться.

– А как иначе? Ну, если честно. Я в июне бутылки собирал… Ты сама слышала.

– Слышала. Мы с мамой тоже пытались, но нас бабки прогнали, – тихо ответила Алёнка, откусывая от бутерброда солидный кусок. – Тёмка… Как вкусно-то!

– Лопай, – усмехнулся я, наблюдая, как она ест. Алёнка ела, не торопясь, как и всегда. Смаковала каждый кусочек и краснела, если замечала мой взгляд.

– Сосед мой, Толик, бригаду держит, вот и помог. Мы по ночам вагоны грузили. Металлом всяким, коробками, – продолжил я. – Тут не до гулянок. Утром придешь домой, искупаешься и спать, а вечером снова на смену. А ты чего делала?

– Как обычно, – Алёнка покраснела и отложила бутерброд в сторону. – Маме помогала полы мыть.

– Алён! – вздохнул я и, дождавшись, когда на меня посмотрит, добавил: – В этом нет нихуя стыдного. Мы не виноваты в том, что так получилось. Мы выживаем, как можем. Не у всех отцы киосками владеют.

– Знаю. Но все равно иногда чувствую стыд, – тихо ответила она. – Я пыталась на лето работу найти, но не получилось. Газетами торговать хотела пойти, но там залог оставить надо. Вот и работала с мамой. Хорошо хоть Слепой платил и ей, и мне.

– Блядь, Алён. Я бутылки из мусорки вытаскивал. Перед Зябой и Котом, – ругнулся я, заставив её вздрогнуть. – Если бы не вытаскивал, то не факт, что папка бы из больницы вернулся. Мы те, кто есть. Каждый выживает, как может. Я смог, как и ты. И не вижу тут нихуя стыдного!

– Спасибо, – кивнула она.

– А теперь лопай свой бутерброд, – махнул я рукой и, улыбнувшись добавил: – Я его доедать не буду. Он тобой пахнет.

– Иди ты! – рассмеялась она, но бутерброд все-таки взяла. Я лишь кивнул и снова улыбнулся.

– Нам ли выебываться, Алёнка?

Первая неделя прошла на удивление спокойно. Учителя согласовывали расписание, Зяба, Дэн и Кот почти никого не трогали, крутясь в своей компашке. Да и остальные вздохнули свободно. До того момента, как ебучее расписание было утверждено.

На первом же уроке Антрацит доебалась, хули я сел с Огурцовой, а когда я заявил, что мне так захотелось, в очередной раз разоралась. Я видел, как поблескивают глазами с задних парт Зяба и Кот, видел настороженный взгляд Дэна, но все же сдержался и не нагрубил математичке, постаравшись сделать это так, как само собой разумеющееся.

– Надежда Викторовна, я по алгебре и геометрии отстаю, – сказал я. – Вот и посчитал, что будет лучше, если я сяду с учеником, который в этом понимает больше меня. А Алёна на медаль идет.

– Лучше бы ты дополнительные курсы взял, – буркнула Антрацит, буравя меня своими черными глазенками.

– Я постараюсь, – соврал я, и на этом конфликт ушел в спящую фазу. Но я все же заметил, как внимательно на меня смотрят уроды. Раньше я не позволял себе такого, вот они и присматривались к моему поведению, и очень скоро случилась первая проверка.

В октябре Кот подкараулил момент, когда я вошел в школу вместе с Огурцовой, и подскочив, решил доебаться. Он отпихнул меня в сторону, а Алёнку обхватил вокруг талии и левой рукой сжал её грудь.

– Чо, Ворона? Бабу себе нашел? А Огурцова ничо так себе сиськи отрастила! Сочненькие, – хмыкнул он, держа Алёнку в тисках. Меня перекрыло. Вновь всплыла давно затаившаяся ненависть к уродам, и я, даже не думая, подскочил к Коту и врезал ему по скуле с размаху.

– Ебааать! Это залет, Ворона! – тут же встрял подскочивший Зяба, но он не успел добавить что-то еще, потому что я оттащил пунцовую Алёнку в сторону и, указав на Кота, хрипло добавил:

– Раз на раз! После школы.

– Раз на раз, – довольно оскалился Кот, который словно только этого и ждал. Зяба улюлюкнул и громко повторил для тех, кто столпился в коридоре.

– Раз на раз. Еба, зрелище будет! А-а-а-а!

На удивление, я был спокоен. Впервые в жизни. Алёнка, которая нервничала сильнее моего, иногда заглядывала мне в глаза, но я просто улыбался и молчал. Только на большой перемене мы смогли хоть немного поговорить.

– Тёма… Помнишь, что в десятом было? – тихо спросила Алёнка, обхватив голову руками. Я дождался, пока она не посмотрит на меня, и кивнул.

– Помню. В этот раз все будет по-другому.

– С чего такая уверенность? – истерично хохотнула она, но я лишь пожал плечами.

– Я устал бояться, Алён. И это… то, что Кот сделал, стало последней каплей. Что потом? Затащат тебя под лестницу и выебут?

– Они тебя убьют, – всхлипнула она, заставив меня вздохнуть. – Панкова рассказывала, что Кот залетного летом чуть не убил. Повалил на землю, а потом на голове стал прыгать. Еле оттащили.

– Похуй. Я правда устал. Устал бояться, устал трястись. Будь как будет.

– Мне страшно…

– А мне нет, – я потер вспотевший лоб и улыбнулся. – Хватит.

Впервые за долгое время Алёнка не съела свой бутерброд, и я завернул его обратно в бумагу.

После шестого урока мы с Алёнкой направились к пятачку за школой. Шли молча, и каждый думал о своем. Я вот гадал, как въебать Коту посильнее, прежде чем на меня снова налетит толпа. Увидев валяющийся на земле камень, я машинально поднял его и сунул в карман. Но от мыслей меня отвлек шум машины, которая затормозила рядом.

– Тём, чо такой хмурый? Парашу получил? – раздался веселый голос Толика Спортсмена. Алёнка, увидев незнакомое лицо, вжала голову в плечи и взяла меня за руку.

– Все хорошо, Алён. Это Толик из моего двора, – шепнул я и, подойдя к машине, пожал руку Толика. – Привет. Как оно?

– Нормас, – сплюнул тот на землю, а потом нахмурился и посмотрел за мое плечо. – Тебя ждут?

– Ага, – повернувшись, я увидел Кота, Зябу и Дэна, которые стояли вдалеке с гнусными улыбочками. – На махач забился с жирным.

– Это Кот, не? – спросил Толик, прищурившись. – Ну да. Кот. Панков его за доебы дочурки, помню, наказал.

– Ворона, ты идешь? Или сливаешься? – пробасил Кот.

– Идет, идет. Чо, с друзьями перетереть нельзя? – ответил за меня Толик, вылезая из машины. Он запер её и улыбнулся мне. – Пойдем, посмотрю на махалку вашу.

– Не надо, Толь. Заебут же потом, – поморщился я, отходя с ним от машины.

– Тебе не похуй? Я в сторонке постою, молодость вспомню, – Толик подтолкнул меня в спину и, поравнявшись с Дэном, пожал ему руку. – Здорово, Денис.

– Привет, Толик, – кивнул Дэн, и его лицо расплылось в улыбке, когда Толик проигнорировал протянутую руку Зябы.

– Как папка?

– Нормально. Работает. Еще два киоска открыл, я летом ему помогал.

– Малаца, – кивнул Толик. Я понимал, что это просто вежливый разговор. Естественно Толик знал Дэна, потому что одно время работал с его отцом. Они шли впереди и болтали о чем-то своем, за ними шли Зяба и Кот, а мы с Алёнкой позади. Причем я так и не выпустил Алёнкину руку из своей ладони.

– Чо, Ворона, няньку позвал? – шепнул мне Кот, искоса посмотрев назад.

– А ты у него сам спроси, – буркнул я и невольно поморщился. Грубить этому долбоебу еще не хватало. Теперь я понимал, что просто разбитым ебалом не отделаюсь.

– Тём… – протянула Алёнка, сжимая мою ладонь.

– Все нормально, – криво улыбнулся я ей и, вздохнув, ускорился.

Как обычно, на пятачке собрался весь мой класс и половина параллельных. Правда, галдеж немного поутих, когда все увидели Толика. Он возвышался над нами, как великан. Панкова наклонилась к Лазаренко и что-то ей шепнула, из-за чего Олька улыбнулась и стрельнула в сторону Толика заинтересованным взглядом. Но Толик, закурив сигарету, отошел в сторону и уселся на бетонный блок, откуда ему было видно пятачок.

– Это чо за хуй? – тихо бросил Глаза, который часто заявлялся в школу после шараги. Он приносил траву, которую потом дул с Котом и Зябой в туалете.

– Толик Спортсмен. Он из бригады Рыбы, – шепнул ему Дэн. – Наш рынок держат и киоски по проспекту. Не залупайся, он из центровых пацанов. Батя мой его уважает.

– А Ворона-то хуль ему уперся? – вылупился Глаза. – Давно центровые с чмошниками ручкаются?

– Сосед он его, – ответил Зяба. – И ты потише трещи… Бля, походу Коту реально придется раз на раз. Ха-ха.

– Да, похуй, – громко сказал Кот, посмотрев на меня. – Раскатаю на раз.

Я снял ветровку и вышел на пятачок. Неловко махнул руками, как бы приноравливаясь. Последний раз я дрался раз на раз в третьем классе. Да и то, это не драка была, а так, возня пиздюков до первой крови.

– Сбей ему дыхалку, и он сдохнет, – шепнул мне Нефор, стоящий ближе всего. Я кивнул и пожал плечами.

– Если сам не сдохну, – вымученно улыбнулся я и, выхватив из толпы взволнованную Алёнку, подмигнул ей.

– Не сдохнешь. Пока твой кент здесь, они толпой не полезут. Завтра, может быть. А сегодня не рискнут, – хмыкнул Серый, протягивая мне сигарету. – Затянешься напоследок?

– Не, – мотнул я головой, увидев, что Кот тоже выходит на пятачок. – Потом. Если получится…

Махач начался без лишних слов. Я подскочил к Коту и, размахнувшись, врезал ему кулаком по роже. Метил в скулу, но попал по уху, из-за чего башка Кота дернулась, а сам он скривился. Второй удар вышел получше. Левой я достал нос Кота, и на асфальт упали первые капли крови. От этого Кот рассвирепел.

Он качнулся в сторону, а когда я повелся, резко въебал ногой в живот. Дыхание вылетело из груди, а в глазах снова полыхнуло красным, когда Кот пробил «двоечку». Правда, удары вышли смазанными, потому что я успел отклониться. Послышались одобрительные крики Зябы и Дэна, которые поддерживали Кота. В отличие от меня, Кот умел драться. Набрался у Дэна в секции бокса. Но тяжелое дыхание также говорило и о том, что Серый был прав и Кот быстро выдохнется.

Произошел еще один размен ударами, мой правый глаз начал заплывать, но и Коту досталось. Он шмыгал разбитым носом, губа тоже лопнула, а на скуле начал наливаться розовым синяк. Я бил только кулаками, а вот Кот не стеснялся подключать ноги. При его массе удары выходили сильными и болезненными. Одним из них он отсушил мне левую ногу, из-за чего я стал хромать. Но адреналин все еще переполнял тело, поэтому боль чувствовалась слабо. Удары Кота тоже становились все более вялыми, а сам он тяжело дышал. Лишь маленькие глазки горели от ненависти.

Голова шумела, когда удары Кота достигали цели. Каждый из них отдавался глухим «бум», и цвета на секунду пропадали. Я уже ничего не понимал, бездумно махая руками и надеясь, что хоть одна достигнет цели. Я попадал по корпусу, по роже, дважды взбрыкнул ногой, угодив Коту чуть ниже яиц, а потом понял, что выдохся. Как и Кот.

Мы разошлись в стороны и, тяжело дыша, уставились друг на друга, ожидая, кто бросится первым. Тут же выскочил Зяба и подлетел ко мне, заставив напрячься. Но бить не стал. Лишь довольно улыбнулся, разглядывая мое разбитое лицо.

– Чо, Ворона, хватит?

– Ага, – буркнул я, сплевывая кровью на асфальт. Кот довольно улыбнулся, но мне было похуй. Его рожа тоже была разбита, а если я вдруг каким-то чудом завалю его, то нихуя не стану героем. Меня найдут и отпиздят за унижение старшака, а тут типа ничья.

Когда все стали расходиться, я уселся на бревно и оперся спиной на обвитый виноградом забор. Потом вздрогнул, когда увидел руку, протягивающую мне платок. Поднял голову и, увидев Алёнку, попытался улыбнуться. Вышло хуево. Разбитая губа, немного схватившаяся, лопнула снова и наполнила рот сукровицей.

– Ты как, боец? – усмехнулся Толик, подходя ко мне и присаживаясь на корточки. – Драться ты нихуя не умеешь, Тёмка.

– Ага, – согласился я и хрипло засмеялся.

– Девчонка твоя? – игриво спросил он, кивнув на Алёнку, и, не дождавшись ответа, подмигнул ей. – Красивая.

– Это Алёна. Алён, это Толик, мой сосед. Я рассказывал о нем.

– Очень приятно, – покраснела Алёнка.

– Чо, подвезти тебя? – спросил Толик, снова поворачиваясь ко мне. Я мотнул головой и улыбнулся.

– Не, дойду. Спасибо, что постоял. Так хоть толпой не отпиздили.

– Потому и остался, – буркнул Толик, протягивая мне сигарету. – Это раньше мы месились раз на раз или класс на класс. А сейчас все по беспределу. Но ты молодец, что не забздел.

– Ага, – хрипло ответил я, поднимаясь. Ноги мелко тряслись, а все тело ломило, но я собрался и, взяв Алёнку под руку, сумел выпрямиться. – Ох, блядь…

– Сильно больно? – встревоженно спросила она, заставив Толика рассмеяться.

– До свадьбы заживет, красивая. Хороший у тебя пацан, правильный. Ладно, Тём. Погнал я. Найдемся, если чо.

– Найдемся, – кивнул я и поплелся вместе с Алёнкой домой. Только в этот раз не было унижения. Наоборот, в груди заворочалось что-то новое. Уважение к себе и гордость? Хуй его знает, но было хорошо.

Понятно, что я не стал после этого уважаемым человеком в классе. Такое только в голливудских боевиках возможно. Что-то осталось как раньше: меня так же задирали, порой глумились, но вот над вещами издеваться перестали. Кот и вовсе всю свою злобу решил перенести на Шпилевского и Артаусова, который неожиданно превратился в полноценного изгоя, когда его мать ушла из школы по состоянию здоровья.

Конечно, он отловил меня после уроков в туалете, зажал в углу и, воняя перегаром, заявил:

– Чо, Ворона, думаешь, ты теперь не чмо? Ты, сука, чмо ебаное, и я тебя буду чморить, как и раньше. То, что тогда тебе центровой помог, ничо не меняет, – он улыбнулся, оголив желтые зубы, и, метнув на дверь в туалет быстрый взгляд, вытащил из кармана нож, которым ткнул меня в живот. Но легонько, боясь порезать. – Я тебя порежу, если продолжишь выебываться. Понял?

– Понял. Отпусти, – кивнул я. Страха не было. Я хотел только одного. Чтобы Кот отъебался наконец-то.

– Смотри у меня, сука, – он спрятал нож, а потом, подумав, резко уебал мне по скуле, заставив упасть на пол. – Хуйло, блядь.

Когда он ушел, я неожиданно рассмеялся. Сидел на мокром полу, держался за разбитую губу и ржал. Смеялся и радовался, что смог сломать себя и свой страх. Пусть и на короткий миг, но смог.

Глава четырнадцатая. Другая Алёнка.

В одиннадцатом классе мы с Алёнкой сидели вместе почти на всех уроках. Кроме биологии, потому что Максим Васильевич решил, что отстающим надо сидеть с теми, кто лучше знает предмет. Мне повезло, потому что моим соседом с десятого стал Нефор, а вот Шпилевскому достался Кот. Правда, в одиннадцатом Кота отсадили к Куркиной, чему он только порадовался, как и Шпилевский, соседом которого стал обычный серяк из нейтральных.

На географии нас тоже порой рассаживали так, как считал учитель. Никто не спорил, но на следующих уроках все садились с теми, с кем хотели. Я выбирал Алёнку, а учитывая, что парта была первой и стояла ближе всех к двери, иногда удавалось негромко болтать, не боясь окрика учителей.

После той драки с Котом я и не заметил, что стал проводить с Алёнкой все больше и больше времени. Мы вместе шли в школу, причем я всегда ждал возле подъезда, когда Алёнка выйдет. На большой перемене привычно тусили под лестницей, поедая бутерброды и обсуждая любимые книжки. Домой тоже шли вместе и расставались только у дворового стадиончика, где Алёнка шла направо, а я налево к своему подъезду. В совместных походах в школу был один жирный плюс. Старшаки из других дворов никогда не доебывали того, кто идет с девчонкой. Неважно, лох это или другой старшой. На районе считалось западлом чморить пацана, когда тот гуляет со своей девушкой. Разве что Мафон иногда подзывал меня, высунувшись из Колодца, и просил купить в киоске сигарет или бухла. Тогда мы с Алёнкой делали круг, я покупал требуемое, потом провожал её до подъезда и шел к Мафону.

– Чо, телка твоя? – хмыкал Мафон, смотря на меня бесцветными обдолбанными глазами. – Ничо такая. Приходи как-нибудь, посидим все вместе, винишка ебнем…

Я улыбался, кивал и забывал об этом разговоре сразу же, как и Мафон. Только Мафон забывал об этом, потому что его прокуренный, пропитый и съеденный клеем мозг нихуя не мог удержать информацию. А я не собирался вести Алёнку к этим уродам. Видел, что происходит в Колодце с девчонками.

Однажды я зашел к Алёнке за домашкой, потому что пропустил школу, когда всех пацанов отвезли в военкомат на стандартную проверку. Дверь мне открыла её мама, тетя Наташа, и, улыбнувшись, посторонилась, пропуская внутрь квартирки. Когда я замер в коридоре, она удивленно подняла брови, а потом указала приглашающим жестом на комнату.

