Беккер Эмма

Дом

Беккер Эмма

Дом

Для Луи Жозефа Торнтона, восхитительного мужчины и отца

Для Дезирэ ля них и для всех нас

Emma

BECKER

LA MAISON

Та трещина, тончайший шрам, что расходится исключительно в зловещую, бесконечно длящуюся улыбку. Черная, зияющая, беззубая улыбка, странным образом наделенная чувственностью. Может, лишь к этому, в конце концов, ведут все наши переживания. И в качестве ответа на все — лишь безудержная, немая веселость этого липкого отверстия.

Луи Калаферт. Север

Vous qui passez sans me voir, Jean Sablon[1]

Вчера я была с сыном. Пока я заправляла его постель, он методично, одну за другой, выбрасывал вещи из шкафа для одежды. Я хотела найти кружевной плед, достаточно большой, чтобы накрыть его постель, и первым, что попалось мне на глаза в ящике комода в коридоре, было покрывало три на три метра, которое я купила тогда, когда закрыли Дом. Смятое как попало, так и не постиранное, оно пылилось здесь уже месяцев пять.

«Не поможешь мне расстелить покрывало на кровати?» — спрашивает у меня Инге в Красной комнате. Плед только из сушилки, он еще теплый на ощупь, будто живой. Это я забросила его в машинку, потому что один из клиентов опрокинул на него масло. По разные стороны огромной кровати мы с Инге старательно разглаживаем складки ладонями. Мы разговариваем.

О чем? Не могу вспомнить. Я в хорошем настроении: большая часть намеченного по расписанию выполнена, да и все близится к концу, так или иначе. Инге проветривает комнату, и ветер заставляет трепетать шторы из органди. Свет снаружи великолепен, как это бывает в конце лета, в нем пока нет оранжевых отливов, зато есть почти сверхъестественный блеск. «Мне надо вниз, до скорого», — говорю я Инге, накидывая черное пальто. Инге, как обычно, напевая, говорит что-то в ответ, но я уже в подъезде, где все еще витает, хоть и ослабевший, запах стирки и голых тел.

Именно этот запах и сохранило покрывало — это чудо, приобретенное мной за бесценок — пять евро — в тот момент, когда Дому пришлось закрыться и хозяйка решила продать нам все почти задаром, прежде чем хозяева других борделей придут копаться в наших вещах.

Я принесла его домой, как щенка, оставленного у автотрассы, и долго убеждала себя в том, что постирать его невозможно, потому что моя машинка слишком мала. Однако нежелание стирки полностью объяснялось страхом навсегда потерять этот запах. Без него я держала бы в руках просто непомерно большое покрывало сомнительного вкуса, кучу ткани, занимающую место в шкафу, которую я так никогда и не решилась бы выбросить. А теперь вот оно — лежит с внушительной складкой посередине. Если не пригладить его безукоризненно, кровать кажется перевернутой с ног на голову. Малыш все еще занят опустошением своего шкафа, и я падаю на до сих пор пахнущие складки. Голова моя вертится как волчок, окруженная красочными воспоминаниями. Да, в этом запахе есть аромат того стирального порошка, и я могла бы достать именно эту марку, если бы нашла время, энергию и потеряла бы совесть до такой степени, чтобы решиться навязать своей семье душок борделя, где я отработала два года. Но как добавить к нему кислую нотку аромата потных мужчин, изгибающихся и постанывающих девушек, испарину, слюну и другие соки человеческого тела, высохшие в этих волокнах? А еще зловещую, порой невыносимую пахучесть голубого мыла, которым мужчины пользовались в ванной. Даже если бы я так и не постирала покрывало, в комнате оно потихоньку впитало бы запах малыша, а призраки Дома (а с ними и я) улетучились бы, и эта вышитая ткань длиной и шириной в три метра превратилась бы в нетронутый холст, пахнущий подгузниками и чистой кожей ребенка.

Мне бы хранить это покрывало как средневековую книгу, чрезвычайно осторожно вынимая определенным образом: приглушив свет, медленными движениями. Когда я принесла его к себе, я была уверена, что Дом не закроет свои двери, что в последний момент что-то или кто-то спасет нас, что для любви и ненависти появятся другие побрякушки и что даже если Дом исчезнет, то лишь для того, чтобы вновь расцвести в другом месте. Благодаря всему тому, чем я заставила свою квартиру: кровати Беляночки, зеркалам. ночным и журнальным столикам, полотенцам и маленькому вентилятору, — Дом должен был выжить. Но вещи имеют потрясающее свойство незаметно растворяться в новой обстановке.

Приехав к нам в гости как-то раз, моя бабушка в полном восторге спросила у меня, где мы отыскали такую потрясающую и крепкую кровать. Застигнутая вопросом врасплох, я стала рассказывать о блошином рынке в Райниккендорфе, хотя все в этой кровати выдавало, что она из борделя. Ну кому могло понадобиться зеркало, инкрустированное в изголовье кровати, с романтической отделкой по контуру — изображения голубок и лаврового листа в цвету? Однако тут, в моей комнате, кровать растеряла весь свой глупейший эротизм, приняв скромный вид неожиданно качественной находки. Когда я заявила, что она обошлась нам менее чем в тридцать евро, бабушка повторила, что кровать была действительно прелестной. Как же нам удалось занести ее в комнату?

«Ох, мы прилично помучились», — услышала я свой ответ. В тот день накрапывало. Мы встали в семь часов утра, чтобы добраться до другого конца Берлина и арендовать грузовик. А все из-за того, что я не смогла умерить свой аппетит, и в придачу к кровати мы должны были забрать еще четыре зеркала, два стола и огромное число дурацких побрякушек, на которые я и не взглянула бы, если бы не привыкла к ним в Доме. Мы припарковали машину на тротуаре прямо у двери, в которую входили и выходили мои коллеги и несколько русских разнорабочих, вооруженных рулетками и отвертками. Я впервые видела эту дверь такой — уныло распахнутой между двумя горшками с кустистой зеленью. Чувствовалось, что это не переезд: попахивало налоговой реорганизацией, судебными приставами и паникой. На втором этаже было уже пусто. Проходя мимо, Юта окинула комнату долгим грустным взглядом и вздохнула: «Все впустую, не так ли?» Она ушла под предлогом какой-то встречи, но я думаю, ей просто больно было видеть, как кровать забирают из комнаты. У нас ушел целый час на то, чтобы разобрать кровать, состоящую из трех невероятно тяжелых и абсолютно не созданных для транспортировки частей. Кто-то задумал эту кровать так, чтобы она оставалась здесь и ее никуда не переносили. Кроватная сетка представляла собой соединение массивных деревянных досок — на ней можно было прыгать изо всех сил, и никто не услышал бы и скрипа. Эту кровать построили специально для таких вещей: для движения, тяжелых ударов ягодицами, для первых брачных ночей, диких и ретивых объятий — не для сна. Именно поэтому, кстати, на ней так хорошо спится. Ты сваливаешься под грузом усталости всех тех людей, что на ней выжимали из себя соки в течение сорока лет. Хотя никто, кроме меня, этого не знает. И что до меня, так я не закрываю глаза сразу: моя усталость всегда отступает перед необходимостью посмотреться в зеркало. Когда я разворачиваю к нему голову, каждый раз мне кажется, что вот-вот за округлостями моих выгодно собранных в кучку ягодиц я увижу белый комод, в который Инге убирала постельное белье, лампу в форме звезды и слащавую картину с блондинкой у окна. В такие минуты до меня будто доносится музыкальный микс из колонок, которому я бросала вызов, проигрывая в стереосистеме свою собственную подборку. В тот день я было решила, что кровать и вправду не сдвинется с места, что ее придется разрезать на кусочки, как это делали когда-то с малышами, решившими появиться на свет попкой вперед, тех, которых не получалось извлечь естественным путем. Даже после того как мы вытащили из койки с пять десятков гвоздей, каркас кровати треснул при попытке его приподнять. Затея казалась невыполнимой. Нам пришлось позвать на помощь пятерых русских, занимавшихся разборкой другой кровати в соседней комнате. Они походили на работников погребальной службы. Я посмотрела на паркет — он был светлее там, где только что стояла кровать — и подумала о том дне, когда эти настилы видели свет в последний раз. Тогда хозяйка была еще совсем молодой женщиной, и три четверти девушек, прошедших через эту комнату, еще даже не появились на свет. Собравшейся там пыли было столько же лет. Мы загрузили мебель в грузовик и отправились к себе, изнуренные и грязные. То был последний раз, когда я наслаждалась видом этого здания, этих комнат, кустов в горшках и улицы Вильмерсдорф. Последний раз, когда я вдыхала этот запах.

Вместо рассказа об этом я углубляюсь в описание невероятного блошиного рынка, где пару зеркал первоначальной ценой в четыреста евро (на что указывает этикетка сзади) нам отдали в пять раз дешевле. И эту лампу, эти полотенца, эту посудину для всякого хлама… Единственное из всего этого, от чего действительно пахнет борделем, — это покрывало, которое я прячу, как белое платье новобрачной, сохраненное после отмены свадьбы по трагическим причинам. Я ничем не могу оправдать его покупку, оно совсем не соответствует моему привычному вкусу. Его ценность лишь в моих сентиментальных воспоминаниях. Кажется, что эти чувства не объяснить, поэтому я и принимаюсь за эту книгу.

Да и нет у меня особого выбора, потому как после купания малыш кидается в мои объятия, голенький, как червяк, и хорошенько намачивает покрывало. Теперь нужно будет его постирать. Если вам нужно силой и против собственного желания перевернуть страницы своей жизни, доверьте это дело детям. Расставание начинается здесь.

И моя книга тоже.

Не стоило ходить туда, где жила женщина, носившая красивые длинные платья. С ней никто не разговаривал, никто даже не здоровался. Она воровала маленьких мальчиков. В ее доме их было полно. Полно маленьких мальчиков, которых больше никто не видел, которых больше никто не увидит, потому что она съедала их одного за другим. Женщина с красивыми длинными платьями была проституткой.

Луи Калаферт. Механика женщины

Группа сквоттеров в старой больнице

Кричат: «Ничего вам от нас не добиться!

Дом наш, мы его не оставим,

Пусть застройщиков гнусная стая

Подальше из Кройцберга валит!»

Ton Steine Scherben. Rauch-Haus-Song [2]

Season of the Witch, Donovan

Когда же я начала думать об этом всерьез? За всю мою жизнь меня посещало немалое количество дурацких идей, но мне кажется, что эта жила во мне всегда, более или менее осознанно.

Может быть, это началось само по себе двадцать пять лет назад, 14 декабря в городе Ножан. А может, на десять лет позже, когда я начала замечать разницу между девочками и женщинами. Возможно, это началось, когда я стала читать. Может, в тот момент, когда я поняла, что не смогу удержать Жозефа, и шагала грустная, в одиночестве, по заиндевелым улицам Берлина. Также вполне возможно, что этот роман начинается вот этой ночью: Стефан, приехавший навестить меня и несомненно жалеющий об этом, спит крепким сном рядом. Мало того, что он забрал себе все одеяло, так еще и издает глухой храп, отягощенный смыслом. Если я не в состоянии заснуть подле храпящего мужчины — храпящего потому, что ему уже не двадцать, — значит, я в который раз заплутала. Значит, вопреки всем ожиданиям и несмотря на мою любовь к Стефану, мне нужен парень с широко распахнутыми, свежими, новехонькими носовыми пазухами, что подразумевает — парень моего возраста. Возможно ли это?

Есть Жозеф. Жозеф. Вспоминать это имя в темноте, бесшумно произнести его, давая моим губам соприкоснуться, — это безымянная боль. И так, наверное, лучше. Может быть, не стоит упоминать Жозефа в этом романе. Когда кто-то уходит от вас, это как смерть, от которой невозможно оправиться, потому что лишь мысль о том, что этот человек на самом деле жив, рядом, но принял решение больше не существовать для вас, никогда не перестанет сыпать соль на рану. Это смерть. И я принимала участие в убийстве Жозефа так же, как старательно потихоньку убивала всех, кого люблю.

Я понимаю его ненависть ко мне. Ненависть, которая по сравнению с той, что испытываю я к самой себе, похожа на прилив антипатии. Я уехала в Берлин, потому что труслива и потому что не находила другого способа дать ему понять, что безнадежна. Что у нас не было надежды. Я была уверена, что в этом городе найду людей, похожих на меня. Я еще не знаю, существуют ли на свете люди, подобные мне, но улица постоянно зовет меня, зовет громкими криками по малейшему поводу. С тех пор как Жозеф ушел, мне кажется, что мое дыхание задерживается, как только я оказываюсь в четырех стенах, как только больше не иду куда-то. И сейчас, пока Стефан спит настолько глубоким сном, насколько это только возможно, я не понимаю, что мешает мне снова начать дышать. Поэтому я одеваюсь и сбегаю. До приезда Стефана я умирала от одиночества, но стоило ему приехать, и я заскучала по самой себе, как это бывает всякий раз, когда кто-то — неважно кто — начинает искать моего общества. В этом причина моих спонтанных побегов. И кажется, что все, включая шорохи в прихожей, когда я, задерживая дыхание, завязываю шнурки, включая хруст в коленях, когда нагибаюсь, чтобы прихватить сумку, — все это играет против меня, на руку спящему человеку. Но, слава богу, Стефан и глазу не откроет, даже если в спальне прогремит пушечный залп. Закрывая за собой дверь, я испытываю такое же ощущение свободы, как если бы сбегала от мужчины, который сам задавался вопросом, как слинять после того, как подцепил, а потом переспал с девушкой, встреченной в баре.

Вот в такой западне между женщиной и мужчиной я пребываю в последние годы. Хотя думаю, что так было всегда. Правда, это чувство никогда не ошеломляло меня саму так, как в Берлине во время моих одиноких ночных прогулок по широким улицам, где то и дело на горизонте, словно цветки, вырастают проститутки. Кажется, что они появляются на моем пути, как по волшебству, повсюду, куда бы я ни направилась. К четырем часам после полудня улицы обычно пустеют, но как только солнце скроется (с поразительной скоростью, как это бывает в Берлине в феврале), стоит лишь моргнуть глазом, как отряды девиц в ботфортах, опоясанные сумками-бананками, высыпают на тротуары. С тех пор как я поселилась неподалеку от этого места, мне кажется, что я постоянно пересекаюсь с одними и теми же из них. Если бы я не была настолько застенчивой во всем, что касается женщин, я могла бы даже представить себе, как здороваюсь с ними, подобно тому, как приветствую местных продавцов. Кто знает, возможно, со временем они стали бы принимать меня за полицейского в гражданском или за потенциальную коллегу, вышедшую разведать условия труда. Но в реальности все не так. Я присаживаюсь на скамейку, удобно расположенную под уличным фонарем, словно на острове спокойствия, и сижу там, притворяясь, что читаю, или же читаю взаправду, регулярно поглядывая на тени, что они отбрасывают подле моей.

Всякий раз я думаю: вот они — женщины, которые только и есть что женщины, и больше ничего. Это существа, о которых в высшей степени судят по их легко определяемой половой принадлежности. Даже если бы в них было что-либо хоть малость неоднозначное, эта двоякость потонула бы в вакханалии украшений и феромонов, которыми они заполняют этот уголок мостовой. У Жозефа я переняла то ошибочное мнение, согласно которому женщина, которая так же часто вступает в сексуальные отношения, что и мужчина — то есть так же свободно и без смущения, — может быть только шлюхой, какой бы ни была ее одежда и взгляды, которыми ее одаривают. Можно представить, насколько тяжело было Жозефу с точностью охарактеризовать меня на протяжении тех трех лет, что мы провели вместе, постоянно балансируя на грани сумасшедшей любви и невыразимой ненависти. Если в начале наших отношений и могла присутствовать некоторая недосказанность, в конце концов Жозеф понял (но не принял), что потеря контроля над собой и любопытство, которые он наблюдал у меня в постели, не были предназначены исключительно для него. Это было далеко не так. И больше — эти качества не дожидались его, чтобы проявить себя. Думаю, что он понял, что мое желание было направлено не на определенного мужчину, а на весь мужской вид, что оно появляется и встает дыбом от непонятных импульсов, никак не связанных с плотскими радостями. Я потратила много лет, размышляя о желании и в целом о плоти. В результате мою собственную удовлетворить можно, даже не снимая с меня одежду. Каким образом? Понятия не имею. Именно поэтому, несомненно, я продолжала и продолжаю заниматься сексом, воображая, что неожиданно отыщу ответ на свой вопрос.

Правда в том, что с тех пор, как от меня ушел Жозеф, пропали даже мысли о том, чтобы испытать физическое облегчение. Я и думать об этом перестала, выбросив идею кончить с кем-либо еще, кроме него, на свалку невероятнейших. Мое наслаждение исходит от наслаждения другого человека, лежащего подо мной и протиснувшего интригующую вещь мне между бедер. Я наблюдаю сверху. Ничего не чувствую, но убеждена, что верну чувствительность, благодаря всем этим играм в наездников, в которых задействован лишь мой мозг. Мое тело с превеликим удовольствием участвует в этом маскараде, но, хоть я и стараюсь изо всех сил, изворачиваюсь самым хитрым образом, во мне не утихает тихий, холодный голос затаившегося хищника: «Он, возможно, уже скоро кончит. Если ты погладишь его вот так, то это произойдет. Если ты немного замедлишь темп, то отдалишь момент. Но взгляни на волоски, вздыбленные на его груди, посмотри на гусиную кожу на его животе — он уже готов. Он смотрит на твои прыгающие груди, и эта картина ведет его в пропасть».

Вслед за этим голосом слышится другой, неприлично детский, принадлежащий той части меня, что застыла во времени, когда мне было пятнадцать лет. И этот голос просто не может поверить в происходящее! Значит, он кончит от движения твоих грудей, именно твоих, этих малюсеньких грудей, которые ты всегда считала не более чем декоративными. Твое тело, твой запах, твоя манера двигаться, звуки, которые издаешь ты, — ты просто оболочка, оболочка, которая готова обсасывать любую поверхность его тела. Ну разве это не чудо само по себе? Ты и твое тело? Тело, от которого можно кончить?! Гром и молнии!

Можно было бы предположить, что за те годы, что я занимаюсь этим видом деятельности, мой первоначальный восторг притупился, но нет. Каждый раз, когда мужчина заговаривает со мной, более или менее аккуратно намекая о своем желании разделить со мной ложе, я вижу в этом представившийся случай, которым надо воспользоваться быстро-быстро, пока он не исчез. Как будто я рискую снова проснуться той девчушкой, которая отчаянно страдала, потому что мальчишки видели в ней лишь товарища в очках. Я в действительности задаю себе вопрос, что же происходит в голове у проститутки, на чем строится ее эго, как она формирует свою самооценку. Сидя на маленькой заледеневшей скамейке, я разглядываю невысокого роста блондинку, расхаживающую по тротуару и играющую дымом от сигаретки Vogue, вроде и не затягиваясь ею всерьез. На ней надето то же, что и на остальных ее коллегах по всему Берлину, — ботфорты из кожзаменителя, на которые падает свет уличных фонарей и от которых крайне сложно отвести взгляд. Ее платформы безупречно белого цвета кричат «Снимите меня» громче, чем сладенькие подмигивания. Повыше сапог светлые обтягивающие джинсы облегают ее трогательные подростковые ляжки, а яркая бананка подпоясывает коротенькую куртку из фальшивого меха. Она подставляет ледяному воздуху свое розовое, немного влажное лицо и длинные, светлые, почти белые пряди, плывущие вслед за ее силуэтом, сверкая в сером дыме сигареты.

Выражение ее лица в моменты, когда она буквально выплевывает сигаретный дым, выдает ее возраст — как минимум лет на пять младше меня. На пять лет.

Ей должно быть около двадцати, но как искусно она двигается, как осознанно! Для начала — каблуки: никто не смог бы ходить на таких, уж точно не я, а на ней они кажутся продолжением ноги, таким же естественным, какой была бы голая стопа. И этот звук, это томное постукивание, длящееся ровно столько, сколько требуют десять шажков туда и обратно на отведенной ей территории… Вслушиваясь, ты не сомневаешься: такой отточенный ритм не смогла бы воспроизвести шатающаяся девчонка, грозящаяся подвернуть лодыжку. Такой звук может исходить только от женщины, от агрессивной соблазнительницы, полностью владеющей собой. А ее одежда, волосы, макияж — это такая привлекательная карикатура, мой бог! Как удается ей в ее-то возрасте владеть всеми этими уловками и хитростями и при этом не походить на пацанку, совершившую налет на гардероб своей матери? Отдает ли она себе в этом отчет? Каково это — осознавать, что у каждого мужчины, с которым ты сталкиваешься, ты вызываешь мысли сексуального характера, хочет он того или нет? Каково это — быть тут на улицах города, в окружении машин и прохожих, гулким и неизбежным напоминанием о том, что желание пересиливает все?

И что бы на это сказал Стефан, перед которым я больше не смею показываться в такого рода прикиде после того, как однажды в Париже, вскарабкавшись на каблуки несусветно дорогих ботиночек, я распласталась ничком на пешеходном переходе? За этим последовали несколько бесконечных секунд, в течение которых Стефан и пара других зевак, с трудом скрывающих желание рассмеяться, помогали мне подняться. Даже трусики тогда не смогли скрыть от честных людей устрашающий вид волос на моем лобке. И пусть с того момента и утекло немало времени, мы со Стефаном так и не нашли в себе силы посмеяться над этим вместе. Это не-событие застыло в пространстве между нами вот таким, ужасным и давящим, словно тема, которую стоит только затронуть, как она неминуемо спровоцирует ссору. Что касается меня, я не пыталась встать на скользкий лед по очевидным причинам кокетства и гордости, однако я так и не поняла, что же сдерживало Стефана. Может, причиной попросту был страх обидеть меня, напомнив мне о том самом вечере. Его продолжение отнюдь не компенсировало мое падение. Было скорее так: нам по очереди отказывали во всех секс-клубах. В общем, тот вечер стал для нас долгим и болезненным падением с высоких каблуков нашего эго. А может, он просто не нашел эту ситуацию веселой. Этот вариант дает мне почву для размышлений. Может быть, у нас со Стефаном разное чувство юмора: это объяснило бы омерту, покрывшую этот эпизод и другие невинные истории, все с участием моей персоны, увешанной аксессуарами, с которыми женская половина человечества обычно управляется так же легко, как и дышит, но выходящими из-под контроля, стоит за дело взяться мне. Размышляя об этом сейчас, я прихожу к заключению, что мысль вспомнить тот случай со смехом могла прийти к нему в голову с той же вероятностью, с какой он мог захотеть посмеяться над толстяком, прыгающим в бассейн пузом вперед. А все потому, что нельзя насмехаться над чужими физическими недостатками. Может, я вызываю у него схожие чувства, когда, надевая каблуки, тщетно пытаюсь скрыть свои страдания. Если бы он мог сейчас видеть, как и я, грацию, с которой эта девчонка, только вышедшая из подросткового возраста, топчет несколько метров тротуара — без малейшего намека на дискомфорт, — ему наверняка пришлось бы признать, что у меня просто от рождения нет таланта к такого рода вещам.

Заключается ли в этом ответ на те вопросы, что я задаю себе, как только Стефан оказывается подле меня? Мои постоянные попытки примирить два параллельных мира, разделенных между собой не пространством, а временем. И таким образом, что понадобилась бы не знаю какая научно-фантастическая машина, которую изобретут лишь через пару тысячелетий, чтобы я наконец смогла почувствовать себя ближе к Стефану. Ношу я каблуки или нет, это никак не сказывается на нашей близости, — это лишь симптом. А правда в том, что для него я не женщина. Скажем так, пока не являюсь ею. Ну или, если все же являюсь (ведь когда я нагая, это все же очевидно), мне не хватает изощренности, накопленной под натиском мужских желаний на протяжении десятка лет. То, чего мне не достает, чтобы произвести впечатление на Стефана, это та пресловутая добрая воля и равнодушие, которые должны бы сопровождать меня, пока я передвигаюсь на платформах по порочной мостовой Парижа или пока поднимаюсь вверх по лестницам без поручней, ведущим в явно переоцененные клубы, в которые нас не пускают, возможно, потому что боль и незрелость читаются на моем лице. Мне не хватает величия женщин, одетых, чтобы сражать наповал. Не хватает лишних восьми или десяти провокационных сантиметров — этой иллюзии доминирования над мужчинами. Чего мне не хватает в действительности, так это смотреть на него свысока, как я смотрю на любого другого мужчину, на которого мне наплевать.

Я прекрасно вижу это, когда мы гуляем или ужинаем вместе. Чувствую, что, помимо пары-тройки общих взглядов на жизнь и одинаковой восприимчивости, мы представляем собой одну из самых плохо подходящих друг другу пар, какую только можно представить. Его выводит из себя одна мысль о том, что кто-то может принять его за отца, обедающего с дочерью, живущей в Берлине. Однако как можно избежать этого, если я предпочитаю одеваться как его дочь, вместо того чтобы рискнуть принарядиться поэлегантней и быть принятой за девушку из эскорта, выгуливающую своего клиента? Уверена, он предпочел бы последний вариант. Стефан никогда не дал бы себе волю поцеловать меня на людях. Он не расстается с суровым тоном и резкими манерами мужчины, запутавшегося между ролями друга и любовника. Когда он смеется и часть меня тает, слыша этот настолько сексуальный смех взрослого человека, я специально сжимаю руку под столом на бедре, боясь, что могу инстинктивно потянуться ею к его ладони. А еще мне пришло в голову, что он не целует и не обнимает меня при людях не из-за их присутствия, а потому что ему этого не хочется, потому что наши прогулки по Берлину, кажущиеся ему слишком долгими, утомляют его так же, как и мои бесконечные вопросы, как и моя вечная жажда узнать его получше. Наверное, моя непрерывная болтовня, причины которой моя стеснительность и страх, что он заскучает, вместо того чтобы развлекать, душит его. Наверное, со мной Стефан начинает скучать по своему одиночеству так же, как и я скучаю по своему. Время, проведенное снаружи, по всей видимости, приводит нас обоих в плохое расположение духа, и только в постели, вдали от людских взглядов, мы со Стефаном — во всяком случае, наша кожа — обретаем определенное умиротворение. То есть пока он не начинает храпеть. Этот неслыханный параметр в своих романтических фантазиях я не учла. И тут я осознаю, что если я слишком молода для Стефана, то он-то, наверное, слишком стар для меня. Это объяснило бы, почему, когда я хочу сблизиться с ним, меня не покидает чувство, что я пытаюсь сложить вместе элементы двух разных пазлов. И почему, когда он уезжает и мне становится легче оттого, что больше не нужно изображать что бы то ни было, я вечно сожалею, что не была с ним нежнее, не проявила больше понимания, не заставила влюбиться в себя.