– Долго стоять будешь? Заходи, мы как раз обедать собрались, – улыбнулась она.

– Не, не хочется, теть Наташ, – помявшись, ответил я, но Алёнкину маму было уже не остановить.

– Заходи, заходи. Еще чего удумал!

Последний раз я был у Алёнки в квартире еще в детстве и смутно помнил, как живут Огурцовы. Обычно мы болтали в коридоре, я отдавал Алёнке книги или какие-нибудь вещи, а потом уходил домой. Поэтому, пройдя в гостиную, я улыбнулся, увидев Алёнку на диване.

Она, поджав под себя ноги, углубилась в любимого «Властелина колец» и меня не замечала. Тетя Наташа тоже ждала, когда же Алёнка поднимет глаза.

– Привет, Алён, – усмехнулся я, устав ждать. Алёнка дернулась, вытаращила свои голубые глазюки и открыла рот.

– Ой… Тёма… Мам! – возмущенно фыркнула она. – Могла бы и сказать.

– И лишить себя концерта? Вот еще, – рассмеялась тетя Наташа. – Садись, Тём. Сейчас суп погрею, и пообедаем все вместе.

Алёнка, покраснев, еще сильнее вжалась в диван, но моя кривая улыбка заставила и её рассмеяться. На ней было все то же серое платье, которое она носила дома, а на ногах теплые шерстяные носки, которые мне связала бабушка, а я отдал их Алёнке в десятом.

– В кого ты трусиха такая, Огурцова? – хмыкнул я, присаживаясь в старое скрипучее кресло рядом с диваном.

– В маму, наверное, – улыбнулась Алёнка и встала с дивана. – Помогу пойду. Чай хочешь?

– Не, воды, если можно, холодненькой, – мотнул я головой и, дождавшись, когда Алёнка уйдет на кухню, принялся рассматривать жилище Огурцовых.

Жили они очень скромно. На стенах висели все те же пожелтевшие обои, которые я помнил из детства, когда меня пригласили к Алёнке на день рождения. Скрипучий пол был выкрашен коричневой краской, у окна стоит журнальный столик с небольшим черно-белым телевизором «Юность» на нем. Рядом с диваном шкаф с книгами. На видном месте те, что я спиздил или купил. Напротив еще шкаф и сервант со скудным содержимым: два набора недорогой посуды, фотография Алёнки с мамой, фотография какого-то сурового деда в военной форме и хрустальный графин.

Подивившись отсутствию кроватей, я вдруг понял, что диван, на котором Алёнка читала, скорее всего раскладывается, и она спит вместе с матерью. Понял и покраснел, вспомнив, что у меня отдельная комната и отдельная кровать.

С другой стороны дивана, рядом с дверью в кладовку, стоял еще один столик. На нем лежала газета с наполовину разгаданным кроссвордом, очки в тяжелой оправе и томик с очередными приключениями Анжелики. Видимо, на этой стороне спала тетя Наташа.

– Тём, иди кушать, – тихо позвала меня Алёнка, высунувшись из кухни. Я повернулся, задумчиво посмотрел на неё и, улыбнувшись, выбрался из кресла.

– Ага, иду.

Мы ели жиденький суп из картошки с расщепленными волокнами курицы и бледными кусочками вареного лука. Алёнка, тревожно смотря на меня, то краснела, то бледнела, боясь увидеть гримасу отвращения. Но я с удовольствием съел нехитрый суп и, вымакав остатки коркой хлеба, поблагодарил за обед:

– Спасибо.

– Алёнке говори, – подмигнула тетя Наташа. Сколько я себя помнил, она всегда была веселой. Несмотря на весь пиздец, что выпал на долю этой бедной женщины. Да и Алёнка не припоминала, чтобы мать хоть когда-нибудь жаловалась или истерила. Она поставила на плиту зеленый чайник и включила газ. – Она варила.

– Очень вкусно, – улыбнулся я. – Спасибо, Алён.

– Пожалуйста, – снова покраснела она, но, когда я ущипнул её под столом за ногу, рассмеялась. – Ай!

– Как родители? – спросила тетя Наташа, подсаживаясь и смотря на меня.

– Нормально, – пожал я плечами. – Папка иногда болеет еще, ворчит, что работы нет. Ему тяжелое нельзя поднимать, а он кроме завода нигде и не работал. Мама работает там же. Нашла место в пекарне, пригодился её кулинарный…

– Вы в военкомат сегодня ездили, – вспомнила Алёнка. – Что сказали?

– А что мне скажут? – рассмеялся я. – Годен. Шпилевского завернули, да это и так все знали. Но у меня день рождения осенью, так что попробую поступить куда-нибудь.

– Правильно, Тёмка, – кивнула тетя Наташа. – В эту армию идти – себе же хуже.

– Я не против, теть Наташ. Если не поступлю, то пойду. Куда деваться. Папка мой служил, и ничего. Да и пацаны наши дворовые… тоже многие служили, – я придвинул к себе чашку с горячим чаем, а Алёнка подвинула мне сахарницу. И снова смутилась. Я, бросив осторожный взгляд, увидел, что сахара там от силы пару ложек. – Не, спасибо. Я без сахара люблю.

– Алёнушка тоже поступать будет. Сейчас варианты подбираем, – вздохнула тетя Наташа. Я же, улыбнувшись, посмотрел на Алёнку.

– Алёнка куда угодно поступит. С её-то головой. Это моя дырявая, только биологию и помню худо-бедно.

Алёнка порозовела и уткнулась носом в свою чашку. Сахар так и остался нетронутым.

– А вообще, куда хочешь, Алён?

– Не знаю пока. Может, на право или финансы, – пожала она плечами.

– Куда ни поступишь, везде хорошо, – махнула рукой её мама. – Без вышки сейчас никуда.

– Эт точно, – кивнул я и похлопал Алёнку по плечу. – Не дрейфь. Ты точно поступишь. Без вариантов.

– Мне б такую уверенность… – проворчала Алёнка.

– Ага. Она на той неделе контрольную по алгебре за десять минут решила, – фыркнул я, заставив тетю Наташу улыбнуться. – Потом сидела и меня подначивала.

– Неправда! Я помогла! – вскинула Алёнка, но после того, как мы с её мамой рассмеялась, выдохнула и улыбнулась. – Ну вас!

– Ладно. Пойду домой, а то мои тоже ждут, что там и как в военкомате. Домашку дашь, Алён?

– Ага, – кивнула она и, выбравшись из-за стола, умчалась в комнату.

– Спасибо, Тём, – тихо произнесла тетя Наташа, взяв меня за руку. Я удивленно посмотрел на неё в ответ.

– За что?

– За то, что приглядываешь за ней в школе. Я знаю, как там… Алёнка не говорит, но я знаю. Вижу, слышу.

– Как иначе, теть Наташ, – вздохнул я и посмотрел в окно. Желтые листья падали на подоконник, а кухню заливало еще теплое осеннее солнце, понемногу согревая и душу.

Как-то раз Кукушке стрельнула в голову мысль, что хорошо бы устроить дискотеку в декабре, перед зимними каникулами. Естественно, почти все девчонки были за, да и уроды тоже обрадовались. Как-никак «лишний повод бухнуть и потискать телок», как пизданул Кот Зябе на перемене. Кто-то попытался слинять, но Кукушка заявила, что это устраивается не просто так, а для объединения класса и «культурного досуга». То, что всполошилась она объединять поздновато, так никто и не сказал.

Я редко бывал на школьных дискотеках. По большому счету из-за того, что они пиздец как унылы. А еще потому, что уроды, нажравшись в туалете, развлекались тем, что чморили лохов. Облить Шпилевского лимонадом или нассать в кружку Щенкову? Легко. Выцепить кого-нибудь и отхуярить в темном углу пустой школы или зажать визжащую девчонку в гардеробе и запустить пятерню ей в трусы? Уроды любили дискотеки, а я нет.

Но на эту поплелся по двум причинам: чтобы не сраться лишний раз с Кукушкой и чтобы приглядеть за Алёнкой. Пьяные одноклассники, которым сперма в башку ударила, на все способны. А Кукушке, скорее всего, будет просто похуй.

Вечером двадцать четвертого декабря, в пятницу, я вышел из дому на школьный дискач. Оделся абы как, хотя мама настаивала на том, чтобы я оделся в новое. Я не стал в очередной раз с ней спорить и поставил перед фактом, что пойду в школьной одежде. Разве что рубашку я заменил на майку с драконом на левой стороне груди.

Подождал Алёнку у подъезда и, когда она вышла, удивился, увидев, что Огурцова накрасила губы. Алёнка, заметив мой взгляд, тут же стала пунцовой, но я, улыбнувшись, легонько пихнул её в спину и буркнул:

– Хули стесняешься? Тебе идет.

– Спасибо, – улыбнулась она и, взяв меня под руку, вдохнула морозный воздух. В небе виднелись яркие и колючие звезды, а небо было чистым, как в деревне летом. Даже редкий свет фонарей не мог потушить свет этих звезд. А я украдкой любовался другими звездами. Которые блестели в Алёнкиных глазах.

Придя в школу, мы увидели, что Кукушке не единственной пришла в голову эта идея. Вместо класса, где обычно и проходили дискотеки, нас отвели в актовый зал, откуда убрали стулья и поставили столы с нехитрой жратвой, на которую собирали всем миром. Я знал, что большую часть оплатили отцы Дэна и Нефора, надеясь таким образом выправить оценки свои детей.

В актовом зале под нехитрую попсу уже дергались первые пришедшие. Я увидел Кота, нескольких старшаков из параллельных классов, мелькнула рожа заблудившегося девятиклассника, которого Кукушка скоро выгнала нахуй. С каждой минутой зал забивался все больше и больше.

Мы с Алёнкой решили спрятать куртки от греха подальше под нашей лестницей. А когда вышли в коридор, я присвистнул, увидев, что Алёнка одета в скромное обтягивающее платье, а на ногах все те же югославские балетки, которые я притащил ей в девятом классе.

– Ля, какая Огурцова цыпа, – заржал Кот, снова заставив Алёнку смутиться. Но наткнувшись на мой ледяной взгляд, он оскалился и отошел в сторону. – Чо, Ворона? Эт ты еще Лазаренко с Панковой не видел. Вон, зацени! Так и вдул бы. Ух, соски, блядь!

– Пойдем, – буркнул я и, взяв Алёнку за руку, обогнул Кота, после чего вошел в актовый зал. Да, Кот был прав. Лазаренко, одетая в блестящее короткое платьице, приковывала взгляды каждого пацана, а Панкова, которая повисла на довольном Дэне, словно хвасталась своим декольте, из которого сиськи вываливались наружу, будто она в корсет себя затянула. Алёнка, взглянув на собственную маленькую грудь, слегка выпирающую, поджала губы. Я сдержал улыбку, чтобы не обидеть Алёнку, а потом, наклонившись, шепнул ей на ухо: – Это у крестьянок были большие сиськи. А королевы ходили с маленькой грудью, Огурцова.

Алёнка тихо рассмеялась, но тут же вернула серьезное выражение лица, когда на смех повернулось несколько голов. Я редко видел её смеющейся, но сегодня её смех вызывал у меня приятные мурашки.

Мы отошли к дальнему столу, у которого стояли две тарелки с печеньем, пластиковые стаканчики и две бутылки Колы. Я налил себе и Алёнке, взял печенье и поперхнулся, когда Кукушка со сцены объявила медляк. Из колонок полилась слащавая мелодия и гнусавый голосок затянул про «девчонок, пацанов и первые поцелуи». Второй раз я вздрогнул, когда Алёнка взяла меня за руку и потянула за собой. Я слышал смешки одноклассников, но Огурцова словно не замечала их и шла вперед с улыбкой.

В центре зала уже кружились парочки. Дэн с Панковой, Лазаренко с каким-то высоким пацаном из одиннадцатого «А», Кот, гримасничающий перед Куркиной, и остальные. Алёнка остановилась неподалеку от них, робко улыбнулась и обняла меня за шею. Я опустил руки ей на талию, и танец начался. Если можно, конечно, назвать танцем простое топтание на месте. Танцевала только Лазаренко, и многие остановились, чтобы посмотреть, как она красиво вихляется в объятиях партнера. Многие, но не мы.

Я, глядя Алёнке в глаза, топтался на месте. Грудь горела, глаза слезились, а ноги вдруг стали ватными, как после драки с Котом. Когда Алёнка неожиданно прижалась ко мне, и я ощутил её тепло, то мысленно выругался. Стояк удержать было невозможно, и если бы на мне были в тот момент старые брюки, то вся школа долго бы обсасывала мой позор.

Когда медляк закончился и ему на смену пришла очередная попсовая дрыгалка, мы с Алёнкой отошли к столам, где я махом осушил два стакана с Колой. Сердце ходило ходуном, и Алёнка даже встревожилась, после чего взяла меня за руку.

– Тём, все в порядке? – спросила она тихо. Я криво улыбнулся и кивнул. – Я что-то не так сделала?

– Не, не. Просто это первый медляк в моей жизни.

– В моей тоже, – улыбнулась она.

Постепенно зал опустел. Парочки разбредались по школе, а оставшиеся уходили в туалеты: покурить, дернуть косяк или глотнуть бухла, спрятанного заранее в сливных бачках. Мы с Алёнкой станцевали еще один медляк, а потом она предложила пойти прогуляться.

Забрав куртки под лестницей, мы крадучись двинулись к выходу, но поравнявшись с гардеробом, услышали чье-то чмоканье, а потом и сердитый голос Зябы:

– Слышь, сука. Я те зубы выбью. Нежнее соси, хули ты его кусаешь?!

Чмоканье на секунду прекратилось и послышался голос Жабиной, которую Зяба уже трахал вместе с Котом под лестницей.

– Ща сам себе сосать будешь…

Раздался глухой звук шлепка, и чмоканье ускорилось. Я растерянно посмотрел на Алёнку, а она, сдерживая улыбку, на меня.

– Пошли, – шепнула она.

– Пошли, – кивнул я и добавил: – Подальше от всего этого.

Мы долго бродили по опустевшим снежным улицам, пока не замерзли. Пару раз встречали пацанов из нашего двора. Мафон прошел мимо со стеклянным взглядом и не узнал меня, а Дрон, гуляющий с одной из мафоновских блядей, усмехнулся, посмотрев на Огурцову, и показал мне большой палец.

– Ничо такая, Ворона, – сказал он.

– А я чо? – пьяно проворчала его спутница. Дрон закатил глаза и раздраженно добавил:

– А тебя ща проверим. Чо ты или ничо, – после чего заржал и растворился в темноте.

– Морозно сегодня, – шмыгнула носом Алёнка, прижимаясь ко мне. Я чувствовал, как она дрожит, поэтому прижался в ответ.

– Пойдем, провожу тебя до дома. Не хватало еще заболеть, – буркнул я.

Правда, мы еще немного погрелись в подъезде. Алёнка сидела на занозистом подоконнике, прижимаясь ногами к горячей батарее, а я стоял напротив и смотрел ей в глаза. Притяжение, возникшее словно из ниоткуда, стало сильнее, и я, подавшись вперед, поцеловал Алёнку. Она ответила на поцелуй. Неумело, как и я, но очень нежно.

Впервые она была ко мне так близко. Так близко, что я чувствовал приятный аромат ромашки от её волос и еле уловимый, терпкий запах духов. Губы Алёнки были мягкими, влажными и чуть солоноватыми. И очень нежными.

Мы, прижавшись друг к другу, дрожали и целовались в загаженном подъезде, где на потолке чернели пятна и вплавленные спички. Где в углу валялся использованный шприц, а стены истыканы ключами и бычками. Мы целовались, не обращая внимания на тот пиздец, что нас окружал. Потому что крохотный миг счастья был сильнее всего плохого.

Дождавшись, когда Алёнка войдет в квартиру, я закурил и вышел на улицу. Постоял немного, смотря на звезды, усмехнулся, услышав лай собаки и крик пьяного забулдыги, а потом, запахнув куртку, отправился домой через двор.

Ночью мне снились добрые и яркие сны, в которых не было места плохому. Только я, Алёнка и наш первый поцелуй.

Глава пятнадцатая. Конфликт.

Конфликты начали окружать меня в школе еще с пятого класса. Сначала мелкие и вроде несущественные, они со временем выросли в что-то большее. Редкий день в школе или во дворе обходился без конфликтов. В одиннадцатом классе к ним добавились новые, несмотря на наступление нулевых.

Перед новогодними праздниками началась какая-то ебанутая истерия. Бабки на рынке, соседи и весь прочий люд сошел с ума. Каждый орал о конце света, всплывали какие-то, блядь, таблички, связанные с этим. Однако ничего не произошло. В стране как был пиздец, так и остался. Как нажирался на Новый год Максим Чернобылец и выгонял жену на мороз, так нажрался и в этот раз, снова подарив соседям представление. Еще и Мафону до кучи ебало набил, поймав ссущим в подъезде. Хорошо, что Мафон этого не вспомнил, а то Максиму запросто бы въебали пером под бок и оставили подыхать в той самой луже мочи, в которой он искупал Мафона. Новый двухтысячный год прошел так же, как и все остальные до него.

Мы смогли наскрести денег на новогодний стол, хоть для этого и пришлось после школы въебывать с мужиками на погрузке вагонов. Толик Спортсмен, как и обещал, воткнул меня в ту же бригаду, с которой я хуярил на летних каникулах. Новых лиц там было не сильно много, а вот старых убавилось. Ушел золотозубый Митяй, подхвативший пневмонию и так от нее и не оправившийся. Ушел дядя Гриша, подкосивший здоровье тасканием тяжестей. Остальные были на месте и приняли меня хорошо. С деньгами Толик тоже не обидел, выписав каждому перед Новым годом премию из своего кармана и подарив бутылку ростовского шампанского.