Представляю, как он уже устроился в кресле самолета, уносящего его обратно. Этого грубого медведя, наполняющего мою комнату ворчаниями и перетягивающего на себя все одеяло целиком. Этого мужчину, отказывающегося двигаться дальше, стоит только мне признаться, что у нашей прогулки нет намеченной цели. Мужчину, нетерпеливо дожидающегося, пока я на улице силюсь найти дом с нужным номером, мужчину, который, будучи старше моего отца, приходит в ужас от мысли, что его могут хоть на секунду принять за преподавателя или наставника, мужчину, которого раздражает мое любопытство, но который так произносит мое имя, когда кончает!.. Незабываемый момент, когда я сижу на нем — выше, чем когда-либо, — и вид у Стефана как у будущего утопленника, его взбудораженные глаза отражают мой имперский, почти мифический облик. Он говорит «Эмма, дорогая, дорогая, ох, Эмма» как мужчина, потерявший голову рядом с женщиной без возраста и происхождения. Не как мужчина, который в данный момент кончает — ну, не только как, — а как по-настоящему любящий мужчина. А потом от этого продолжающего потрескивать, но потихоньку угасающего огня его кожа становится обжигающей. Положив голову между моих грудей, он свободно, слепо и глухо вздыхает.

После, когда он открывает глаза, я закрываю свои, потому что та власть, которой меня в пределах комнаты любовных утех, казалось бы, наделяют мои таланты, ни в коей мере не умаляет мое восхищение этим мужчиной. Это проклятие, которое я, несмотря ни на что, называю нашей любовью. Минуты, которые он проводит во мне, — единственные, что сближают нас. В этом волшебство нашей истории — в этих моментах, следующих за физической близостью: когда я наблюдаю за ним, а он разглядывает меня, опершись на локоть и поглаживая мои волосы с нежностью, какую мужчины проявляют к женщинам, которыми только что овладели. Эта сцена могла бы показаться обычной — из тех, что бывают между двумя любовниками, — если бы не удивление, читаемое в его глазах: как мог он насладиться мной — девчонкой, которую он не полюбит никогда? В такие минуты мы вместе и все же одиноки как никогда. И тут внезапно кажется, что взаимная любовь между нами возможна. Наблюдая за ним в тишине, я осознаю, что и одного слова будет достаточно, чтобы положить конец этому хрупкому умиротворенному мгновению и нашему так легко улетучивающемуся взаимопониманию. А мне бы столько всего ему сказать. Может, в сущности, в этом и есть моя проблема — в необходимости говорить, тогда как нам вполне хватает и тишины. Я хочу сказать, что время и место, где мы со Стефаном любим друг друга, существуют, пусть они и ничтожны. И факт в том, что этого короткого мгновения в крохотной комнате достаточно, чтобы приютить нас вплоть до прихода сна, а после оно испаряется в ночи. Утром же все возвращается на свои места: к Стефану снова возвращаются его недостатки, ко мне — мои, однако у меня не получается выслушивать, как он жалуется на холод и расстояния, не вспоминая, какими мы были влюбленными накануне. Я терпеливо дожидаюсь вечера, чтобы снова побыть с этим несносным писателем, заставить его отдаться мне и посеять в нем зачаток просветления, благодаря которому он напишет мне позже, будучи на другом конце света: «Может быть, в сущности, ты единственная». Многовато неуверенности для одной фразы с неизменяющимся контекстом. Чтобы получить подобного рода признание, необходимо присутствие сразу нескольких факторов: Стефан должен загрустить или же удовольствие должно прогнать весь его цинизм, а все его жены и любовницы — слинять. Однако пресловутое «может быть» в начале предложения и уточнение «в сущности» так и отдаляют меня от «ты единственная». Его сообщение можно было бы перевести так: «против всякой логики, скрупулезно изучив собственное положение». Это так, но Реймон Радиге писал, что, когда говоришь женщине, что любишь ее, ты можешь думать, что сказал это по тысяче причин, не имеющих никакого отношения к любви, можно даже думать, что это была ложь. И все же что-то в этот момент подтолкнуло тебя к тому, чтобы произнести «я люблю тебя», а значит, это все-таки правда. Минуты, когда мы со Стефаном любим друг друга, реальны. Чаще всего они абсурдны, и порой меня возмущает правдивость этой фальши. В эти моменты мир кажется мне непреклонной вражеской территорией, где мы с ним сражаемся бок о бок. Но это все же лучше, чем, будучи на вражеской территории, сражаться одной против всех, не так ли?

Когда полицейская машина проезжает вдоль тротуара, где топчется девушка легкого поведения, я, на секунду остолбеневшая, представляю, как копы сейчас попросят у нее документы. Они с таким же успехом могут потребовать их и у странной женщины, читающей на холоде, сидя на скамейке, в четыре часа утра. И так как вышла я налегке, и чего мне не хватало еще, так это по недоразумению провести ночь в участке (хотя я наверняка выспалась бы там лучше, чем подле Стефана), я забиваюсь в тень каштанового дерева и остаюсь там до тех пор, пока машина не исчезнет из виду. Уличная девка тоже испарилась, остался лишь кусок мокрого от дождя асфальта, который под ее каблуками казался цветущим.

Стоя на пороге, я рассматриваю тело Стефана, растянувшегося по диагонали на весь матрас. Он перестал храпеть: либо его временно потревожил шум ключа, либо мое присутствие и теплота ранее создавали для храпа благоприятные условия. Я медленно раздеваюсь и присаживаюсь на край кровати рядом с его лицом. Мне не часто представляется случай разглядеть его настолько детально. Если честно, это невиданная удача: Стефан никогда не засыпал у меня.

И, конечно же, когда вижу его таким беззащитным, меня ошарашивает факт, нам просто нечего делать вместе. Эта правда колет глаза. Подумать только: пятьдесят пять лет — если он и выглядит моложе, то все же не на двадцать. В нем все кричит о зрелости, даже во время сна, потому как он и во сне сохраняет свой серьезный, обеспокоенный вид. Если снять очки, то в художественно размытой интерпретации моего слабого зрения контуры становятся менее четкими и острыми. Таким образом мне удается представить его таким, каким он был лет в тридцать. Не в моем возрасте, нет. Двадцатипятилетний Стефан — это такое эльдорадо, увидеть которое можно разве что в архивах, как на том снимке, сделанном по случаю выхода его третьей книги. Его заспанное лицо можно без проблем сопоставить с круглой и радостной физиономией молодого писателя, у которого во время прогулок по Парижу не получалось сделать и шага, не влюбившись при этом раз десять. Я не придумываю, я читала об этом в его книгах, и, когда мне самой тяжело поверить в это, я снова перечитываю их. Перечитываю, чтобы не забыть, что уже к тридцати он был резким и невеселым, облачился в доспехи, скрывающие от мира истерию, вызываемую у него женщинами. Стефан похож на огонь под суровым контролем, чей жар чувствуется при каждой вспышке. Я спрашиваю себя — влюбился бы он в меня тогда? То время, когда ему было тридцать, те волнующие восьмидесятые, когда я еще кружила где-то в районе отцовских придатков, представляются мне идиллическим отрезком времени, в котором не было ничего невозможного. Я представляю себя высокой, как башня, приводящей в восхищение этого молодого бестию в самом расцвете сил. Я прогуливаюсь с ним по Парижу и разгадываю тайну той единственной женщины, которую он любил настолько, что сделал ей ребенка. А может быть, именно я подкинула бы ему идею обзавестись потомством, чтобы удержать подле себя. И он бы любил меня, а потом пресытился бы и в конце концов возненавидел за те жертвы, которые никто у него не просил. Я превратилась бы в то привычное существо, что засыпает в соседней комнате рядом с ребенком, измотанная и полная молока, уставшая оттого, что знаю его так хорошо, уставшая от его слабостей, от его обещаний, презираемая и лишенная достоинства, благодаря сугубо мужским вылазкам, затягивающимся на целую ночь. Я повидала бы и гнев Стефана, и его упреки, отсутствие логики и обманы, а может быть, даже слезы. И после нескольких лет сожительства я могла бы сказать, что, господи боже, не из-за чего было убиваться — это был просто мужчина, как и все остальные. Мы бы раздирали друг другу душу по важнейшим причинам, крича и ломая вещи, а ночью я виновато бы приходила присесть на край его кровати, прямо как сейчас. Как и сейчас, положила бы руку на его волосы, а Стефан приоткрыл бы один глаз и молча смотрел бы на меня, теряясь в буре эмоций. Он бы вздохнул и сказал: Ох, дорогая!..»

— …Ох, это ты?

Стефан трясет головой, переворачивается на другой бок и мямлит что-то тоном вновь проваливающегося в сон человека:

— Что ты делала? Ты ледяная.

— Ничего. Я выходила погулять ненадолго.

— Ты с ума сошла. Ложись спать.

Отметьте, возможно, именно эти слова он сказал бы мне в свои тридцать. Я нахожу место на согретых им простынях, держа свои холодные конечности подальше от него. Вся моя наивная нежность уплывает в глубины сознания. На меня вновь находит ощущение, что я лежу подле друга семьи, который поздно спохватился, и не смог забронировать номер в отеле, и в конце концов более или менее добровольно согласился остаться на ночь у меня.

«Солнце светит слабо…»

Солнце светит слабо, будто смущенно. Мы со Стефаном прогуливаемся по Данцигерштрассе. Из-за снега прогулка выдается не из легких, и у нее, к тому же, нет цели. Я, кстати, не знаю, где мы очутимся через пятьсот метров. Однако Стефан, кажется, не придает этому большого значения, настолько он рад снегу, которого не видел уже давным-давно. До этого, когда мы поднимались по Каштаниеналлее, я видела, как он улыбается без всякой причины, а еще ему понравились пирог, съеденный на завтрак, и магазины. И он одарил меня королевской почестью, нарушив молчание, которое, оказывается, и не было таким уж неловким: «Честное слово, я мог бы тут жить», — хотя я ни о чем у него не спрашивала.

Помешать ему в этом, кроме его работы, могла бы, наверное, еще и берлинская погода. Слишком холодно здесь для него.

— Да, но посмотри, как красив город, запорошенный снегом.

— Действительно, — спокойно соглашается он, мечтая и разглядывая здания, которые солнце и снег делают похожими на драгоценности. — А вот в Лондоне…

Тут между нами исподтишка протискивается симпатичная девушка, разделяя нашу пару надвое. Она закутана в пальто из меха, добавляющее ее духам привкус влажной шерсти. Девушка смотрит на него, на этого храброго отца семейства в сопровождении дочурки, таким горящим взглядом, что Стефан даже оборачивается. Я бы, может, и обиделась, если бы на ней не были надеты ботфорты искрящегося белого цвета. Белее самого снега, они будто были задуманы для уличных приставаний в зимнее время.

— Ну вот и оно — то, чего нет в Лондоне.

— Красивых девушек?

— «Нет, тупица. Проституток.

— Это была проститутка?

Стефан оборачивается снова, и на этот раз упрямее, не в состоянии поверить, что эта девушка с походкой студентки может быть куртизанкой, пусть даже вот так обутая. А самое главное, удивленный, что она может прогуливаться вот так безмятежно, вовсе не беспокоясь о возможности случайной встречи со стражами правопорядка.

— Но… Здесь это легально?

— Тут все легально: проституция, бордели, эскорт…

— Ну надо же, просто рай!

Взгляд Стефана оживился от внезапного восхищения или настолько же внезапного аппетита, и он провожает девушку глазами до Шёнхаузер-аллее. Именно в этот его взгляд влюбилась когда-то и я. В этот взгляд, которым он одарил меня в первый день нашего знакомства, после того как мы пожали друг другу руки. Удаляясь, я обернулась назад с целью оценить эффект, произведенный моей юбкой на этого слишком взрослого для меня мужчину, — и это был тот самый взгляд. И раз уж мне нравится думать, что этот знак внимания не предназначен исключительно для профессионалок, я прихожу к выводу, что таким образом он смотрит на всех представительниц женского пола, сочетающих в себе развязность и провокацию. На ходячие символы желания, умиротворенные своим всемогуществом и презирающие толпу, преклонившую пред ними колени. Значит, я тоже выглядела так в его глазах до тех пор, пока мой лиризм не развязал мне язык и не побудил проявлять инициативу. Чем ближе мы становились, тем меньше во мне было блеска.

Меня несказанно впечатлил этот почти непристойный взгляд, который никто, кроме меня, не смог бы ни заметить, ни наделить смыслом. От него сегодня осталось только ясное как наяву воспоминание о жаре и необходимости уносить ноги, да побыстрей, пока эффект от моего появления не померк. Теперь же, видя, как те же самые глаза неотрывно следуют за мехами и вызывающими ботфортами, я спрашиваю себя с хладнокровием судмедэксперта: о чем он думает прямо сейчас? Если бы я задала ему этот вопрос напрямик, он ответил бы: «Ни о чем». Однако я бы увидела, как резко меняется выражение его лица, будто бы его насильно выдернули из сна. Только о чем же были эти сновидения? Перед его глазами, должно быть, плывут картинки, на которых она нагая в невообразимых позах. Он представляет все то, что мог бы сделать с ней, если бы купил ее на время. Интересно, думает ли он, хоть самую малость, о том, чтобы привести ее к нам домой?

— Как ты думаешь, она побрита? — вставляю я немного лицемерно, так что он тотчас отмечает это и бубнит в ответ:

— Ты ревнуешь?

— Ревную? Я скорее заинтригована.

В этот момент мы находимся в самом сердце территории беззакония — в плохо освещенной части Пренцлауер-Берг, — чуть в стороне от того места, где проститутки уже начали предлагать свои услуги.

— Так было и на некоторых улицах Парижа двадцать лет назад, — замечает Стефан.

— Куда, думаешь, они идут со своими клиентами?

— Без понятия. В машины? Может быть, у них есть маленькие дешевые квартирки.

Среди них замечаю полную брюнетку, ну очень толстую, втиснувшую себя в корсет. От вида ее телес, выступающих сверху и снизу зажатой талии, меня переполняют страх и веселье. Она мимоходом бросает на Стефана взгляд, зазывной и пренебрежительный одновременно, задерживает внимание на нем не более секунды, а потом снова возвращается к своей целевой аудитории, которая, как я думаю, находится в конце этой улицы и в начале следующей, — какой-то из тысячи мужчин согласится сделать передышку в тепле. Даже не знаю, увидела ли она Стефана по-настоящему. Кто знает, может быть, люди вроде него, которые лишь смотрят, проходя мимо (неважно, с какой настойчивостью они глазеют), спустя какое-то время сливаются в недружелюбную и насмешливую толпу. Толпу, состоящую из людей, которые были бы не против, но не могут себе позволить, которым хотелось бы, но они не осмеливаются, и тех, кому и не хочется, но они все же возбуждаются по дороге домой. Эта толпа не заплатит ни цента за то, что пожирает ее глазами, пусть она и творит чудеса, будучи одновременно укутанной побольше моего и более голой, чем какая-либо статуя. Стиснутая корсетом, натянутым поверх расстегнутого пуховика, вот так она предлагает себя.

— Почему ты никогда не посещал бордель?

— Я никогда не испытывал необходимости идти туда.

— Разве дело в необходимости?

— Скажем, что мне никогда не нужно было платить женщинам. Ты наслышана о моей жадности.

— Значит, все дело в деньгах? Только не говори, что дело именно в них.

— С какой стати я стал бы платить проституткам, если могу найти девушку, которая захочет меня бесплатно?

— Ай, Стефан!.. Ну, не знаю, ради поэзии?

— Меня не особенно возбуждает идея спать с девушкой, когда я знаю, что она согласилась, потому что я заплатил. Если бы ты была мужчиной, ты бы поняла, о чем я.

Я прыскаю от смеха, и от моей нынешней навязчивой мысли мне мерещится, что одна из проституток — миниатюрная блондинка, что смотрит на нас — улыбается мне в ответ.

— Если бы я была мужчиной? Дорогой, если бы я была мужчиной, я не дала бы им выпустить себя из рук.

— Это ты так думаешь.

— Ну ладно, может, не тем, что стоят на улице. Я бы пошла в бордель. Ты не находишь это чудесным? Даже не ходить туда, а просто иметь такую возможность. Представляешь, идешь ты на работу, и тебе вдруг хочется потрахаться, а на твоем пути стоит небольшой бордель, а в нем — пятнадцать хорошеньких девушек, которые…

—.. которым наплевать с кем — со мной или с кем-то еще.

— Положим, это ранее утро, хорошо? Бордель только открылся. Они ведь тоже люди. Может, одна из девушек проснулась утром такой же возбужденной, как и ты.

— Не знаю, получается ли еще возбуждаться, когда занимаешься таким делом.

— Стефан!.. В конце концов, мы же не о машинах говорим.

— Нет, но у тебя нет и малейшего представления о том, что это такое — отрабатывать с десятью мужиками за день. Через какое-то время, думаю, что разум и тело становятся единодушны, и возбуждение становится лишь бонусом, причем исключительно редким. Представь себе, что… Ой, извините, мадам!..

Проститутка, которую Стефан только что чуть не толкнул, — блондинка с ярко-красными губами. Настолько красными, что остальную часть ее белого лица и не заметить на фоне кровавого пятна. «Извините», — повторяет Стефан, немного стушевавшись, в то время как улыбка, подаренная ему в ответ, превращает ее рот в букет красного, белого и розового. Пропуская нас, она отступает назад на своих высоченных каблуках, и, так как этот мужчина, не собирающийся платить женщинам, продолжает пялиться на нее, она специально для него надевает на себя, как маску, умнейшее выражение лица и, наклонив голову в сторону вестибюля серого здания, многообещающим жестом рук, облаченных в перчатки, поправляет свои неприкрытые груди. Это выглядит так умело, что я почти сожалею о том, что он ей отказал.

— Симпатичная, — сдается Стефан.

— Я не могу представить, что можно так мастерски имитировать желание и с такой легкостью вызывать его у других, если сам вовсе забыл о том, что это.

— Желание присутствует, но, обрати внимание, это, скорее, жажда денег.

— Да, но как им удается имитировать так правдоподобно, не произнося ни слова, как удается провоцировать вожделение за долю секунды, да так, что на протяжении какого-то времени любой мужчина забывает, что это игра…

— Это игра.

— Да, но это хорошая игра! Это большое искусство. Или так, или же механизм мужского желания бесконечно глуп, и, чтобы поверить во взаимность, ему достаточно того, чтобы девчонка приподняла свои сиськи.

— Тебе известно, насколько глупы мужчины.

— Хорошо, мужчины глупы, но не настолько же, чтобы…

— Настолько.

— Ах, не раздражай меня, я видела, каким взглядом ты ее провожал.

— Потому что она симпатичная!

— Рада слышать это от тебя. Этим ты доказываешь мою правоту: может, в сущности, их ремесло — просто быть красивыми и желанными, но разница между теми, на которых ты смотришь, и теми, которых игнорируешь, — это душа, которую они вкладывают, чтобы привлечь твое внимание.

— Значит, они актрисы.

— Потенциально самые великие актрисы. Проститутка, которая создаст впечатление, что ты действительно овладел ею, проститутка, которая заставит тебя забыть, сколько она тебе стоила, — в этом квинтэссенция актерства, большего и не нужно.

Стефан улыбается мне.

— Легко так думать, когда это не твоя работа. Я уверен, что твои клиенты в Париже были полностью удовлетворены, но так было потому, что ты занималась этим ради смеха. Притворство не требовало от тебя огромных усилий — если предположить, что ты действительно притворялась, — потому что этими деньгами ты не платила за аренду и еду на каждый день, ты покупала на них то, что представлялось тебе роскошью. Что до этих девушек…

— Я просто хочу сказать, что притворяться так, чтобы никто не заметил, это, возможно, что-то, присущее женщинам.

— Ах, вот так? И каким же женщинам?

— Всем женщинам.

— Всем женщинам или только тебе? Твоя проблема в том, что ты обобщаешь, чтобы успокоить себя.

— Было бы странно, если бы я была единственной. Вас просто обижает, что проститутка симулирует, а вы все равно от этого кончаете.

— Ты знаешь, насколько легко заставить мужчину кончить.

— Да, у вас это получается автоматом. Но это не мешает вам продолжать этим заниматься? Может быть, все это неправда с самого начала, даже с твоей любовницей или с женой, и, несмотря на это, когда у тебя встает, когда тебе хочется секса, ты думаешь только о тепле тела, находящегося рядом с тобой, и о звуках, которые эта женщина будет издавать, и о том, как она будет извиваться под тобой. Если самую малость тебе будет казаться, что она этого желает, ты даже на секунду не задумаешься о том, что это может быть игрой.

— То есть ты считаешь, что все женщины симулируют?

— Проститутка остается женщиной. Это особенное ремесло, но оно не делает из них особенных женщин. С ними у тебя столько же риска потерпеть фиаско и столько же шансов на триумф, сколько и с любой другой.

— С женщиной, которая не трахается целыми днями, у тебя больше шансов достичь наслаждения и взволновать ее. Потому что она не окутана своим профессиональным равнодушием.

— Заниматься сексом с мужчинами, которые оставляют тебя равнодушной, такое случается. Есть множество причин заниматься этим, не думая о плоти.

— Какие?

Какие? Я смотрю на Стефана и вдруг чувствую, что мы как никогда далеки друг от друга. Без сомнения, был бы он девушкой, мы бы стали самыми лучшими подругами. Возможно, понять меня ему мешает та часть тела, что находится у него между ног и для которой заниматься любовью означает кончить. Одно подразумевает другое. Секс и последующее наслаждение неизменно связаны, пенис и голова живут одной жизнью во время полового акта. Они идут рука об руку и сливаются в единое целое во время оргазма.

Если бы я вслух сравнила его с его же собственным членом, Стефан разорался бы благим матом, закричал бы, что я все упрощаю грубейшим образом. При этом он непременно отчасти покривил бы душой.

Спустя два часа на Гамбургском вокзале Стефан, для которого шутки заканчиваются, как только речь заходит об искусстве, наклоняется ко мне, как будто хочет поделиться мыслью о произведении, находящемся у нас перед глазами. В данный момент перед нами скучнейшая инсталляция Йозефа Бейса.

— У меня встает.

— С чего бы?

— Просто так, не знаю, в чем дело.

Мы малюсенькими шажочками передвигаемся к стене напротив, на которой аккуратнейшим образом развешаны написанные чем-то похожим на кровь или клубничный сок наброски. Они уже не привлекают внимание Стефана: он лишь мельком читает таблички под ними. Его глаза лихорадочно разыскивают темный уголок. Он находит его — это темная комната, в которой показывают экспериментальные короткометражки, — и мы смешиваемся с редкой публикой, слушающей стоя. Он шепчет:

— Дай мне свою руку.

— Ты сам потащил меня на эту выставку.

— Не знаю, что со мной, у меня прямо сейчас прилив тестостерона…

— Пройдет.

— Ты даже не хочешь знать, что я сделал бы с тобой, будь такая возможность, прямо посередине этой комнаты.

Как это не хочу знать? Я быстро, пусть мне и только-только стала интересна выставка, протягиваю руку Стефану, он затаскивает ее себе в карман так, чтобы я могла обхватить его член. Меня потрясает осознание того, что в своем припадке этот мужчина растерял весь здравый смысл. Шел снег, а мы ходили кругами два километра, пока не добрались до этого музея, который ему во что бы то ни стало нужно было посетить. Мы три раза поругались, потому что я слишком понадеялась на свое умение ориентироваться. Стефан начал прогулку по музею так, будто никто, кроме Бейса, не заслуживает права называться художником. А теперь рука, маленькая тепленькая ручка вокруг его члена, отнимает у него всяческую способность думать.

И ему не приходит в голову, что испытываемое мной возбуждение, проявлениями которого я делюсь с ним, абсолютно независимо от моего тела. Он и представить не может, что мое тело равнодушно, что реагирует моя голова. Не подозревает, что меня радуют его собственное возбуждение и картинки в его голове. Вот оно, точное описание нашей взаимной лжи, не так ли? Он притворяется, что я источник его эрекции, а я в свою очередь — что соответствую этому вожделению, вовсе не принадлежащему мне. Скорее всего, дело в том, как резко изменилась температура внутри музея по сравнению с тем, как было на улице. Женщины занимаются любовью по уйме превосходных причин, не имеющих ничего общего с физическим наслаждением. Каким образом может мужчина знать это? Как мог Стефан догадаться, что моя причина в сию минуту — это желание, чтобы два наших континента соприкоснулись? Без этих недолговечных метеорологических условий, то есть без этого урагана, наши континенты никогда не приблизятся друг к другу. Ради этой магии, ради того, чтобы увидеть, как он теряет себя, снова становится молодым и пластилиновым, подобно мне, чтобы услышать в его низком голосе безнадежно высокие нотки мальчишки, я седлаю его и смотрю, как он широко раскрывает глаза, остолбенев, казалось бы, от власти, которой я обладаю верхом на нем.

Breezeblocks, alt-J

Октябрь 2010 года. Жозефу исполняется двадцать один год. Мы так влюблены, что в подарках нет особой необходимости. Для счастья хватило бы ерундового свитера или билета на концерт, но моя сумасшедшая мания величия подкинула дьявольский план, который так вдохновляет меня, что хранить его в секрете невозможно. Я подарю ему девушку из эскорта, и мы проведем время втроем. Я выбрала отель, время, полностью продумала план в голове. Осталось лишь найти девушку.

Одну я приметила — Натали: она подошла бы прекрасно, потому что специализируется на парах. Ее тело выглядит красиво, если это должно меня заботить. И описание на сайте дает надежду на то, что она не будет демонстрировать излишний профессионализм. Однако есть проблема: ее лицо безнадежно размыто. Несмотря на мою вежливую просьбу, она не соглашается отправить мне свое фото. Ее тело может быть самим совершенством, но я не представляю, как могла бы рискнуть и нанять девчонку, чье лицо может все испортить.

После некоторых колебаний я останавливаю свой выбор на некой Ларисе, найденной в сети благодаря английскому эскорт-агентству. Восхитительная русская девушка лет двадцати, блондинка с тонкими чертами лица и большими миндалевидными глазами голубого, будто лед, цвета. Очень довольная собой, я показываю фото Жозефу. Мало будет сказать, что мы проводим две оставшиеся до великого вечера недели, подогревая друг друга, представляя экзотические комбинации меня и Ларисы, в то время как он будет держать в руке набухающий член, а голова его будет наполняться незабываемыми картинками. Те ужасы, которые мы смотрим каждый по отдельности в интернете, скоро станут реальностью. Лариса, это чувственное имя, как часто мы вспоминаем его, лаская друг друга.

Мы встретились с ней в Cafe de la Paix[3].

Стоял погожий морозный день, и я мерзла на террасе, пока она ждала меня внутри. Мне нужно было развернуться и уйти с самого начала, но я находилась под впечатлением. Как реагировать, когда метрдотель провожает вас к столику, за которым расположилась закутанная в меха высокая русская девушка, попивающая шампанское и очищающая клешни омара? Все в ней кричало о наличии денег, даже улыбка на лице, не меняющая ничего во взгляде. Свет, в котором утопала комната, падал на ее бархатистую накрашенную кожу. Мужчины исподтишка изучали взглядом нашу парочку. От нее пахло сильными, замысловатыми духами — фиалковым парфюмом от Guerlain, и ее мелкие зубы сверкали как жемчуг, когда она делала вид, что смеется.

Если бы Жозеф пришел со мной, он несомненно увидел бы то, что я не заметила в суете: что она была слишком сильно накрашена, что ей явно было все равно, с кем спать, с мужчиной или с женщиной, главное, чтобы заплатили — на улице де ла Пэ не поселится тот, у кого слишком много требований. Она не походила на свою фотографию: в ней не было ни следа от нимфы со снимка, только очень высокие скулы не поддались ретушированию фотографа. Мне стоило бы поблагодарить ее и отправиться на поиски новой гетеры, но времени оставалось чрезвычайно мало, и я не могла позволить себе такие фантазии. Слишком уж долго мы мечтали о Ларисе.

Расставшись с большей частью своих средств, я постаралась внедрить Ларису такой, какой она была в наших фантазиях, отодвинув на задний план бездонное равнодушие, которое она у меня вызывала. Когда Жозеф спросил у меня, как все прошло, мое сердце нервно забилось, и я соврала: «Ох, она очень тебе понравится».

Мы ждем в номере с шести часов вечера. Я достала шампанское и кокаин, оказавшийся на удивление плохим, но я ни за что не стану критиковать собственный подарок. Быстрыми движениями, чтобы не выронить содержимое, я скручиваю косячок, от которого у меня начинают подкашиваться ноги — почва для этого была подготовлена кокаином. Смесь того и другого, залитая теплым шампанским, не дает мне и шанса на спокойствие.

В восемь Ларисы все еще нет, и я начинаю стыдливо надеяться, что она сбежала с моими деньгами. Внезапно мысль о том, чтобы провести ночь вдвоем, кажется, возбуждает больше, чем риск маяться втроем. Жозефу страшно так же, как и мне. Когда я обнимаю его (что я делала каждые две минуты этим вечером), то чувствую, как за красивым широким торсом растерянно трепещет его сердечко.

Вопреки всем ожиданиям Лариса наконец-то деликатно стучит в нашу дверь, приводя меня в предобморочное состояние. Слава богу, номер слишком мал для того, чтобы я могла улучить минутку и тихонько спросить у Жозефа, что он думает о ней. В любом случае, мы слишком взбудоражены и обеспокоены, чтобы скоординировать наши действия. На каблуках рост у Ларисы примерно метр восемьдесят, и нам обоим не достает полторы головы, чтобы быть с ней на одном уровне. Видно, что она не рассчитывала на то, что номер будет настолько маленьким. Она, несомненно, привыкла к экстравагантным пропорциям парижских дворцов. Вот что мне нужно было забронировать — огромный номер в отеле Ritz, который раздавил бы нас своей кричащей роскошью. Если бы расценки Ларисы не разорили меня, именно так я бы и поступила. Тут я начинаю задыхаться в узком пространстве. Мне неудобно оттого, что здесь есть только один стул. Я предлагаю его Ларисе, а мы с Жозефом присаживаемся на край кровати, как две робкие барышни. Лариса выглядит огромной и взрослой, а от нас так и несет невинностью. Какими же мы выглядим молодыми и испуганными — и это все, что она видит. В этой ситуации самым правильным с ее стороны было бы сделать вид, что она ничего не замечает, но, похоже, она не психолог, так как после долгого взгляда в сторону Жозефа она, хихикая, спрашивает его по-английски: «Тебе точно есть восемнадцать?»

Мы усиленно подтверждаем данную информацию: Жозеф весь покрасневший, а я — возмущенная, и я чувствую, как мои надежды сходят на нет. Я-то думала, что молодая влюбленная пара станет для нее скорее чаевыми, нежели реальной работой. Однако, вне всяких сомнений, в ее больших глазах блестят снисхождение и желание рассмеяться. Вдруг мне становится жалко нас: мне стоило выбрать кого-то помоложе — новенькую, которая не заметила бы разницу между работой и удовольствием или между работой и опытом и восхитилась бы красотой Жозефа — красотой зверя в самом расцвете сил, от которой останавливается дыхание.

Но я заплатила, что ставит меня в неудобное положение клиента, который сделает все что угодно, лишь бы вырвать у проститутки хоть немного из того, что полагается бесплатно. Раз уж обстановка не располагает к спонтанной оргии и ни мне, ни Жозефу и в голову не пришло бы наброситься на нее, я неумело завожу разговор на английском, и мы втроем начинаем уничтожать этот язык своими отвратительными акцентами.

Я еще никогда не встречала такой ледяной женщины. И пусть она улыбается, прыскает в ответ на мои жалкие шуточки, пусть она одета в коротенькое платье, никогда и ни с кем я не чувствовала такой дистанции. Кокаин, который я вежливо предлагаю ей и который она так же вежливо принимает, вовсе не расслабляет ее. Вероятно, она добавит в список обвинений, которые могла бы нам выдвинуть, некомпетентность новичков, готовых купить первый попавшийся, мелко измельченный белый порошок. Ни бутылка шампанского, украденная мною у отца, ни тот грамм пустоты, размазанный смехотворными полосками, не могут сыграть нам на пользу: расслабься, детка, затянись чуток сахарком, выпей пенящейся жидкости из бокала! Какой позор!..

Время неумолимо движется вперед, но никто и не пытается как-то выйти из сложившейся ситуации. Не знаю, кто из нас заслуживает пощечины больше: я, громогласно и без остановки несущая ерунду, Жозеф, вооружившийся айподом и решивший взять на себя роль диджея, или Лариса (чья это, блин, работа, в конце концов), удобно расположившаяся с бокалом в руке, прикрыв скрещенными ногами то, на что я с трудом наскребла половину минимальной заработной платы. Так и более получаса пройдет, именно на это она наверняка и надеется. И я поняла бы ее, если бы вместо нас перед ней расположились два похотливых старичка. Что до нас, разве можно мечтать о более легкой для удовлетворения клиентуре? Уже поцелуй, один маленький поцелуйчик в губы с влажным кончиком языка, перенес бы нас обоих на вершины экстаза. Я думаю, она хорошо это понимает. Наверняка она сразу почувствовала, что ни один из нас не станет требовать от нее невероятных акробатических номеров или тупейших ролевых игр. Уже от одного ее присутствия мы готовы притворяться, что довольствуемся бездействием.

Хоть она и ни в коей мере не была естественна и не обладала актерским талантом (потому как естественность тоже можно сыграть), я должна признать, что она была в некотором роде способна на милосердие. Я так явно жалела нас с Жозефом, что она, должно быть, почувствовала это и по прошествии часа сама попросила меня проследовать за ней в ванную комнату. Неловкий был момент: практически вплотную прижатая ко мне в узком пространстве между душем и туалетом, Лариса требует с меня оставшиеся триста пятьдесят евро, а после предлагает нам с Жозефом принять душ. Что уже было сделано тщательнее, чем нужно, да так, что мы почти стерли себе кожу в интимных местах.

Получив свои деньги, Лариса готова приступить к работе. У меня не получается вспомнить без смеха то, что произошло дальше, и я уверена, что, если бы я спросила у Жозефа, если бы я могла сегодня поговорить с ним хоть о чем-то, мы бы дружно посмеялись вместе. Ах, всевышний. Прости меня, Жозеф. Я бы никогда не втянула нас в эту историю, если бы знала, чем она закончится, но я так хотела сделать тебе приятное, так хотела подарить нам с тобой рабыню на двоих.

Лариса в скоростном режиме избавляется от своего платья и залезает на Жозефа, как будто все резко переменилось, словно не она до этого потратила шестьдесят процентов выделенного нам времени на разговоры. Посмотрите-ка, она целует его в губы: в порыве щедрости она забыла, что проститутки так не поступают. А может быть, такой была ее авторская попытка расслабить нас? Может, она раньше времени поняла, что дальше этого не зайдет?

Для меня прикосновение чужих губ к губам Жозефа — это восхитительный спектакль. Так было всегда. Пока никто на меня не смотрит, я раздеваюсь и присоединяюсь к их странной парочке. Молчание было бы в самый раз, но Лариса испускает зазывное мяуканье, как в порнофильмах, и я стараюсь не пересекаться взглядом с Жозефом: без слов понятно, что в происходящем нет ни капли сексуального и неумолимо растет вероятность того, что мы вот-вот рассмеемся как сумасшедшие. Даже поцелуи звучат фальшиво.

Я умышленно первой тянусь к его штанам, потому как догадываюсь, что член у него не встанет. Я надеюсь изо всех сил, что ошибусь в своих прогнозах, но объективно шансов на это нет никаких. Я знаю, что можно лишь уменьшить размеры катастрофы, и рассчитываю на силу своего убеждения. Однако эрекции у Жозефа так и нет, и это совсем на него не похоже. Нет, его член будто съежился, прижимаясь к животу, и не поддается ни моей нежности, ни моим усилиям, поглядывая на меня, как упрямый ребенок, отказывающийся идти вперед. Я не могу ни в чем обвинить ни Жозефа, ни его достоинство, зная, что мой парень как минимум так же огорчен, как и я сама. Происходящее вовсе не возбуждает. Эрекция сделала бы это представление менее отвратительным, но разве не было бы это безвкусицей — возбудиться в руках этой огромной куклы? Мне тоже никак, в этом мы крайне солидарны.

Нельзя более не соответствовать моим идеалам женской привлекательности, чем не соответствует им Лариса. В ней есть это подобие удручающего совершенства: отменные высоко вздернутые груди, маленькая, но круглая попка, молочного цвета мягкая кожа, начисто выбритая аж до крохотного лобка, а внутри — тончайшая репродукция гениталий, как у кукол «Полли Покет», такой необыкновенной чистоты, что задумываешься, не линяет ли она каждое утро. Напрасно я пытаюсь учуять меж ее ягодиц хоть каплю животного, человеческого запаха — деталь, несовершенство, которое сблизило бы нас, — дырка в ее заднице могла бы быть выставлена в витрине, перед которой преклонялись бы толпы. Еле заметная выбоина, розовая, как щека ребенка, она нейтрализует своей красотой любую грязную мысль. А я, с моими взъерошенными волосами по всему телу, с моей ненакрашенной и не намазанной кремом кожей и запахом табака, жадно принюхиваюсь к разным частям тела этой равнодушной конкурсной овчарки. Малюсенькие до жалости клитор и половые губы кажутся мне почти незаконными и погружают в уныние. Только моя слюна и придает вкус этой трещине, как будто Лариса была неким сосудом, принимающим форму и цвет фантазий каждого клиента, пряча свою собственную душу в тепле, глубоко под слоями апатии. Даже поза 69 — она сверху — превращается в аккуратное ношение головного убора, и Жозеф, который обычно голову теряет от этой позы, смотрит на нас с опаской, будто спрашивает себя, что это — плохой фильм или кошмар. Быстро натягивая презерватив на его член, я бросаю на него взгляд, в котором читается: из уважения к моим семистам евро, из жалости займись с ней сексом.

Еле войдя в нее, Жозеф тотчас же вытаскивает свой член обратно, весь мягкий, обессилевший от прикосновения к ее холодным внутренностям. Однако оживившаяся Лариса в отчаянном желании отделаться от этой парочки порочных малолеток хватает его рукой и трясет, забравшись сверху и громогласно постанывая: Иди же, иди ко мне!» Она отказывается принять очевидное, а мне правда колет глаза Жозеф никогда не был так далек от удовлетворения. И не нужно обладать каким-то особенным знанием, достаточно лишь включить здравый смысл: не встает у него, бога ради, и нам от этого хуже, чем тебе. И, если хочешь знать, твои острые ногти, сжимающие его член, не помогают ему. Нет, если я достаточно хорошо знаю его, он сейчас молится, чтобы ты нечаянно не оторвала ему хозяйство.

Каким образом мои хорошие намерения могли довести нас до такого? Сосредоточенно вылизывая ее киску, я ищу взглядом глаза Ларисы, но напрасно, потому что Жозеф, посасывающий кончик ее соска, загораживает мне видимость. Я упорствую, не желая отказаться от мысли, что не такие уж мы и разные и что мои поглаживания вдоль ее молчаливых ягодиц донесут до нее мою просьбу: Лариса, сестра моя, подруга моя, пойми меня, постарайся хоть на секунду забыть об этом мужчине между нами, поглощающем все наше внимание, пусть и по совершенно разным причинам. Я была на твоем месте, и, конечно же, тебя раздражает, что у него не встает, непонятно, чем занять остаток времени. Это бесит меня так же, как и тебя. Но мне хочется верить, что мы вдвоем все еще можем спасти ситуацию. Лариса, ты была в моем возрасте, и у тебя тоже был возлюбленный, может быть, у тебя тоже были семьсот евро, на которые ты хотела купить этому возлюбленному амбициозный подарок. Я надеялась с твоей помощью подарить ему умопомрачительный оргазм, но подобный расклад в данную минуту маловероятен, нужно лишь, чтобы ты перестала издавать свои писклявые крики, интеллектуально оскорбляющие нас троих, чтобы ты почувствовала, о чем я прошу тебя в данный момент. Потому что не может же быть так уж неприятно, когда тебе лижут киску, хотя ты и готовилась к сеансу акробатики. Так награди же меня вздохом, хотя бы одним, черт подери, просто положи руку мне на затылок, раздвинь немного свою вагину и сделай вид, что ты здесь лишь для того, чтобы сымитировать оргазм, который смог бы обмануть парнишку лет пятнадцати!.. Заметишь ли ты в глазах этого молодого человека надежду на твою естественность, которую не купишь? Даже пердежа, Лариса, обычного неконтролируемого выпуска газов из твоей элегантной пятой точки было бы достаточно, чтобы он нашел в тебе что-то человеческое и начал возбуждаться.

Тут Лариса имитирует оргазм, хитро улучив момент, когда язык Жозефа присоединяется к моему у картины под названием ее лобок. Я бы сказала, что мы лишь заставили по дрыгаться тонкие нервные окончания ее клитора, которые, возможно, устроило бы и воробьиное перо. Но симулирует она более или менее корректно. И видя Жозефа, смахивающего на дикого охотника, который наконец дождался своего за пять чертовых минут до конца выделенного времени, Лариса, лишь малость порозовевшая, выпрямляется с холодной улыбкой на губах и наносит ему смертельный удар: «Слушай, кажется, твой дружок не в форме…»

Я в ступоре и вполне могу понять этого самого дружка, то есть не Жозефа, а его член. Мы с парнем застыли от стыда и глупо улыбаемся, а его дружок возвращается на свое место с поджатыми ушками, устав бороться.

Когда Лариса в конце концов уходит, за шумом захлопнувшейся двери следует тишина, описать которую очень трудно. Я побаиваюсь взглянуть Жозефу в глаза, и мы начинаем смеяться, потому как ничего другого нам не остается. Семьсот евро! Сколько пар джинсов марки April 77 я могла подарить ему на эти деньги — джинсов, которые никоим образом не помешали бы ему возбудиться? Такая трата осчастливила бы как минимум одного из нас, и мы не чувствовали бы себя сейчас как два неопытных и убогих придурка, а я бы избежала ощущения, что меня облапошили.

Однако благодаря Ларисе произошло чудо, о котором она никогда не узнает. Внезапно, в отсутствие холодного ветра, который она, уходя, унесла с собой, наши тела снова теплеют и мысль о том, чтобы заняться любовью вдвоем, только он и я, как это было всегда — аж слезы выступают на глазах, — так адски заводит нас, будто мы вообще никогда не целовались.

— Иди ко мне, мой истребитель, — воркует Жозеф, протягивая ко мне руки, свои красиво слепленные любовью и годом в тренажерном зале руки, которые меня лично заставили бы отказаться от оплаты, если бы я работала в эскорт-службе.

Его член тверже некуда.

— Видел, какая у нее мягкая кожа? — спрашиваю я, пока моя попа порхает в воздухе в его больших и умных руках скрипача.

— Ты права, кожа у нее мягкая, — уступает Жозеф. — Даже слишком, ты не находишь?

Он кусает одну из моих ягодиц. Издаваемый мною крик протеста не нужно принимать за чистую монету — никто не просит его останавливаться. Красивый нос Жозефа у меня между ног, и он жадно принюхивается. Я приподнимаю свое платье, чтобы увидеть его сверкающий взгляд и улыбку.

— Ты видел, какая у нее маленькая киска?

Жозеф соглашается, утопая в бардаке из волосков и половых губ.

— Я так и не уверена, что увидела у нее клитор.

— Меня угнетают такие вагины. Даже маленькие девочки и то более оформлены.

— И откуда ты знаешь это, ты, извращенец?

Его зубы блестят, и я вздыхаю.

— Ее задница ничем не пахла?

— А вот у тебя…

Его нос выглядывает из-за моей попы. Закрыв глаза, он вдыхает так протяжно, будто находится на вершине горы:

— Потрогай, какой твердый.

— Это точно. Почему сейчас?

— Все из-за твоей задницы.

Кончик его пениса застыл на входе в мое влагалище. У меня просто слюнки текут, и хочется выдать шквал похабных словечек. Для влюбленного парня реальность сама по себе полна подарков на день рождения: «Можно, я устрою тебе ураган в свои двадцать один?» Ну и что значат в сравнении с этим семьсот евро? Эта сумма кажется мелочью, когда чувствуешь запах Жозефа, а время останавливается и теряет свое значение, как только мы прижимаемся друг к другу. Мы сходим с ума от наслаждения, которое еще никогда так не походило на смерть, хоть эта перспектива и не пугает нас нисколько.

Но я ушла от темы.

Присутствие Ларисы — тень, брошенная посреди яркого света нашей любви — не помешало нам провести самые очаровательные выходные, какие только могли быть. Выходные, полные безбашенной романтики вплоть до дегустации на следующий день утиного филе магрэ на террасе кафе по улице Риволи. Случайность это или нет, но именно это кафе стало нашим убежищем на протяжении последующих четырех лет. Там мы зализывали раны, нанесенные ссорами, нашими личными драмами, там мы снова учились любить друг друга с бутылкой слишком сладкого белого вина Coteaux-du-layon на столе, которое непременно погружало нас в мечтательное, сентиментальное состояние. Жозеф обычно приходил туда в гневе, сытый мною по горло, но, пригубив этот нектар, переставал ворчать, а в его глазах читалось удовольствие. Я в эти минуты молила создателя, чтобы он дал мне возможность хотя бы еще один раз поцеловать эти необыкновенные губы. После Жозеф был расположен к разговору и выслушивал мои не самые удачные оправдания изменщицы-рецидивистки. Вино ласково шептало ему на ухо, что обижаться на меня за это не стоит, что не нужно верить в то, что, как ему кажется, стоит за моей ложью. Что я его любила.

Одним из таких обманов, длившихся четыре года, были встречи с Артуром. Жозеф так и не смог поверить, что между Артуром и мной больше нет физической близости. В который раз я протыкала себя острием обмана ради возможности опустошить с Артуром бутылку розового вина, потому как кому, как не ему, я смогу поведать эту унизительную историю? Когда через несколько дней я в подробностях рассказала ему обо всем, сидя на его диване, мне показалось, что он никогда не перестанет смеяться. Смех Артура смывал мою досаду.

— Ну откуда взялась идея пригласить русскую?

— Не знаю. Я хотела, чтобы девушка была красивой.

— Русская проститутка, назначающая встречу в Cafe de la Paix!

— Знаю, черт возьми, знаю. Не добивай меня.

— Русские проститутки — для бизнесменов, которым пофиг. Ну не знаю, у тебя что, нет подружки, которая бы заинтересовалась…

— Нет у меня таких подружек. Понимаешь, это не так-то просто — предложить подруге потрахаться с тобой и твоим парнем. Предположим, она заинтересуется, но нужно, чтобы это произошло в определенное время, в определенном месте и без предварительных встреч… Нет уж, это задача для проститутки, не знаю, какие тут могли быть еще варианты.

— Да, но ты слишком много требуешь от проститутки. Русская она или нет. Для этих девчонок — это работа. Естественно, секс втроем с участием Жозефа радует их чуть меньше, чем тебя. Ты представляешь, если бы им приходилось каждый раз хотеть клиента?

— И что, ты хочешь мне сказать, что молодая пара вроде нас и толстый извращенец шестидесяти пяти лет — это одно и то же?

— Для нас — нет, потому что мы не работаем в этой сфере. Ей наверняка не так тяжко проводить вечера с такими клиентами, как вы, хотя, с другой стороны, если она не привыкла работать с молодыми парами, это, наоборот, может быть нелегко. И в ее случае, очевидно, так и было.

На минуту я глубоко задумалась, как это часто бывает у меня при общении с Артуром. Частоты его голоса меняют даже самые устоявшиеся мнения.

— Все, что я хочу сказать, это лишь то, что ремесло проститутки — дарить человеку иллюзию.

— Вот тебе и подарили иллюзию.

— Иллюзию, которой можно поверить. Не цирк, попахивающий лицемерием за версту. В этом отличие хорошей путаны от плохой.

— И все-таки иллюзия остается иллюзией, ведь вы заключаете договор. Тебе известно это. Но, возможно, женщины менее легковерны или им сложнее угодить. Конечно, всегда лучше, когда работа выполнена хорошо, когда не притворяются, но я думаю, что мужчины подспудно соглашаются с тем, что это будет комедия. Я могу заверить тебя, что у Порт-Майо, где у тебя могут отсосать в твоей же машине, девушки не особо утруждают себя игрой.

Тут Артур приподнял бровь.

— Нужно признать, что расценки там в пределах тридцати евро.

— Ага! — гавкаю я.

— А ты сколько заплатила?

— Семьсот евро за два часа.

Артур снова загоготал, и меня в конечном итоге это взбесило.

— Хватит уже.

— Ну и ну! Семьсот евро!

— За семьсот евро, полагаю, я имею право требовать уровень «Комеди Франсез».

— Само собой разумеется, принцесса моя!

— Потому что, в конце концов, это работа, признаю, но, когда ты шикарно зарабатываешь, можно ведь просто-напросто проявить и немного благожелательности, нет?

— Благожелательности 1 Слушаю тебя сейчас и понимаю, что мы затронули великолепное понятие.

— Я бы, во всяком случае, поступила именно так. Я бы играла по-крупному.

— Да, мы в курсе, ты была бы отличной проституткой. Лучшей из всех.

— Я не это хочу сказать.

— Это я тебе говорю.

В тот вечер мы с Артуром не сделали ничего плохого. Я буду настаивать на этом до конца.

Monolith, T. Rex

Когда на эти очертания посмотрят глаза другого человека, не мои, значительная часть Берлина исчезнет в условиях почти полного равнодушия. Это происходит ежедневно: все обитатели этого города справляют таким образом траур по одному или нескольким местам, которые представлялись им вечными, однако испарились в один прекрасный день. И маленькая улочка, на которую наткнулся случайно во время бесцельной прогулки, когда искал что-то совсем другое, что так никогда и не нашел, навсегда останется вихрем в череде воспоминаний, не впечатляющим никого, кроме тебя самой.

Я не знаю, как пережить эту потерю. Я никогда не сталкивалась с такой проблемой. Обычно я сама покидаю места, которые мне дороги, а по возвращении замечаю, что моя личность не была необходимым условием для их нормального существования. Для таких случаев у меня заготовлена трусливая, но довольно эффективная тактика — я стараюсь об этом не думать. Стараюсь не смотреть в определенное место на плане метро, и, так как ничто не заставляет меня идти туда, моя ностальгия остается поверхностной, пусть и не исчезает.

Только вот вчера во время велосипедной прогулки я потерялась и в попытке снова выехать на знакомые широкие улицы наткнулась на перекресток, где менее года назад я выходила на автобусной остановке. Я помню местную булочную, магазин строительных товаров. Колокол огромной церкви, расположенной в двух шагах от меня, равномерно постукивал, издавая удаляющиеся раз за разом звуки. В наших комнатах этот шум воспринимали как ворчливые упреки родителя, слишком старого и находящегося слишком далеко, чтобы вызвать у нас хоть какие-то угрызения совести. Тень церкви, которая казалась еще более внушительной от близкого к борделю расположения, падала на кафе, где девушки пили пиво с лимонадом после работы. От ее стен веяло ледяным воздухом, гробовое дыхание очищало нас от влажной теплоты и пьянящего запаха двадцати самок, вдыхающих и выдыхающих один и тот же кислород.

Вот таким был Дом, зажатый между святым местом и начальной школой. Неудивительно, что его пожелали закрыть и что им это удалось. Звон колокола подсказывал нам время, а детские считалки ненавязчиво убаюкивали девушек, когда те покуривали в саду.

Еще не так давно, пристегивая велосипед, я поднимала глаза и по одним шторам на окнах могла угадать, кто уже начал работу. За розовым, сиреневым или желтым органди были видны силуэты, которые я узнавала мгновенно. За соломкой на балконах я видела кольца сигаретного дыма и тени вытянутых ног. Сегодня смотреть больше не на что. Между школой и церковью стоит здание, в котором соседствуют жильцы и сотрудники офисов. Офисов!.. Плакать охота. Мне даже не нужно заходить во внутренний дворик, чтобы понять, что сад превратился в дизайнерскую террасу, покрытую искусственным токсичным газоном. Оттуда, где я стою, я отлично представляю себе офис открытого типа, несколько маленьких столиков, скамейки, накрытые полиэтиленом, пастельного цвета пепельницы для тех, кто захочет выкурить сигаретку и выпить кофе латте во время минутки отдыха, предоставленной гуру-начальником. Он, наверное, заплатил огромные деньги за то, чтобы биде разнесли в пух и прах. «О, ненавижу вас, сборище деревенщин», — думаю я, пытаясь разглядеть сквозь незанавешенные окна хотя бы одно лицо, на которое я могла бы направить свое презрение.

В этот момент стройный ряд малявок перешел дорогу с противоположной стороны улицы. Тут и там их окружали около шести воспитательниц. Я узнала ее по нежным ноткам голоса, когда она проходила мимо меня. Она держала за руки двух маленьких девочек и пыталась загнать обратно в строй мальчишку, пришедшего в восторг при виде продавца кебабов, нарезающего мясо. Ее тяжелые волосы были собраны в строгий шиньон, на ней были немного выцветшая юбка и эспадрильи. Наши взгляды пересеклись в тот момент, когда она схватила за руку пацана. За несколько секунд вежливое равнодушие превратилось в вопрос. Я видела, как ее обдало холодом, когда она наконец вспомнила, кто я. Уверена, что она поспешила заговорить со мной в страхе, что я назову ее именем, на которое она больше не откликалась: «О! Как дела?»

Ее улыбка была полна тревоги. Она бросила взгляд на группу, которую сопровождала, и в этом взгляде читалась молчаливая мольба. Кем бы я могла ей приходиться? Бывшей соседкой, двоюродной сестрой, племянницей?

— Я проездом в этом районе. Какое совпадение! Как твои дела?

— Очень хорошо!

Девчушки, которых она держала за руки, стали разглядывать меня. Я кивнула им в надежде, что это будет выглядеть дружелюбно, но общение с детьми никогда не давалось мне легко, и они, разинув рты, продолжили пялиться на меня своими слишком умными глазами. Нас окружили, и она попыталась вежливо вывернуться:

— Мне нужно идти.

— Мне тоже. Было очень приятно увидеться, какой бы короткой ни была встреча.

Она уже почувствовала облегчение, поэтому улыбнулась, а потом и вовсе засмеялась. С ее смехом ко мне вернулось столько воспоминаний, что одновременно стало и очень холодно, и очень жарко и захотелось плакать. И ее предложение, сделанное из чистой вежливости, чтобы не убежать вот так просто, отнюдь не помогло:

— Нам бы выпить кофе как-нибудь.

— С удовольствием.

— Созвонимся тогда.