На заработанные мной деньги мы смогли не только купить куриных окорочков, но и приготовили три салата, включая «оливье», а также целую кастрюлю с картошкой пюре. Настоящей, на масле и молоке.

За два дня до Нового года я подошел к родителям и, краснея, попросил разрешения привести Алёнку. Мамка с радостью согласилась, а папка вот заворчал.

– А мамку её не хочешь пригласить? – саркастично спросил он. – Или пущай дома одна сидит и в оконце на салюты смотрит?

– А можно? – робко спросил я. Папка улыбнулся, обнял меня и вздохнул.

– Нужно, Тёмка. Ну сам подумай, головой своей-то. Как дитё, ей-Богу. Одиннадцатый класс, а ума нихуя.

Получив разрешение, я помчался к Алёнке и, когда она, удивленная, открыла мне дверь, выпалил приглашение, чем напугал не только её до усрачки, но и тетю Наташу.

– Ой, Тём… – засомневалась тетя Наташа. – Мы сами, наверное. Чего вас объедать-то? Посидим немного, телевизор посмотрим и спать.

– Отказ не принимается, – сурово буркнул я. – Не придете, мы обидимся. Папка так и сказал.

– Мы придем. Спасибо, – тихо ответила за мать Алёнка, и в её глазах снова блеснули слезы.

Они пришли в восемь, как и приглашали. К тому моменту мама уже все приготовила и накрывала на стол. Алёнка и тетя Наташа робко замерли в прихожей, пока папка снова не осерчал.

– Кто это там стоит? Родственники-чи бедные приехали? А ну раздевайтесь, бабоньки, да за стол. Тёмка вон чего натаскал к Новому году, – прогромыхал он и, поднявшись с кресла, вышел встречать гостей. – Тём, помоги дамам шубы-то снять. Ну-ка покажи, каков жентльмен!

«Шубы» – две тонкие курточки – я повесил на крючок в прихожей и подтолкнул гостей вперед. Они сначала робели, а потом расслабились, когда мама крикнула с кухни:

– Наташ! Заходи, заходи. Мне тут помощь твоя нужна. Тём, займи Алёну пока.

– Сильно-то не занимай, – хохотнул папка. Я покраснел, показал ему кулак и, когда Алёнка прыснула, тоже рассмеялся.

– Пойдем в комнату пока, – шепнул я ей. И стащив со стола тарелку с нарезкой, повел Алёнку к себе в комнату.

Мы проболтали до девяти часов вечера, сидя на кровати и прижимаясь друг к другу. Алёнкина голова лежала у меня на плече, а я, уткнувшись носом в её волосы, думал о своем, пока нас не позвали родители.

А потом было ледяное шампанское из холодильника, «голодные» глаза Огурцовых, которые стеснялись есть, и папкин окрик, после которого они синхронно рассмеялись и взяли в руки вилки. В полночь мы прослушали поздравления двух президентов, ставшее для родителей шоком. Мы с Алёнкой, не понимая их удивления, тихо болтали о своем. Выпили шампанского, загадали желания, а потом я подарил Алёнке тонкий серебряный браслетик, купленный на Блохе у грустной седой женщины, истратив остатки премии от Толика. И долго гладил её по голове, когда она тихо плакала, уткнувшись мне в плечо.

– Мне никто и никогда не дарил украшений, – тихо пробубнила она, рассматривая браслетик.

– Ну и дураки, – буркнул я, не зная, что еще сказать. Алёнка улыбнулась и, извернувшись, чмокнула меня в щеку.

Впервые за долгое время родители праздновали до утра, пока не одурели от съеденного и выпитого. Тетя Наташа, заглянув под утро, увидела, как мы с Алёнкой спим на одной кровати. Я лежал на спине, а Аленка, свернувшись калачиком, устроила голову у меня на плече. Тетя Наташа улыбнулась и, закрыв дверь в комнату, одна ушла домой. В тот день конфликтов не было. Они начались после каникул, словно жизнь дала немного отдохнуть, а потом снова ебанула по голове.

Учителя, как и в девятом классе, сразу начали свою кампанию по вымоганию денег. Появились списки курсов, списки отстающих и негласные списки тех, на кого положили хуй. Последний список никто не видел, но он был. Я знал, что попал в него, как недостаточно финансово обеспеченный. Однако учителя не оставляли попыток доебать тех, кто отказывался. Не трогали, пожалуй, только Огурцову и других отличников, идущих на золото.

Через две недели после каникул я пришел на урок алгебры, не зная, какой пиздец тут развернется. Вместо объяснения новой темы Антрацит долго и путанно трещала о своих курсах, тыкая пальцем в тех, кто отказывался на них ходить. За курс до экзаменов она брала от пяти сотен до восьми с ученика, и позволить эти курсы могли лишь мажорные родители, типа родаков Нефора или Дэна. В моей семье таких денег отродясь не водилось, поэтому я слушал вопли Антрацита с непробиваемой рожей. Вздрогнул лишь тогда, когда она озвучила мою фамилию.

– Такие, как Воронин, о своей жизни не задумываются, – рявкнула она, указав на меня жирным пальцем. Меня вдруг замутило и захотелось уебать математичку по горбу указкой, как когда-то сделал Кот. – Есть реальная возможность улучшить оценки…

– Меня устраивают мои, – мрачно бросил я, заставив математичку поперхнуться. Она вылупила глаза, затряслась, как ебанашка, и наконец заорала на пределе своих легких.

– Устраивают? Да тебя жалеют, бездарь! Оценки ставят за, прости Господи, красивые глазки.

– Цвета говна, – добавил Кот, заставив половину класса захохотать. Я пропустил мимо ушей его остроту и, дождавшись, когда Антрацит проорется, добавил:

– Мне не пригодится ваша алгебра и геометрия в жизни.

– Аносов говорил, что ты в биологии хорош, – едко бросила она. – Там без алгебры никуда.

– Справлюсь как-нибудь, – отмахнулся я.

– Ворона, прям, буреет, – хмыкнул с задней парты Зяба, но Дэн его одернул, пока не прилетела очередная тирада от математички.

– Надежда Викторовна, у моих родаков таких денег нет, – честно ответил я, но увидел в её черных глазках лишь слепую ненависть.

– Чушь не пори, – отрезала она. – Посмотрим, как ты на экзаменах запоешь.

– Пиздец, Ворона… – покачал головой Кот на перемене. – Ты себя, блядь, сам закапываешь.

– Похуй. Я сказал правду. У меня нет денег на её курсы. Я бутылки летом собирал не от хорошей жизни, – впервые я ответил Коту честно. И он впервые кивнул, соглашаясь с моими словами.

– Но тебя долго еще будут ебать. Увидишь, – усмехнулся он и, вытащив сигарету из пакета, отправился к выходу из класса. И он был прав. Такое представление случалось на каждом уроке, где песочили и давили тех, кто не мог заплатить за эти ебаные курсы.

Я держался, а на Лёньку Шпилевского было жалко смотреть. Он, уставившись в тетрадку, молча выслушивал потоки говна, льющиеся на него из учительских ртов. Молчали и другие, зная, что если заступятся, то прилетит и им.

Лишь немногие учителя соглашались заниматься дополнительно без оплаты, если ученик не мог себе позволить курсы. Максим Васильевич Аносов, задержав меня после своего урока, устроил допрос с пристрастием, и когда я повторил ему слова, сказанные математичке, что денег у меня нет, задумался.

– Вот что, Артём. Ты парень смышленый. Я вижу, как ты работаешь на уроках, вижу, что любишь биологию. Давай сделаем так. По пятницам у меня нет шестого урока, как и у вашего класса, если правильно помню.

– Да. У нас пять уроков в пятницу, – кивнул я, сидя на первой парте перед ним.

– Отлично. Приходи после пятого, и два часа будем заниматься. Пройдемся по билетам, которые будут на экзамене. Ты же биологию будешь сдавать?

– Хотел бы, – честно ответил я и улыбнулся в ответ на улыбку Максима Васильевича.

– Тогда надо изучить вопросы и темы. Я помогу со сложными. Бесплатно, – вздохнул он, когда я открыл рот.

– Правда бесплатно? – тихо спросил я, не решаясь поднять на него глаза.

– Если есть желание, надо его развивать. Не все измеряется деньгами, – улыбнулся биолог. – Ладно, иди, а то на урок опоздаешь.

Понятно, что Антрацит и Кукушка, увидев, как я занимаюсь с Аносовым, тут же всполошились. Они поняли все не так, думая, что я напиздел о том, что нет денег. И начали активно мусолить эту тему, ставя в пример, что видели меня на дополнительных занятиях по биологии.

Это привело к тому, что и уроды обозлились на меня еще сильнее. Их заебали учителя, а упоминание моей фамилии стало аналогом красной тряпки для быка. Тычки, плевки, подзатыльники и поджопники стали такими частыми, что я частенько буквально бежал по коридору, чтобы никто не успел меня зацепить. И ночами, беззвучно крича в подушку, гадал, а не сделал ли я ошибку, согласившись заниматься с Аносовым. Верили мне только Алёнка и Шпилевский, однажды спросивший, правда ли, что я выебываюсь просто так. Лёнька, получив раздраженный ответ, скромно улыбнулся и кивнул. Словно ему стало легче, что он не один такой в классе.

Учителя заебали меня настолько, что я перестал стесняться и начал им грубить. Алёнка, глядя на меня, молчала. Я чувствовал осуждение, но все же понимания было больше. По пути домой мы часто поднимали эту тему, но я так и не сказал Алёнке, как устал от всей этой хуйни. Она и так все понимала. Понимала и молчала, чтобы лишний раз меня не провоцировать. Зато уроды то и дело провоцировали учителей, чтобы те срывались на меня вместо того, чтобы объяснять тему урока. Однако я продолжал посещать занятия у Аносова. Там мне хоть немного становилось легче, когда я видел искреннее желание учителя помочь ученику.

Конфликты стали частыми. Меня вызывал к себе Слепой, долго и нудно втирал, что нужно уважать учителей, а я слушал его вполуха, понимая, что старый дурак так и будет долдонить свое, пока не устанет. Я тоже начал уставать. Пропал сон и аппетит, даже болтовня с Алёнкой под лестницей не спасала.

Но учителя, как и уроды, быстро выдыхались. Им не нравилось доебывать одного, поэтому они переключались на других. Оставив меня на время в покое, они начали ебать мозги Шпилевскому. Лёнька, ходивший в одних и тех же шмотках с восьмого класса, их видимо нихуя не убеждал в том, что денег у его родителей нет.

Кукушка любила устроить показательную казнь. Когда до конца второго урока оставалось двадцать минут, она вызывала Шпилевского к доске и велела рассказывать заданный на дом параграф. Лёнька корчился, мычал, краснел и бледнел, а потом, выплюнув из себя исковерканные слова, получал тройку и возвращался на место с поникшей головой. В один из таких дней меня словно током переебало.

– Вы не видите, насколько ему тяжело говорить? – тихо спросил я, поднявшись и перебив кривляющегося Шпилевского. Лёнька настолько охуел от увиденного и услышанного, что замер неподвижно на месте, открыв рот. – Вы не верите, что он заикается? А вы часто общались с заиками, Лариса Павловна?

– Тём, не надо… – шепнула мне Алёнка, потянув за руку, но я остался стоять.

– Вам смешно? Чего вы хотите добиться? Что Шпилевский жопу свою начнет продавать, чтобы ваши курсы оплатить?

– Как ты смеешь?! – зашлась в крике Кукушка, но я не дрогнул. Предел был достигнут, и мне надо было выговориться. Сказать, как все это заебало. – Хамло!

– За что вы так с ним? – продолжил я, вызвав улюлюканье Кота, который забавлялся, глядя на неожиданное представление.

– Пиздец Вороне. Летать больше не будет, – хохотнул он, а Дэн, кивнув, добавил:

– Тебя бы так заебали, как его, Котяра. Чо б ты пел тогда?

– Я? – искренне улыбнулся Кот. – Я бы переебал Кукушку по башке, и все. Нахуй что-то там говорить, а?

– Угу, – буркнул Дэн и, повысив голос, обратился к Кукушке: – Лариса Пална, а давайте урок продолжим?

– Молчать! – завопила та и, подлетев ко мне, схватила за ухо. Я вырвался и еле сдержался, чтобы не переебать по её плоскому лицу, как предлагал Дэну Кот.

– К директору! Немедленно! Оба! – рявкнула она, повернувшись к Шпилевскому. – Хамы!

И снова я слушал нудную болтовню Слепого, только теперь со мной сидел Шпилевский, а также наши родители. Когда директор закончил, Лёнькина мать тихо поднялась со стула и так же тихо спросила:

– Но если у нас и правда нет денег, Тарас Григорьевич. Что делать? – спросила она, как и моя мама, тоже вставшая со стула.

– Не все киосками владеют, – добавила она. – У меня муж больной дома, а сын после школы вынужден работать, чтобы семье помогать.

– Ладно, я поговорю с учителями, – сдался Слепой, смотря на Лёнькину мать. Я скривился и отвернулся, когда увидел, что его хуй снова начал вставать. – Больше никакой грубости. Лариса Павловна сказала, что Артём её очень грубо и некультурно обругал.

– Чушь! – фыркнул я. – Любого спросите. Я такого не говорил.

– Это факт, – важно заметил Слепой, подходя к моей маме. – И я не потерплю, чтобы ученики оскорбляли учителей.

– А учителям оскорблять учеников можно? Вы не видели, как она измывается над Лёнькой, – воскликнул я, вставая со стула. Лёнькина мать слабо улыбнулась в ответ на это и поджала губы. – Он заика, а она заставляет его выходить к доске и мучиться…

– Артём, я понимаю, в тебе сейчас говорят эмоции, – прогудел Слепой, потеряв к разговору интерес. – В нашей школе подобное поведение не приветствуется. Ученик должен уважать учителя, слушать его и внимать каждому слову. В нашей школе все равны, и исключений никому не делается.

«Старый пидорас», – ругнулся я про себя и обессиленно откинулся на стуле. Гнев сошел на нет, осталось только омерзение ко всей этой пиздобратии. Скорее бы экзамены, а потом… пошли все нахуй.

Моя выходка и то, что я заступился за Шпилевского, принесли хоть немного душевного спокойствия. Учителя больше не ебали нам мозги на уроках, предпочитая объяснять тему, но мое выступление не забыли. Меня дрочили на каждом уроке, вызывая к доске и заебывая вопросами. Кукушка, Рыгало, Антрацит, Слепой… каждая блядь, кроме Аносова, на уроках которого я мог хоть немного отдохнуть.

Серый, с которым мы как-то курили на перемене в туалете первоклашек, затянулся, выпустил колечко к потолку и сказал:

– Ты прям панком становишься, Воронин.

– Чего? – нахмурился я.

– Ну, протест, хуё-моё, и все такое. В залупу активно лезешь. Досиди уже спокойно до конца, а потом устраивай революции.

– А если заебло? – парировал я, заставив Серого задуматься.

– Тогда терпи. С этих блядей станется тебя завалить на экзаменах.

– Похуй, Серый, – сплюнул я в унитаз и стрельнул туда же окурком. – Меньше трояка не поставят. Ну, поднапрягусь на экзаменах в институте, а на это все похуй.

– Как знаешь, – усмехнулся он. – Но мне нравится движ, который ты замутил.

– Ага. Сам, блядь, восторгаюсь, – улыбнулся я и забрал с подоконника пакет с учебниками. – Погнали. Биология следующая.

Весной, когда город начал просыпаться после зимы и повсюду начало всплывать говно и мусор, школа тоже оживилась. Пошли постоянные терки на темы экзаменов, кто и что будет сдавать, а уроды, неожиданно, перестали доебывать лохов. Ну, неожиданного тут, на самом деле мало. Я понимал, что к чему, как и Шпилевский с Алёнкой.

Одно дело учителей подмазать, чтобы годовые оценки хорошими были, а вот экзамены сдавать надо. Это очень четко донес до всех Дэн, когда Кот, запулив портфель Шпилевского в конец коридора, получил от друга подзатыльник и кучу мата в ебало. В итоге лишь под конец года мы смогли хоть немного выдохнуть и расслабиться. Но меня ждал еще один пиздец. Сбор денег на выпускной.

В апреле Кукушка собрала родительское собрание, с которого мамка пришла с каменным лицом и, только войдя в квартиру, швырнула сумку на тумбочку, после чего пошла на кухню и налила себе стопку водки. Папка, подойдя к ней, только прикоснулся к плечу, после чего мама начала орать.

Я выбежал из комнаты, гадая, что же такого ей про меня наговорили, но оказалось, что виной всему не я, а выпускной.

– Представляешь, Андрей, они на выпускной тысячу собирают. Тысячу рублей! – рявкнула она и снова потянулась к бутылке, но папка ласково перехватил её руку и уселся на табурет напротив.

– А чего так много? Деньги-то большие. Не каждый у нас такую зарплату получает, – пробормотал он, подперев лицо кулаком.

– Вот, вот. Я тоже так сказала. Мать Шпилевского вообще чуть по стене не сползла, а на Наташу жалко смотреть было. Она и так с Алёнкой с хлеба на воду перебивается, а тут тысяча рублей на выпускной. Куда им столько?!

– Понятно куда. В карман себе, бляди жадные, – ругнулся папка, хлопнув по столу кулаком. И тут же, поморщившись, схватился за сердце. – Ох, ебаный рот.

– Тихо, Андрюш, тихо, – всполошилась мама и, увидев, что я стою в проеме, скомандовала: – Тём, достань таблетки из аптечки.

– Нормально все, – отмахнулся папка. – Не надо. Кольнула, проклятая, просто. Ну а ты что думаешь, Тёмка?

– К черту его, – буркнул я. – Я не собираюсь отдавать такие деньги, чтобы эти уроды пялились на меня с фотографий. Аттестат получу, и хватит.

– Там еще оператор будет, – добавила мама. – Подарки учителям…

– А то им, блядям, ничего не дарят, – съязвил папка. – Синицкая вон, классная их, каждый год по кольцу на палец лепит. Вот сколько колец, столько и выпускных провела. Как дерево, блядь, только наоборот.