И пока она удалялась, спрятавшись в туче напевающих что-то детей (эти звуки под окнами были нашим регулярным саундтреком), две мысли овладевали моим разумом. Первая, не такая уж и важная, по сути, — это то, что у нее нет моего номера, как и у меня нет ее. Вторая, та, что засела в тот день в моей голове, во всяком случае, на время, пока я снова не оказалась на улицах Кройцберга, заключалась в том, что ее задница, подпрыгивающая под юбкой в цветочек, совсем не изменилась. И несмотря на то, что с тех пор, как я видела ее голой в последний раз, прошло несколько месяцев, даже если я не вспомню ее имя, вид ее задницы крепко засел в моей памяти: подрагивание ее белого тела и созвездие родинок на пояснице — этот красивый толстый зад куртизанки, шагающей теперь по Берлину в одежде воспитательницы.

Spicks and Specks, Bee Gees

Я должна вспомнить все. Нужно, чтобы где-то сохранилось точное описание того, чем был Дом, и чтобы это описание беспрепятственно порождало видения, как можно более близкие к реальности. Хотя, на самом деле, точность не так уж и важна. И капли таланта хватит, чтобы воспроизвести расположение комнат и цвет штор, меня куда больше заботит то, как передать душу этого места, ту текучую нежность, которая делала плохой вкус восхитительным. Много слов не нужно — нужны верные слова. Хороший писатель смог бы сделать это на десяти страницах. Я написала уже двести и, кажется, так и не смогла приблизиться к тому, что действительно интересует меня. К единственной захватывающей вещи. Я подхожу к этой теме тысячей самых разных путей, и каждый раз она ускользает, оставляя меня снова с пустой головой, еще более пустой от того, что на короткий миг она была полна мыслей.

Когда добираешься до борделя на метро, как поступали многие из девушек и клиентов, на выходе нужно подняться вверх по длинной улице по направлению к церковному колоколу. Недалеко от места назначения находится парк, зеленый как летом, так и зимой, но довольно мрачный, если бы не покрытое льдом озеро, обрамленное, как унылое полотно, рядом усыпанных инеем высоких черных деревьев. За парком следует пивной бар, мимо которого девушки проходили, опустив головы, не имея ни малейшего желания встретить одного из своих клиентов. Ясли, начальная школа. Булочная, студия загара. Донерная, а напротив нее — цветочный магазин. Старый западный квартал, не представляющий никакого туристического интереса, куда не заглянул бы никто, кроме местных жителей, если бы не эта дверь дома номер 36. Зажатая между двумя рядами кругло постриженных кустов, она еле заметна. Среди одинаковых звонков привлекает внимание одна старая медная кнопка. Стоит легонько нажать на нее, и дверь уже отпирают. Вот и слегка обветшавшая прихожая, выложенный кафелем пол в виде шахматной доски — смотрится все немного по-мещански. В глубине — крохотная деревянная дверь, которую во время недавней уборки забыли помыть. Она ведет во двор, где уже чувствуется запах Дома, где можно услышать звук женского смеха, приглушенный двойными стеклами, и звонки в многочисленные двери, открывающиеся и закрывающиеся вслед за мужчинами.

За промытой дождем соломкой видно, как поднимаются вверх ленты голубого дыма. Иногда громко произносится женское имя, разрушая тишину своими вкрадчивыми, лживыми гласными. Это могла бы быть просто терраса, как и было задумано. Единственный способ найти источник шепота и криков, узнать, кто эти откашливающиеся курильщицы, — это зайти внутрь, что я и собираюсь сделать.

Из второго холла, обделенного ремонтом, наверх ведет лестница из старинного дерева с широкими красивыми перилами изящной отделки, на которых уже облупилась краска. Закрывая глаза, я все еще чувствую и всегда буду чувствовать их объемные формы, богатый рисунок и трещинки — на ощупь как чешуйки рептилии. Не успеешь и вздохнуть, как взбегаешь по ней на второй этаж. На самом деле это полуэтаж, здесь его называют Hochparterre[4]. Будто не на своем месте в этом старинном здании тяжелая бронированная дверь, на которой выбили золотыми буквами название «Дом», сопровождаемое экстравагантной подписью «Самоиздательство». Как будто фирма, занимающаяся самиздатом, может позволить себе такую дверь и такие буквы.

Мой палец касается звонка. Изнутри приглушенно доносится вышедшая из моды трель, и гомон маленьких девчонок резко утихает, а потом снова поднимается, но уже вполголоса. Мне уже слышатся шаги домоправительницы, но за то недолгое время, необходимое ей, чтобы протиснуться между девушками, я успеваю набрать в легкие воздуха, скопившегося в подъезде. Этот воздух — уже снадобье. Можно подумать, что из-под двери выскальзывают запахи женщин, смешанные с ароматом из прачечной на втором этаже, где эти самые пятьдесят писателей, издающих книги на собственные деньги, стирают свои полотенца и трусы. В смеси этих двух стойких порывов ветра есть что-то и детское, и неприличное — будто нюхаешь белье кучки школьниц, спрятавшихся в туалете, чтобы покурить. В комнате, где они покрикивают, распылили слегка вульгарную эссенцию, что-то среднее между хлоркой и дешевым дезодорантом, а потом сожгли пять разных ароматических палочек в напрасной попытке скрыть душок табака, потных подмышек и на липких пальцах — запах мужчин, всегда приходящих лишь на время. Эта еле угадываемая нотка немного кисловата. Через десять лет, за которые офис поменяет своих съемщиков раз двадцать, а стены несколько раз побелят, чтобы затем вновь отколупать с них краску, в этом подъезде все равно будет ощущаться этот необъяснимый запах. Понять его смогут лишь те жители Берлина, которые видели, как в сумраке комнат мужчины извлекают свои члены из штанов, а женщины с шумом подмываются в биде (теперь уже давно разрушенных) большим количеством воды.

Дверь открывается. Лучше чувствуется естественный запах, одновременно более явный и более спрятанный армией свечей, плавящихся на малюсеньком столике у входа. Танцующий ореол пламени почти оживляет отвратительную репродукцию Климта — это скорее постер, который запихнули в дорогую рамку. В этой восьмиугольной комнате есть две двери, первая из которых ведет в маленький зал, напоминающий будуар. Тут есть кресло из белой кожи, низенький столик, устланный старыми выпусками газеты Spiegel[5]. Ее здесь обычно листают с такой же рассеянной тревогой, что и в приемной врача. Вокруг торшера в югендстиле[6], освещающего помещение лишь наполовину, целый лес из искусственных растений змейкой извивается от пола до потолка, исчезая то тут, то там под занавесками и снова выглядывая чуть дальше. Несмотря на полумрак, видно здесь лучше, чем где бы то ни было. Именно сюда мужчины приходят, усаживаются в белое кресло, и спустя несколько минут к ним одна за другой выходят девушки, чьи силуэты отражаются со всех возможных сторон в настенных зеркалах. Эту комнату называют «залом мужчин», хотя он всегда принадлежал только девушкам. Мужчины здесь находятся лишь украдкой, утопая в кресле, поглотившем уже много таких, как они. Многочисленные и взаимозаменяемые, тогда как каждая женщина приносит в комнату свой уникальный аромат и свою вселенную, которые останутся здесь надолго после ее ухода.

Вторая дверь всегда приоткрыта. За ней убегает вдаль узкий коридор, покрытый ковром бордового цвета и потертый ногами работниц борделя и их клиентов. На стенах развешены афиши времен Belle Epoque,[7] в основном французские. Очередной «Поцелуй» Климта красуется над одной из дверей — речь идет о Желтой комнате, где на полу дубовый паркет. Сразу при входе, слева, стоит комод из светлого дерева, а на нем — букет из пластиковых полевых цветов. Справа — диван, покрытый желтым текстилем, журнальный столик и тара для мелочей, куда по определению при входе нужно вываливать все из карманов, но никто так никогда не поступает. Однако если что и притягивает взгляд настолько сильно, что невозможно сопротивляться, так это кровать, находящаяся прямо посередине комнаты. Сразу понятно, что комод, стол и диван были просто предлогами, призванными выставить в выгодном свете главный предмет мебели, — украшениями, поставленными здесь для скромников, пребывающих под впечатлением от этой внушительной кровати. Диван служит лишь для того, чтобы, сидя на нем, привыкнуть к спектаклю проститутки, которая голая, как червь, взбирается на эту небольшую сцену и устраивается на подушках из золоченого и зеленоватого, как на перьях у павлина, сатина спиной к двум огромным триптихам. Одному из них шесть десятков лет: кто-то из первых обитательниц дома раздобыл его на блошином рынке. Я не могу смотреть на него, не задумываясь о том, что он повидал до того, как оказался тут — в месте, где теперь двадцать или тридцать раз за день он наблюдает, как сношаются женщины и мужчины в более или менее эксцентричной манере: мужчины кончают с закрытыми глазами, а девушки над ними внимательно поглядывают на часовой маятник за стеклом. Рядышком расположена Сиреневая комната, с виду напоминающая грязноватый мотель, освещенная самую малость тусклым светом. На полу — белый ламинат, вздувшийся в углах. Шпильки от каблуков оставили возле кровати следы. Несколько мрачную Сиреневую комнату занимают только тогда, когда все остальные заняты. У Сиреневой комнаты есть одна общая стена со вторым крохотным залом, где тоже ожидают посетители, о которых в дни большого наплыва клиентов могут позабыть.

Пробивая себе путь дальше и проходя мимо мужского зала, натыкаешься на вестибюль, змейкой огибающий другой конец коридора. Это важнейший пост для наблюдения, о котором даже не догадываются те, кто не носит юбку. Пурпурного цвета театральная занавеска постоянно подрагивает и обозначает границу между внешним миром и закрытой вселенной, создаваемой девушками каждый день с десяти утра до одиннадцати вечера. Если входная дверь приоткрывается, чтобы впустить мужчину, холодный поток автоматически согревается влажностью большой обжитой комнаты, пышущей жизнью прямо за шторой. Если бы мужчины были повнимательнее, если бы ослепляющая жажда спаривания и домоправительница не увлекали бы их прямиком к креслу из белой кожи, возможно, они рассмотрели бы через дырку в шторе, как появляются и исчезают длинные ноги, затянутые в черный нейлон, половина лица какой-нибудь девушки, зажмурившей глаза, и искусственные ногти, держащие шторы закрытыми.

Меня тянет за эти шторы, но воспоминания о комнатах стираются и от этого становятся нужнее. Я их недолюбила.

Коридор поворачивает, рисуя локоть. Там из фонтана Венеры, украшенного лепниной, мелодично, будто ребенок мочится, льется парфюмированная вода с запахом имбиря. Сразу же за поворотом располагается Серебряная комната. Она похожа на коробку с конфетами и заклеена с пола до потолка обоями с нарисованными сливами. Размеры здесь лилипутские: сразу обращаешь внимание на кровать, растянувшуюся от одной стены до другой. В глубине, под балдахином с вышитыми на нем звездами, маленькое оконце пропускает теплый поток воздуха со двора и детские песенки, звучащие во время перемены. За последней дверью спрятан умывальник, обложенный с двух сторон стопками полотенец. В этом месте Дома сливаются все ароматы, которыми мы пытались замаскировать запах тел, и нос настолько полон ими, что начинает кружиться голова. Появляется непреодолимое желание упасть на кровать и подползти к окну. Полотна на стенах — единственные свидетели этого бреда — кажутся галлюцинациями. Может быть, это от того, что в нормальном мире им нечего было бы делать друг рядом с другом: гравюра Камасутры, объявление о бале эпохи «безумных лет» и копия работы Тамары де Лемпицки, — все посреди сиреневых занавесок. Мы находимся на грани несварения желудка: в этой комнате тискаются как в истерике, а следом идет тишина, которую тяжело прервать. При выходе из комнаты неестественный вид коридора дарит ощущение прогулки в лесу.

Дальше за Серебряной комнатой одна из дверей ведет к шкафу с решеткой, на которой висит замок. Изначально задумывалось, что здесь будут держать мужчин взаперти во время сессий господства и подчинения. Я помню, как ее подсвечивали красной лампочкой, но после стало понятно, что не очень практично дрессировать кого бы то ни было на виду у всех — в коридоре, где маячат девушки и нагие мужчины, выходящие из ванной. Отныне, если открыть дверцу, скрипящую, как в настоящей башне, можно найти две картонные коробки со сложенными туда вещами, принадлежавшими когда-то девушкам: туфли без пар, дешевые корсеты, трусики и бюстгальтеры. Содержимое пахнет пылью и потными ногами, но от этого запаха не тошнит.

Рядом, между этой клеткой и Студией, находится ванная для мужчин. Претенциозный и крайне уродливый пол выложен серым мрамором с черными и золотыми разводами. Он настолько скользкий, что его пришлось застелить банным ковром, чтобы таким образом гарантировать безопасность пожилым или неуклюжим клиентам. Когда солнце светит под правильным углом, общая картина производит довольно внушительное впечатление, а пол похож на неподвижный пруд, по которому скользят гигантские кувшинки. Душевая кабинка, туалеты в глубине и застекленная репродукция поцелуя Пигмалиона и Галатеи. Почти невидимая, над дверью находится небольшая кнопочка, на которую нажимают, когда омовения закончены. Тогда в женском зале раздается звоночек, предупреждающий соответствующую даму, что ее клиент готов вернуться в комнату. Система с кнопками во всех комнатах минимизирует риск встречи между героями одного романа: сотрудником и начальником, мужем и братом жены, матерью и сыном. Хотя стоит признать, что не все девушки и не все клиенты настолько скрупулезны, и подобным парочкам нередко случается встречаться. Девушки тогда пытаются скрыть смех, довольные своим правом на законное и объяснимое равнодушие, а мужчины виновато опускают голову, пока временные подружки безжалостно подталкивают их к удачно находящимся рядом комнатам-крепостям.

В конце коридора расположена Студия. Когда Дом закрыли, какой-то анонимный оригинал полностью выкупил ее за ничтожную цену. Мне нравится воображать, что это был каприз бывшего клиента, который чувствовал себя как дома между мольбертом и бамбуковыми тростями, однако, вероятнее всего, это был хозяин другого борделя, пожелавший заполнить чем-то свое учреждение. Все внутри этой комнаты красное и черное. На полулежит нескользкий линолеум, на стенах — черный кожзаменитель и краска цвета свежей крови. К одной из них приставлен стол, на котором топорщатся обычные и кожаные плетки, а также другие предметы разных форм и цветов — все, что человеческий мозг смог придумать для своего зада. Сразу у входа стоит кресло из лакированной кожи, которое при свете солнца показалось бы жалким: его старательно латали черным и серебряным скотчем. Сидя в кресле, достаточно протянуть руку, чтобы дотянуться до лежащего на стеклянном столике английского журнала, специализирующегося на женском господстве, — Victoria. Никто никогда не менял выпуск на столе на новый: на обложке все та же голая тетка в мехах и белых ботфортах. Такую литературу заказывают в не привлекающей внимания упаковке, и кто-то наверняка мастурбировал на нее лет двадцать назад. В журнале можно найти пожелтевшие фотографии мужчин с голыми задницами, которых оседлали дамы строгого вида, заставляющие их вылизывать покрытые грязью каблуки. Чтобы быть уверенным, что от читателей не укрылся смысл, недокормленный писатель сочинил сопутствующую картинкам смешную историю с большим количеством диалогов, в процессе написания которых сам он, наверное, заливался от смеха и потел от стыда. Однако обезвоженный эрекцией мозг читателя, несомненно, не улавливал смыслы, зашитые отменным диалогистом. Напротив глубокого кресла стоит странный физкультурный козел с дыркой: я так и не поняла, что это отверстие должно было пропускать. Два огромных зеркала бесконечно отражают человека, связанного здесь или на скамейке под окном. В углу — кругленький комод с полками, забитыми веревками и потрясающими, не уступающими один другому инструментами. А еще с таким разнообразным набором наручников и цепей, что никогда не знаешь, что выбрать, и в итоге или все время пользуешься одними и теми же, или вытаскиваешь инструменты из глубины наружу, как чередуют тарелки в стопке. Чаще всего клиентов отводят в Студию в период завала: большая часть из них не осмеливается там даже присесть, боясь таким образом негласно согласиться с выбором комнаты. Мужчины побаиваются Студии, а девушки заходят туда позвонить, а потом долго, смотря в зеркало, выравнивают шов на чулке с подвязкой. С потолка падает красный свет: он давит на мужчин, зато льстит коже девушек, играя тенями на их лицах и заставляя глаза блестеть.

Я поворачиваю обратно и возвращаюсь к театральному занавесу, из-за которого доносятся смех и перешептывания. В этом самом месте мне часто доводилось мечтать о том, чтобы стать мужчиной. Правда, в таком случае я не смогла бы ни проскользнуть за штору, ни расхаживать по лабиринту Дома — я не узнала бы девяносто процентов души этого места. Конечно, я могла бы коварно подглядывать за тем, что происходит в женской ванной: заметить умывальник, куда они с щедростью жевателя табака выплевывают жидкость для полоскания рта, и обожествляемое всеми биде. Увидела бы Хильди на корточках, чьи завивающиеся волоски между ног двигаются в ритме ее руки, пока она жалуется на последнего клиента-тормоза, который никак не мог кончить, или Гиту, грубыми движениями обтирающую себя полотенцем и рассказывающую о своем посетителе, — настоящие торговки рыбой, оказавшиеся в телах молодых куртизанок. Я бы не смогла, будучи мужчиной, проследовать за ними, когда они топчутся по направлению к большому женскому залу с еще спущенными к щиколоткам трусами, не увидела бы, как их мимоходом обнимает пурпурная штора. Я не посетила бы постоянно задымленную кухню, где девушки обедают и болтают, создавая гвалт, как на базаре, не увидела бы, как они одним движением руки смахивают со стола крошки, чтобы опустить туда свою задницу, не посмотрела бы в окно, откуда доносится шум разбитого на площади рынка. Не увидела бы большое зеркало на ножке, стоящее у входа на кухню, а перед ним — Эсме в костюме в те минуты, когда она, выпотрошив все содержимое косметички себе на колени, рисует провокационные брови, ради которых некоторые клиенты приезжали сюда из глубин Бранденбурга.

И самое главное — в моей голове недоставало бы общего плана зала, открывающегося с его порога. Я часто стояла здесь, застыв, в стороне от оживления, наступающего во всем борделе после звонка в дверь. Время останавливалось для меня одной, и я набивала свою голову картинками. На них — диваны в форме буквы L, за их спинками — нагромождение шкафчиков высотой до потолка. Агнета сидит рядом с высоким шкафом, набитым книгами, которые мы успевали читать лишь по диагонали. Биргит перелистывает страницы романа и одновременно пытается не упустить сказанного в споре между Фауной и Тинки. Одна из них стоит посередине комнаты и дергает пирсинг в своем пупке, а вторая курит на балконе, развернув грудь в нашу сторону. Ноги Биргит подогнуты, и в трусах с глубокой выемкой образовалась складка на уровне половых губ — мы уже привыкли к подобному спектаклю, но он все же всякий раз ненадолго захватывает мое внимание, как и пышные груди Фауны почти прозрачной белизны. Так я неподвижно застывала перед этими не смотревшими на меня полуголыми дамами. В течение двух лет я казалась себе мужчиной, переодетым в женщину, так хорошо замаскированным, надо сказать, что, проходя мимо них, я получала немного нежного, впрочем, похабного, внимания: более или менее гулкие хлопки по заднице, поглаживание по макушке, немного напоминающее материнское, от которого художественный беспорядок на моей голове становился только лучше. Не думаю, что они хоть раз заподозрили во мне любопытство порочного ребенка или сладострастие, которое охватывало меня порой при взгляде на бикини одной из девушек в то время, как она красила ногти на своих ногах. Если бы они и почувствовали что-то такое, наверняка не придали бы этому большого значения, как и подобает женщинам, чье ремесло — быть красивыми для чужих глаз, женщинам, которых больше не беспокоят более или менее грациозные движения собственных тел.

На окруженном диванами журнальном столике всегда беспорядочно валяются книги и тарелки или наушники, оставленные девушками, которых клиенты отвлекли от музыки. У стены, зажатый шкафчиками, стоит стол, где лежат бумаги домоправительницы и стоят два телефонных аппарата в дополнение к ее личному сотовому и тому, по которому с ней связываются хозяйка, служба эскорта и разнорабочий, вечно неспособный отыскать свои инструменты в забитых ерундой ящиках. На уровне стола вывешен список комнат, куда девушки записывают время прибытия и ухода мужчин. Их фальшивые имена отмечают на стикерах, которые будут отклеены в конце дня, оставляя на стене лишь количество клиентов и собранную сумму. Другой список указывает, какой специализацией обладает каждая из работниц борделя. Этот документ Word был распечатан так давно, что из-за покрывающих его кофейных пятен тяжело не только различить написанные на нем имена, но и разобраться, кто из девушек продолжает работать здесь, а кто испарился несколько лет назад. На пробковую доску прикреплены десятки ресторанных меню и номера такси, в которых водитель не станет придираться к имени клиента, контакты бухгалтеров, которым, скорее всего, можно доверять, а в самом низу — специальные указания самих работниц: «Кристина не принимает Карстена!», «Если будет звонить Томас, никаких встреч с Сарой!», «У Биргит длительность свиданий от сорока пяти минут!» И эта укоряющая запись: «Лола забыла положить двести десять евро в свой конверт, передайте ей, пожалуйста». Только вот Лола упорхнула, никого не предупредив, через два месяца после моего прибытия и задолжала девушкам довольно значительные суммы. Говорят, что теперь она работает в Мюнхене: Генова видела, как она выпрашивает кокаин в баре, где подают шампанское. Ясное дело, что Дому стоит забыть про эти двести десять евро: что упало, то пропало. Эта прикрепленная гвоздиком записка до сих пор висит здесь как символ веры в испытания, веры в лояльность, которая не принимает в расчет (а если принимает, то недостаточно) переменчивость женщин, занимающихся этой профессией, разнообразные причины, приводящие их в Дом и одновременно заставляющие покинуть его. Эта доброжелательность сродни простодушию: это видно даже по стенкам шкафчиков, на некоторых из которых до сих пор написаны имена давным-давно исчезнувших обитательниц. Эти чернила стираются пальцами новеньких, правда, пыль внутри, возможно, все еще хранит аромат парфюма прежних хозяек.

Позади находится довольно широкий балкон, в середине которого — маленькая лестница из белого камня. Четыре ступеньки, выполненные в античном стиле и обрамленные широкими перилами, изящно спускаются в сад. Именно благодаря ему Дом и стал называться Домом. Нужно обмолвиться, что от глаза, разумеется, не скрыть, что когда-то, когда садом пользовались обычные хозяева, здесь был газон. Сегодня же остался только небольшой квадрат земли с растущей то тут, то там зеленью вроде лишая или мха, местами напоминающей траву или невзрачные цветочки, выросшие в церковной тени. А пахнет здесь практически как в месте, где что-то растет и линяет живность. Чтобы уберечь девушек от взглядов соседей, поверху была протянута сетка, в меру увитая плющом и белыми вьюнками. Там, где природа отказалась скрыть сад от посторонних глаз, добавили лианы из пластика, выцветшие от снега и дождя, но в общем и целом смотрится неплохо. Похоже на Версаль в конце осени. Подвешенные на балконной соломке, висят бесцветные садовые лампы. Их оставили здесь, чтобы создать впечатление герметично закрытого пространства. В результате, особенно летними вечерами, при входе во внутренний двор здания виден лишь этот сад. Этот зеленый пузырь словно оживлен медленным дыханием: движениями силуэтов, ПОСТОЯННО ВЫХОДЯЩИМ оттуда подозрительным дымом и вульгарными благовониями.

Будь сад предназначен для клиентов, несомненно, к его обустройству приложили бы больше усилий: больше денег было бы инвестировано в элегантную мебель. Но посещение этого места — привилегия девушек, и к дешевому хламу, что был тут с самого начала, кто-то из обитательниц добавил свои особые вещи: скрипящие качели, накрытые толстой полосатой бело-голубой простыней, складные стулья для сада, с которых слазит желтая краска, почти презентабельный лежак и, самое важное, еще не растерявший величественности каркас старого штрандкорба[8] с пляжа Ванзе. В начале лета возле горшка с азалиями здесь принято устанавливать маленький надувной детский бассейн, в котором дамы мочат свои тяжелые ноги до тех пор, пока рано или поздно туда по неловкости не упадет пепел от сигареты, превращая все это в инкубатор для комаров. В июле после полудня я проводила здесь вечность, неотрывно смотря в глубину обедневшего дворика. Я помню удобно устроившихся девушек, огромную соломенную шляпу на распущенных волосах Эльзы. Биргит и Ингрид опустили ноги по щиколотки в воду, еще прозрачную в начале лета. Эдди прячется за кустом малины, просто из принципа, так как все в курсе, что она сворачивает косячок. Все остальные, и я в том числе, мы приходим и уходим, проверяем следы от загара, приносим прохладительные напитки в эту оставшуюся без влаги котельную. Сия картина не теряет шарма зимой, хотя передвигаться на умопомрачительных каблуках по снегу и инею становится труднее. Но именно эти воспоминания мне особенно дороги: помню, как в розовом свете раннего декабрьского утра Гита и Эдди молчаливо перемещаются из одного угла сада в другой маленькими шажочками, выдыхая толстые клубы пара. Они грациозно хромают, как лебеди, которые только научились пользоваться своими тонкими лапками. Ночью шел снег, и крупного размера снежинки продолжают неторопливо опадать, посыпая светлые локоны Гиты и черный шиньон Эдди белым порошком. Слышны только их шаги по хрустящему снегу. Какое-то время спустя они находят удобное положение, чтобы присесть, и устраиваются, поднимая снежную пыль, которая на миг заблестит под слабыми лучами света. Это сопровождается одновременным «Хорошо нам здесь». Приоткрытая куртка Гиты обнажает бордовый корсет и часть груди, приподнятую косточками бюстгальтера. Ее ноги затянуты в нейлон цвета кожи, на пару мгновений она снимает обувь, чтобы пошевелить пальцами. Когда Гита выходила на работу, я смотрела только на нее. И она, будто почувствовав это, поворачивала ко мне свое кукольное личико: «Жюстина, ты идешь? Здесь дышится лучше, чем на кухне».

Я постоянно спрашивала себя, каким образом я растворялась в этой картине и был ли кто-то еще там, на балконе, в ком это зрелище пробуждало такую же нежность?