– Ресторан в центре хотят, автобус до него, музыку, значит, приличную, – начала перечислять мама, но я её перебил:

– Обойдутся. Я не пойду. Заклюют, как обычно, а потом угомонятся, как с этими курсами.

– Оценки ж нужны, сынок, – всхлипнула мама, но я снова перебил её.

– Попытаюсь с теми, что будут, поступить. Нет – в армию пойду. А сук этих кормить не хочу!

– Артём! – всполошилась мама.

– Цыц, женщина, – рассмеялся папка, заставив и меня улыбнуться. – Правильно все пацан сказал. Неча блядей этих кормить. Жопы вон шире плеч, а все им мало. Тёмка сказал нет, значит – нет. Точка.

Но это была еще не точка. На следующий день началась стандартная атака на наши головы. Кукушка, как классный руководитель, забила хуй на уроки и всячески продвигала выпускной.

– Такое один раз в жизни бывает, ребята! – восклицала она. – Можно еще немного побыть детьми, поболтать со школьными друзьями, потанцевать и наполнить голову светлыми воспоминаниями.

– Мое воспоминание другое, – тихо шепнула мне Алёнка, а когда я посмотрел на нее, покраснела и улыбнулась.

– Знаю, – улыбнулся я в ответ. – А скоро к нему еще одно добавится. Аттестат и школа за спиной.

– Это точно, – вздохнула она.

– Неужели вы откажетесь от этого? – продолжала Кукушка.

– Не, Лариса Пална! Как же отказаться от такого, – заорал с задней парты Кот, заставив классуху прослезиться.

– Вот! Правильная позиция, Кислицын. Всем бы такими быть, – метнула она взгляд, полный неприязни, в мою сторону, но я лишь рассеянно смотрел на доску, исписанную тем, что ожидается на выпускном. – Воронин, ты опять пойдешь против коллектива?

– Да, Лариса Павловна, – ехидно улыбнулся я. Плоская рожа Кукушки скривилась, словно ей Кот под нос насрал. – Моя мама получает восемьсот пятьдесят рублей в месяц. А папка болен…

– А ты чмо! – заржал Зяба, но Кукушка его не одернула. Лишь уголки губ дернулись вверх.

– Мы не можем себе этого позволить, – закончил я.

– Мы тоже, – внезапно добавила Алёнка и покраснела, когда поняла, что на неё смотрит весь класс.

– Ну, блядь, перепись нищих пошла, – фыркнул Кот, заставив Кукушку рассмеяться. – Кто еще? Шпилевский и Артаусов? Махнов? Череповицкая?

– Время, чтобы собрать деньги, еще есть, – подняв палец, сказала Кукушка, ничуть не смутившись. – А теперь возвращаемся к уроку… А, десять минут до звонка осталось. Воронин, к доске. Цели и задачи коллективизации!

– Есть, Лариса Павловна, – буркнул я, вылезая из-за парты. Дэн тут же отвернулся к Зябе и Коту, Панкова затрещала с Лазаренко, а на меня смотрели только два человека.

Через месяц неустанной ебли мозгов со стороны Кукушки она наконец-то сдалась. Нет, дрочить меня на уроках она не перестала и так же старалась унизить, постоянно вызывая к доске и задавая каверзные вопросы. Она перестала ебать мне мозги насчет курсов и выпускного. Лишь вернувшись как-то раз после уроков, я застал взволнованную маму, которая с кем-то болтала по телефону.

Потом выяснилось, что звонила ей Кукушка, которая нехотя согласилась снизить цену на выпускной тем, чье финансовое положение хуже некуда. Алёнка на следующее утро сказала, что Кукушка звонила им тоже, а чуть позже отметился и Шпилевский.

– Сказала, что все понимает, но на выпускном должны быть все ученики, а то им прилетит от ГорОНО, – сказала мама. Папка нахмурился, проворчал что-то язвительное, а потом махнул рукой.

– Как Тёмка решит, так и будет. Надо будет – наскребем по сусекам-то.

– Сколько надо сдать? – мрачно спросил я, понимая, что придется повъебывать в бригаде у Толика.

– Сказала, что, хотя бы пятьсот, – вздохнула мама.

– Найду, – кивнул я.

– Тём, ты не обязан, – буркнул папка, но я передразнил его взмах рукой и улыбнулся.

– Они ж не успокоятся, сами понимаете. А так хоть отстанут.

– Синицкая маме вчера звонила, – сказала мне Алёнка, когда мы сидели под лестницей и уплетали бутерброды. По лестнице то и дело проносились пиздюки из младших классов, кто-то визгливо орал и крыл матом неизвестного Шубу.

– Да, моим тоже, – пробубнил я с набитым ртом. – Сказала, что, хотя бы пятихатку надо сдать, а то им прилетит по жопе. Пятихатка – еще терпимо.

– Нам она сказала, что ничего платить не надо, – покраснела Алёнка. – Мол, мама столько времени в школе убиралась, что они решили сами оплатить.

– Угу. Или потому, что вонь пойдет, если окажется, что отличницы с медалью на выпускном не будет, – фыркнул я, заставив Алёнку рассмеяться. – Лицемеры ебаные. Как же, сука, тошнит от этих блядей. Ладно, похуй. Если ты пойдешь, я тоже пойду.

– У меня выбора нет. Мама говорит, что сейчас надо сохранить все шансы на медаль. Так проще поступить будет, куда захочу. Она только поэтому не давала мне работать. Сама все делала, только бы я училась, – тихо ответила она.

– Ты и без медали поступишь, куда захочешь, Огурцова. Даже, блядь, не сомневайся.

– А как же ты?

– А что я?

– Ну, деньги где возьмете? – спросила она.

– К Толику в бригаду попрошусь. Пару недель поработаю и наскребу. Не переживай, – улыбнулся я и похлопал Алёнку по коленке. – Доела? Погнали на урок.

Однако Толик помотал головой, когда я поймал его у подъезда поздним вечером.

– Менты щемить стали, постоянно на вокзале проверки мутят, – хмыкнул он, закуривая сигарету и подсаживаясь рядом. – Если раньше за смену сотню платил, то теперь полтос максимум. Да и смены не так часто случаются. Если согласен, буду тебя дергать по факту тогда. Могу занять, если хочешь?

– Не, – рассмеялся я. Толик тоже улыбнулся. – С чего я возвращать-то буду. Ладно, хули делать. Согласен.

– Только смотри, Тём, – вдруг посерьезнел он. – Тема мутная, менты если поймают, то сами выкручиваться будете. Сдашь кого, можешь руку больше не протягивать. Иногда металл грузить, иногда коробки.

– Чо в коробках, естественно, не спрашивать?

– Ага. В общем, грузы разные. За какие-то я буду премию давать, если все нормас пройдет. Хорошую премию. Если накроют, то сам понимаешь. Без оплаты.

– Хули делать, Толик, – вздохнул я. – Деньги нужны.

– Папке?

– Не только, – мотнул я головой и, вырвав из тетрадки листок, записал свой домашний номер телефона. Однако Толик рассмеялся и вытащил из кармана «Нокию». – Нехило!

– А то, – улыбнулся он. – Диктуй.

Иногда Толик забирал меня после школы и отвозил сразу на вокзал. Иногда звонил и сообщал, во сколько и куда надо приехать. Порой я не успевал поужинать и, резко одевшись, бежал на «работу». Родители не спрашивали, что и как. Понимали.

Каждый раз бригады были разными. Не было уютного вагончика, в котором мы с мужиками гоняли чаи и делились едой. Ели прямо на рельсах, впопыхах, пока не придет очередной вагон и очередная грузовая машина. После бессонной ночи я втыкал на уроках, а Алёнка, поменявшись со мной местами, отвлекала учителей, чтобы я мог немного покемарить с закрытыми глазами.

Пару раз нас чуть не принимали менты, выскакивавшие, как чертик из табакерки. С фонарями, пистолетами и собаками. Тогда вся бригада рассыпалась и ловко скрывалась в лабиринтах вагонов. Обиднее всего, если накрывали под утро, когда львиная доля работы была выполнена, но Толик свое слово держал. Если заметали хоть одну партию, вся бригада оставалась без зарплаты.

– Буреют, – шумно дыша, говорил Репа, когда мы прятались с ним в поезде, пока менты не уедут. – Озверели что-то. Раньше так не прессовали.

– Недодали, или что? – тихо интересовался я, заставляя Репу улыбаться.

– Не, Тёмка. Все дело в грузе. Хуй с металлом. Они за другим гоняются. То, что мы в коробках грузим.

– А…

– Не знаю, чо там, и знать не хочу, – перебил меня он. – И ты нос не суй. Наше дело маленькое. Меньше знаешь, меньше срок. Захотят, скажут, а нет, значит нет. Тихо, вроде… Погнали до перехода!

Но всеми правдами и неправдами я сумел накопить нужную сумму и даже чуть больше. Пришел в школу прямо с работы, невыспавшийся, грязный и вонючий. Вытащил из кармана стопку налика и швырнул его на стол Кукушки, после чего развернулся и отправился в туалет покурить. Там я ополоснул лицо холодной водой, переоделся в чистое и все уроки проспал под лестницей, пока меня не разбудила Алёнка.

– Тём, шестой урок закончился, – улыбнулась она. – Я думала, тебя вообще в школе нет. Хорошо, что тут проверила.

– Ага, – зевнул я и сладко потянулся. – Я Кукушке деньги принес, а там еще полчаса оставалось. Ну и решил подремать. И отрубился.

– Вижу. Пойдем, я тебя провожу.

– Не, не. Я нормально. Мне еще к Аносову зайти надо. Билеты взять, которые по экзамену, и уточнить по мелочи. А ты иди. Я хуй знает сколько проторчу у него, – соврал я. Алёнка недоверчиво посмотрела мне в глаза, но в итоге вздохнула и, чмокнув в щеку, убежала. А я, выждав десять минут, выбрался из укрытия и отправился на улицу, где договорился встретиться с Толиком.

Толик подъехал к школе в два часа, когда я, зевая, стоял на углу и курил последнюю оставшуюся в пачке сигарету. Он моргнул фарами, а когда я подошел, кивнул, приглашая сесть. Мы отъехали от школы и остановились неподалеку от Колодца.

– Чо, набрал нужную сумму? – улыбнулся он. Я кивнул и, скосив глаза на пачку, лежащую рядом с ручником, заставил Толика рассмеяться. – Бери, Тёмка. А еще… твоя премия.

– Что я без тебя делал бы, – ответил я, забирая деньги и запихивая их во внутренний карман ветровки. Утром прошел дождь, и было довольно сыро. Однако Толик не стал острить. Вместо этого он внимательно на меня посмотрел.

– Я рад, что помог тебе, – чуть подумав, ответил он. – Но прекращай эту хуйню, Тём. Ты ж не дурак, понимаешь, что вы там грузили.

– Понимаю.

– Иной раз лучше занять, а потом потихоньку отдавать. Ты свой, я б тебя не стал прессовать. Да и папку твоего с детства знаю. Хули, в одном дворе все терлись, он нас, пацанов, от алкашей всегда защищал, когда те буреть начинали, – он прочистил горло и сплюнул в окно. – Я ж себя не прощу, если тебя закроют.

– Почему? – нахмурился я. Толик отвесил мне легкий подзатыльник и улыбнулся.

– Я многим жизнь сломал. Тебе не хочу. Если деньги будут нужны, я тебе займу. Но о работе забудь. Усек?

– Ага, – кивнул я. – Это, что сказать хотел…

– Не надо меня благодарить, Тёмка, – прищурился он и закурил. – Лучше выучись на нормального человека. Семью заведи. Девчонка вон у тебя хорошая. Не лезь ты в эту муть. Замочить руки не получится, войдешь и утонешь.

– А ты? – спросил я, заставив Толика нахмуриться.

– Я уже давно тону. Поздняк метаться, малой, – хрипло ответил он и протянул мне руку. – Давай, Тём. Береги себя.

– И ты себя, – улыбнулся я, после чего вышел из машины. – Найдемся.

Но я не пошел сразу домой, а завернул к дому Алёнки. Сейчас мне была нужна не она, а тетя Наташа.

Я поднялся на пятый, нажал кнопку звонка и, когда тетя Наташа открыла, я шепотом спросил:

– Здрасьте, Алёна дома?

– Нет, в библиотеку пошла, к экзаменам готовиться, – улыбнулась она. Я кивнул и вытащил из кармана куртки стопку налика, заставив тетю Наташу измениться в лице и отшатнуться. – Что это, Артём?!

– Возьмите. Я знаю, Алёнка не возьмет. Но это на платье. На выпускной. На хорошее, – слова давались мне с трудом, а когда глаза тети Наташи блеснули, то весь словарный запас выветрился из головы. – Там и… там и на обувь хватит. Вы не бойтесь, теть Наташ. Я не украл деньги, а заработал.

– Знаю, Тёмка, – вздохнула она и, чуть поколебавшись, взяла стопку, которую спрятала в карман халата. – Спасибо, родной. Спасибо.

– Не говорите ей, хорошо? – спросил я и, дождавшись утвердительного кивка, помчался по ступеням вниз. Но на четвертом этаже я задержался и посмотрел наверх. Тетя Наташа так и стояла в дверном проеме, опершись лбом об косяк. И плакала. Тихо и беззвучно, думая, что никто не видит. Но я видел.

Глава шестнадцатая. Экзамены, выпускной и школа за спиной.

В одиннадцатом классе я редко открывал тетрадку в темно-синей обложке. Не потому, что мне нечего было писать. Мне было тяжело писать. Порой некогда. Но чаще всего тяжело. Я чувствовал, что взрослею, причем очень быстро, и ничего не мог с этим поделать.

Но об экзаменах, выпускном и последнем звонке я писал как раз после выпускного. Жадно, разом и запойно, пока хмель еще кружил голову, а воспоминания не успели стать призраками прошлого, всплывающими, когда не надо. Я писал об этом впервые с улыбкой на лице. Потому что понимал, что мой кошмар закончился.

За месяц перед экзаменами Кукушка выдала нам карточки, в которые, помимо обязательных алгебры и русского языка, нужно было вписать дополнительные, на выбор самого ученика. Я думал недолго и, заполнив свою карточку, написал сверху фамилию, после чего отдал Кукушке. Она, прочитав её, фыркнула и, скептично посмотрев на меня, покачала головой.

– Серьезно думаешь сдавать историю, Воронин? – тихо спросила она, подойдя ко мне.

– Да, Лариса Павловна. Я же люблю ваш предмет, хоть вы и пытались выбить эту любовь на протяжении всей учебы, – кивнул я. Но Кукушка внезапно улыбнулась и даже похлопала меня по плечу.

– Удачи, – ответила она и забрала карточку у Алёнки, которая тоже немного охуела от поведения классной. – М-м, Огурцова. Молодец, хороший выбор. Еще есть, кто заполнил? Зябликов? Иду, иду.

– Что ты выбрал? – спросила Алёнка, когда Кукушка отправилась по рядам, собирая карточки.

– Историю, литературу, биологию и химию, – ответил я. – Химия и биология при поступлении пригодятся. А ты?

– Алгебра у нас и так есть, поэтому я взяла химию, английский, физику и геометрию.

– Лёгкие что-то взяла, – бросил я, заставив Алёнку покраснеть. – Опять стесняешься?

– А ты не смущай, – тихо буркнула она и улыбнулась. – Значит, химию вместе сдаем?

– Ага. Но я насчет нее не волнуюсь. Прошлый выпуск говорил, что Усы никого не валит. Спит за столом, а ученики все скатывают. Но я один хуй буду учить билеты. Мне по химии четверка кровь из носу нужна, как и по биологии.

– Я помогу, если что, – улыбнулась Алёнка.

– Знаю. Было бы странно, если бы не помогла, – усмехнулся я и замолчал, когда мимо парты прошла Кукушка.

– Так, ребята. Если передумаете, то сегодня еще можно внести правки. Завтра карточки будут переданы комиссии, и изменить дополнительные предметы не получится.

– Не, Лариса Пална, – рассмеялся Дэн. – Мы все уже решили.

За месяц до экзаменов мы с Алёнкой пересекались только в школе и библиотеке, где вместе готовились. Она, зарывшись в справочники по физике, что-то ожесточенно писала в тетрадку, а я в свою очередь штудировал историю России, биологию и химию. Литература была выбрана на отъебись, потому что Слепой наверняка поставит мне трояк, как бы гениально я не отвечал. По истории же еще был шанс, что я смогу ответить на четверку, если Кукушка перестанет говниться и вспомнит, что она, в первую очередь, учитель, а не крыса, набивающая добром свои карманы.

За неделю градус накалился до предела. Учителя ебали мозги ученикам, а уроды чуть не наплевали на указания Дэна. По Коту было видно, как он хотел отпиздить хоть кого-нибудь, и в итоге отпиздил пацана из девятого класса, который врезался в него на перемене.

За это ему ничего не было. Напуганный до полусмерти пацан никому не сказал, кто его отхуярил. Кот подобрел и выпустил пар. А видевшая все Кукушка тактично умолчала, чтобы лишний раз не трогать Слепого, который словно с ума сошел. На одном из уроков она сказала, что наша школа выбрана ГорОНО, члены которого будут присутствовать на некоторых экзаменах. Я лишь мстительно улыбнулся, увидев, как заметались Зяба и Кот. Дэн был спокоен, потому что верил, что отцовские бабки обеспечат ему хороший аттестат.

В списках, которые вывесили возле учительской, я увидел, кто сдает со мной историю, литературу, химию и биологию. Химию выбрала Алёнка, Шпилевский, Лазаренко и Панкова, а вот в историю записались все уроды: Дэн, Зяба и Кот. Верили, что Кукушка вытянет их. Насчет Дэна я не сомневался. У него по истории была пятерка, а значит, он не билеты будет вытягивать, а писать реферат. А вот Зябе и Коту придется попотеть.

Последний звонок, которого я так долго ждал, не вызвал ровно никаких чувств. Наоборот, накатила чудовищная усталость, и я равнодушным взглядом проследил за Дэном, который нес на плече первоклашку с тем же дребезжащим колокольчиком. Равнодушно скользнул по ненавистным лицам: Зябы, Кота, припершегося на линейку Глаза, который втихаря садил пиво у кустов. Оставалось чуть-чуть, и я это прекрасно понимал. Поэтому вздохнул, собрался с мыслями и сжал Алёнкину руку, как обычно, наслаждаясь набившим оскомину «Учат в школе».

На последнем звонке перед экзаменами все остальные классы были отправлены домой, а выпускные поднялись по ступеням и скрылись в школе, где каждый класс занял свой кабинет. В этих кабинетах сидели толстые тетки или заебанные жизнью мужики – проверяющие. Они выдавали ученикам бумагу и ручки, а еще должны были следить за честностью проведения экзаменов. Со вторым сразу все стало понятно, когда наш проверяющий, не дождавшись начала, уткнулся в какой-то дешевый детектив и так ни разу и не прошелся по классу, ища списывающих. Лишь Антрацит носилась с перекошенным ебалом между рядами, и никому не хватило духа шутить при ней.

А дальше начался цирк. Только прозвенел звонок, Антрацит тут же ринулась к Дэну и сунула ему листок с решеным вариантом. Такие же листки опустили на парты тех, кто лизал Антрациту жопу и платил за её ебучие курсы. Проходя мимо меня, она скривила свое опухшее ебало и сунула листок Алёнке. Та сжала губы и, когда Антрацит отвернулась, скомкала листок и швырнула его под ноги.

– Сама решу, – твердо пояснила она. Я лишь улыбнулся и, шутя, поддел её плечом, заставив наконец-то расслабиться и улыбнуться.

– А я вот хуй его знает, – буркнул я, рассматривая примеры и задачи своего варианта. – Написано что-то на эльфийском, Моргот их подери.

– Я помогу, Тёмка. Только чуть попозже, – ответила Алёнка, пропустив шутку мимо ушей и начав покрывать чистый лист вязью формул и цифр. Изредка она отрывалась, чтобы посчитать что-то на калькуляторе, а потом снова утыкалась в примеры. Я невольно ей залюбовался. Скромница Огурцова сейчас напоминала валькирию, которая рубится в бесконечных битвах с мечом наперевес. Щеки раскраснелись, лоб блестит от пота, а ручка, словно острый меч, так и летает по листку бумаги. Вздохнув, я попытался что-то начеркать в своем варианте и, решив несколько заданий, отложил листок в сторону. Антрацит, не стесняясь проверяющего, то и дело подскакивала к жополизам, что-то поправляла, кому-то тоже давала листок с ответами. Дэн и вовсе скучал, болтая о чем-то с Зябой.

– Готово, – выдохнула Алёнка и, пробежавшись глазами по своей работе, удовлетворенно кивнула. Затем, скосив глаза на проверяющего, взяла мою работу и погрузилась в каракули. Пару раз она улыбнулась, потом кивнула и протянула листок мне. – А говорил, что не знаешь ничего.

– Я и правда не знаю, – улыбнулся я в ответ. – Если б ты не подтягивала, хуй бы написал.

– Что у тебя, Воронин, – подскочила к нашей парте Антрацит и, схватив мой листок, поднесла к глазам. – Слабо, очень слабо. Но тройку получишь свою так и быть.

– Не сомневаюсь, – буркнул я. Антрацит проворчала что-то и взяла в руки Алёнкин листок.

– Хорошо, Огурцова. Могу забирать? – спросила она, проверив её работу, и, дождавшись кивка, помчалась к своему столу.

– Один готов, – тихо произнесла Алёнка, обводя усталым взглядом класс. – Похоже, трудились тут единицы.

– Так и есть, – вздохнул я. – Хуй с ними, Алён. Ты умнее всего этого сброда раз в сто, что и доказала.

– Знаю, – ответила она. – Только все равно как-то грустно.

И я понимал почему.

Похожая ситуация прошла и на других экзаменах. Сочинения были заранее написаны для тех, кто заплатил мзду. Все остальные были вынуждены писать сами. Я выбрал Достоевского, которого мы досконально изучили с Еленой Владимировной в девятом классе. Настрочив аж десять листов, я отложил ручку и повернулся к Алёнке, которая, не мигая смотрела на свое сочинение.

– Ну как? – спросил я. Алёнка мотнула головой и скривилась. В её глазах набухли слезы.

– Вроде нормально, но кажется, что где-то есть ошибка, – ответила она и, обхватив лицо руками, всхлипнула. Я вздохнул и, подвинув её работу к себе, углубился в чтение. Алёнкины сочинения можно было бы смело отправлять в литературные журналы, так идеально они были написаны. Я завороженно пробегал глазами строчки, гадая, кому же Огурцова продала душу, чтобы научиться так писать. Однако в некоторых местах я нашел пропущенные запятые, о чем и сообщил Алёнке. Она, поставив их, выдохнула и с благодарностью посмотрела на меня. – Спасибо, Тёмка.

– Баш на баш, – хмыкнул я, намекая на проверку моей работы по алгебре. – Ты просто перенервничала.

Утром мы зашли в школу за результатами, и Алёнка, радостно взвизгнув, бросилась мне на шею. Я, найдя её фамилию, улыбнулся, увидев напротив цифру «пять». А когда дошел до своей фамилии, то скривился.

– Тройка, – буркнул я. – Слепой, пидорасина, блядь.

– Может, ошибки где-то были? – робко спросила Алёнка, но я, развернувшись, направился на второй этаж, в учительскую. – Тём, ты куда?

– Хочу сочинение свое посмотреть, – бросил я, поднимаясь по лестнице. – За этот анализ я в девятом пятерку получил у Елены Владимировны.

Дежурный учитель сначала полез в залупу, когда я потребовал свое сочинение, но прибежавший на шум Слепой, узнав причину конфликта, самолично вытащил из ящика работы и, найдя мою, протянул мне.

Чем больше я рассматривал свое сочинение, тем сильнее бледнел. Алёнка, видя, как мне нелегко, молча стояла рядом, а Слепой… Слепой улыбался.

– Идея анализа хороша, но слишком выделяется свободомыслием и уходом от темы, – пафосно сказал он. Мне дико захотелось схватить стул и проломить старому уебку башку.

– И знаками препинания, которые я точно не ставил, – я повернул лист к нему и указал на перечеркнутые красной ручкой запятые. Даже идиоту было видно, что цвет чернил, которыми были расставлены знаки препинания, отличается от того, каким написано все сочинение. – Как и в девятом классе.

– Глупости, Воронин, – снова улыбнулся Слепой. – Вы любитель фантазировать, как я посмотрю. Глу-по-сти! Просто смиритесь со своими ошибками и сделайте правильный вывод.

– Да. Глупости… – эхом повторил я и, взяв Алёнку за руку, вышел из учительской.

– Тём, ты как? – тихо спросила она, когда я, выйдя на улицу, закурил.

– Нормально. Просто обидно, пиздец. Я не мог таких ошибок сделать. Просто не мог. Зяба, Кот… кто угодно мог, но я нет. Это же пиздец. На уровне первого класса ошибки. Свободомыслие… Слыхала? Уход от темы, блядь. Мог просто сказать, что трояк за то, что я залупался. Нахуй воду-то лить? Вафлёр ебаный.

– Знаю, Тём. Знаю, – Алёнка гладила меня по спине, а меня душила злоба. На школу, на лицемерных учителей-уебков, на себя и на всех остальных.

Оставшиеся экзамены я сдавал, как в тумане. Химию я сделал совместно с Алёнкой, потому что Усы спала за столом, а больше в кабинете никого из учителей не было. По биологии Максим Васильевич погонял меня ради приличий по некоторым вопросам и, поставив заслуженную четверку, пожал руку и отпустил на все четыре стороны. Литературу я сдавал Слепому и еле сдерживался, чтобы не нагрубить. После его пафосной фразы: «Три, Воронин. Следующий», я просто вышел из кабинета.

На экзамене по истории, я тоже думал обо всем, кроме экзамена. Но вытащив билет, с трудом сосредоточился на заданиях. Жизнь, видимо, решила, что мне хватит, и сделала небольшой подарок.

– Зачитывай, Воронин, – велела Кукушка, переписывая в тетрадь номер билета.

– Завершающий этап Великой Отечественной войны, – ответил я. – Второй вопрос: феодальная раздробленность на Руси. Причины и последствия.

– Хорошо, иди готовься, Артём, – кивнула она, и я, взяв чистый листок бумаги и ручку, отправился за свободную парту.

– Ворона! Э! – шикнул мне Кот, чья рожа раскраснелась, а в глазах плескался литр винища, не меньше. – Помоги, а?

– С чем? – буркнул я, отворачиваясь.

– Реформы Сперанского какого-то. Чо это за хуй? – спросил он, облизывая жирные губы.

– Не знаю. Реформатор и законотворец какой-нибудь, – соврал я и пожал плечами. Естественно, я знал, кто такой Сперанский, но помогать Коту совершенно не хотелось. – Я не учил все билеты.

– Пиздишь, блядь! – зашипел он, но я, повернувшись, равнодушно на него посмотрел, и Кот заткнулся. – У, сука!

Выйдя на улицу, я спустился по ступеням и, остановившись, вытащил из кармана пачку «Петра» и зажигалку. Чиркнул, затянулся дымом и, выдохнув, посмотрел на голубое небо, по которому плыли облака. На душе было тоскливо, но я все же улыбнулся. Последний экзамен сдан.

– Кот сказал, ты его прокинул? – повернувшись, я увидел Дэна, который подошел ко мне. – Дай жигу.

– На, – я протянул ему зажигалку, и Дэн, тоже закурив, вздохнул.

– Почему не помог? – спросил он, но в этот раз я решил ответить честно.

– Не захотел

Дэн улыбнулся, кивнул и вернул мне зажигалку.

– Понимаю, – ответил он и, затянувшись, отправился к ждущей его в тени ивы Панковой. Я же направился к Алёнке, которая вынырнула из-за угла, и, не дожидаясь, когда она подойдет, показал четыре пальца. Она улыбнулась и захлопала в ладоши.

Вечером, перед тем, как ехать на выпускной, состоялось вручение аттестатов. Я похлопал лишь дважды. Когда свой аттестат получал затравленный Шпилевский, на лице которого горела такая яркая улыбка, что я невольно порадовался за него. И когда получила аттестат и медаль Алёнка Огурцова. Тетя Наташа, в скромном платье, не сдерживала слез, а моя мамка заботливо обнимала её в этот момент.

Я вышел за своим аттестатом спокойно. Поднялся на сцену актового зала, выслушал Слепого, забрал аттестат и, проигнорировав протянутую директорскую руку, спустился в зал. Сел рядом с Алёнкой, на которой было новенькое и очень красивое черное платье, а также новые туфли на высоком каблуке, улыбнулся ей и сказал:

– Шикарно выглядишь. Кстати, поздравляю с окончанием школы.

– Спасибо, Тёмка. И тебя. Мы справились! – широко улыбнулась она, после чего мы, не сдерживаясь, заржали на весь актовый зал.

– Алёнушка сегодня красавица, – улыбнулась моя мама, обнимая Огурцову. – Умница ты наша, поздравляю.

– Спасибо, теть Валь, – краснея, ответила ей Алёнка. – Мам, заберешь?

– Конечно, солнышко, – кивнула тетя Наташа, забирая медаль и аттестат. Я свой отдал отцу.

– Боюсь, что сожру его от наплыва чувств, – буркнул я. Папка хохотнул и, обняв меня, хлопнул по спине.

– Иди, выпускник. Гуляй. Не напивайся только, а то головушка-то на утро по швам разойдется.

– Не обещаю, – улыбнулся я. Папка хмыкнул и, кивнув, утер скупую слезу.

В ресторан с нами поехали Кукушка, Рыгало и Аносов. Ну и трое родителей, до кучи. Я увидел отца Панковой – здорового мужика с золотой цепью на бычьей шее, он о чем-то болтал с Дэном и громко смеялся. С нами он не поехал. Лишь поцеловал дочь в щеку и, сев в свой «Вольво», укатил в ночь.

Мы с Алёнкой сели спереди, а вся ватага уродов расположилась сзади. Кот, проходя мимо меня, недовольно зыркнул и хотел что-то предъявить, но пихнувший его в спину Дэн заставил Кота пройти дальше. А дальше была недолгая поездка по вечернему городу. Изредка в свете фонарей встречались другие выпускники. Девчата в белых бантах и пацаны в одинаковых костюмах. Кто-то из них беззастенчиво блевал на дорогу, а остальные смеялись, стоя неподалеку. Все еще дети, но со взрослыми замашками.

В ресторане, не успев войти, одноклассники сразу налетели на еду. Проголодались, перенервничали и теперь поглощали салаты и закуски со скоростью голодных гиен. Мы с Алёнкой сели в уголке, неподалеку от взрослых. Один из них, думая, что никто не видит, вытащил из черного пакета бутылку водки. Мимо нас то и дело проносился взмыленный мужик с огромным фотоаппаратом. Он щелкал им без устали, ослепляя вспышкой, пока не счел, что работа выполнена, и тоже отправился жрать, присоединившись к бухающим родителям.

Обещанным диджеем оказался какой-то заебанный жизнью второкурсник местного ВУЗа. Он врубал песенки и частенько отходил в угол, где без палева курил и порой прикладывался к бутылке с коньяком.

Через пару часов трезвых в ресторане почти не осталось. Учителя, забив на учеников, хуярили водку и шампанское за своим столиком. Рыгало изредка в паузах рыгала, чем веселила всех, кроме Аносова, сидевшего с ней рядом. Мы с Алёнкой не пили и тихо болтали о своем, но, когда к нам подсели Дэн и Панкова, синхронно вздрогнули, увидев мутные глаза уродов.

– Ну! – толкнула Наташка Дэна. Тот поморщился и, посмотрев по сторонам, вытащил из пакета бутылку. – Давай!

– Выпейте с нами, а? – спросил он и глупо улыбнулся. Потом посерьезнел и, положив лапу мне на плечо, тихо добавил: – Я знаю, что порой был говном, Ворона. Не сердись, а? И ты… Алёнка, прости. За портфель и всю хуйню. Отвечаю, дурак был, еба-а-а… Эти месяцы перед экзаменами, они же ебанутыми были. Все словно с ума посходили. Я тоже. Давай выпьем, Артём, – последний раз Дэн называл меня по имени в пятом классе.

– Все нормально, Дэн. Будем! – криво улыбнулся я, беря в руки пластиковый стаканчик с водкой, и, чокнувшись с Дэном, махом его опрокинул.

– Ну и заебись, – снова улыбнулся Дэн и, нелепо меня обняв, отправился доебывать других. Алёнка тихо хихикнула, когда он врезался в Рыгало, заставив физичку перебить своим рыганием орущую музыку. Правда, Огурцова изменилась в лице и глазами «показала» в сторону. Обернувшись, я увидел, что Кот, зажав Шпилевского в углу, что-то тому втирает. Вздохнув, я поднялся и, взяв в руки пустую бутылку из-под шампанского, направился к ним, но первым успел Дэн.

Он подскочил к Коту и отвесил тому затрещину. Кот было вскинулся, но увидев, кто перед ним, стушевался. В глазах Дэна плясали черти, и он с радостью бы с кем-нибудь подрался, если бы не Панкова, держащая его за руку. Кот тоже порядочно влил за воротник и давно уже искал драки.

– Отъебись от него! – рявкнул Дэн, но Кот внезапно быканул.

– А то чо? Давно ты лохов защищать начал? Совесть, блядь, проснулась?!

– Не будь хоть сегодня говном, Котяра! – буркнул Дэн, суя Коту в руки бутылку водки. – Выпей, потанцуй, бабу найди себе. Хули ты долбоеб-то такой, а? У Шпилевского, может, единственная радость, блядь, о школе в голове останется. А ты ему и этот день обосрать хочешь. Хватит!

– Ладно, – проворчал Кот, отпуская Шпилевского. Я кивнул Лёньке и, когда тот подошел, шепнул:

– Пошли к нам.

– А м-можно? – тихо спросил он. Я с трудом его услышал. Скорее, прочитал по губам. Но улыбнулся и кивнул.

– Конечно. Погнали, не ссы.

Постепенно парочки тоже стали разбредаться. Я, пользуясь моментом, спиздил из черной сумки отца Артаусова бутылку вина и разлил по трем стаканам. Потом посмотрел на Алёнку, перевел взгляд на Лёньку, который по-прежнему вжимал голову в плечи и боялся каждого шороха.

– Не хочу ничего говорить, но вроде как надо, – тихо сказал я. Алёнка взяла меня под руку и улыбнулась. – За то, что выдержали.

– За то, что выдержали, – повторила она, поднимая свой стаканчик.

– З-з-з… – Шпилевский зажужжал, как муха, а потом рассмеялся. Чисто и беззаботно. Мы присоединились к его смеху, а потом, чокнувшись, выпили.

Я не ожидал от выпускного чего-то особенного, поэтому, когда пошел в туалет, оставив Лёньку и Алёнку поедать салаты, увидел то, что и должно было случиться.

Рыгало, развалившись на стуле, шевелила безобразными губами, пытаясь подпевать попсовому медляку, под который кружились редкие парочки. Аносов, увидев меня, кивнул и улыбнулся, после чего повернулся к пьяной Кукушке, которая, угукая, трещала о своей «сложной» жизни. У двери скучал охранник ресторана, которому было похуй, что половина учеников разбрелись по помещению и везде воняет водкой и травой.