Присев тут в старый штрандкорб, я вижу другие комнаты сквозь растения, окутывающие балконную решетку третьего этажа. Мне не нужно подниматься туда, чтобы вспомнить, как на лестнице пахнет едой и что за дверью находятся первые апартаменты. Пол в длинном коридоре застелен красным ковром, там стоит низкий комод, забитый полотенцами. Девушки приходят на кухню, чтобы посмотреть на часы, вздыхая, что время, «боже мой», не движется, и выкурить запретную сигаретку прямо посреди встречи. В кухню доносится приглушенный шум из Золотой комнаты, представляющей собой примерно двадцать квадратных метров багровой обивки, освещенной оранжевыми огарками. Для большего эффекта — красная софа и сервант, над которым повесили фотографию двух целующихся взасос девушек. Крепкая широкая кровать накрыта золотистым покрывалом. Лежа на ней, достаточно просто опустить руку к паркету из красного дерева, как ты дотягиваешься до корзинки, набитой презервативами и крайне необходимым рулоном бумажного полотенца. Эта комната очень нравится девушкам, хотя моя любимая находится напротив нее, в конце темного коридора. Она успела сменить несколько названий: после «1001» она стала называться «Жасминовой», а теперь ее величают просто «Красной», — и все из этих трех названий заслужены. Грандиозная кровать, сделанная на заказ, занимает половину комнаты. С потолка свисают километры прозрачных занавесок, океан из органди, посреди которого сверкает небольшая лампочка со смутным арабским колоритом. Дневной свет приглушен шторами с красной и золотой вышивкой. В этой комнате кожа девушек кажется пурпурной, а их распущенные волосы будто объяты языками пламени. Напротив кровати стоит электрический камин. Когда его включают во время январских заморозков, от него исходят потоки, похожие на пламя Тартара. Еще есть большое велюровое кресло, глубокое и мягкое, забрызганное белыми следами, как подписями без возраста, принадлежащими легкомысленным женщинам, с обнаженной задницей курившим в нем свою посткоитальную сигаретку. Коврик под креслом весь полинял и стерся в том месте, где проститутки топтали его, ожидая, пока мужчины оденутся.

В соседних апартаментах находится Тропическая комната. Запах жасмина из этой крохотной каморки чувствуется даже в подъезде. Фальшивые растения респектабельно обрамляют чудовищную фреску, которую треклятый художник написал прямо у самой двери. Речь идет о пейзаже, на котором изображены джунгли с огромным количеством цветов и растений. В этой картине столько всего, что даже спустя два года я постоянно нахожу в ней новую, удивительную деталь. Напротив этого абсурднейшего творения — очаровательное полотно, изображающее женщину на фоне лунного света, проливающегося над Балтикой. Кожа у нее цвета морской пены, и она заканчивает снимать с себя платье. Но когда мы лежим на кровати, самое восхитительное полотно — это, конечно же, зеркало на потолке. Ощущение такое, будто исчезает гравитация, даже несмотря на наклейки в форме бабочек, летающих вокруг отражения обнаженных тел и придающих белой плоти вид плохого снимка со снапчата. Рядышком с Тропической комнатой и соседней с нею ванной — Клиника — комната, выложенная сверху донизу белым кафелем. Она ждет, что какой-нибудь мужчина выразит желание усадить девушку в гинекологическое кресло. Тут пахнет спиртом и средством для дезинфекции, хоть сюда и заходят только за тем, чтобы набрать воды из крана в стакан. Однако плакаты с анатомическими картинками, тележка, нагруженная медицинскими инструментами, медицинские блузы, подвешенные на крючок, — все это свидетельствует о былой надежде привлечь в эту ненавидимую всеми комнату медиков-недоучек.

Глубже, в третьих апартаментах, скрыты последние комнаты Дома — Белая и Зеленая. Белая комната, вся розовая, за исключением ламината цвета слоновой кости, выглядит до слез глупо со своими шторами в стиле итальянского ар-нуво и чрезмерным количеством цветочков. Кровать в этой комнате и ее деревянная обивка напоминают эротические сны старой девы. Правда, если снаружи распогодилось, пусть даже самую малость, комнату через шторы сразу же заливает розовым пламенем. Цветы и цацки исчезают в этом вагинальном свете, и вместо ощущения пребывания в ловушке фантазий старой девы мы вдруг представляем себя внутри нее, удобно устроившимися между ее бедрами. В такие моменты единственное, что напоминает о внешнем мире, — это мягкая и со временем невыносимая музыка, раздающаяся по всему Дому из колонок на потолке. Расположенная рядом с ней Зеленая комната оформлена элегантно и с хорошим вкусом. В ней нет предметов роскоши, кроме почти хронически сломанного стеклянного фонтана. Когда же он функционирует, или по причине того, что мы целый день избегали ударов электрическим током, или потому, что наш разнорабочий пнул его в нужное место, влажность с привкусом мускуса наполняет комнату, делая пребывание там почти невыносимым. Огромная кухня в этих апартаментах полнится сокровищами, которые забыли девушки и их клиенты: любовными письмами, резинками для волос, посредственными галстуками, мылом, губной помадой и оставленными в проигрывателе CD-дисками, способными так много рассказать о своих хозяйках.

В конце дня можно было угадать настроение каждой из девушек, то, как менялось их расположение духа. Эсме начала в одиннадцать часов в Золотой комнате с ворчливым типом, который по фотографии решил, что она худее, чем оказалось в действительности. В пять она заканчивает свою работу, жалуясь на то, что пришлось водить трех последующих клиентов в сумрак Красной комнаты, более благосклонный к ее фигуре. Гита, у которой сегодня месячные, будет работать только в Студии, вымещая свои нервы на шести мужчинах, стоящих на коленях и смотрящих на ее груди, колышущиеся в такт ударам плетки. Ингрид со своей новой стрижкой ходит из Белой комнаты в Красную, чтобы в отражении зеркал полюбоваться самой и дать полюбоваться другим своей причесанной челкой. Агнета заканчивает сегодня раньше, чем предполагала, потому как один из клиентов поцарапал ее в порыве чрезмерного энтузиазма. И она. И они. И их огорченные вздохи, когда, открыв шкафчик с ключами, они узнают, что желаемая комната уже занята. И их великолепные отговорки, чтобы не идти в какую-то из комнат, несмотря на уговоры мсье: «У меня болит спина, а заправлять постель в Сиреневой — это сущий ад»; «В Серебряной мне не хватает воздуха, потому что на улице, напротив комнаты, цветет каштановое дерево, а у меня аллергия на пыльцу»; «От света в Тропической мне кажется, что у меня огромная попа»; «В Золотой мне одиноко»; «Генова совсем рядом, и ее крики мешают мне сконцентрироваться»… В этих помещениях, что сейчас сдаются в аренду на каникулы, они выдумывают целую вселенную, то есть выдумывали. В этот сад теперь идут курить рабы другого рода. И куда девается душа домов, в которых жизнь текла так бурно?

Little Bird, The White Stripes

Доротея, полностью голая, натирает свои длинные ноги маслом лимона, аромат которого смешивается с запахом супа, что одна из девушек поставила остывать на краешке низенького столика. Я притворяюсь, что читаю, но ее нагота отнимает смысл у слов, и перед моими глазами плавает черно-белая каша из букв. Единственный спектакль, заслуживающий моего внимания, находится над ними. Эта девушка, которой я не особо нравлюсь, несомненно, решила, что показать мне свой белый зад — наилучшее выражение ее презрения. Когда она намазывает масло себе на ягодицы, когда мнет свои складки, чтобы оно лучше проникло в кожу, я замечаю темное розовое пятно и несколько незаметных жирных ямочек — именно это отсутствие скромности и бесцеремонность и приводят меня в восторг. Я испытываю волнение от такого пренебрежительного отношения к своему телу, свободному от всего напускного. Мне кажется, что сейчас я вижу ее более голой, чем когда она выходит из комнаты для утех и по ней ручьями течет пот.

Я так и не поняла, когда именно Доротея перестала хорошо ко мне относиться. Подозреваю, что это произошло, когда не по своей воле я скинула на нее того толстого француза. Однако к тому моменту я уже знала немало вещей о ней и могла делать предположения о ее жизни вне нашего заведения. Каким-то образом мне стало известно, что она была медсестрой. Их должно быть примерно пятнадцать из пятидесяти-шестидесяти девушек в нашей команде. В их числе — Надин с ей добротой и улыбчивостью, которую я без труда представляю спасающей пациентов от отчаяния. Те лишились бы дара речи, узнав, как она дополняет свой заработок. Доротея, наверное, из числа раздражительных медсестер, хотя она не всегда такая. В некоторые дни она пребывает в замечательном расположении духа, даже со мной. Она смеется над историями других девушек, рассказывает свои, защищает Дом от критики новеньких, тех, что перешли сюда из мест, где зарабатывают гораздо больше. Вот почему я думаю, что причиной ее плохого настроения является не Дом или наша работа, а просто то, что у нее на душе и что часто заставляет проституток хмуриться: возраст, приход новеньких, да и терпеть пустые часы между клиентами становится труднее. Я чувствую, что бешенство Доротеи направлено не на нас, а на всю землю, на весь мир. Если бы я лучше говорила по-немецки и если бы имела больше прав заводить с ней подобные разговоры, мне бы хотелось сказать ей, пока она изгибается, чтобы размазать масло по своим бедрам, что множество девушек помоложе, из тех, что работают здесь, не так красивы, как она, что у некоторых из них никогда не было и никогда не будет такого идеального цвета кожи и такого плоского живота. Доротея выносила двух младенцев, но это не оставило на нем ни единой растяжки.

А вот и снова появляется Эсме с полотенцем, обернутым тюрбаном вокруг головы.

— Ты уже домой?

— Почему уже? Я тут с полудня.

— Вкусно пахнет тут у тебя! — восклицает Эсме и, даже не спросив разрешения, благодаря той близости между женщинами, запертыми вместе, которая не перестает восхищать меня, наклоняется над плечом Доротеи, чтобы понюхать ее с закрытыми глазами.

Я завидую их храбрости, которой не смогли наделить меня почти два года работы в борделе. В течение этих лет я была погружена в мир, где они нюхают друг друга в любом виде, а я продолжаю краснеть, когда какая-нибудь девушка целует меня в щеку. Меня не возбуждает то, как Эсме нюхает Доротею. Что волнует меня, так это уверенность в своей половой принадлежности, этот нормальный рефлекс, заключающийся в том, чтобы разглядывать друг друга. Может быть, все оттого, что они не проводят большую часть дня, мечтая друг о друге, как это делаю я. Хотя это даже не сексуальные фантазии: я рассматриваю их детально, как бабочек, и на свой лад наслаждаюсь этим.

— Завтра ты снова работаешь? — спрашивает Эсме.

— Нет, я устала, не моту. Мои планы на завтра — пойти на озеро и выпить, сидя под деревом, баночку или две пива.

— Значит, увидимся только во вторник, козочка моя?

«Козочка моя» — это я придумала. Наверняка Эсме сказала Mäuschen, «мышонок», что, в принципе, одно и то же. Однако иногда мне хотелось бы уметь писать на немецком, передавая нежность, что слышится во всех этих — chert и — lein, благодаря которым самые банальные слова становятся ласковыми.

— Во вторник я не приду. Муж возвращается в воскресенье.

— Как обстоят дела между вами?

— Сейчас отлично. Я забронировала номер в отеле. Дети будут у мамы…

Удивительно. Они равнодушны при мысли о том, что в Доме приходится спать с четырьмя, пятью, шестью мужчинами за день, но готовы хихикать при упоминании отеля и детей, отправленных к бабушкам и дедушкам. Уточнила ли я, что муж Доротеи не знает, что она работает в борделе? Он торговый агент или что-то в этом роде, и ему приходится много разъезжать. Наверняка он может легко представить себе, что жена изменяет ему, но, скорее всего, мысль, что она изменяет ему именно таким образом, даже не закрадывалась ему в голову. Если и есть что-то, о чем мало говорят, когда упоминают бордели, так это то, как справиться с количеством секса. И проблема не в самом количестве, а в наличии желания трахаться — простите, заниматься любовью, — когда ты провел рабочие часы с некоторым количеством людей, берущих в аренду твое тело.

— Он вот уже три дня как не может усидеть на месте, — улыбается Доротея. — Я получаю столько грязных сообщений, ты не можешь себе представить. Конечно, со всеми клиентами у меня особо нет времени отвечать на них. Он отправляет мне фото своего пениса. Разумеется, мне приятно, но, между нами, это напоминает мне работу. И так как я немного сдержанна, это выводит его из себя.

Она отклоняет свою длинную шею назад, чтобы собрать волосы в хвост, и я начинаю понимать этого мужчину. Через несколько минут она снова наденет на себя нормальную одежду, а мне все еще будет мерещиться голая и сверкающая от масла Доротея, величественная даже в велосипедном шлеме.

— В понедельник, я тогда вернулась с каникул, десять дней прошло, как я не трахалась ни с кем. Десять дней, ты представляешь? За годы работы здесь такого со мной еще не случалось. Когда прошли сорок восемь часов, я уже спрашивала себя, что происходит.

Доротея улыбнулась и мне, заметив, что я слушаю их. Я поддакнула.

— Сейчас моя проблема — понять, хочу ли я трахаться в конце недели.

Она застегивает блузку на молнию с вопрошающим видом. Она с ее опытом работы в борделе знает ответ. Сама сказала: после сорока восьми часов пива на озере она задумается о том, что же происходит. У нее будут странно болеть бедра и спина, это напомнит ей, что вот уже два дня, как она не. Возможно, это не напомнит ей ни о каком особенном желании, лишь выученные позы, что она принимает ежедневно в Доме ради мужчин, на которых ей плевать. Будем честны, скорее всего, никакого желания не всплывет. Скорее всего. Максимальной реакцией с ее стороны будет облегченный выдох от того, как хорошо не быть к этому принужденной, разве что когда это происходит с любимым мужчиной. И мысль, что она взяла номер в отеле, даст ей — человеку, который проводит огромное количество времени в комнатах, забронированных другими, — ощущение того, что это был ее собственный выбор. Есть у нее желание секса или нет. Когда муж приедет, естественно, ее профессиональный рефлекс как-то проявится в ее манере прогибать спину, тянуть ягодицы и наполовину прикрывать глаза, мурлыкать. Эти движения, доведенные до автоматизма, будут выглядеть как спешка, тогда как она уже будет думать о нежности, которая придет после, об ощущении выполненной работы, о возможности ничего не говорить, не смотреть на часы, пойти покурить на балконе. И ей покажется, что ей не хочется его, мужа, что она способна делать это, как что бы то ни было иное, просто по привычке, отрешенно, вплоть до того момента, пока он не овладеет ею. Тогда она поймет, что его член, ничем не отличающийся от тысячи других, не имеет с теми другими ничего общего. Потому что этот пенис наполняет ее по-особенному, и это ощущение отдается по всему ее телу. Это заставило бы ее влюбиться в этого мужчину, если бы она уже не была влюблена. И ее крики прозвучат как любимая музыка, которую в кои-то веки слушают по-настоящему, а не просто включили фоном. Как песню Pink Floyd, звучащую из качественной музыкальной системы, — что-то действительно мощное, от чего почти хочется плакать. Она спросит себя, чувствует ли он это, отдает ли себе отчет в ее искренности. Но как? Это просто кричит его жена. Просто его жена, которую он долго не видел. Ему нравятся эти первобытные, давно знакомые звуки, которые она издает, ее манера отдаваться ему — все это настолько привычно, как вернуться домой после месяцев скитаний. Все равно, сколько мы трахаемся с другими, все равно, по каким причинам, когда мы делаем это с тем, кто что-то значит для нас, — это как причалить в тихую гавань. И, может быть, Доротея смущенно скажет себе, раздвинув ноги и смотря на мужа сумасшедшим взглядом, что все те мужики и акробатические номера были лишь набором движений. Может быть, она на самом деле каждый раз думала о своем муже. Когда от всего навалившегося ее настроение портилось, когда ей казалось, что она больше не сможет посмотреть на очередного клиента, не расцарапав ему лицо, может быть, в эти моменты она представляла, как муж овладевает ею. Или, закрывая глаза, видела, как он наблюдает из угла комнаты, когда его там не было. Может, даже при том, что он ничего не знает о Доме, это и не измена, раз она постоянно думает о нем?

(Sometimes You Gotta Be) Gentle, Heavy Trash

— Главная проблема в этой работе — это то, что через какое-то время твое тело перестает различать, притворяешься ты или действительно что-то испытываешь.

Хильди с усердием обмахивает себя и, вздыхая, спускается по ступенькам, ведущим в сад.

— Ты с таким трудом учишься этому равнодушию, что оно становится рефлексом, и тебе требуется какое-то время, чтобы твое тело снова научилось ощущать. Вот это настоящая проблема проституток. Все остальное — это ерунда. То, что пришло бы в голову другим: деньги, усталость, необходимость терпеть мужиков… Проблема в масках, которые мы примеряем на себя и которые в итоге становятся реальными.

Ее длинная гибкая спина, вся в родинках, передо мной, и я намазываю ее кремом от загара. Хильди двадцать семь лет. Кстати, именно так она и отвечает, если кто-то из клиентов спрашивает ее о возрасте, хотя на сайте указано, что она на пять лет моложе. Ей не нравится притворяться, что ей столько же лет, сколько и ее сестре. Ей кажется, что в таком случае нужно будет разговаривать другим тоном, заискивать, как она делала это, будучи студенткой. Но это больше не она. Она презирает мужчин, которые выбирают себе подружку на час по возрасту, и не хочет иметь с такими ничего общего. Чтобы хорошо выполнять эту работу, чтобы управляться с этим делом настолько же мудро, как ей это удается, нужно быть старше двадцати пяти. Есть только плюсы и никаких минусов. Если бы она начала в восемнадцать или девятнадцать лет, то есть если бы большая часть ее сексуальной жизни прошла в борделе, сегодня все было бы гораздо сложнее. Сложность, о которой она говорит, — отличать настоящий секс от того, что полностью сыгран, — не озадачила бы ее. Это было бы просто невозможным. И Хильди была бы потеряна до конца своих дней. Нужно иметь сексуальный опыт, желательно хороший опыт, чтобы столько работать и быть способной прошептать своему телу в те вечера, когда находишь себе мужчину по вкусу, что вот сейчас это будет по-настоящему. Плюс этой профессиональной деформации заключается в том, что, уступая неумелому парню или же парню, которому не удается ее удовлетворить, у нее с легкостью получается не беспокоиться. Она складывает это разочарование в ту же корзинку, что и свои опыты в Доме, и не относится к этому как к провалу в общении или в химии. Ее тело — это ее компаньон, к которому она прислушивается и к которому испытывает некую жалость в дни, когда приходится много работать. Возвращаясь домой, она спрашивает себя, как называется то, чем она занималась на протяжении восьми часов: сексом или просто физической активностью. Она отдает себе отчет в том, что жертвует своей плотью. Иногда, сидя с чашкой кофе на террасе, окруженная такими же молодыми и красивыми женщинами, как и она сама, Хильди думает о том, что, если бы сейчас она притронулась к бедру одной из них, если наклонилась бы, чтобы поцеловать в шею, мурашки, пробежавшие по коже девушки, были бы реальными, она ощутила бы их от корней волос до кончиков ногтей, в то время как для Хильди это было бы привычное, повторяющееся ежедневно трение, как если бы ее поцарапала ежевика на прогулке в лесу. Чтобы потерять голову, ей нужны продолжительность и терпеливость, такие же, как для девственницы. Нужен мужчина, что погладил бы места, о которых она разучилась думать: ее ноги, руки, ребра, и все это при том, что фантазии в ее голове такие же дикие, как и у многих других женщин. Один клиент однажды раскрыл ей глаза на это после сеанса в Студии. Он спросил у нее, пробовала ли она тантрический секс. Хильди расхохоталась. Конечно, нет, придумал тоже, провести два с половиной часа, принимая массаж и веря обещаниям, что кончишь как никогда… Ей это казалось такой глупостью!.. Клиент, должно быть, почувствовал сарказм в ее улыбке. Он не обиделся и объяснил ей, что тантрический секс не предназначен для стариков, у которых нет эрекции или же влагалище не мокнет, зато есть уйма времени, чтобы рыскать в поисках оргазма. Напротив, медленные движения и растягивание времени — это именно то, что нужно молодым женщинам вроде нее, которые (слишком) много занимаются сексом и ввиду профессиональной необходимости уделяют слишком мало времени первоначальным ласкам.

— Вот ты, например, я уверен, что тебе нужны очень сильные ощущения, чтобы кончить?

— Ну, скорее да, — ответила Хильди, вспоминая звук и мощность моторчика ее вибратора, которые почти не оставляют времени представить что-то грязное, перед тем как достичь оргазма.

— Естественно. Это нормально. Так вот, тантрический секс позволяет тебе воссоединиться с каждой частью твоего тела, с каждым квадратным сантиметром твоей кожи. Например… Позволишь?

Он наклонился к ней, ожидая позволения, чтобы, легонько дотрагиваясь, провести кончиком пальцев по изгибу ее щиколотки до впадины под коленом.

— Ты была бы удивлена, осознав, что такое легкое прикосновение может тебя возбудить. Это упражнение, конечно же. Здесь нужно отключиться, и, бог свидетель, это нелегко при твоей-то работе. Но это могло бы примирить тебя с нежностью. Тебе нужна нежность, Хильди, как и всем остальным женщинам.

Хильди не придала значения услышанному. В глубине души ей было страшно узнать, что существует другая форма чувственности, которой она вынуждена была пренебрегать и которая позволила бы ей раскрыться лучше. Но иногда, сидя на террасе на солнышке, рассматривая счастливые тела других женщин, Хильди закрывает глаза, и ее свободная рука очень медленно гладит щиколотку кончиками ногтей вплоть до впадины под коленом. Проделывая это, она думает о молодом человеке, вызывающем у нее желание. И, когда я заканчиваю смазывать ее плечи кремом, я ощущаю вдоль моей голени что-то похожее на раздражающее поглаживание тонкой травинки. Смахнуть ладонью руку улыбающейся Хильди я не решаюсь. Ее глаза прикрыты под солнцезащитными очками, а красивое лицо повернуто в мою сторону: «Видишь, как это действует?»

Я еще долго буду вспоминать об этом прикосновении, особенно после пары наших совместных выступлений в Доме. После этих сессий втроем мужчинам требовалось время, чтобы перевести дыхание. Тридцатиминутные перформансы, с ловкостью исполненные Хильди и мной даже без предварительного плана. Мы представляли апогей порочности, принимали невероятные позы, в которых мужчина мог быть зажат между ее и моими бедрами, слепой и глухой, пока Хильди, верхом на нем, тихо шептала предназначенные мне указания. Притворяясь, что ушла в полный транс, но не выпуская ни на минуту из поля зрения ни руку клиента, ни презерватив, она следила за тем, как он начинает получать наслаждение, и продумывала комбинацию его мечты, чтобы довести его до оргазма. Нам с Хильди почти хотелось пожать друг другу руки после этого. Никакое оглушающее ощущение ни на миг не отвлекало нас от нашей миссии, мы владели собой даже в проявлениях радости при каждом шлепке по заднице партнерши. Однако, когда я лизала ее промежность с не самым поддельным аппетитом, я припоминала то банальное прикосновение к моей ноге и представляла, что могло бы произойти между нами. Могла бы я довести ее до оргазма? Смогла бы она доставить наслаждение мне? Смогла бы она понять, какие места трогать? Как поступить, чтобы у нас обеих вновь пробежал по коже тот живой холодок?

— Но это все проблемы богатеньких, — вздыхает она, поправляя шляпу, полностью обмазанная кремом от поясницы до своих потрясающих плеч. — Мы можем позволить себе сокрушаться на досуге, что мало что чувствуем. Я всегда думаю о девушках, которые работают в борделях, где платят двадцать евро за перепих. Наш бордель для буржуев. Только здесь можно услышать, как бабы жалуются на то, что не кончили.

I'm So Green, Can

Под понятием бордель для буржуев нужно понимать то, что такие девушки, как Виктория, слышат звонок в дверь не без страха, что пришедший мужчина окажется кем-то знакомым. В Берлине проживает три с половиной миллиона человек, но за дверью всегда оказывается лицо, которое она видела где-то, неизвестно где: на работе, в супермаркете, может, это сосед, родитель одного из учеников. Создается впечатление, что Виктория распространяет вокруг себя феромоны, на которые клюют все мужики, кому так хотелось бы побыть с ней, но по каким-то причинам они не могут. Может, проблема в ее фотографиях: достаточно нескольких секунд, чтобы узнать ее, несмотря на то, что черты ее лица были прилично заретушированы. За последние четыре года она четыре раза меняла рабочее имя, но зачастую не проходит и недели, как мы снова слышим ее, быстро-быстро натягивающую на себя одежду и шепчущую с дивана: «Это приятель моего парня!..»

Это заставляет Инге импровизировать, на ходу выдумывая оправдания, не оставляющие клиенту выбора: «Виктории было нехорошо, и она ушла домой», «Виктория все еще занята, видно, в расписании визитов произошел какой-то сдвиг», — а иногда и вовсе: «Она больше тут не работает, кто назначил вам встречу с ней?.,» И порой, прямо перед тем как тяжелая входная дверь захлопнется, в коридоре раздается громогласное нытье клиента, снова уходящего ни с чем. Посреди нытья, словно бутылку в море, он бросает напоследок: «Я знаю, что ты здесь!.. Силке, я отлично знаю, что ты здесь!..» Нам так и не удалось определить, является ли Силке настоящим именем Виктории или же это псевдоним, которым она пользовалась много лет назад и который забыли все, кроме этого мужчины. Эти клиенты приходят, чтобы заманить ее в ловушку? Так она думает. Даже когда она одета в нормальную одежду, трудно не догадаться, какая у Виктории профессия. Что-то связанное с мужчинами, по-другому и быть не может. Со временем ей, может, удалось бы убивать в зародыше всякую возможность шантажа, если бы она совершенно откровенно говорила о своем ремесле. Ее манера держаться и отличное настроение не оставляют впечатления, что она чем-то смущена. Сама я в итоге стала думать, что мужчины, выкрикивающие ругательства, когда их провожают к выходу, те молодые парни, у которых слезы выступают на глазах, когда им предлагают выбрать другую девушку, и хитрецы, записывающиеся дважды под фальшивыми именами (напрасно, так как Виктория всегда сначала смотрит в щель замка), вовсе не хотят заманить ее в ловушку, а скорее — до сих пор пребывают под действием волшебства, коим она одарила их как-то в спальне, — какой-то секретный прием, который они не променяют ни на что другое. Как тот тип, кого я как-то вечером проводила до выхода. Он опрокинул горшок у входа, став вдруг таким неловким, а Виктория больше ни разу не захотела снова встретиться с ним. Придя в следующий раз, он нетерпеливо переминался с ноги на ногу с возбуждением влюбленного девственника, которому открыли глаза на окружающий мир. Расстроившись, он выбрал Хильди, немного похожую на Викторию, — очень смутно, если на улице туман. И Хильди рассказала потом, что он медлил на протяжении всего пути от спальни до душа и от душа до объятий Хильди, что у него долго не вставал и кончить ему тоже было нелегко. Все это время он не открывал глаз. Уже уходя, он вытащил из кармана коробочку с драже, обтянутую ленточкой с этикеткой, на которой было розовым выведено «Виктория» и вместо точек над і были нарисованы два сердечка. Он извинился и просунул в ладонь Хильди двадцатку, попросив ту пообещать поцеловать за него высокую Викторию и убедиться, что конфетки дойдут до нее с комплиментами от Лаззло.

— С некоторыми задаешь себе вопрос, о чем они думают во время секса. В его отношении, во всяком случае, все ясно, — проворчала Хильди.