На втором этаже, в пустом зале кто-то ебался. Я увидел красное от натуги лицо Наташки Панковой, на которой вяло елозил голожопый Дэн. Наташка шипела и ворчала. Недалеко от них стонала Лазаренко, которую трахал высокий пацан, танцевавший с ней на школьной дискотеке. Странно, но их ебля не возбуждала. Наоборот, я почувствовал омерзение и грязь. Грязи было много, она окружала меня, словно я тонул в сраном болоте, а не пробирался в туалет, который еще не заблевали и не обоссали пьяные одноклассники. И этого они так долго ждали? Так Лазаренко и Панкова хотели проститься со школой? С пьяными долбоебами, у которых и хуй-то еле стоял? Я не знал ответов на эти вопросы. Я пробирался в туалет и с каждым шагом разочаровывался все сильнее, хотя казалось, куда уж больше.

В туалете я немного освежился, умывшись холодной водой. Закурил сигарету, а потом вздрогнул, когда в соседней кабинке кто-то громко проперделся. Ответом был шакалий смех Зябы, заставивший меня тихо застонать. Даже здесь, в дальнем туалете, куда вряд ли кто забрел бы, я снова слышу этих уродов. Даже здесь я не могу побыть наедине с собой и своими мыслями.

– Котяра, бля! Жопу-то не порвал? – хохочет Зяба. Я докуриваю сигарету и, стрельнув ей в унитаз, выхожу из кабинки. Желания общаться с ними у меня нет. Наоборот, я боюсь, что могу снова сорваться. Что схвачу блестящую крышку с бачка унитаза и разъебу их сраные головы.

– Пиздец, дупло рвёт. Кукуруза что ли несвежая попалась, – басит Кот и снова пердит. – Чо, пошли телок пьяных поищем? Поебем кого-нибудь!

– Если ты пердеть, бля, будешь, тебе только дрочить и останется, дебил…

Алёнка сразу поняла, что что-то не так, когда я вернулся. Ей хватило одного взгляда. Я сел на стул и неловко улыбнулся. Потом, не найдя Шпилевского, повернулся к ней.

– А где Лёнька?

– Домой поехал, – ответила Алёнка. – Сказал, что устал и хочет спать.

– Правильно сделал, – кивнул я, а потом снова улыбнулся. – Может, пойдем прогуляемся? Погода хорошая.

– Пойдем. Я уже дурею от этой вони, – поспешно согласилась Алёнка, поднимаясь со стула.

Охранник на входе задал только один вопрос, когда мы выходили.

– Возвращаться будете? – зевнул он.

– Может быть, – пожал я плечами, вспомнив, что надо бы предупредить учителей, чтобы не искали потом.

– Водку не проносить. Я проверю, – предупредил он, открывая дверь. Я, услышав снова шакалий смех Зябы, коротко кивнул. – Хорошего вечера, молодежь.

– Вам тоже, – ответил я и, взяв Алёнку за руку, вышел на свежий воздух.

Мы медленно прогуливались по парку, который располагался позади ресторана. Небо только начало алеть, поэтому в парке никого, кроме нас, не было. Лишь тишина и прохладный утренний ветерок. Я молча шел вперед, держа Алёнку за руку. Она тоже молчала, но на губах витала легкая улыбка. Здесь не воняло чужой спермой, блевотиной и бухлом. Пахло летом и свободой.

– Я поеду в Москву, – тихо сказала Алёнка, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Она, поняв, что напугала меня, тихонько засмеялась. – Прости, Тёмка.

– Куда будешь поступать? – кивнул я, доставая «Петра» и закуривая сигарету.

– В МГУ попробую. Мама сказала, что с золотой медалью есть шанс.

– Хороший выбор. МГУ – это престижно.

– Правда? – с надеждой спросила она, а я с удовольствием отметил, что ей правда не насрать на мое мнение.

– Конечно, правда! Это же МГУ! В Москве для тебя весь мир откроется, вот увидишь.

– Мама денег где-то заняла. На платье, туфли… на билет до Москвы, – покраснев, сказала она. – Я очень хочу оправдать её ожидания.

– А сама ты чего хочешь? – остановившись, спросил я. Алёнка подняла на меня глаза, и я увидел в них слезы. – Чего ты плачешь, глупенькая?

– Я не знаю, чего хочу, Тёмка. Хочу сбежать отсюда. Забыть все это, – она запнулась и вздохнула. – Кроме тебя. Тебя я не хочу забывать.

– Так не забывай. Тебя никто не заставляет, – я притянул её к себе и поцеловал. Алёнка откликнулась на поцелуй. Мягко и нежно. Как всегда.

– Не забуду, – тихо сказала она, посмотрев мне в глаза. – Давай еще погуляем?

– У нас вся ночь впереди, – улыбнулся я, снова беря её за руку.

Мы уселись на лавочку только через пару часов неспешной прогулки. Алёнка, по привычке поджав ноги, прильнула ко мне, а я, сняв ветровку, накинул куртку ей на плечи. Затем я закурил и, указав рукой на светлеющее небо, озвучил до охуения очевидное:

– Светает уже. Ты не устала? Спать еще не хочешь?

– Не. Мне хорошо, – улыбнулась она. – Я выжата, как лимон, но мне хорошо. И тепло. Тём?

– М? – я повернулся к ней и увидел поджатые губы.

– А что ты будешь делать?

– Попробую поступить в педагогический, – ответил я, заставив Алёнку охнуть. – На биологию.

– Серьезно?!

– Ага. Долго думал, но все же решился.

– Почему? – она искренне не понимала, а в глазах задрожал испуг. И серебристой каплей скатился по её щеке. – После всего этого? После этих…

– Да. Особенно после этого, – кивнул я и, затянувшись, выпустил в небо дым. – Помнишь Елену Владимировну?

– Юркову?

– Ага. Её сожрали уроды. Рыгало, Кукушка, Антрацит, Слепой. И другие. Но вспомни другое. Вспомни наш класс на её уроках. Просто вспомни, – тихо ответил я. Алёнка задумалась.

– Кажется, понимаю.

– Если таких, как она, будет много, то не будет уродов. Они исчезнут, Алёнка. Такой, как Дэн, никогда не изобьет такого, как Лёнька. Такой, как Кот, будет учиться в спец интернате, а если вдруг останется, то свои же поставят его на место. Учителя будут прививать любовь к своему предмету, как это делала Елена Владимировна. А ученики будут с радостью ходить на такие уроки. Не будет уродов, таких, как я…

– Тёмка, ты не урод, – вскинулась Алёнка, но я улыбнулся и сжал её в своих объятиях.

– Я тоже урод, – ответил я, вздохнув. – Сейчас я это понимаю. Я молчал, когда Кот срал Лёньке в портфель. Молчал, когда Зяба пиздил Лёньку и Щенкова в туалете. Молчал, когда меня избивали толпой. Молчал, когда издевались над тобой и твоей одеждой. Мое молчание поддерживало в них жизнь. Молчание поддерживает уродов. Молчание Кукушки, которая закрывала глаза. Молчание Слепого, который видел только то, что хотел видеть. Молчание питало их. Они росли благодаря ему. Сейчас я это понял.

– Главное, что ты понял.

– Поздно понял, – поджал я губы и достал еще одну сигарету. Алёнка положила голову мне на плечо, а свободной рукой трогала пуговицы моей рубашки. Я повернулся к ней и, улыбнувшись, поцеловал. – Ты хорошая, Алёнка. И у тебя все обязательно будет хорошо.

– И ты хороший. Очень. Если бы не ты… – она подавила всхлип, шумно вздохнула и сжала мою руку, впившись в кожу ноготками. – Я бы не выдержала, Тём. Ты всегда был рядом…

– И всегда буду. Хватит сырость разводить, Огурцова, – улыбнулся я, легонько боднув её головой. – Может, это просто мечты, которым не суждено сбыться, но я хочу попытаться изменить все это. Помнишь, когда Дэн с Панковой порезали твой портфель лезвиями?

– Конечно, – нахмурилась Алёнка, – а что?

– Помнишь, Дэн потом орал, что кто-то ему серной кислоты в пакет налил и спалил там все нахуй?

– Ага, – Алёнка задумалась, а потом рассмеялась. – Это был ты? Тёмка! Да, ладно?

– Да. Я это сделал и сейчас нихуя не горжусь. Но все же тешу себя мыслью, что это было не зря, когда один из уродов стал на место того, кого презирал. Может, поэтому Дэн сегодня заступился за Шпилевского и подошел к нам. Мне очень хочется в это верить, Алёнка. Но я все еще сомневаюсь, – вздохнул я, сминая окурок и бросая его в урну.

– Не сомневайся в своем выборе, – шепнула Алёнка и поежилась. – Если не сомневаешься, значит, все сделал правильно. Мне так мама говорила.

– Правильно говорила, – ответил я и, прижавшись к ней, посмотрел на часы. – Вроде троллейбусы уже ходят. Пойдем скажем учителям, что мы домой?

– Давай, – зевнула она, а потом потянулась. – А то я вечность готова тут просидеть.

– Как и я…

Вернувшись, я оставил Алёнку на улице и прошел мимо сопящего охранника, рядом с которым стояла полупустая бутылка минералки. Да и минералки ли? Но мне было похуй. Надо найти учителя, сказать, что мы с Огурцовой идем домой, и свалить отсюда навсегда.

Но войдя в зал ресторана, где царила тишина и лишь негромко играла музыка, я обнаружил, что все взрослые спят. Спал даже Аносов, откинувшись на стуле и храпя, как молодой дизель на холостом ходу. Я не стал никого будить, решив просто зайти в туалет отлить.

По пути мне попадались спящие одноклассники. Девки в грязных платьях лежали рядками, сверкая голыми сиськами, пацаны рядом с ними, пуская слюни и храпя. Ни одного взрослого, ни одного учителя. Только пьяные дети, которые утром проснутся взрослыми.

Я подошел к двери в туалет и скривился, увидев, что дверь заблокировали две пьяные туши: Зяба и Кот. На миг снова мелькнула ненависть, но я не дал ей убежать просто так. Вместо этого, глупо хмыкнув, я расстегнул ширинку, вывалил хер и обоссал уродов, как они однажды Шпилевского. Затем, посмотрев на храпящего Кота, я мотнул головой и направился к выходу из ресторана, пока меня не окликнула сидящая на ступеньках Наташка Панкова. Она нихуя не походила на красотку: волосы свалялись и торчали колтунами, от нее разило травой и бухлом, а глаза были красными от недосыпа.

– Дай сигаретку, а?

Я выудил из кармана пачку и, вытащив сигарету, протянул ей. Панкова, закурив, дергано кивнула. – Спасибо. Тём?

– М?

– Это все? Так и заканчивается школа? – её губы задрожали, но я не стал подходить к ней, чтобы утешить. Вместо это я пожал плечами и развернулся.

– Так начинается новая жизнь. Береги себя, Наташка, – тихо сказал я, не надеясь, что она услышит. Но она услышала. Сглотнула слезы и скривилась.

– Спасибо, Тём. И ты береги себя.

Мы с Алёнкой ехали в первом троллейбусе совсем одни. Если не считать спящую на переднем сиденье бабку-контролера. Голова Алёнки лежала у меня на плече, а я смотрел в окно на просыпающийся город.

Мимо проносились редкие машины, по улицам шли одинокие прохожие, а мы с Огурцовой просто наслаждались теплом друг друга. Наверное, единственные из нашего класса, кто не опустился до уровня мычащего скота и остался хоть каким-то подобием человека. Я молчал, смотря в окно. Молчала и Алёнка, изредка поглаживая мою руку, лежащую у нее на коленке.

Я проводил её до квартиры. Робко улыбнулся и притянул к себе, чтобы еще раз поцеловать. Алёнка всхлипнула, словно понимала, что детство закончилось, и стремилась всеми силами оттянуть этот момент. В моих глазах тоже набухли слезы, но я сдержался. Не пристало пацану плакать. Это в меня вбили еще в детстве. Пройдет много времени, прежде чем я избавлюсь от глупых стереотипов.

– Тём, а мы когда-нибудь еще увидимся? – тихо спросила Алёнка, прижавшись ко мне. Я погладил её по голове и чмокнул в макушку. – Ну, я в Москву уеду. Вдруг и ты решишь тут не оставаться.

– Думаю, да. Увидимся, – ответил я. Она отстранилась на миг, недоверчиво посмотрела на меня и криво улыбнулась.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Эпилог

Июль 2011 года.

Спустя одиннадцать лет я вернулся в родной город. Отпуск, давно отложенная поездка к родителям, и вот я выхожу из поезда, закидывая за спину рюкзак и смотря на здание вокзала. Он, казалось, ничуть не изменился, когда я уезжал отсюда одиннадцать лет назад. Разве что потемнел от времени, да часы на башенке остановились. В остальном он был все тем же старым вокзалом, с которого я, вчерашний школьник, отправлялся в Питер, чтобы попробовать поступить в институт. И который еще не догадывался, что поступит, отучится и найдет в городе на Неве работу и новый дом.

Но стоило выйти из поезда, как сразу нахлынули воспоминания. Яркие, радостные и темные, грустные. Я вспомнил плачущую маму, которая промокала глаза платочком, и папку, который хорохорился и шутил, но в конце тоже пустил слезу. Вспомнил, как смотрел в окно и гадал, что меня ждет в новом городе. Я так отчаянно хотел покинуть родной город, что заранее полюбил чужой, который и стал моим новым домом.

Проезжая на троллейбусе по знакомым улицам, я невольно улыбался, но часто улыбка сменялась растерянностью. Мысли, которым я не мог приказывать, то напоминали о себе яркими пятнами, то резко наливались чернилами. Я видел места, которые вызывали конфликт: я не знал, радоваться мне или грустить. А призраки воспоминаний бледными тенями и глухими голосами стремились его усугубить.

Когда я вошел в свой двор, грусть на мгновение сменилась радостью. Я шел по потрескавшемуся асфальту медленно, словно хотел заново наполнить красками вид своего двора, который потускнел в моих воспоминаниях. Пусть двор зарос травой и сорняками, но памятное мне все равно осталось. Порой даже возникают в голове какие-то звуки: то детский смех, то крики соседок, то мамин голос, зовущий меня ужинать. Бледные призраки прошлого, от которых не убежать.

– Привет, дядь Олеж, – улыбнулся я, увидев Олега Кузнеца на лавочке у второго подъезда.

– Привет-привет, кто бы ты ни был, – басит он. Борода седая, волосы белые, как снег, а глаза мутные.

– Артём Воронин. Помните. Сосед ваш. С первого подъезда, – ответил я, поняв, что старик давно уже не видит.

– А как же, – смеется он. – Извиняй, Тёмка. По голосу-то и не узнал. Взрослый слишком, а я тебя мальком помню.

– Как вы?

– Да как, нормально. Глаза, бляди, отказали, зато нос теперь все чует, да уши спать мешают, – хохотнул он, смотря поверх моей головы. – Ты к родителям-чи приехал?

– Ага.

– Ну так беги. Хули ты со мной тут лясы точишь. Сказок ждешь?

Я улыбнулся и, вздохнув, пошел дальше.

Поднимаюсь по ступенькам на второй этаж, рассматривая стены. «Мафон – пидор», «Ворона – лох», «Галя Два Пальца любит ебаца», «Оля и Катя = подруги», а чуть ниже Оли приписка – «Сука лысая лобастая». Старые надписи вновь ворошат прошлое, откапывая то, что я пытался забыть. Но подъезд чист, нет пакетов с засохшим клеем, шприцов в углах и бычков на полу.

Родители поставили новую дверь, металлическую. Я же помню нашу старую: деревянную, выкрашенную зеленой краской. Новая кажется чужой и холодной, как надгробная плита, под которой спрятано тепло родного дома. Кнопка звонка и знакомая дребезжащая трель после нажатия на неё.

– Тёмка, сыночек!

– О, вымахал! – папа и мама, перебивая друг друга, лезут обниматься, душат слезами и объятиями. А я просто молчу, вдыхая запах пирожков и горячего супа, который мама сварила к моему приезду. – Заходи, заходи. Валя! Ну дай ты робёнку раздеться. Залила всего, сушить щас будем. Не? Ладно, иди обними папку-то. Ох! Да не так крепко-то, а то весь дух выжмешь, чай не молодой папка уже. Заходи, заходи.

*****

– Да я так матери и сказал, – хмыкнул папка, когда мы поели и он, налив себе и мне по стопке наливки, закурил «Приму». Я вытащил свою пачку, на что папка сразу рассмеялся. – Там же как. Закончил институт, и сразу распределение. В нормальную хоть школу попал? А то по телефону вроде рассказывал, да я забыл уже. Память, как у Пинг-Понга вашего ебанутого. Он тут на днях жопой на забор у ПТУ напоролся. Так и провисел три часа, пока его не сняли. Дети слабоумные уже в яйцах пищат, а он все туда же. Лазит хуй знает где. Так, что со школой, Тёмка?

– Да, со школой повезло, – ответил я, закуривая сигарету. Дым щекочет горло, но мне дико непривычно курить при родителях. Однако курить хочется. В поезде особо не покуришь, проводницы гоняют из тамбура. – В новую попал. Туда как раз молодых спецов стараются брать и все идеи тщательно рассматривают, а не прячут в дальний ящик.

– А детки как?

– Ребята хорошие, – улыбнулся я. – Мне в том году впервые класс под работу дали. Есть хулиганы, конечно, но это поправимо. Приезжайте, устрою вам экскурсию.

– Куда там, Тёмка! – буркнул папка. – Но когда-нибудь точно заедем. А сейчас извиняй. Огороды у нас тут, зимовки…

– Да я понимаю, пап, – улыбнулся я, но папа вдруг посерьезнел. – Чего губу надул?

– Ты встречал кого из дворовых-то? – спросил он.

– Ага. Олега Кузнеца. На лавке сидел. Слепой, а шутки все те же.

– Да ему хоть что. Ослеп, а здоровее всех здоровых, – усмехнулся папка. – Я про друзей твоих.

– Каких? – под сердцем кольнуло, но я сумел восстановить дыхание и уставился на отца.

– Дык этот, долбоеб-то. Махон, Мафон… хуй знает, как его там звали.

– Мафон. А что с ним? – выдохнул я.

– Дык загнулся, мудень, – просто ответил папка. – Ты вот укатил, а он через два года надышался чем-то, да в сугробе уснул. И не проснулся. Нашли его через два дня, а он черный весь, как негра! Гнилой, поди был…

– Хватит тут об этом. Не грузи ребенка с дороги ужасами своими! – буркнула мама и поставила передо мной тарелку с пирожками. – Ешь, Тёмка. Похудел-то…

– Ничо не похудел. Вырос, возмужал. Шо ему теперь, как учителям его, жопу наедать? Захочет – съест. Накати лучше, мать, наливки. Хорошая вышла.

– А ты не привыкай. Наливку ему. Чего тебе доктор сказал? Рюмку на ночь, не больше. А ты? Вторую уже высадил.

– Ой, на аспиде-то женился, – ворчит папка, за что тут же получает по голове полотенцем. – Вишь, сын?

– Вижу, – усмехнулся я, беря с тарелки пирожок и подходя к окну. В глаза сразу бросились окна Алёнкиной квартиры на пятом этаже. – Огурцовы тут еще живут?

– Не, куда там. Алёнка Натаху через лет пять после твоего отъезда в Москву забрала. Квартиру продали, вроде. Да тут половина новых живет. Старые или сдохли, или уехали, – отмахнулся отец. – А вы чего? Письма друг другу не пишете?

– Нет, – хмыкнул я, доедая пирожок. Родители переглянулись, но промолчали. – Я писал ей, но ответа не получил… Ладно, пойду прогуляюсь. Устал в поезде валяться. Вы не против?

– Пойди, конечно. Ноги разомни, а я пока ужин приготовлю.

– Ма. Я только поел. Не надо, – улыбнулся я, но разве это когда-нибудь останавливало родителей. – Вещи закину в комнату и пойду.

– Наш дом – твой дом. Продуктов только своих купи, – буркнул папка, утыкаясь в газету, за что опять получил полотенцем по спине. – Ну чего опять?

– Ничего. Вечно свои шутки шутишь, – мама ворчит недолго, и скоро тишину квартиры нарушает их смех. А я, взяв сумку, отправился в свою комнату.

В комнате все точно так же, как и в тот день, когда я уехал. Кровать аккуратно застелена, на столе стопка книжек, слегка пыльных: «Властелин колец», Энтони Пирс, Роберт Говард. В первом ящике лежит мой старенький плеер и кассеты, которые когда-то записывал Нефор. На коробках наклейки с моими каракулями: «Metal», «Cannibal corpse», «Autumn», «Butterfly Temple». А в другом ящике тетрадка в темно-синей обложке. Там же, куда я её положил, уезжая и не рискуя брать с собой воспоминания.

Перелистнув страницы, я сжал зубы и перечитал то, что когда-то написал. И швырнул тетрадку на кровать, после чего сел на краешек и обхватил голову руками. То, что я так старался забыть, снова ворвалось в голову, заставляя череп трещать, как под прессом. Воспоминания – яркие и злые – заставляли сердце заходиться в бешеной гонке. И успокоился я лишь тогда, когда снова сунул тетрадку в ящик стола.

*****

Гуляя по окрестностям, я дошел и до школы. Остановился перед покрашенным металлическим бруском, который выполнял роль шлагбаума, и посмотрел в холодные и неприветливые темные окна. Заставил себя сделать шаг, переступил границу и медленно пошел по знакомым плитам, сквозь которые пробивалась зеленая трава.

Я остановился перед крыльцом и задумчиво смотрел на главный вход, пока из школы не вышел охранник.

– Хули встал тут? – ругнулся он. Я сдержал ответное ругательство и миролюбиво поднял руки.

– Просто гуляю. Учился тут когда-то.

– Ну так пиздуй отсюда, пока ментов не вызвал. Учился он тута. Знаю я таких. Щас отвернусь, а ты стены зассышь! – ответил охранник и, развернувшись, вальяжно вошел в здание. Я же понимал, что даже если бы мне разрешили, я так и не решился бы войти. Не смог бы заставить себя переступить порог этого ебаного здания. Однако сердце, хоть и билось слишком быстро, но все же поспокойнее, чем в тот раз, когда я взял в руки тетрадь в темно-синей обложке. И бледные фигуры из моих воспоминаний не стояли на школьном крыльце.

На следующий день, вечером, я встретил Кота. Он вывалился передо мной из магазина, держа в руках сиську дешевого пива. Кот стал еще жирнее. Раза в два, не меньше, но наглый взгляд, поросячьи глазки, налитые кровью, и придурошный голос никуда не делись.

Он замер, прищурился и склонил голову набок, словно пытался вспомнить, где видел мое лицо. Я спокойно стоял, засунув руки в карманы джинсов. Наконец его уродливую рожу озарила догадка, и он хрипло спросил:

– Ворона, ты, бля?

– Я, – ответил я и сделал шаг назад, когда Кот кинулся ко мне обниматься. – Не надо.

– Чо, бля, старого другана школьного даже не обнимешь? – с обидой спросил он. Я покачал головой и вытащил из кармана пачку сигарет и зажигалку, на что Кот тут же спросил: – А сигой угостишь? Бля, буду, курить охота!

– На, – вздохнул я, протягивая ему сигарету. Кот закурил и, наорав на мужика, который в него врезался, отошел в сторону.

– Ходят, блядь, долбоебы всякие. А ты куда пропал? Мы с пацанами после выпускного тебя не видели. Ха, прикинь! Зябу кто-то обоссал на выпускном. Зашкварили, нахуй, – я промолчал в ответ. – Так чо? Где ты, чо ты? Пропал с концами?

– Нет, – мотнул я головой. – В Питере сейчас. Живу и работаю.

– А ну, красавчик, – улыбнулся Кот. Я увидел, что передних зубов у него не было, а оставшиеся почернели и сточились до уродливых пеньков. – А я тут вот живу. Женился после школы, да развелся уже. Бывшая в ментовку заяву накатала, когда я порамсил с ней и ебало разбил по пьяни. Ща на заводе работаю. С Щеней.

– С Щенковым? – удивился я, затягиваясь сигаретой. – И как он?

– Да такой же. Плешивый, вонючий и тупой, – отмахнулся Кот. – А ты кем в Питере, Ворона? Прикид ничо так. Модный. Котлы хорошие. Барыжишь чем?

– Знаниями, – ответил я. Кот открыл рот и прищурился.

– Наебал, да?

– Нет, – помотал я головой. – Учителем в школе работаю. Биологию преподаю.

– А… – он словно вспомнил что-то. – Точняк. Ты же у Аносова постоянно в кабинете торчал, уебков в спирте рассматривал. Жаб этих, головастиков.

– А что остальные? –  спросил я. Кот задумался, и на его роже промелькнула гримаса отвращения.

– Хуй их знает. Мало кого вижу. Слышь, Ворона, может, по пивку пойдем ебнем? – с надеждой спросил он. – Только докупить надо.

– Нет, Кот. Я в завязке, – соврал я. – За хлебом вышел, а тут ты.

– Да, прикол. Земля, бля, круглая, – усмехнулся он. – А наши… Ну, Щеня на заводе со мной, как завод открыли. Зябу давно не видел. Дэн, сука, руки теперь не подает.

– Чего так? – поддел я его. Было видно, что Коту тяжело, но мне почему-то захотелось сделать ему больно.

– Дохуя важный стал, – с злостью бросил Кот. – После школы в Москву уехал, а как вернулся, батя ему цех мебельный подогнал. Ща в своем доме живет, на джипе катается. Баб ебет красивых. Я его как-то на улице встретил, так он, сука, мимо прошел. Ты вот узнал, а он ебало скривил и мимо прошел. Панкова… хуй её знает. Я ее после школы не видел. Как и Лазаренко. Шпилевского, петушару, тоже. Вроде съебал он с города… А помнишь, Ворона, как мы с тобой раз на раз замесились?

– Помню, – кивнул я.

– Я тебя даже зауважал малёха. За то, что зубы показал. Ладно, чо там еще. А, ну и все. Хотя, не… Глаза по мути какой-то вмазался и присел. А когда вышел, и года не протянул. Сдох, блядь, в притоне каком-то. Тубик у него был.

– Понятно, – снова кивнул я. – Ладно, Кот. Бывай. Щенкову привет, когда увидишь.

– Давай, Ворона. Заглядывай, может, пивка ебнем, – он рыгнул, обдав меня смесью чеснока, тухлятины и пива. А потом поплелся дальше, шатаясь и ругаясь с прохожими, как старый брехливый дед. Все тот же Кот. Нихуя не изменившийся. Я думал, что снова полезет злость, но когда увидел перед собой такого Кота, злость ушла, словно её никогда и не было. Простил ли я его? Нет. Жизнь его и так накажет, если уже не наказала.

После встречи с друзьями в центре, когда я вышел на своей остановке из троллейбуса и направился к дому, путь мне преградила знакомая тощая фигура. Я, машинально сжав кулаки, напрягся, но тут затрещал фонарь и прогнал желтым светом чернильную темноту.

– Ебать, Ворона?

– Зябликов, – процедил я, глядя на отвратную рожу урода, который все же изменился. Зяба похудел и был одет в странный спортивный костюм не первой свежести. Колени давно отвисли, а черные кроссовки на ногах видели лучшие времена. На роже гнойные прыщи, а глаза, бледные, как у рыбы, хищно блестят.

– В натуре, ты, Ворона? – он подошел ближе и панибратски закинул свою руку мне на плечо. Я сразу же её сбросил и тычком в грудь заставил его сделать два шага назад. Зяба отлетел как-то слишком легко, словно веса в нем было, как в ребенке. – Буреешь, сука? Приоделся, так чмом перестал быть?

Он не договорил, потому что я, вспылив, схватил его за горло правой рукой и крепко сдавил, заставив засипеть. Мне хотелось сдавить пальцы еще сильнее, пока Зяба не обмякнет или из него не полезет гниль, как из скисшего помидора, но я сдержался и толкнул его в сторону, после чего спокойно добавил:

– Руки, нахуй, убрал. Дернешься, поломаю.

– Дохуя дерзкий стал, – усмехнулся он, подняв руки. В глазах тревога, но смех остался все тем же: визгливым, словно шакал смеется. – Изменился.

– Да, изменился. Ты удивишься, но люди меняются, – ответил я, доставая пачку и закуривая сигарету. – Только уроды остаются все теми же уродами, Зябликов.

Я обогнул его и медленно пошел к подъезду. Не знаю, ждал ли я, что он кинется и я смогу выплеснуть боль, копившуюся долгое время. Или просто медленно шел, зная, что он так и не решится. Уроды боятся тех, кто может дать отпор. Они трогают только тех, кто молчит. Только вот я давно уже перестал молчать.

На выходных я встретил Дэна. Он прогуливался по парку вместе с сыном. Я сидел на лавочке с книгой и заметил его первым. Дэн так же, как и Кот, остановился, прищурился и склонил голову набок. А потом, увидев мою улыбку, рассмеялся. Чуть погрузневший, начавший лысеть, но все тот же Дэн.

– Воронин? Тёмка? – он подошел и протянул руку. Я поколебался пару секунд, но руку все-таки пожал, поднявшись с лавочки. – Бля буду, не узнал, пока ты не улыбнулся.

– Борода виновата, – усмехнулся я, потерев кулаком бородку. Дэн присел рядом и посадил сына на колено. – Многие не узнают.

– Ты чего тут забыл? – спросил он, качая пацаненка на колене.

– А ты? Я Кота недавно встретил. Он сказал, ты теперь в своем доме живешь и здесь редко бываешь.

– Да я к родакам приехал, – как-то виновато протянул Дэн.

– И я тоже. Отпуск, – улыбнулся я, закуривая сигарету. Дэн потянулся к пачке и, отпустив сына, чиркнул зажигалкой.

– Кота я тоже часто вижу. Постоянно деньги клянчит. Заебал уже, – буркнул Дэн. Я же, кивнув в сторону пацаненка, спросил:

– Твой?

– Ага. Мишка. Дочка дома с женой, а мы погулять вышли. Погода хорошая, а он егоза та еще, – вздохнул он. – Нечасто получается. Работы много. А ты-то куда пропал?

– В Питер уехал после школы, теперь сам учителем работаю.

– Серьезно? – удивился Дэн и хлопнул меня по плечу. – Молодец. А я цех мебельный держу, на Ленинцев. Кот у меня какое-то время работал, пока материалы пиздить не начал. Я его и выгнал нахуй. Ходит теперь и хуйню про меня всем пиздит, что я зажрался и старых друзей забросил. А то, что он говно, никому не говорит.

– Слышал, – вздохнул я. – Он теперь с Щенковым на заводе работает.

– С Щеней? – снова удивился Дэн и зашелся в смехе. – Ну, пиздец. Ирония судьбы.

– Не говори, – рассмеялся я, после чего спросил: – Видел кого-нибудь из наших?

– Не особо. Зяба вроде сидел и недавно вышел. Вроде как хату выставил, а его там и повязали. Шляется по району. То вмазанный, то пьяный. Глаза сдох после тюряги. Кота ты и так видел, а остальные, ну… про Панкову слыхал?

– Нет.

– Короче, там пиздец, Артём, – нахмурился Дэн и, наклонившись к сыну, чмокнул того в макушку, когда тот захныкал, словно почувствовав боль отца. – Беги, Миха. Поиграй. Я пока с дядей Тёмой поболтаю. Далеко не уходи. Ага… Так, ладно. Короче, я же после школы в Москву поехал учиться. Отучился, вернулся, батя мне цех и подогнал. С Наташкой особо после школы не общался, мне других телок хватало. В Москве их много. Наташку отец отправил в финансовый учиться. Ну, наш, местный. Там Натаха по наклонной покатилась. Еблась со всеми подряд, на дурь подсела, вписки, мутные дела всякие, мне пацаны порой звонили и рассказывали. Короче, на одной вписке занесла она себе заразу по вене. Года три назад ушла. За месяц потухла резко, даже деньги отца не помогли, а он всех на уши поднял, да поздно, блядь.

– Пиздец, – вздрогнул я. В мыслях появилась Наташка – красивая, улыбающаяся и счастливая. Дэн поиграл желваками и посмотрел на меня. В его глазах стояли слезы.

– Тём, – хрипло буркнул он, отводя взгляд. – Я себя до сих пор виню. Я же не знал, что эта дура меня реально любит. Думал так, поебушки, и все. А она реально любила, даже после выпускного. Мне батя её сказал потом. Если б я ей писал, может, и не случилось этого. Пиздец. Хорошая девчонка была, а я…

– Дэн, то что случилось, уже случилось, – чуть подумав, ответил я, снова закуривая. Дэн протянул руку, и я дал ему сигарету, а потом чиркнул зажигалкой, чтобы он подкурил. – Как ты думаешь, почему я тебе руку протянул сегодня? То, что знакомое лицо из детства увидел? Нихуя. Ты единственный подошел к нам с Алёнкой на выпускном и извинился. А потом за Лёньку вступился, когда пьяный Кот его прессовал. И сейчас ты не притворяешься. Я вижу, как тебе больно, а боли за одиннадцать лет в школе я испытал предостаточно. И если тебе больно, значит, человек в тебе еще не умер. Сохрани это, Денис. И сыну своему передай, чтобы не повторял твоих ошибок.

– Я часто вспоминаю выпускной, – ответил Дэн, не смотря на меня. – Ты не смейся только, но я тогда словно прозрел. А оказалось, что нихуя. Лишь немного начал жизнь в настоящем цвете видеть.

– Понимаю. Я повзрослел быстрее тебя, но нихуя этим не горжусь. Ты единственный из вашей компании, к кому я не испытываю злобы. Кот не в счет, его жизнь и так наказала. И еще накажет, уверен. В тебе еще живет человек, Дэн. Не убивай его, а храни. Так, как хранишь своего сына и дочь.

– Я назвал её Наташкой, – криво улыбнулся он.

– Красивое имя.

– Знаю, – вздохнул он, после чего поднялся и резко вытер глаза рукавом рубашки. – Ладно, Тём. Рад был увидеть. Правда рад. Не думай ничего такого, – он вытащил визитку и протянул мне. – Будешь в городе – звони. С радостью увижусь. Посидим, выпьем, потрещим про старое.

– Взаимно, – я спрятал визитку в карман и задумчиво посмотрел на уходящего Дэна. Может, и правда в уродах дремлет человек, который однажды просыпается? Или Дэн – просто исключение из правил? Я надеялся на первое утверждение, но кто знает, как оно на самом деле.

Ольку Лазаренко я встретил в ресторане, в центре, куда отвел родителей поужинать перед отъездом в Питер. Она сидела за соседним столиком, с мужем и дочкой. Её словно током прошибло, когда мой папка, громко хохоча, упомянул мое имя.

– Ой, Тёмка, насмешил. А еще Воронин. Тю, бабка бы узнала, засмеяла бы…

– Тёма? – я обернулся на голос и сразу узнал её. Улыбнулся в ответ и встал из-за стола.

– Привет, Оль.

Она без стеснения обняла меня, а я не был против. Олькин муж, на миг напрягшийся, тут же расслабился, когда она повернулась и, утерев мокрые глаза, сказала, что я одноклассник, которого она давно не видела. Мы вышли на улицу, где я закурил, а Олька, стоя рядом, рассматривала меня и улыбалась.

– Ты изменился, – сказала она, заставив меня рассмеяться. – Возмужал.

– А ты нет, – теперь засмеялась и она. – Такая же, как и в школе. Прическа только другая. Тогда у тебя короткие волосы были.

– Ой, Тёма, – вздохнула она. – Знал бы ты, что я делаю для того, чтобы оставаться все той же Олькой. Спортзалы, йога, хуйога, массажи и что только не.

Мы проболтали полчаса, и нас так никто и не перебил. Олька через два года после школы вышла замуж, закончила институт по специальности «эколог», но работать так и не пошла. Её обеспечивал мужик, потом и дочка родилась. Её жизнь сложилась лучше, чем у других одноклассников. Трешка в центре, любящий муж, деньги. Но Олька оставалась все той же Олькой. Гибкой, спортивной, красивой Олькой Лазаренко, которая лишь на выпускном расслабилась и подарила невинность какому-то долбоебу, который вряд ли ее запомнил, залив мозги дешевым бухлом.