Она немного обиделась, что вполне объяснимо для девушки лет двадцати, когда ей предпочитают сорокадвухлетнюю Викторию. В реальности, мне кажется, что, щелкая драже, от которых Виктория презрительно отказалась, Хильди думала то же самое, что и мы все: почему она? Господи, ну что есть такого в Виктории/Силке/Ясмин, что все они за ней увиваются? Я бы десять раз предпочла ей Хильди, не бросив и взгляда на эту высокую, огромную валькирию, будто вырезанную из бумаги с помощью косы, с ее широким, почти квадратным задом и до невозможности светлыми волосами. Ей свойственна та самая ворчливая апатия проституток — именно такими их воображают. Она появляется, вяло протягивает руку и мямлит имя, используемое в данное время. Она не тратит усилий, притворяясь, что рада познакомиться с кем бы то ни было. Иногда она забывает снять носки и вихрем проносится мимо, а за ней следует запах проглоченной ранее еды: она мало думает о тех, кто позднее приложится к ее губам. По ее одежде и парфюму за километр можно догадаться, что она проститутка, но в целом в ней нет ничего, что делало бы ее чем-то лучше других девушек.

С тех пор как я стала видеть букеты и драже, с тех пор как стала слышать красавчиков-мужчин, отправляющихся восвояси в стенаниях и с членами в состоянии эрекции, не замечающих красоты Хильди, предпочитая ей лошадиный зад Виктории, меня снедает любопытство. Может быть, ее стать и бесцеремонность подхлестывают инстинкты, равнодушные к нюням красивых девушек. Может быть, ее показное нежелание быть выбранной, этот избегающий встреч взгляд, словно у ученика, молящегося, чтобы его не спрашивали, вызывает у мужчин, уставших от меркантильной доброй воли других проституток, желание укротить ее, хочет она того или нет. Эта рискованная техника «все или ничего» — может, это храбрость, которая появляется после десятка лет работы в публичном доме?

Когда она проходит мимо нас (ее улыбка в адрес коллег так же широка, как очевидна грубость по отношению к клиентам), мы мысленно приподнимаем ее ультракороткие юбки. Если мы видим ее нагой, а это случается часто, мы с легким унынием начинаем разыскивать в ее складках разгадку секрета. Дело должно быть в чем-то, что чувствуют мужчины, тогда как мы остаемся к этому равнодушными, зато с полными зависти головами. Эсме даже отправила одного из своих клиентов на разведку, но тот, полный любви к ней, разочаровал своим докладом, уверяя, что Виктория была слишком широка для него. Слишком широка? Может, в этом весь секрет?

Как-то я услышала крики Виктории за закрытой дверью. Мой клиент был в душе. Я пошла за чистыми полотенцами и застыла, приложив ухо к перегородке, заинтригованная песнопениями, доносящимися сквозь сладенькую музычку. Мой клиент застал меня вот так, в позе бездельницы, и просто улыбнулся: «Это та, высокая!» Я тогда спросила у него, что же она проделывает такого особенного, такого соблазнительного, но Гектор отклонил разговор знаком руки, делая вид, что не хочет сдавать чужие фишки.

Как будто, господи, Виктория была его коллегой, а не моей! Что, в конечном итоге, доказывало, что даже мужчины более застенчивы и уважительны, чем я. Отныне со своими длинными, почти белыми волосами и шелковым пеньюаром с рисунком из звездочек Виктория кажется мне ведьмой, оседлавшей белого лебедя при наступлении ночи, когда дьявол посещает мир смертных. Это появление, о котором Марк Болан мог бы сочинить песенку, можно пропустить, лишь только моргнув глазом.

If There Is Something, Roxy Music

Тибо спокойно снимает с себя одежду.

— Извини, что приходится идти в Сиреневую, просто в Доме полно гостей.

— О, не беспокойся, я люблю эту комнату.

— А на меня она нагоняет меланхолию.

Тибо — завсегдатай борделя. Он знает его лучше, чем я. Он привык к разговорам о клиентах, привык к стуку каблуков девушек в соседней комнате. И его никогда не пугала эта вульгарная комната, простенько освещенная сиреневыми неонами, куда мы почему-то регулярно попадаем, будто у комнаты такая аура. Пугала не больше, чем запахи дезодоранта, спермы или этот прозаичный рулон бумажного полотенца на ночном столике. Тибо нравится быть окруженным женщинами, их смехом. Ему нравится, когда они хлопают его по плечу, пересекаясь с ним в коридоре, и когда проститутки-старожилы дерзко притворяются, что упрекают его за неверность. Ему нравится даже подготовительный процесс, за которым он следит, не выпуская ничего из виду: расстеленные крестом на покрывале полотенца, презервативы, что мы достали из наших мини-сумочек, бесцеремонность девушек, раздевающихся перед ним, продолжая разговаривать и грубо вытирать те части тела, которые только что подмыли в биде.

— Ну и как у тебя дела?

— Все хорошо.

— Я уже думала, что ты пропал.

— У меня были проблемы со здоровьем.

— Вилма рассказала мне. Ты был в больнице, так?

— Вилма сказала тебе?

— Из уважения, ты же знаешь. Мы говорили о том, что ты не приходишь. Она беспокоилась о тебе.

— Это мило. Мне сделали операцию на сердце. Пришлось две недели полежать в постели.

— Но теперь тебе лучше? Все прошло?

— Да, но доктор предупредил, что я должен завязать с кутежами, наркотиками и девочками. Хотя бы на какое-то время.

Он полностью голый сидел напротив меня, я сидела, скрестив ноги, и отлично видела его печальные глаза.

— Не скрою, что мне немного грустно. Я так привык гулять, быстро ездить, не спать… У меня всегда были планы, которые радовали меня. Как приходить сюда, например. Но с тех пор как я остался без работы, у меня меньше денег, поэтому я и прихожу реже. Мне скучно, вот и все.

— Займи себя чем-то другим. Почитай немного.

— Я только закончил огромный том Франзена — неплохое чтиво. Но мне не хватает всего этого.

— Подожди немного. Почитай Филипа Рота, тебе понравится.

— Я предполагаю, что зашел слишком далеко. Десять лет назад я бы и представить не мог, что что-то подобное случится со мной. Я трахался без остановки, слишком много пил… Думаю, я расплачиваюсь за это сегодня. Даже не говоря о деньгах. Понимаешь, я приходил сюда четыре, пять раз в неделю, и никаких трудностей с эрекцией у меня не было. Сейчас я хорошо понимаю, что, если не подождать три дня перед следующим визитом, мне будет трудно. Со мной будет нудно. Мне уже не тридцать, — улыбается Тибо, которому только-только исполнился сорок один год. — Вдруг жизнь стала казаться мне пустой. Я похоронил отца шесть месяцев назад, не знаю, рассказывала ли Вилма тебе об этом…

— Нет. Мне очень жаль.

— Это очень странно — хоронить отца. А для мужчины, может, даже более чем странно. У меня нет ни сестры, ни брата. Я посмотрел на опускаемый вниз гроб и подумал: это странно, что уж там. Подумал, что следующий на очереди. В голове мне все еще пятнадцать лет, я все еще сын. А теперь мой отец мертв, а у меня ни жены, ни детей… Если бы я мог гулять, это хотя бы отвлекало меня от раздумий.

— Почему ты не найдешь себе какую-нибудь миленькую женщину?

— И когда я буду видеть всех вас?

— Ты будешь поступать, как и все остальные, будешь все равно приходить к нам. Будешь поступать не по правилам.

— Мне нужно бы повзрослеть в один прекрасный день.

— Никто никогда не говорил, что это обязательно. Тибо лопается от смеха и прижимает меня к себе.

Я чувствую биение сердца в его груди, и мне нечего сказать. Может, оно стучит чуть медленнее, чем обычно?

— Нет, брак… Не уверен, что это для меня. Я женат на этом месте, мне этого достаточно. У меня несколько супруг в неделю, и мы никогда не ссоримся.

— Не беспокойся. И такой день наступит. У нас у всех есть паршивые периоды.

— А ты как? Работа над книгой продвигается?

— Продвигается потихоньку. Сейчас у меня голова не тем забита.

Ты пишешь там обо мне?

— Надо бы!

— Ты знаешь, что, если тебе нужны истории, мы можем пойти выпить по стаканчику, и я расскажу тебе о моем большом опыте в качестве клиента!

— У меня есть твоя визитка. Когда я снова засяду писать, то позвоню тебе.

Его визитная карточка, действительно, все еще лежит во внутреннем кармане моей сумки. Иногда я думаю о том, чтобы позвонить ему, убежденная, что его бесцеремонность, возможно, поможет мне начать писать, нажмет на какой-то внутренний рычаг, но, в реальности, я знаю, что у нас с ним одна и та же проблема. Мы ждем выхода одной и той же книги, оба боимся плохо ее написать и испортить истории, которые храним внутри себя, тогда как в первозданном виде они больше похожи на притчи.

С любым другим клиентом я дождалась бы конца работы, прежде чем завести подобный разговор, но Тибо не нуждается в какой-то особой обстановке, чтобы вспомнить, для чего он здесь. Ему вполне хватает спектакля голого тела. У него уже стояк, он кусает мою губу, и взгляд его возбужденный: Тибо уже не помнит, о чем мы разговаривали только что, и вообще, разговаривали ли мы. Если бы Тибо был женщиной, из него вышла бы идеальная проститутка.

«Ну, расскажи мне, часто ли тебя тут снимают? Расскажи». Он задает этот вопрос Вилме, Эсме, всем женщинам, вот уже долгие годы работающим здесь и пребывающим в хорошем настроении, только если их часто снимали. На этом заканчивается вся его фантазия: иллюзия мужчин, воображающих, что только они за все платят. Так и подмывает ответить ему на этот вопрос: «А ты как думаешь, братишка?» Я, кстати, обдумывала этот вариант, но после вспомнила его грустные глаза и тихо прокудахтала: «Сегодня четыре раза».

Что, кстати, неправда, так как я только что пришла на работу, но это, конечно, не то, что Тибо хотелось бы слышать.

Beware My Love, Wings

Попрощавшись co всеми разом, Лотта наконец спускается по лестнице, толкает дверь сада, и ее засасывает суета торговой улицы. В ее руке — большое кофе латте, а в голове — мирные планы: почитать в парке, находящемся в нескольких метрах отсюда. Запахи из соседнего турецкого ресторана, напоминающие ей о работе, когда она приходит сюда утром, становятся ароматом свободы, когда трудовой день подходит к концу. И так, по щелчку пальцев, она забывает сегодняшних клиентов. Она становится просто девушкой с кошельком, полным денег. Она устала, наверное, как устает учительница физкультуры или массажистка. Надо сказать, что это приятная усталость — ничего общего со страданием, что могли бы представить себе никогда не бывавшие в борделе люди. Это усталость, обещающая хороший сон в самом разгаре дня. Сейчас прекрасно было бы помочить ноги в озере. Лотта хорошо поработала, и город, к которому она вернулась, кажется, открывает объятия ей навстречу. Завтра она пойдет загорать на озеро Ванзее — она заслужила этот отдых после двух дней в сумрачном доме, где тела становятся равномерно бледными, как молоко с гранатовым соком.

Лотта присаживается на траву поближе к асфальту. Какое удовольствие смотреть на коллег, которые уходят, и на тех, что приступают к вечерней смене. Яростно сконцентрированная Эсме верхом на велосипеде начинает трудный подъем к Дому. Таис тащит свою огромнейшую спортивную сумку, внутри нее расположились две пары туфель на каблуках — она надевает их каждый день — и одежда под любое настроение. Видеть мир, людей, продолжающих работать, зарабатывать деньги, выстраивать свой личный комфорт, посылать вечерним девушкам скромную улыбку, на которую те, может, ответят, а может, и нет, вот одно из удовольствий конца рабочего дня. Это удовольствие ничто не в состоянии испортить. Кроме, может быть, одной вещи, и нужно быть проституткой, чтобы понять это: в течение часа, ну или хотя бы на то время, пока вы курите первую сигарету, вам бы в идеале не слышать звука мужского голоса. А главное — не слышать, как этот мужской голос обращается к вам. Однако всегда найдется кто-то, кто рискнет на это с глупо самодовольным видом. Поэтому, вынимая из сумки книгу и с нетерпением возвращаясь к месту, от которого клиенты много раз отрывали ее, Лотта видит, как над ее собственной вдруг нависает чужая тень. Она на миг загораживает солнце, и одно тихое слово вдруг перекрывает стрекотание птиц и детский смех из соседней школы: «Привет!»

С секунду Лотта колеблется, подергиваясь от ярости. так как она узнала голос, узнала давящую тень, даже плотность тишины, и все это — не подняв на него глаз. Вот он, Хайко. Держит руки в карманах. Он появился из ниоткуда с грустной улыбкой на губах. Лотта собирает в себе все самое душевное, ту вежливость, что она оставила в своем шкафчике в Доме, и улыбается: «Ах! Что ты тут делаешь?»

Она прекрасно знает, что он здесь делает. Хайко, должно быть, дождался, пока она выйдет, и незаметно пошел за ней. Должно быть, он ждал конца ее рабочего дня и шел за ней по пятам, вдыхая запах ее духов и разглядывая попу, которую видел лишь наполовину голую, частично скрытую подвязками. Должно быть, он подождал, пока она устроится на траве, боясь разозлить ее, обдумывал, что сказать, как подступиться к ней, а потом решил понадеяться, что она, возможно, поверит в счастливое стечение обстоятельств. Как будто она могла забыть, что он живет в километрах отсюда и что, кроме посещения Дома, ни у кого обычно нет никаких дел в этой районе. Именно поэтому, присаживаясь подле нее на корточки, он честно признается, не переставая улыбаться: «Ты мне как-то сказала, что мы могли бы выпить кофе, и я подумал, что, может быть, сегодня?»

Представляю, как ее охватывает ненависть — ненависть к самой себе, так как она отлично помнит, как сказала это в тот день, когда Хайко, казалось, собирался остаться в комнате навечно. Ненависть к нему, потому что ну кто, если не клиент, мог понадеяться на подобную вещь — выпить с ней кофе? Почему бы не сегодня, Хайко? Серьезно, почему бы не сегодня?

Лотта забыла, что в каждом клиенте дремлет мужчина, надеющийся стать чем-то большим, чем мсье, который платит. Она часто думала о том, чтобы перестать видеться с Хайко. Говорила себе это, наверное, в каждое его посещение с тех пор, как он обмолвился полусловом, что влюблен в нее (хотя разве можно говорить о «полуслове» в таком узком пространстве, как бордель?). Правда, потом она заходила в зал знакомств и видела его светящееся от счастья лицо и сумку, набитую подарками, и всякий раз ей не доставало смелости: что-то ребяческое и нежное в ней размякало перед тем, каким радостным он казался при виде проститутки. Хотя именно в такие моменты и стоило отказать ему, так как то же самое «что-то» мгновение спустя душило ее приступами гнева. Маленькая капризная девчонка, постоянно жаждущая комплиментов, раздражалась от его влюбленных взглядов, от того, как он старательно сдерживал себя, чтобы она могла кончить (хоть эта надежда и была столь же напрасна, как и надежда встретиться с ней вне Дома). Раздражение превращалось в отвращение. От спонтанной, отчаянной эрекции этого красивого, от силы тридцатилетнего парня она чувствовала себя неуютно. Она осознавала, что торгует своим телом. Месяцы этого вида деятельности со стариками, страшными и толстыми, еще ни разу не вызывали у нее подобного чувства. Она угадывала очертания его затвердевшего пениса еще до того, как Хайко разденется, и ее сразу же душило желание ударить его. В ярости она считала минуты, пока он был под душем, находя, что время течет одновременно слушком медленно и слишком быстро. Она мимоходом надеялась, что он расквасит себе лицо, выходя из ванной. Но этого никогда не происходило, конечно же. Хайко ни за что не допустил бы подобного: он приковылял бы со сломанной ногой. Кстати, почти так и случилось прошлой зимой. Упав с велосипеда, он вывихнул себе запястье и появился у нас испачкавшийся в растаявшем снеге. Лотте пришлось сесть сверху и выполнить всю работу за него. Она громко врубила Pixies, чтобы не слышать, как он мечется между жалобными стонами и экстазом. В любом случае она уже давно с трудом выносила каждый исходящий от него звук. И, как всегда, в попытке дойти до финала этой неприятной задачи, не показав свое плохое настроение, она, сидя спиной к нему, старалась не дотрагиваться до его руки, поднятой как флаг. С ним постоянно было много работы. Хайко приходил в восторг от поцелуев с глубоким проникновением языка, которые она позволила ему, когда еще не испытывала ненависти, и в которых не могла отказать ему теперь, не раскрыв при этом своей неприязни. Он подолгу лизал ей киску, вовсе не обижаясь, что чувствует там смазку, использованную ею, чтобы не принимать его совсем сухой. И чтобы муки заканчивались быстрее, Лотта имитировала оргазм, полный нетерпения — будто ржание коня. Плюс — он достигал оргазма, но недостаток ее уловки был в том, что она с постоянством возвращала Хайко к ней. Смутный запах спермы, поднимавшийся, когда Хайко снимал наполненный презерватив, этот запах, обычно ассоциирующийся у нее с хорошо выполненной работой, пробуждал в Лотте яростное желание протестовать. Иногда ее даже подташнивало, и она скрывала это, нагибаясь к радио и меняя музыку. Лотта следила за тем, чтобы не ставить свой собственный плейлист во время встреч с ним: не хотела, чтобы хоть какая-то из песен напоминала ей именно о Хайко. И когда наконец она оборачивалась и видела его прилегшим там с закрытыми глазами и пенисом, снова принявшим безобидные размеры, на нее находило странное чувство вины. Она начинала недоумевать, как могла ненавидеть его до такой степени и как мог он верить в обратное настолько, что достигал оргазма. Ее разрывало от чувства жалости к бездонной мужской глупости. Мужчины глупы в момент эрекции, это ни для кого не секрет, но, опустошив придатки яичек, ума у них не прибавляется, они даже тупее становятся на самом деле. Мягкими, как ягнята. Светящиеся, присмиревшие от иллюзии того, что подарили женщине оргазм, они готовы снова вкусить эту ложь. Пока он пребывал в таком уязвимом состоянии, Лотта могла бы воспользоваться случаем и дать ему понять, что больше не хочет видеть его. Плохо сформулированное объяснение жгло ей губы, но тут Хайко вываливал свои подарки, чаще всего — коробку шоколада. И становилось поздно. Эти шоколадки, за которые он отдавал целое состояние во французском магазинчике в районе Митте и которые Лотта находила слишком горькими, становились новым поводом, чтобы отодвинуть на следующий раз невозможное объяснение. Ей не хотелось знать, что произойдет: оставит ли Хайко шоколад или заберет с собой (к чему она была равнодушна, по сути, но предпочитала избежать показательных спектаклей щедрости или нетактичности), станет ли он плакать, разозлится ли он. Но в особенности казалось очевидным, что он безнаказанно отнимет у нее пятнадцать минут, потратив их на споры, начнет защищаться. Она не сможет упрекнуть его за эти пятнадцать минут, потому что в голове Хайко время, проведенное с Лоттой, состояло из частичек вечности, а не из минут, каждая из которых стоит определенное количество евро. Лотта не смогла бы всучить ему просто так правду о том, что кто-то другой поджидает ее, каким бы очевидным это ни было. Нет, если бы она решилась заговорить сейчас, его пришлось бы выпроваживать из комнаты ложкой для обуви и у нее не осталось бы времени даже на то, чтобы выкурить сигарету и прогнать воспоминания о раненном в сердце Хайко перед следующим клиентом. Она была бы вынуждена носить в себе вызванное им раздражение из комнаты в комнату, и к нему прибавлялось бы раздражение от других клиентов, так как подобные сцены преследуют вас весь день. Поэтому Лотта брала одну шоколадку, благодарила Хайко и, выпроваживая его, обещала, что они выпьют кофе в городе, просто чтобы он ступил, в конце концов, за порог комнаты. А он снова оборачивался к ней три, четыре раза, возвращаясь к двери, требуя поцелуй напоследок, потом последний поцелуй, а потом по-настоящему последний, видимо, уже считая в голове дни до следующей встречи с Лоттой и вырывая у нее по одному прикосновению губ за каждый день, что они проведут в разлуке. Иногда это обещание давало нужный результат: Хайко отчаянно кивал головой, уверенный, что до него ни один клиент не получал подобного обещания от проститутки, чье терпение было на исходе. И хоть Лотта ни разу не позвонила ему (ей даже не приходила такое в голову), он, довольный, убегал с невероятной скоростью. Убегал вместе с полученным обещанием свидания, как будто этому обещанию нужен был свежий воздух, чтобы выжить.

Лотта смутно верила, что в надежде на это он будет дожидаться ее звонка и больше не придет в бордель, но он возвращался и, казалось, ни в чем ее не упрекал. Каждый вторник сразу после обеда Лотта могла рассчитывать на его присутствие, как на неизбежность смерти. Обычно в воскресенье вечером, когда расписание девушек публиковали на сайте, он первым звонил, чтобы записаться к ней.

Хайко становился все мрачнее и мрачнее, и домоправительницы стали звать его Der Trauriger, то есть «Грустный». Когда Лотта появлялась в зале знакомств, он непременно вскакивал с кресла, будто его долго там сдерживали, и улыбался, как обычно, но с меланхолией в глазах. И это напрягало больше, чем его прежний энтузиазм, если, господи, такое вообще возможно. Он увядал. Как-то раз, погрузившись в какую-то внутреннюю драму, он решил больше не возвращаться, при этом он долго высказывал Лотте свое отчаяние: он был несчастен, он не видел, куда все это ведет их, он зарабатывал меньше, чем прежде, ему хотелось сохранить хорошие воспоминания… Но две недели спустя, видимо, испугавшись, он примчался назад. Должно быть, понял, что никто не был в проигрыше, кроме него самого. Он выказывал прекрасное расположение духа, граничащее с истерикой. Это был мужчина, смирившийся со своей худой долей. Устав ждать от Лотты слишком многого, он обещал вести себя как разумный человек, который радуется тому малому, что получает от нее (Хайко не подозревал, что то, что ему казалось мизером, показалось бы высшим классом другим, менее влюбленным клиентам).

Но просветление его длилось недолго. Доказательство: разумный человек никогда не стал бы дожидаться Лотту у выхода с работы. По правде говоря, даже неразумный человек не стал бы так поступать. И тупица понял бы, что ничего от женщины не добиться, приставив ей нож к горлу. После того как он вел себя как сумасшедший влюбленный, Хайко решил примерить костюмчик преследователя. Опасаться его появления каждый вторник уже было достаточно тяжко, если теперь и внешний мир переставал быть безопасной территорией, что же оставалось Лотте?

Вот она и говорит себе, что, должно быть, пришел тот самый момент. Они сидят и пьют кофе. Они настолько близки друг к другу, что пьют кофе вместе, возможно, такого больше никогда не случится. Может, самое время отшить его? Трудно определить, догадывается Хайко или нет, потому что он болтает так, будто малейшая пауза в его монологе может прогнать Лотту. Он рассказывает о своей работе, о своем будущем путешествии… Болтливость — нельзя не признать полезность этой черты его характера во время ее работы, потому что так время проходит быстрее и она, загипнотизированная словесным потоком, немного забывает, что ненавидит его. Он ведь заплатил ей за это. Однако на улице, в этот идеальный погожий денек, когда книга дожидается ее с закладкой на все той же волнующей странице, Лотта не видит ни единой причины, почему она должна терпеть разговоры Хайко, не более чем если бы это был любой другой надоедала. Ужасное желание взбунтоваться рычит внутри Лотты, чье имя даже не Лотта с тех пор, как она захлопнула за собой дверь Дома. Хайко заговорил о статье, что прочитал в журнале по психологии. Он явно пытается что-то этим сказать: текст написан женщиной-психологом, чья клиентура состоит в основном из проституток. Ему кажется, что в статье мужчинам объясняют, что отношения, которые, согласно их воображению, завязываются у них в публичном доме, специально поддерживаются профессионалками, чтобы удержать клиентов. Продолжая говорить о той же самой статье, Хайко краем глаза поглядывает на Лотту. Он выдерживает несколько испуганных, безмолвных пауз в надежде, что она опровергнет все сказанное, что поклянется ему, что отношения между ними — истинные. Что же это, если не начало разговора, который она думала завести?

Лотте хотелось бы объяснить этой женщине, полной хороших намерений, что она ничегошеньки не поняла про бордель. Что она совсем не поняла, что требуют от женщин в таком борделе, как Дом, ничего не поняла об учреждениях, где сотрудницы отрабатывают с клиентами по четверти часа, обслуживая более пятнадцати мужчин за день. Даже со всем желанием встать на их место эта психолог никогда не поймет, каким образом складывается привязанность или раздражение у этих девушек и какие механизмы выживания удерживают их от того, чтобы выразить то или иное. Девушки, работающие в тех денежных заведениях, перед которыми мужчины выстраиваются в очередь, вовсе не обязаны быть в хорошем настроении. Если один из клиентов не доволен общением с ней, десять других ожидают своего часа, и так каждый день. Двести девушек и в три раза больше мужчин — счет можно вести без конца. Так какая разница, придет ли клиент снова или нет?

Ей следовало бы сказать Хайко: «Я любезна, потому что любезен ты! Я разговариваю с тобой, потому что у меня создается впечатление, что я немного знаю тебя, и это объясняется тем, что мы просто регулярно спим вместе. Я такая с тобой, потому что я, видимо, плохая проститутка. Я плохая проститутка, потому что, уходя от меня, ты не научился тому прагматизму, который приобретают клиенты моих коллег и который убивает малейшую надежду на дружбу. Я плохая проститутка, потому что ты не видишь разницы между тем, как я отдаюсь тебе, и тем, как сделала бы это любая другая девушка бесплатно. Я мирюсь с этим, и это дает тебе надежду, а значит, я плохо делаю свою работу. Я проститутка, которая причиняет тебе боль, а мы, шлюхи, не должны быть такими».

Вечер мягко опускается на город за спиной у Хайко и Лотты. Со стороны они похожи на пару, на влюбленных, которым нечего сказать друг другу, или же на настолько крепкую пару, что даже тишина несет в себе смысл. Скоро Лотта соберется и встанет, настроенная пойти почитать где-то, где никто не сможет ее узнать. Она выдумает что-то про ужин у себя дома, и Хайко будет смотреть, как она тщательно отряхивает свои штаны, а потом ответит: «Я посижу еще немного». Он неосознанно положит руки на след, оставленный Лоттой на траве. В метро по дороге домой Лотта быстро, не оставляя себе возможности передумать, отправит сообщение Инге: «Больше никаких встреч с Хайко, спасибо». Она подумает, что напрасно все зашло так далеко, но вдруг почувствует, как тяжкий груз сваливается с плеч. И в следующий вторник, в час, когда она должна была встретиться с Хайко, Лотта будет первой из девушек, вышедших знакомиться с группой итальянцев, приезжающих каждый год по случаю Международной зеленой недели.

Who Loves the Sun, The Velvet Underground

— Детки мои, какой день!..

Гита опускается на софу, закутанная в кимоно ржавого оттенка, которое она, подобно боксеру, натягивает в перерыве между клиентами. Она вышла к нам после целого часа, проведенного в Студии. Принимая душ с утра, я подсчитывала сухие удары ее плетки. Теперь же Гита, прекрасная, покрытая жемчужными капельками пота, со светящимися глазами аккуратно собирает свою светлую гриву в хвостик, как у студентки. Она снимает туфельки и разминает покрасневшие пальцы ног.