– А я искала тебя, чтобы на встречу выпускников пригласить… – Олька рассмеялась, увидев мое лицо. – Да, да. Тоже об этом подумала.

– Прости, Оль. Но и думать забудь о том, что я когда-нибудь приеду на ваши посиделки. Тебя буду рад увидеть, Дэна может еще, а остальных… нет.

– Да я сама передумала их устраивать, когда увидела, в кого наши превратились. Рада, что ты не такой.

– Мы сами решаем, кем быть, Олька, – вздохнул я и, затушив сигарету, придержал для нее дверь. – Пошли, пока твой муж не вышел мне морду бить.

После ужина папка, вспомнив, сказал, что Толик Спортсмен тоже ушел в лучший мир. Его застрелили на разборке. Новые группировки появлялись, как грибы после дождя, грызлись за власть, и Толик стал одним из тех, кто попал под раздачу и на чьих костях построили новый мир.

Я навестил его скромную могилку перед отъездом. Положил букет гвоздик и выкурил сигарету, несмотря на мелкий дождик. А уходя, шепнул холодному камню простое «спасибо» и вытер слезы, которые не стал скрывать в тот день.

В поезде я раскрыл сумку, вытащил оттуда темно-синюю тетрадку и, вздохнув, достал ручку, чтобы снова вернуться в прошлое и поразмышлять над ним. За окном, до самого Питера, моросил дождик, а я, согнувшись над тетрадкой, покрывал чистые листы новыми записями, изредка уходя в тамбур, чтобы покурить и проветрить голову. Хорошо хоть проводницы не гоняли, словно понимая, что сигарета мне необходима.

Питер. Ноябрь 2012.

Лёню Шпилевского я встретил случайно. Сидел со старым знакомым в ресторане, пил вино и болтал о прошлом под вкусный ужин. Лёнька влетел в ресторан, споткнулся, а потом замер, когда я посмотрел на него. Он ничуть не изменился. Несмотря на дорогой костюм, кожаный дипломат и массивные часы на руке, он остался все тем же Лёнькой Шпилевским. Маленьким и напуганным, взъерошенным воробушком.

В его глазах мелькнул испуг и так же быстро исчез, потому что я не вставал и не кричал его имя. Я просто сидел и смотрел на него с улыбкой, ожидая, когда он сделает первый шаг. Лёнька, подойдя, смутился, но с жаром пожал протянутую руку, а потом извинился, сказав, что опаздывает на встречу. Мы обменялись контактами, и на следующий день он позвонил.

Встретились мы во все том же ресторане, где Лёнька заказал столик. Правда, посидели недолго, его график был расписан по минутам, если не по секундам. Но меня так и не отпускало ощущение, что Лёнька смущается и стесняется меня. Словно он старался поскорее исчезнуть, чтобы вычеркнуть меня из головы. Он подтвердил это, когда мы вышли на улицу, где каждый закурил по сигарете.

– Прости, Тём, – виновато шепнул он, когда я спросил его о странном поведении. – Ты прав. Конечно, прав. Я так долго пытался забыть ту жизнь, но каждый человек из неё снова заставляет меня вернуться в прошлое. За-заставляет стать Шпилевским, которого все унижали! Блядь! Я потратил кучу денег на логопеда, а рядом с тобой я снова превращаюсь в старого себя.

– Все нормально, Лёнь, – виновато улыбнулся я. – Ты так быстро исчез после школы, что мы даже парой слов не перекинулись. Я правда был рад тебя увидеть и вдвойне рад, что у тебя все хорошо. Этого достаточно.

– Спасибо, – хмыкнув, ответил он и жадно втянул в себя чуть ли не половину сигареты. – Прости, не спросил, как ты? Как Алёна?

– Я работаю учителем. Тут, в центре Питера, – пожал я плечами. – Про Алёнку ничего не слышал. Она как-то резко пропала, а потом забрала мать в Москву и продала квартиру.

– Прости, Тём, – снова извинился он. – Ты, наверное, не так представлял себе нашу встречу, но я правда не могу. Школа возвращается во сне каждую ночь. Несмотря на алкоголь, психологов и таблетки. Я борюсь с этими воспоминаниями каждый день, но очень редко побеждаю. Я помню, что ты для меня сделал в школе. Каким был ты, и какой была Алёна. Но я твердо решил оставить прошлое в прошлом. Пусть и не очень хорошо получается. Возможно, когда-нибудь я смогу набрать твой номер и, услышав твой голос, обойтись без истерик и успокоительных. Тогда мы снова встретимся, выпьем и поболтаем о жизни. Но не сейчас, Тёмка. Не сейчас.

– Понимаю, – кивнул я и, протянув руку, добавил: – Береги себя, Лёнь.

Он пропал из моей жизни так же внезапно, как и появился. Лёнька Шпилевский, который так и не смог забыть прошлое. Его жизнь сломали уроды. Они жили, любили и бухали, били рожи своим подругам и рожали детей, а он страдал. Каждый ебаный день страдал, вспоминая школьные кошмары. Но я все же надеялся, что когда-нибудь он победит свои кошмары и позвонит мне.

Москва. Март 2013.

В конце марта меня отправили от школы в Москву, где проходил семинар для молодых учителей – «Учитель будущего». И пусть мне было чуть больше тридцати, я все еще оставался «молодым». Директор моей школы, Святослав Арнольдович, даже умудрился мне выбить часовое выступление, чтобы я поделился с другими своими наработками в сфере преподавания, в основу которых легли мои школьные годы. Я не стал выбрасывать тетрадку, хотя позывов сделать это, было очень много. Вместо этого я вспомнил о своей мечте изменить мир, начав с собственного класса, вверенного мне директором в две тысячи одиннадцатом году.

Семинар стал для меня глотком свежего воздуха, когда я увидел молодые и увлеченные лица, которые горели, как и я. Которые хотели изменить подход, отринув старую систему образования и построив на её месте новую. Школьный мир, где нет места уродам, но есть место добру и уважению.

В жаркой дискуссии час пролетел, как минута, а моя визитница пополнилась десятком разноцветных карточек. Один из организаторов семинара, подойдя ко мне, обмолвился, что, возможно, мое выступление попадет на «Первый канал», настолько ярким оно получилось. Но мне было все равно. Главное, что я увидел таких же, как я. С горящими глазами и пылающими сердцами.

Ведущий не соврал. Меня показали по «Первому», пусть и сократив выступление до десяти минут, демонстрируя лишь наиболее важные тезисы. Но я порадовался другому. Наверняка теперь получится выбить денег у директора на новые программы и заручиться поддержкой на более высоком уровне. Но все это вдруг ушло на второй план, когда утром в мою дверь постучали.

Я, думая, что это горничная, открыл дверь, не спрашивая. Открыл и замер на пороге с вытаращенными глазами. Потому что в коридоре стояла Алёнка Огурцова. Стояла с мокрыми от слез глазами и улыбалась, глядя на меня. Она бросилась мне на шею, мокрая от дождя и слез, и зарыдала, уткнувшись носом в грудь. Я лишь растерянно гладил её по голове и глупо улыбался, чувствуя все тот же запах ромашки от её волос.

– Я чуть с ума не сошла, когда увидела тебя в новостях. Позвонила на «Первый», обзвонила гостиницы, наорала на всех, на кого только возможно, и нашла, – глухо пробубнила она и, отстранившись, посмотрела мне в глаза. – Почему ты меня забыл, Тёмка? Почему исчез?

– Я никогда тебя не забывал, – тихо ответил я, наклонив голову и жадно рассматривая Алёнкино лицо: в уголках глаз появились крохотные морщинки, лицо чуть вытянулось, а в глазах появилась твердость и какая-то суровость. Но я мотнул головой, отгоняя все мысли, улыбнулся и нежно поцеловал её в губы. Мягкие, влажные и чуть солоноватые от слез. Алёнка вздохнула и ответила на поцелуй, а потом влетела в мой номер ураганом, разметав вещи и разбив бокал с вином.

Я любил её так, словно нам по-прежнему семнадцать, а на дворе июнь двухтысячного. Любил жарко и жадно, не решаясь выпустить её из объятий, и улыбался, когда она, изогнувшись, кричала. В коротких перерывах мы молчали и потягивали вино, а я, поставив бокал на пол, легонько дразнил её прикосновениями. Пробегал пальцами по плоскому животу, по маленькой и крепкой груди, заставляя соски твердеть от каждого касания. Снова и снова вызывал угасшее желание и утолял его, как и свое, которое скрывал годами.

Она впивалась ноготками мне в спину, обхватывала длинными ногами и стонала, уткнувшись носом в шею. Жмурилась, как кошка, когда я целовал ей спину, и кричала, когда приближался очередной пик. Снова и снова…

– Алён, – тихо позвал я, когда мы, утомившись, лежали на кровати. Её голова покоилась у меня на груди, а дыхание было спокойным и размеренным. Лишь сердце скакнуло дважды, когда я позвал её по имени.

– М? – потянулась она и, посмотрев на меня пьяными глазами, улыбнулась.

– Почему ты не отвечала? – я спросил, стараясь скрыть дрожь и обиду. Но не получилось. Голос все равно задрожал, и Алёнка почувствовала это. Вздохнув, я достал из пачки сигарету и, чиркнув зажигалкой, закурил. Она перехватила сигарету и сделала жадную затяжку, после чего вернула её мне.

– Я получила от тебя только одно письмо, Тём. Тогда, через две недели, как ты уехал в Питер, – ответила она, поджав губы. – Но разве сейчас это важно? Я не знаю, что случилось. Косяк почты, смена адреса или путаница в индексах. Может, письма вытащили бабки из почтового ящика, который не закрывался на ключ. Может, соседский пацан спалил их потехи ради. Не знаю. Я обижалась, злилась, трепала маме нервы. Каждый час спускалась вниз и проверяла, не пришло ли что-нибудь от тебя. Хоть сраная открытка. Даже этого было бы достаточно. Писала тебе, а потом рвала письмо на клочки, думая, что соседская девчонка в старых шмотках больше не нужна, что её место заняла другая. Сытая и красивая… А потом меня захватила новая жизнь. Новый город, новые люди, все новое, Тёмка. Я часто вспоминала тебя, но так и не решилась написать или позвонить. Думала, что у тебя новая жизнь, в которой нет мне места. Не хотела мешать и напоминать о прошлом. А вчера увидела тебя в новостях, и меня словно током шарахнуло. Думала, мне показалось. Но, нет. «Артем Воронин. Учитель биологии средней общеобразовательной школы»… И я снова превратилась в Алёнку Огурцову из нулевых. Я не думала ни о чем, я выебала всем мозг, довела какую-то бедную девочку до слез, пока мне не дали адрес гостиницы, где ты остановился. И сейчас ты рядом, и нам хорошо. Разве стоит сейчас ворошить прошлое? М?

– Думаю, не стоит, – улыбнулся я и, потянувшись, поцеловал её. Алёнка тоже улыбнулась и снова перехватила у меня сигарету.

– Ты изменился, – тихо сказала она, поглаживая мою руку, лежащую на её бедре, и целуя плечо.

– Ты тоже, Алён, – улыбнулся я, закуривая новую сигарету и вставая с кровати. – Пойду воздухом подышу. Ты со мной?

– Не, – капризно протянула она и рассмеялась. – Там сыро и холодно, а тут тепло и пахнет тобой. А есть, что пожевать?

– В холодильнике бутерброды есть, – с трудом сдержав улыбку, ответил я.

– С ливерной? – с надеждой спросила Алёнка.

– С икрой, Огурцова, – ответил я, и мы снова рассмеялись. Пусть и немного истерично.

Я закутался в халат и вышел на балкон, зажав в зубах сигарету. Холодный московский воздух бодрил, но мне все еще было тепло. Так тепло, как не было уже давно. Последний раз я чувствовал подобное, когда сидел с Алёнкой в парке неподалеку от ресторана, где проходил выпускной, и встречал вместе с ней рассвет. Улыбнувшись воспоминаниям, я затушил сигарету и вернулся в номер.

Алёнка сидела на кровати и кусала губы. В руках у неё была моя темно-синяя тетрадка, раскрытая посередине. Вздохнув, я подошел и осторожно забрал тетрадку, которую положил на прикроватную тумбочку. Затем, опустившись перед Алёнкой на колени, взял её ладони в свои и заставил посмотреть мне в глаза.

– Зачем ты это хранишь? – хрипло спросила она, кивая на тетрадку. Я сел рядом и притянул её к себе. Алёнка не сопротивлялась. Лишь всхлипнула и по привычке уткнулась мне в плечо. Её голос звучал глухо, и я вздрогнул, когда понял, сколько в нем боли. – Я стараюсь забыть, но у меня не получается. Они иногда возвращаются в снах. Я вижу, как тебя бьют, и ничего не могу с этим поделать. Снова и снова переживаю эти моменты, вздрагиваю, когда слышу чей-то смех или выхватываю в толпе знакомое лицо. Снова и снова… Зачем ты её хранишь спустя столько лет? В ней же нет ничего хорошего, Тём.

– Алён, – ласково сказал я, снова заставив её посмотреть на меня. Её губы дрожали, а во взгляде горела боль. Давняя боль. Как и Лёньки Шпилевского. Как и у меня, когда я вернулся домой в две тысячи одиннадцатом. – Ты ошибаешься.

– Что? – удивилась она. Я улыбнулся и поцеловал её.

– Ты права, в этой тетрадке много говна. Но в ней есть и свет, и тепло, пусть и немного. В ней есть напоминание о том, что можно оставаться человеком даже среди мерзости и уродов. Ты будешь смеяться, но я учитель, Алён. Мои ребятишки зовут меня Артем Андреевич и с радостью ходят на мои уроки. Я вывожу их на экскурсии, показываю фильмы, мы порой играем в викторины, а на прошлых выходных играли в кабинете информатики в «Spore». Я учитель, но не такой, как Кукушка, как Рыгало или Антрацит, – Алёнку передернуло от ненавистных имен, но я удержал её. – Эта тетрадка и эти воспоминания напоминают мне о том, каким я не должен быть. В моем классе нет уродов и лохов. Есть просто дети. Есть проблемные, есть шумные, есть крикливые. Есть своя Огурцова, есть свой Шпилевский, есть свой Дэн. И у каждого из них есть друзья и есть учитель, который поможет, если им станет трудно. Не отвернется, как отворачивались от нас, а действительно поможет. Благодаря этой тетрадке и воспоминаниям я смог создать программу, которую пригласили презентовать на семинаре, и без неё ты, возможно, не нашла бы меня. На семинаре я познакомился с такими же, как я. С теми, кто хочет менять школьный мир, делая людей добрее. Но главное, почему я не выбрасываю эту тетрадку, так это потому, что в ней есть ты.

– Я? – переспросила Алёнка и покраснела, снова став той самой неуверенной девчонкой в старенькой кофте, мышиной юбке и громоздких башмаках, которая ела со мной бутерброды на большой перемене.

– Ты. И каждое мгновение, что я провел с тобой, – кивнул я, вытирая слезы на её щеках. – Наши разговоры под лестницей на большой перемене, бутерброды, которые мы ели. Как сдавали экзамены, и как впервые поцеловались в твоем подъезде, неловко и неумело, но очень нежно. В этой тетрадке моя первая любовь – чистая и настоящая, благодаря которой я пережил боль и издевательства, и которая позволила мне остаться человеком. Только ради тебя я храню эту тетрадку, потому что не хочу забывать Алёнку Огурцову. И если нужно будет помнить все то говно, которое со мной случилось в школе, все побои и издевательства, я буду помнить их и переживать раз за разом. Главное, чтобы ты не исчезала из моих воспоминаний и моей жизни.

– Прости меня, – скривилась она и снова заплакала. Я молчал и с каждым всхлипом все крепче сжимал Алёнку в своих объятиях. Она отстранилась лишь на миг, посмотрела на меня своими голубыми глазюками и тихо сказала: – Я не хочу исчезать, Тёмка.

– Так не исчезай, – улыбнулся я. – Больше не надо никуда бежать и не надо прятаться.

– Правда? – с надеждой спросила она.

– Конечно, – я выждал немного и добавил: – Я видел их, Алён. И поверь, их не нужно больше бояться.

В её глазах на миг мелькнул давний страх и боль, но я лишь крепче обнял Алёнку. Она уткнулась мне в плечо и тихо, но решительно ответила:

– Я всегда буду рядом, Тём. Слышишь? Всегда.

Утром мы вместе вышли на балкон и встретили рассвет, закутавшись в теплые белые халаты. Алёнка крепко держала мои руки, обнимавшие её, словно я мог куда-то испариться, и молчала. Молчал и я, изредка целуя её в шею. Алёнка тихо мурлыкала и жалась ко мне. Мы встречали рассвет, как когда-то давно, наслаждаясь теплом друг друга.

Content

Гектор Шульц
Уроды

Copyright

От автора

ДЕВЯТЫЙ КЛАСС. Глава первая. Первое сентября девяносто восьмого.

Глава вторая. Люди и звери.

Глава третья. Люди нашего двора.

Глава четвертая. Испытание Шпилевского.

Глава пятая. Алёнка, книги и бутерброды.

Глава шестая. Экзамены и ненависть ко всем.

Глава седьмая. Каникулы в деревне.

ДЕСЯТЫЙ КЛАСС. Глава восьмая. Первое сентября.

Глава девятая. Все тот же статус.

Глава десятая. Маленькие радости.

Глава одиннадцатая. Отстоять своё.

Глава двенадцатая. Двойные стандарты, нервные срывы и лето в городе.

ОДИННАДЦАТЫЙ КЛАСС. Глава тринадцатая. Сломать себя.

Глава четырнадцатая. Другая Алёнка.

Глава пятнадцатая. Конфликт.

Глава шестнадцатая. Экзамены, выпускной и школа за спиной.

Эпилог