— Я так его исхлестала, что даже не знаю, вернется ли он, воркует она тембром голубки, плохо воспитанной голубки, которой наплевать на клиента, потому что мужчины передрались бы за свидание с ней.

Они вырастают как грибы. Стоит только открыть дверь, и вот уже появляется новый с цветами в руках и обеспокоенной улыбкой на губах. Они едва дают ей время на передышку. Кстати, и теперь, смотря на то, как она скручивает сигаретку перед полной чашкой кофе, мне хочется сказать ей, чтобы она не устраивалась слишком удобно. С моего поста наблюдения за шторой я заметила Доктора. Инге предупреждает его, что Гита немного задержится, и тот знаком дает понять, что не торопится. Инге возвращается к нам и скромно кладет руку на обнаженное плечо Гиты. Пока та заливается от смеха, рассказывая, как она отстегала своего предыдущего клиента, Инге тихо произносит:

— Пришел добрый Доктор.

Гита останавливается, а Инге добавляет:

— Какой элегантный мужчина! Всегда одет с иголочки. Была бы у них у всех такая манера подать себя, да?

И вот большие недоумевающие глаза красавицы Гиты выкатываются из орбит. Она натягивает свою профессиональную маску хорошего настроения и вваливается в зал, где ее ожидает Доктор. Мы ничего не слышим, никаких проявлений искренней радости, но зал должен быть полон дрожащей от любви тишины, которую он приносит вместе со своим слишком замысловатым парфюмом. Он смотрит на нее, вдыхает ее глазами и носом, каждой порой своей кожи, не осознавая, что в ее голове уже пошел обратный отсчет. Не слыша мысли, копошащиеся в ее голове, пока он принимает душ и снова одевается, чтобы не навязывать ей свою наготу, подобно другим клиентам, которые выкатываются как шарики из ванной комнаты голыми — голыми и со стояком. И как он мог догадываться, что именно эту его тактичность Гита терпеть не может, как и все, что его касается? Гите вовсе не хочется ни раздевать его, ни притворяться, что она не знала о его эрекции. Кстати, зачастую ее и нет, настолько непомерно и ужасно Доктор изголодался по ней. Если бы этот голод атаковал его желудок, мужчина не смог бы съесть ни кусочка.

Было время, когда Гиту каплю волновали его нежность и медлительность, с которой он входил в нее — еще один симптом голода, заставлявшего его овладевать ею с осторожностью, словно поедая кусочек за кусочком. Ей нравилась эта нависшая тишина, ее возбуждала железная выдержка Доктора. Она даже кончала с ним два или три раза. И теперь корит себя, уверенная, что он почувствовал это и, подобно многим другим мужчинам, спутал этот спазм с началом романа. Даже влюбленный доктор не может представить себе оргазм у женщины, не воображая себе, что она испытывает к нему хоть что-то, смахивающее на нежность.

Теперь он стоит нагим перед ней, и ему тяжело дышать. Она лежит на кровати как королева. Он почти не смеет вдохнуть. Он рад инициативам, которые она предпринимает и которые никогда не меняются. Не они, а его обожание придает их встречам наедине оттенок новизны. Он замечает, что на ней сегодня цвет, подходящей ей меньше остальных — зеленый слишком светлого тона для ее бледной кожи. Однако эта ошибка в выборе абсолютно не делает ее менее красивой, напротив, Гита кажется более человечной. Он представляет ее дома в пижаме, как она подбирает одежду на следующий день, как поспешно перебирает пальцами зеленый сатин, чтобы побыстрее заснуть. Он думает, что она впервые надела этот комплект и что жаль денег, отданных за него. Кстати, в потраченной ею кругленькой сумме есть доля и его денег. От этой мысли его сердце стучит чаще, впрочем, для этого органа мысль о Гите — ежедневный источник упражнений. Он замечает, когда она плохо спала ночью. Когда гуляла допоздна. Когда слишком много курила накануне. Когда чем-то озабочена. Когда у нее месячные. Он чувствует внутри нее губку для впитывания крови. Он видит также, когда она кончает, а как иначе? И дело не в том, что он медик по профессии, дело в том, что он влюблен. И когда она симулирует, он не воспринимает это как хитрую уловку, скорее — как деликатность любовницы, по каким-то тайным и важным причинам не захотевшей испытывать оргазм. Он с нежностью относится к профессионализму, проявляемом ею даже в плохом настроении. Будто она лишь играет роль проститутки. Будто все это только спектакль, в котором он участвует по собственному согласию. У него кровь гоняет туда-сюда, когда он перехватывает взгляд ее спокойных, задумавшихся о чем-то другом глаз, взгляд, противоречащий плавным движениям ее великолепного зада. От этого ему хочется потянуть ее за волосы, и он бы обязательно это сделал, если бы нашел в себе смелость решиться на такое. Но Доктор — очень хорошо воспитанный немец из строгой протестантской семьи. Ходить в бордель, вне зависимости от того, придерживается он своего воспитания или нет, — это уже верный путь в ад — на земле или еще где, рано или поздно. Так еще и обращаться с девушкой так, как он никогда не обращался со своей женой, — этот соблазн он всегда быстро отбрасывает в сторону. В этом мужчине есть что-то от графа Мюффа, что-то способное пробудить толику Нана[9] в Гите. Он не так глуп, чтобы надеяться на ее оргазм при каждой их встрече, слава богу, но он постоянно рассматривает ее лицо, пока двигается сверху. Другие довольствуются тем, что разглядывают груди, зад, влагалище — это трио, нарисованное для любви, простое и красивое, как пейзаж. Он же рыщет в поисках зеркала, пусть маленького, или стекла, где бы отражалось лицо Гиты в те моменты, когда ей надоедает лежать на спине с ногами, обвитыми вокруг его плеч. А так бывает очень часто. В бешенстве Гита спрашивает себя, зачем нужно изменять жене, если все равно трахаешься в позе миссионера. Для кого-то другого это замечание было бы, скорее всего, резонным, но любовь, любовь… От постоянного недовольства им Гита забывает, какой незначительной мелочью можно утолить жажду влюбленных людей, поэтому его скромные запросы утомляют ее. Его манера шептать «Посмотри на меня» кажется ей извращением, удовлетворить которое невозможно. Если бы это было для любимого или хотя бы желанного мужчины, открыть глаза было бы жгучим проявлением порыва чувств. Но с Доктором она опасается, что он заметит ее презрение или равнодушие. Придать себе яростный вид, спрятаться за своими веками, будто он покушается на ее застенчивость, — все это не нравится ей. Переворачиваясь на живот, она полна решимости, что больше они не увидятся, что она оставит стикер на доске, запрещающий кому-либо записывать Доктора к ней.

Это продолжается уже два года.

После того, как то, что он называет любовью, а она — в высшей степени кабалой, заканчивается, наступает облегчение, и от этого ее решимость тает. Она вновь вспоминает о тех днях, когда он помогал ей с административными делами, о дне, когда она была сильно больна. Тогда она позвонила ему и он пришел к ней в семь утра с сумкой, набитой антибиотиками, не прося ничего взамен, даже поцелуя в качестве оплаты за оправдания, которые он должен был скормить жене, оставляя ее и детей в такую рань.

Гита меняет постельное белье и вспоминает то утро, когда она с горящим горлом проковыляла к своей двери, чтобы открыть ее. Он был в костюме, под глазами — едва заметные мешки. Только вот в этих глазах от одного ее звонка зажегся свет. Он прошел дальше по коридору, держа сумку в одной руке, а в другой — горячий шоколад. Он пришел в негодование, увидев ее босой, и приказал ей вернуться в кровать, пока сам мыл руки. И Гита, забираясь под одеяло, думала о том, что, если она не оплатит ему консультацию, нужно будет сделать в его отношении какой-то жест, пусть даже с температурой под сорок… Одна ко он присел на край кровати, открыл сумку, задал вопросы, которые врач задал бы своему пациенту, рассмотрел ее горло при свете настольной лампы. Он был абсолютно нейтрален и равнодушен к плохому запаху у нее изо рта, обложенному языку, к гною, виднеющемуся глубоко в горле, а Гита чувствовала себя как рабочий, позволивший своим инструментам покрыться грязью. Поставленный им диагноз, ангина, был предсказуем. Он дал Гите две таблетки, выставил на ночном столике около шести разных флаконов. Выпив первые лекарства, Гита сразу почувствовала себя лучше, и, пока она смотрела, как он собирает свои вещи, ее охватила нежность. В этот момент она находилась под абсолютной властью трагедии, героями которой являются они оба, пусть и в разной степени.

Может быть, дело в том, что она больна и склонна сентиментальничать, и в том, что перспектива проснуться с меньшими страданиями так обнадеживает… Гита вдруг увидела этого мужчину, ничем особо не отличающегося от других и уж точно красивее, чем большинство. Он рассматривал ее комнату во время их обоюдного молчания — Гитино убежище со стенами, обклеенными постерами, фотографиями, Гитин бардак, вещи, разбросанные повсюду, полку с книгами, коллекцию обуви. Она слабо осознавала, что ее образ у него в голове приобретает форму, которой никогда не было, несмотря на часы, что он провел, уткнувшись носом в складки ее тела. Гита не сомневалась, что он предпочитает ее такой — в пижаме и почти неспособную разговаривать, а не накрашенную, причесанную и затянутую в подвязки, потому что влюблен в нее и потому что теперь, в окружении грязных трусов и пустых бутылок от кока-колы, он ближе к правде, которую, он твердо уверен, ему хочется узнать. На время Гита перестала быть проституткой или пациенткой: она молодая женщина, в которую — все по порядку — он мог бы влюбиться, чьей компанией мог бы наслаждаться в течение нескольких месяцев. Женщина, ради которой он задумался бы о дорогостоящем разводе и от которой вернулся бы к жене, как возвращаются почти всегда. Они были у нее дома, не в борделе, и от этого она тоже могла бы влюбиться. Они измучили бы себя до глубины души тайными свиданиями, ресторанами и странными гостиницами. Они придумали бы себе что-то, похожее на жизнь, что вечно оставляло бы их на грани фрустрации до тех пор, пока они не осознали бы яснее некуда, что отношения не приносят удовлетворения. Будучи свободной маленькой птичкой, она в свои двадцать шесть влюбилась бы в другого, они расстались бы тысячей возможных способов. Гита увидела, как все эти варианты отразились у него на лице, и на короткий миг задумалась о том, что, возможно, он мог бы стать не просто клиентом, мог бы иметь другой аромат, помимо мыла из борделя, и что этот аромат мог бы ей понравиться. Она пожалела о презрении, что он вызывает у нее обычно, вопреки своему и ее желанию, — непреодолимое презрение, что вызывают мужчины, влюбившиеся в женщин, которых оплатили с той именно целью, чтобы не любить.

Гита облокотилась на подушки, вкладывая последние силы в то, чтобы приоткрыть свои маленькие и заострившиеся от температуры груди. Пусть ее рот и был вне игры, он все же мог взять ее сбоку, быстренько. Она была так горяча, что это точно не продлилось бы долго. Девушка снова готова была отдаться, ненавидя в его лице всех мужчин, способных трахнуть женщину при смерти, главное — чтобы задница ее была еще твердой, а сама она — теплой… Но Доктор, казалось, не видел ее грудей, а если и видел, то с клинической холодностью своей профессии. Он улыбнулся ей, поправил одеяло, и от этой улыбки она почувствовала себя порочной и жалкой — она и вправду решила, что он настолько гадкий?

С секунду Доктор наблюдал, как она пьет принесенный им шоколад. Пусть, главное, не пьет ничего слишком горячего, от этого будет только хуже. Пусть спит. Пусть отдыхает и не ходит на работу дней десять.

— Спасибо, — со вздохом сказала Гита, вкладывая в свой взгляд всю благодарность, которую рассчитывала выдать ему на боку.

Перед тем как покинуть комнату, Доктор, кажется, заколебался, а потом заявил серьезно, так что тень показалась на ее угловатом лице:

— Знаешь, я сразу же забуду твой адрес. Тебе не стоит переживать.

Гита улыбнулась и ответила, что и не думала беспокоиться. А на деле вдруг резко ощутила облегчение и, как ни странно, именно беспокойство, потому что до этого она не осознавала, во всяком случае отчетливо, что он теперь знает ее домашний адрес. Та часть ее мозга, что мыслит, ни с того ни с сего принялась обдумывать все те неприятные меры, к которым можно было бы прибегнуть, если бы он стал доставать ее. Например, переехать или позвонить в полицию. Ей хотелось бы верить ему, но можно ли доверять влюбленному мужчине?

Факт в том, что можно. Да. Рассчитывать на его обещание никогда не звонить в ее дверь. Что касается того, чтобы забыть адрес любимой женщины по заказу, — не верю, что такое возможно. Особенно, когда эта женщина, которую ты привык видеть два раза в неделю, вдруг ни с того ни с сего исчезает. А именно так Гита и поступила. Как-то раз во вторник она появилась в борделе, отработала свою смену, сказала «До завтра», и больше мы ее не видели. Домоправительницы звонили ей, чтобы она пришла забрать личные вещи, но им отвечал лишь голос стандартного автоответчика, а через какое-то время металлический голос проинформировал их, что данного номера больше не существует. Ее шкафчик так и остался закрытым на ключ, а на нем продолжала висеть этикетка с выведенным фиолетовыми буквами именем. Она отыскала его в какой-то книге, и оно никак не походило на ее собственное, но девушка отзывалась на него, когда к ней приходил клиент, пока она курила на балконе, потерянная в собственных мыслях. В один прекрасный день ее фотографии на сайте исчезли, но я уверена, что какой-нибудь мужчина сохранил себе снимки с экрана. При первом взгляде ее фотографии можно было бы назвать смешными: Гита лежала, стояла, спиной, лицом, на четвереньках в самой вульгарно украшенной цветами комнате Дома. На самом же деле эти фотографии восхитительны, потому как ее глаза на них не отретушированы, и от этого разгул роз и маргариток, дебош пастельного органди кажется почти болезненно серьезным. Ни разу, несмотря на нехватку места, мы не решились силой снять железный замок со шкафчика, чтобы освободить его для вещей новенькой, и часть Гиты осталась здесь — на самой верхней полке. Часть красавицы Гиты, которая будто исчезла с земной поверхности.

Когда Доктор пришел в бордель через два дня после исчезновения Гиты, о котором Марлен уведомила его по телефону, Лотта, Биргит и я, спрятанные за шторой, видели, как он заходит в зал.

— Бедный мужчина, — вздохнула Биргит, возвращаясь к чтению.

Лотта пошла поговорить с Доктором. Он походил на человека, потерпевшего кораблекрушение и цепляющегося за доску, чтобы вдохнуть еще немного воздуха. Он надеялся на новости от Гиты, и, когда Лотта ответила ему, что их не было ни у кого, наступила бесконечная мертвая тишина. Доктор схватился руками за голову, и Лотта, уже начинающая нетерпеливо переступать с одной ноги на другую, чтобы чем-то себя занять, не решаясь в то же время прервать мысли этого потенциального клиента, заметила, что все его ногти, обычно чистые, почти как у женщины, были искусаны до крови. В этом мужчине лет за сорок жил нервный подросток, в котором отсутствие Гиты пробудило худшие маниакальные привычки. Лотта испугалась, как бы он не взорвался и не стал грозиться разнести здесь все в пух и прах, если ему не скажут правду — что Гита просто больше не хочет его видеть. Однако это не было в стиле Доктора, и, охваченная жалостью, Лотта почувствовала, как ее собственная рука отдаляется от тела и оседает на плече мужчины. Он поднял к ней полные боли глаза сумасшедшего:

— Кто похож на нее?

Bluebird is Dead, Electric Light Orchestra

«Ты знаешь, я поджидал ее у дома. Я поклялся, что никогда этого не сделаю, но неделю спустя мне показалось, что я сойду с ума. Медсестры смотрели на меня как на другого человека, а это ты замечаешь сразу, когда проводишь целые дни в окружении людей, у которых ты видишь только глаза. Я мог бы убить пациентов, настолько моя голова была занята ею. Я почти это сделал, если честно. Я чуть не забыл бинты в желудке мужчины. Со стороны это может показаться невозможным, примерно так же, как для вас забыть про презерватив, но вы не представляете, насколько это легко. Бинт становится одного цвета с внутренностями, и меньше чем через две минуты вы будете иметь дело с сепсисом или трупом. Я зашивал рану, думая о Гите, о квартире Гиты, когда медсестра положила свою ладонь мне на руку, — а этого никогда не случается во время операции.

Тогда, выходя с работы, вместо того чтобы пойти домой, я поехал в Митте и припарковался у ее дома. Я подождал, а потом увидел ее. С ней был мужчина. Мужчина ее возраста. Не за деньги, это было видно по тому, как она смотрела на него. Она еще никогда не была перед ним нагой, это тоже было понятно. Естественно, я тотчас же возненавидел этого мужика, но обрадовался я куда сильнее — у нее все отлично. Я переживал за нее. Это так глупо, где-то внутри я должен был подозревать, что ей просто все надоело. Нужно действительно быть глупцом, какими могут быть только мужчины, чтобы думать, что, если девушка исчезает, значит что-то не ладится у нее в жизни. Но все наоборот: она светилась от счастья. Я думал, что видел ее счастливой здесь, но я будто любовался закатом солнца в темных очках. Одно с другим не идет ни в какое сравнение. В руке она держала банку пива, из которой тот парень отпивал понемногу, и по ее смеху, по тому, как она пожирала его глазами, я понял, что они переспят друг с другом. И ей хотелось этого. С ума сойти, я вдруг начал видеть все, даже возбуждение на ее лице. Было темным-темно, но я почувствовал. Кто-то другой не увидел бы ничего, кроме очередной симпатичной девушки немного навеселе, которая в пятницу вечером готовится пригласить парня к себе. Она присела на подоконник окна на первом этаже, обвив руки вокруг шеи того мужчины. Я спросил себя, ради него ли она завязала с работой? Не думаю. Он был случайной встречей, пребывал в полном неведении о ее прошлом. Тут я понял, что был для нее лишь клиентом, потому что с ним она двигалась по-другому, светилась иначе. Со мной она просто отвечала на импульсы и не предпринимала ничего этакого: не запускала руки в волосы, не обнимала мои бедра своими ногами, не запрокидывала голову назад. Ужас, в какую апатию может вогнать вас правда. Я сидел там, в своей машине, слишком потрясенный, чтобы спрятаться. В моей голове кружили воспоминания о всех тех мгновениях, когда мне казалось, что мы были близки, когда мне казалось, что я получал от нее больше, чем другие. Тот раз, когда я пришел к ней. Тот спокойный момент в ее комнате. Тишина. Она лежала на простынях, а я сидел на кровати и рассматривал ее бедное, полностью белое горло. Тогда я не попросил у нее ничего более, я был рад этой близости между нами. Я в тот день размечтался, что она могла бы влюбиться в меня.

И тогда, наблюдая за тем, как она повисла на шее у того парня, я задумался, были ли машины, стоящие поблизости, действительно пустыми. Не увижу ли я в них силуэты других клиентов, заледеневших от страха, бывших клиентов, в чьих мыслях путаются те же самые разорванные в клочья иллюзии?

То, что она исчезла, даже не подумав предупредить, должно было стать мне намеком. Если бы я не был так глуп, то почувствовал бы запах других мужчин на ней. А я принимал его за ее собственный, и он нравился мне, как и все остальное в ней.

Я был просто клиентом. И когда, обвившись вокруг того молодчика, она посмотрела в мою сторону и увидела меня, я понял, что стал врагом. Ее глаза!.. Я видел лишь ее глаза, остальное было скрыто за плечом того типа. Это было за миг до их поцелуя. Она даже не моргнула, не сделала от удивления какого-нибудь случайного жеста. Я увидел только ее глаза, уставившиеся на меня, — огромные, испуганные, неподвижные. Испуганные. Ужасающиеся.

Знаешь, самое ужасное, когда у тебя есть жена, дети и любовница, — это не влюбиться в кого-то, с кем не сможешь провести более двух часов. И не то, что эти чувства безответны или заранее невозможны. Самое ужасное — это необходимость возвращаться домой с грузом развалившегося мира на плечах и делать все, чтобы никто не заметил этого. Найти силы, бог знает где, улыбаться и вести себя нормально, хотя каждую секунду этого спектакля развалившийся мир беспрестанно осыпается еще больше. И хуже всего то, что это возможно, это легко претворить в жизнь. И что мы поступаем так днями, неделями, целыми месяцами с этой зияющей дырой в сердце».

Mambo Sun, T. Rex

Чтобы вернуться в Кройцберг, Хильди садится на другой автобус. Я бы с удовольствием поехала с ней и выпила бы чашку кофе, но мне хочется спать, и глаза потяжелели от слез. Она удаляется, согнувшись под грузом своих печальных мыслей и сумкой с вываленным туда содержимым шкафчика. В автобусе на нее поглядывают старушки, думая, что дело в любовной драме, которую тяжело пережить, но боль от которой через пару дней будет излечена другим прохвостом. В их взглядах читается что-то среднее между жалостью и нежностью. Ребятня пялится на нее, из носа у них, как застывший воск, свисают сопли. Это могло бы быть трауром, личной трагедией — настолько шумно и упоенно рыдает Хильди. Никто не заговаривает с ней, никто не подходит спросить, в чем дело. И это то, что нужно, потому что Хильди не была способна на какие-либо выдумки. Она бы выложила все как есть, но кто бы понял? Место, где сотни мужчин вскарабкивались на меня в течение трех лет, только что закрыли. Эти слезы могут быть лишь слезами радости, или?..

Дома Хильди засыпает в одежде и просыпается после четырехчасовой сиесты, лишенной сновидений. Она ужасно проголодалась, хотя думала, что больше никогда в жизни не захочет есть. Глубокий сон, разорвавший ее день на две части, сделал утро таким далеким, будто оно принадлежало другому времени. Теперь и грусть, на деле, стала далекой, неясной — печаль без страданий, как будто не она, а кто-то из друзей потерял кого-то.

Пока она проглатывает оставшиеся со вчерашнего дня макароны, ей приходит эсэмэска: «Через час?»

Отправитель сообщения — мужчина, которого она никогда не видела. Они с ним начали переписываться с неделю назад, когда она поняла, что ей нужно отвлечься на что-то от своей грусти. Фотографии этого незнакомца заинтриговали ее. Хильди втискивается в черную, струящуюся комбинацию, не надевая под нее трусики. И пока ее сердце глухо бьется в груди под маленькими, отвердевшими от прикосновения ткани сосками, она направляется к парку, где они договорились встретиться. Стоит приятный июньский день, дневная жара, кажется, поднимается вверх сквозь почву. У Хильди тем утром было три клиента, и можно было бы предположить, что перспектива увидеться с мужчиной докучает ей. Однако Хильди с восторгом констатирует, что вся горит в ожидании и, несмотря на три года беготни из комнаты в комнату и секса с абсолютными незнакомцами, этот незнакомец возбуждает ее совершенно по-новому, потому что не платит ей, потому что она сама выбрала его. Даже больше чем возбуждение, она испытывает страх, и это чувство больно сжимает ей желудок. Страх, что она узнает мужчину в темноте. Страх ему не понравиться. Страх, что она разучилась делать это, что подхватила в борделе привычку сразу переходить к делу — что она опустит комбинацию и отдастся ему, прижимаясь спиной к дереву. При мысли об этом рот ее наполняется литрами слюны, но как объяснить это незнакомцу? К тому же этот тип не из таких. Пусть они об этом и говорили, Хильди чувствует, что он не запрыгнет на нее и не попытается поцеловать ее тотчас же. От перспективы того, что это произойдет не сразу, от перспективы ожидания у нее снова сводит внутренности, но вернуться обратно не в ее планах. Хильди, истоптавшая периметр Дома в несколько сотен квадратных метров в совершенно нагом виде и без малейшего намека на смущение, вдруг лихорадочно спрашивает у себя самой, как же она выглядит одетая, как смотрится ее попа в этой комбинации, видно ли в темноте, что ее соски набухли, а походка томно обмякла, как у женщины, бегущей на встречу возможному наслаждению, — она смутно на это надеется.

Когда она еще пребывала в самодовольном состоянии и не была уверена, что почтит его своим присутствием, раздавленная новостью о закрытии Дома и добитая собственными слезами вперемешку со слезами коллег, она храбро назначила незнакомцу встречу в пустынном уголке парка — настоящий призыв к изнасилованию. Она идет, и разговоры людей, кучкующихся вокруг переносных мангалов для барбекю, потихоньку остаются позади. Мирная беззаботность летнего вечера в Берлине становится глухой, будто во сне. Наступает тишина, и она кажется ей бесстыдным вмешательством в цепочку ее мыслей. Хотя, по правде говоря, она не думает ни о чем. Вот уже почти пятьсот метров у нее в голове ни одной мысли, только глаза внимательно смотрят вокруг. Она вздрагивает, заслышав за спиной мужские шаги. Она представила, что ее может увидеть кто-то, кого не видит она, и в тот момент выражение ее лица выдаст внутреннюю тревогу.

Пока она крайне осторожно преодолевает череду каменных ступенек, разъедаемых мхом, огромная тень отделяется от темноты. Это собака внушительного роста смотрит на нее и подбегает понюхать ноги. Хильди не смеет шелохнуться и почти не дышит, убедив себя в том, что, несмотря на обильный душ, собака учует запах трех клиентов — улики, застрявшие у нее в волосах. На короткий миг она начинает бояться, что эта мордочка, как другие мордочки зачастую, залезет к ней между ног, хоть она с деланной беззаботностью и защищает это место рукой. Если и есть что-то, что, несомненно, может учуять пес, так это самку, готовую к спариванию. Однако этот пес хорошо воспитан, как большинство берлинских собак, и убегает от нее, мирно лая.

Снова тишина. Только журчит вдали искусственный водопад. Хильди предчувствует что-то, что сама не может распознать.

— Я обошел вокруг озера, ожидая тебя, — говорит по-английски мягкий голос за ее спиной.

В голосе чувствуется ливерпульский акцент. В темноте она видит, как блестит строй красивых зубов. Оранжевый свет от уличного фонаря, льющийся сквозь ветки каштанового дерева, освещает глаза, обрамленные очень темными коричневыми ресницами. Из-под застегнутой на все пуговицы рубашки выглядывают волоски, достающие аж до шеи.

Приветствуя, другой мужчина поцеловал бы ее. Американец приобнял бы, уничтожая эротическое напряжение с разбегу. Но этот не предпринимает ничего, смотрит на нее, улыбаясь, и волосы Хильди дыбом встают на затылке. Пока они идут рядом, Хильди думает, что, если бы они дотронулись друг до друга по неосторожности, кого-то из них ударило бы током, появилась бы голубая искорка, и они больше не смогли бы притворяться, что не обсуждали его пальцы в ее влагалище, что он не отправлял ей фото его стояка в пижамных штанах, что они не договаривались встретиться во мраке, чтобы потрогать друг друга вдали от чужих глаз. Он не надушен, поэтому, если бы он приблизился к ней, она бы почувствовала запах его кожи, запах, который мог быть только у него и ни у кого кроме.

За озером тропа, плохо видимая из-за высокой травы, делает зигзаги, устремляясь в полную темноту.

На этой опушке в самом начале леса за растениями перестали ухаживать, и деревья, дотягиваясь до темного неба, образовывали что-то наподобие туннеля. Хильди никогда не была здесь, не отважилась бы в обычное время, однако сейчас именно она решает направиться в эту сторону. Несмотря на непринужденный тон их разговора, Хильди знает, что он знает, что она знает, на что подписывается девушка, позволяющая увести себя летним вечером под небо, где не видно луны. И правда в том, что она умирает от желания, чтобы этот молодой человек, который идет рядом с ней и шутит, взял ее здесь, в окружении деревьев. Парень, который наверняка думает, что это не может быть так просто, и будет готов к протестам и всхлипываниям, если решится дотронуться до нее рукой. И который в конце концов решится, будто бросится с места в карьер. Когда они присаживаются на траву, ноги Хильди немного дрожат. Страх, текущий по венам, — это наслаждение. Ощущая его, она могла бы сидеть здесь бесконечно. Они неподвижно расположились в нескольких сантиметрах друг от друга, разговаривают, будто на террасе в кафе. Хильди чувствует, как он смотрит на нее, пока она рассеянно обрывает высокую траву. Его голос убаюкивает, и она задумывается, встает ли у него оттого, что она поблизости, представляет ли он в своем воображении яростный трах посреди этой дикой ржи и ее, опутавшую своими ногами его спину. Чувствовать себя новой, свежей в его глазах сравнимо с неизведанным опьянением. Она уже позабыла, что такое дрожать, смотря на мужчину, который смотрит на вас и не знает, добьется ли. Который надеется на это и готовится, скрываясь в тени. Мужчина, который не предполагает, что немногим ранее была возможность подойти к сути дела другим, гораздо более быстрым способом.

Во мхе, чуть поодаль, что-то копошится. Мелкая живность, сбитая с толку присутствием людей, издающая мягкий скрежет и мурлыканье. В этом лесу пахнет влажной землей и гумусом, чувствуется неуловимый аромат цветов, спрятанных между ежевикой и крапивой, эти испарения настолько чувственны, что оглушают Хильди. Ей не хватает храбрости, и она падает на траву, мурлыча, что ночь замечательная. Именно в этот момент он наклоняется к ней:

— Тогда сейчас я тебя поцелую, — предупреждает он, прежде чем она чувствует его губы, замершие на минуту у ее губ. «Когда мы слушаем Моцарта, — говорил Саша Гитри, — тишина, что следует после, — это тоже Моцарт».

Он не сразу целует ее: прикладывает старания, делает это медленно, как бывает при первых поцелуях, будто зависших в воздухе. Сначала он прикасается своими губами к ее губам, потом отдаляется. В тишине Хильди впивается ногтями в рыхлую почву, перемешанную с песком и сосновыми иголками. Он словно терпеливо кормит ее с ложечки и потихоньку дышит ртом. Хильди задыхается, царапает ему то бедро, что прижимается к ее собственному. Он кусает ее нижнюю губу, и Хильди сдерживает хриплый стон, который в итоге все же вырывается из ее горла, когда он засовывает ей в рот свой язык. Хильди сразу начинает злиться на себя: ей становится стыдно за свое внезапное непомерное возбуждение. Наверняка она смахивает на девчонку, несколько лет не занимавшуюся сексом, хотя, наверное, в некотором смысле это так и есть. Она осознает, что клиенты Дома прошли мимо нее, в прямом смысле этого слова, ничего не изменив ни в ее сексуальном аппетите, ни в способности наслаждаться. Даже в те дни, когда она, мечтая о сериале и донере, возвращалась домой и ее тело сводило в разных местах от излишнего количества секса, а низ живота горел, она отмывала свою киску, считая ее инструментом, и ей вновь хотелось быть соблазненной и соблазнять самой, принять участие теперь уже в вакханалии нормальных людей. Для Хильди это было чем-то вроде пробуждения самой себя, она снова становилась Мартой — двадцатисемилетней девушкой с дьявольским либидо, влюбленно смотрящей на каждого симпатичного парня, проходящего мимо, и после днями напролет фантазировавшей об этом незнакомце, даже будучи в объятиях клиента. Работая с теми мужчинами, она развлекалась, думая о том, другом, которого она никогда не увидит.

Хильди мурлычет с его языком во рту, ищет сравнения: все словно она прошлась под ливнем с достаточно широким зонтом, чтобы остаться сухой с головы до ног. Словно она, работая маляром, вдруг отдалась своему призванию — писать маслом на монументальных холстах.

«Я чувствую все это», — с восторгом отмечает про себя Хильди, а он опускает ее комбинацию до уровня талии. «Будто до сих пор я была заперта в клетке, — думает она, отдавая себе отчет в том, что чем дальше он продвигается в ее раздевании, тем менее молниеносными становятся ее метафоры. — Я чувствую холод, чувствую его руки».

А еще, усаживаясь сверху, она чувствует его чрезвычайно твердый член. Ничего общего с беззаботной твердостью пенисов, чьи хозяева уверены в том, что их хозяйство в конченом итоге окажется в тепле девушки, которая, собственно, с этой целью здесь и находится. Эта эрекция же готовилась с того момента, как они покинули внешний мир и забрели в этот уголок леса, которого даже нет на картах Берлина. Член выпрямился вдоль его живота и больно зажат ремнем. Хильди яростно трется об него, глаза ее побелели, а лицо повернуто к небу с застывшими звездами. Ей кажется, что она взбирается вверх по дереву, живому дереву, дышащему под ней и двигающему свои жаркие реактивные ветви в такт ее движениям. Теперь, когда она скинула с себя маску равнодушия, со всех сторон к ней прямиком поступает информация, но ее мозг, обычно всегда бодрствующий, не в состоянии обработать ни малейшую ее часть: она целиком находится здесь и сейчас, ошарашенная и отупленная собственным возбуждением. Верхом на его ноге, которую он согнул специально ради нее, она чувствует только влажную ткань между ног и отзвуки биения ее сердца где-то в районе клитора. Все хладнокровное и расчетливое, что осталось в ней, шепчет, что там внизу находится твердый член — нужно будет обязательно отсосать, но, произнося эти слова, Хильди, живущая в Марте, использует менее равнодушный и профессиональный тон. Вспышки памяти из прошлого до начала работы в Доме набрасываются на нее, и она знает, что он задышит громче, когда она высвободит его пенис из штанов, что в экстазе он прикроет глаза, когда она будет напрягать щеки, прижавшись к нему, и резко откроет их, когда почувствует осторожное прикосновение зубов к поверхности его пениса. Страх, что его укусят, и почти невероятная жажда быть проглоченным. И когда она возьмется за дело кончиком языка, чтобы медленно, очень медленно провести им по трепещущей вене прямо до головки его члена, из его горла вырвется отчаянный свист, может быть, из-за того, что решит, что кончил слишком быстро. Подняв к нему глаза, Хильди увидит, как он ждет следующего действия ее губ. Когда она широко раскроет рот, целиком засунув его хозяйство, чтобы то оказалось будто в теплом чехле, он икнет, а его спина содрогнется. Он запустит пальцы в ее распущенные волосы и обмотает их вокруг своего кулака, не осмеливаясь потянуть, пока не осмеливаясь. Она услышит, как он со вздохом произнесет «Ohfuck», пока она будет водить туда-сюда своими губами, внезапно проглатывая пенис вплоть до мошонки, сама удивляясь, что ей удается зайти так далеко и что ощущение потери дыхания, рвотный рефлекс вовсе не давят на нее, а сравнимы со спазмом влагалища, готового к оргазму, — прибавляется слюней и слез, жара расплывается по всему лицу. И там, внизу, между ее бедер, — нестерпимое ощущение нехватки, заставляющее ее плоть биться как барабан.

— Я не взяла презерватив, — икает Хильди, прижавшись к его груди, вспоминая целую стопку резинок, на которую она даже не взглянула, уходя из дома. Причины, почему она так поступила, казались ей тогда верными. Она не думала, что они зайдут так далеко в парке, и не представляла, что в Гёрлитцере есть такой удаленный от всех уголок, где можно будет сделать больше, чем просто погладить друг друга. Молодой человек повел себя менее изящно и более предусмотрительно: он вытаскивает из своего кармана презерватив, который она начинает в спешке разрывать неловкими движениями. Будто в противном случае от нее убежит секрет устройства мира. Ей до смешного не хватает воздуха. Хильди натягивает презерватив ртом, как научил ее один друг, за минетом ездивший на машине к трансвеститу в легендарный уголок на Потсдамерштрассе, когда сезон спаривания доводил его до отчаяния.

Хильди отпустила член, не собирающийся становиться мягче от лесного холода. Теперь она обнюхивает его со всех сторон, как редкое блюдо: длинные бедра, плоский живот, широкий торс с выстроившимися в ряд костями ребер, подмышки, которые она раскрывает властным жестом, чтобы засунуть туда свой нос, и влажный волосяной покров его тела. Усевшись на нем сверху на корточках и опираясь на пятки, она очень медленно, сжимая мышцы, опускается на его пенис. Небо, усыпанное звездами, отбрасывает тень на его оживленные глаза. В горле у Хильди бушует буря, катарсическая необходимость кричать и понять, что все это происходит в реальности, что это что-то значит. Впервые за три года, два месяца, семь дней и несколько часов Хильди внимательно смотрит на парня, оказавшегося под ней. Он лежит в луже света, и ей кажется, что она поглощена темнотой и полной безнаказанностью. Однако между ветками огромного тополя, служащего им крышей, протиснулась луна. И пока она рассматривает красивое измученное лицо и выступающую челюсть мужчины, который будет страдать, но не позволит себе вскрикнуть, он видит пронизывающий взгляд пьяной ведьмы, чьи тяжелые веки почти полностью скрывают ее расширенные зрачки. Мир вокруг черно-белый, но он догадывается, что в разгаре дня за приоткрытыми губами скрываются зубы, похожие на ниточку жемчуга, и вся эта вибрирующая на нем кремовая плоть — наверняка она розовая, как у совсем молоденьких девушек.

При первом же ударе о недра ее живота Хильди понимает, что у нее будет оргазм. Невероятно, немыслимо, но она ощущает тяжесть внизу ее позвоночника, которая не может ее обмануть. Она не успевает предупредить его, не успевает подготовиться к зрелищному полету, и вот уже оргазм — настолько мощный, что она застывает как громом пораженная с раскрытым в немом крике ртом. Произошедшее было настолько невероятно и стремительно, что глаза наполняются слезами радости. Поднимая лицо к небу, Хильди медленно выдыхает, издавая рваный, лающий звук, впиваясь ногтями в руки мужчины, неподвижно лежащего под ней и смотрящего на нее. Птицы рядом с ними стремительно улетают, инстинктивно испугавшись собаки, а может, выстрела ружья.

Падая на него с растрепанными волосами, Хильди замечает, что его бедра и живот мокрые. Член, продолжающий двигаться внутри нее, пока он руками держится за ее ляжки, производит звук, похожий на всплеск. Тут до Хильди доходит. Она понимает, что на самом деле получила оргазм, вот только что с этим самым мужчиной в этом темном подлеске, скорее всего, засыпанном сигаретными окурками. Она чувствует странное смущение от мысли, что это было так легко. Легкость, с которой она кончила с первым мужчиной, не оплачивающим ее услуги, в этом есть что-то от рефлекса Павлова… И пока он выгибает спину, чтобы проникнуть глубже, Хильди догадывается, что это повторится снова: жидкость из нее льется ручьем, и ей еле удается промямлить что-то, как мир внезапно отключается. Он притягивает ее к себе так, что они оказываются прижаты друг к другу, покачиваясь, как часовые стрелки, под одним и тем же горячим ливнем. Хильди не может остановиться: третий, четвертый оргазм. Она даже не отдает себе отчета в том, что он уложил ее в кустах папоротника и трахает яростными толчками.

— Нужно будет увидеться снова, — бормочет он ей на ухо и захватывает ее бедра в свои ладони. Когда он кончает, его рычание оглушительным взрывом заполняет ее уши, словно это единственное проявление жизни во временно выключившемся мире, движущемся только там, где речь заходит о ее влагалище, об их свинченных вместе половых органах.

Хильди пробуждается в абсолютной тишине. Луна вышла из-за облаков и окутывает ее и Иана голубоватым ореолом. На земле нет окурков, нет даже пробки от бутылки пива, чтобы напомнить им о непосредственной близости парка Гёрлитцер, однако земля под ними влажна. Иан улыбается: он красив, и у него красивые зубы. Он не так молод, как ей казалось в темноте, но это даже лучше. Хильди осознает, что могла бы влюбиться в него, может, даже уже влюбилась. Ей сложно отличить любовь от непостижимой чувственности, которая продолжает сжимать ей горло после этого водопада оргазмов. Ее влагалище отправляет мозгу сигналы, похожие на нежность, и жгучие волны благодарности. То же самое опьянение с любимыми мужчинами заставляет ее дыхание быть медленным и глубоким. Хильди ищет его губы, и он протягивает их ей с по-детски заспанным лицом. На пальцах, которые она обсасывает с фанатичным остервенением, остался запах сигарет и ее киски, отдающей лесом. Если бы он начал торопиться застегнуть рубашку, отговариваясь какой-то встречей ранним утром, чтобы сбежать, Хильди не испытала бы ни смущенного страха, ни чувства безжалостного провала. Было бы настолько проще, если бы Иан был грязной удовлетворенной сволочью, тогда бы она пошла домой, практически уверенная в том, что довела себя до оргазма сама. Однако, когда они возвращаются в парк, не осмеливаясь взять друг друга за руки, но регулярно ловя на себе взгляды спутника, Иан спрашивает:

— Как это было?

— То, что произошло?

— Да.

— Не знаю. Если быть честной, у меня такого не было никогда.

— Перестань!

— Ты не обязан мне верить, но я тебе в этом клянусь.

И вправду, как мог он поверить, что такая девушка, как Хильди, которая отправляет такие сообщения и предпринимает такие действия, кончила вот так впервые? Хотя, думается ей, решившей стать судьей себе самой, с чего бы женщина стала выдумывать такое? Голая правда прекрасна: она кончила, потому что он ей нравился, потому что она сама его выбрала, потому что часть ее жизни ушла в никуда и потому что она не занималась сексом почти тысячу лет.

Они подходят к центру парка, где оранжевые фонари создают впечатление, что на дворе день.

— Подожди, — говорит Иан, и поворачивает ее к себе. — Подожди, дай мне посмотреть на тебя.

Он снова улыбается ей, и Хильди, на протяжении трех лет скрывающая мощный эффект, производимый ее голубыми глазами, будто это было ее единственным богатством, инстинктивно пытается ускользнуть. Иан хватает ее за подбородок, проявляя яростную, но мягкую настойчивость людей из нормального мира, у которых решительно странные повадки. Она предпочла бы не читать в его взгляде при свете дня, что он находит ее красивой, и не видеть, что он сам красив.

— Я должна идти, — шепчет она, отдаляясь от него. И, конечно, они оба ловят себя на том, что снова тянутся друг к другу, как будто уже скучают.

Их танцующий поцелуй длится целую вечность и отнимает дыхание. Хильди телом чувствует, что у Иана снова затвердело. Она с болью вырывается из его объятий и почти бегом устремляется в ту сторону аллеи, которая ведет к ее улице, к ее квартире, к ее жениху, уверенному, что она ужинает с подружками. Из темноты возникает продавец травки, он приветствует ее басом. Этот мужик и его друганы видели, как Иан держал Хильди за затылок, с какой эротичной яростью, и от этого им весело: «Доброго вечера, мадам?» Хильди знает, что он нее несет сексом, что она вся пропахла Ианом, что его запах застрял в ее густых волосах, в ее складках. Невозможно с точностью определить, где он: он повсюду, как дымный ореол.

«Вот что же ты играешь? — шепчет она самой себе, топая по своей улице и тяжело дыша, будто убегает от того, что потеряла. — Что же ты делаешь, господи боже?»

И в тревоге, которая накатывает на нее, в сладостной усталости влюбленной женщины чувствуется нездоровое удовольствие от мысли, что вся ее жизнь могла бы разбиться на кусочки за пять минут, и виной этому был бы неуловимый запах мужчины, фамилии которого она не знает.

Июнь 2014

На западе города, прямо позади кафе Schwarzes, где с удовольствием трудятся мои сестры, находится Шлютерштрассе с ее красивыми богатыми зданиями. Только те, кто любят бульвар Осман так, как любят его парижане, могли бы предпочесть постройки французской столицы. Манеж занимает весь второй этаж дома номер 47 по этой благородной улице. Это примерно 250 метров, которые тяжело представить снаружи. Только наметанный глаз заметит, что шторы постоянно закрыты и что от одного единственного окна исходит сиреневое свечение — немного вульгарный, настоящий цвет публичного дома.

Чего не отнимешь у Манежа, нужно признать это, так это талант его декоратора. Если в детстве вы много читали Мопассана, особенно его описания борделей, которые собирали целую деревню в темноте воскресного вечера, вы, возможно, тоже окажетесь под впечатлением от развернувшейся тут поверхностной роскоши. Что до меня, я в полном восторге от запаха: смеси белых цветов и кружащего голову мускуса. Представьте себе огромные апартаменты, искусно поделенные на множество спален, каждая их которых, как по волшебству, ведет к тому или иному бару, — даже коридоры источают этот ударяющий в нос парфюм и легкую мещанскую влажность, присутствующую и в темных уголках, где дамы с клиентами шепотом обсуждают тарифы и предлагаемые варианты. Меня, как деревенщину, сразу поразило, что девушки были красивые, нет, не красивые, потрясающие — все на умопомрачительно высоких каблуках. А я сидела там, преспокойненько устроившись на диване в крохотном зале, где девушки ожидали своих клиентов. На моем лице была моя фирменная глупая улыбка, которая, как я была уверена всю свою жизнь, должна была обеспечить мне друзей, но та, очевидно, производила обратный эффект. Я не испугалась девушек или интерьера, во всяком случае этого не было заметно, так как я снова и снова шушукалась с домоправительницей, выкуривая сигарету за сигаретой, однако и в этот вечер, и в другие пятнадцать дней, что я проработала в Манеже, я злорадствовала, замечая немало деталей, скрывавших классические примеры плохого функционирования борделя. Красивые обои и удачно установленное освещение не улучшают и не приукрашивают повседневную жизнь проститутки, впрочем иногда клетка настолько симпатичная, что заставляет забыть об остальном — заснуть, как старая кошка, лениво убежавшая от всех в темный угол на время, пока хозяин пребывает в сомнительном настроении.

Кстати, именно хозяина борделя я и должна была увидеть в тот самый первый вечер. Мило — албанец. Когда я по глупости спросила, приятный ли он человек, мне с сомнением в голосе ответили, что иногда он бывает и таким тоже. В итоге я не встретилась с ним сразу же, и у меня было время задать тот же самый вопрос пяти разным девушкам перед нашим знакомством. Помню, как Миша, самая молодая и самая деликатная из них, перед тем как ответить мне, посмотрела слева направо. Она не проявляла ни особой уверенности, ни энтузиазма:

— Да, пойдет.

— Это хорошее место?

— Да, да. Пойдет.

В Манеже я задала все свои невинные вопросы, и ответы, которые я получила, сегодня кажутся мне просто-напросто ужасными. Как то, как домоправительница высокомерно нахмурила брови, когда я спросила, бывают ли у некоторых клиентов особые фантазии: «Я забочусь о том, чтобы все было в порядке, чтобы никто не выходил за рамки установленного времени и чтобы клиент платил. Но я не хочу знать, что происходит в комнатах».

Она помахала ладонями в воздухе, показывая, что откровенные рассказы в случае чего тоже привели бы ее в плохое расположение духа, равно как и плохой запах. Помимо уборки и контроля за порядком, в перечень рабочих обязанностей этой молодой дамы входило: встретить клиентов, провести их к хозяину, предупредить работниц гарема, разошедшихся каждая в свой угол, и организовать «презентации» девушек. Услышать выбор клиента или угадать по его неловким описаниям, какая девушка из шести или двадцати представленных понравилась ему. Предупредить выбранную счастливицу и внимательно записать в регистре имя девушки, отведенное время и выбранную комнату. Принять оплату наличными или картой. После проводить до двери удовлетворенного и освободившегося от денег клиента, убедившись, что он остался всем доволен, но до этого, самое главное — за пять минут до конца отведенного времени постучать в дверь спальни с заботливой пунктуальностью дуэньи.

Бордель не мог бы существовать без строгих правил. Не нужно работать там, чтобы понять, что управляться с двадцаткой девушек, их гормонами и приносящими деньги красивыми телами сложнее, чем с пятьюдесятью официантками. На базе одних и тех же общих правил каждый публичный дом может по своему усмотрению дать чуть больше свободы или же забрать ее — каждый бордель дорабатывает свой внутренний регламент. Проститутка ли вы, клиент ли, вы быстро пронюхаете, кто заправляет учреждением: мужчины или женщины. Становится ясно, держат ли здесь кур, помахивая плеткой в их сторону, или независимых работниц, чувства которых надо оберегать.

Девушки никогда не приходят в Манеж в обычной одежде. Их выдает тысяча кричащих деталей.

Те молоденькие украинки, загруженные пакетами и ведущие на поводке со стразами невероятных мальтийских болонок по имени Бижу и Шери, кажется, что они всегда забегают сюда между походами по магазинам на авеню Монтень.

«Здесь можно заработать много денег, если вести себя разумно, — сказала мне домоправительница, работавшая в первый вечер. — Но большинство девушек растрачивают все. Иногда они говорят, что им тяжело платить арендную плату за квартиру! Я не понимаю, как такое возможно».

Единственная обязательная вещь для работниц Манежа — это каблуки. Проститутку здесь узнают по их высоте и изгибу. В остальном девушки имеют полную свободу в выборе одежды, главное играть по-честному и не показывать больше голого тела, чем твои коллеги. Никакого белья, только ультракороткие платья и шорты — фестиваль голых ног, подчеркнутых окантовкой самоклеящихся чулок. Однако можно ли сказать, что девушки в Манеже самые красивые в Берлине, как это написано на их сайте и визитной карточке? Поверьте мне, по приезде я их всех находила красивыми. Это был тот тип женщин, чья покачивающаяся походка взывает к плохим мыслям и непредвиденным расходам. У них были все те дешевые побрякушки, которые стыдно надеть даже в самый неприятный клуб Парижа, макияж, будто нанесенный лопатой и плохо скрывающий посредственные капризные черты. Синтетические материи облегали их задницы настолько, что можно было забыть о складках, чрезвычайно заметные дополнительные волосы, прилепленные к черепу, чтобы компенсировать слишком тонкую или гладкую шевелюру… Что-то горящее и полное жизни, пресыщенное от этой иллюзии красоты, висящей на ниточке, рассыпается, стоит только посмотреть поближе, и тогда остается лишь запах голого мяса.

В этой профессии быстрее, чем в других, и это никого не удивит, теряешь девственную непорочность. И я говорю о наивном представлении, согласно которому легко сидеть на протяжении одиннадцати часов в ожидании клиента с надеждой заработать за месяц около пяти тысяч евро. И если вас, как меня, ждет написание книги, пока половина из этих одиннадцати часов совершенно свободна, это кажется плевым делом. Но господь свидетель, что в течение двух недель, что я трудилась в Манеже, занята я была не писательством. Некоторая застенчивость, а может быть, и снобизм, мешают мне вытащить тетрадку и начать писать. А еще страх… Смутное опасение, что кто-то заметит, как я записываю мысли, и что так меня возьмут с поличным во время моего расследования. Вот так. Но и глупо отрицать тот факт, что в окружении баб, играющих на своих сотовых или переговаривающихся с кем-то по телефону, лежа на теплых диванах Манежа, трудно не дать себе погрязнуть в безделье. Сколько было выброшено пачек от сигарет? Сколько выпито яблочного сока с минералкой, просто чтобы убить время? Ремесло куртизанки заключается прежде всего в терпении.

Разговаривая со мной по телефону на следующий день, когда я впервые упомянула о Манеже, Стефану, должно быть, пришлось подавить в себе некоторое чувство вины. Пятью месяцами ранее, когда мы переходили дорогу на Скалитцерштрассе, оживленно обсуждая проституцию, я рассказала ему о статье про парижских проституток. В некоторых кварталах, и это под адекватным руководством, девушки обслуживали от восьми до десяти клиентов в день.

— Ну это же нормально! — раскричалась я. — Я уверена, что спокойно могла бы выполнить такой план.

— Ты не представляешь, что несешь, — вздохнул тогда Стефан в ответ. — Десять мужчин — это очень много.

— Узнаю, если пойду работать в бордель.

— Перестань говорить ерунду, — ответил он мне своим резким тоном, от которого казался порой таким патерналистом. — Тебе это кажется забавным, но ты бы и двух дней не протянула в борделе.

Ни он, ни я не знаем, какова была доля бравады, толкнувшая меня на этот эксперимент. Я уже не чувствую в себе той наивной храбрости, присущей двадцатилетнему возрасту. Столько всего произошло с тех пор. Но для Стефана я есть и навсегда останусь молодой и непредсказуемой самкой, у которой наполовину снесло крышу от взрыва гормонов и своей новой груди. Я представляю, как он корил себя, положив трубку телефона, понимая, что самая молодая из его любовниц живет теперь в публичном доме без присмотра в тысячах километров от него.

Пусть проституция в Германии и легальна, она подчиняется там строгим правилам, таким же, как и все самозанятые. Эта профессия не позволяет произвола, как вверху, так и внизу социальной лестницы. Девушки, как и публичный дом, обязаны с точностью декларировать свои доходы. И при всей людской честности, а в этой сфере, как и во всех остальных, она встречается редко, налеты финпола случаются довольно часто. В поиске спрятанных наличных или незарегистрированных комнат финансовая полиция способна перевернуть бордель с ног на голову и приостановить его работу. Девушке, даже красивой и образованной, будет сложно работать без регистрации в Bürgeramt[10] и номера налогоплательщика. Тупицы вроде меня, воображающие, что им никогда не придется сталкиваться с бухгалтером или стоять в очереди в налоговую, просто потому что они работают на таком поприще, где больше никто не хочет работать, очень быстро лишаются своих иллюзий. Никто не может рассчитывать на деньги, о которых государство ни сном ни духом, кроме разве что тех, кто работает на улице на счетчике у какой-то мафии.

Домоправительница, работавшая в мою первую смену, — женщина примерно шестидесяти пяти лет, говорящая на восточногерманском немецком, который мне тяжело было понять. Она была на редкость несговорчивой и отзывалась на имя Яна.

Меня особо не удивила эта дамочка, седеющий кадр, управляющий гаремом железной рукой, чье настроение меняется так же часто, как у английского кокер-спаниеля на обратном пути, любящая молчаливо покурить в темноте пустого зала. Было пять часов вечера, и мы с ней ждали вдвоем, кроме нас — никого. Две другие девушки живут здесь же, в борделе, в общежитии, предоставляемом работницам в случае необходимости, но они отсиживаются в своих комнатах до восьми часов, выходя, только чтобы попить или ответить на гипотетические звонки клиентов в дверь.

Я недолго думая назвалась Жюстиной. Сразу же. Такой выбор обрадовал бы Валентину, если бы мы с ней поддерживали связь. Это ведь был ее псевдоним, когда в восемнадцать лет мы играли в девушек из эскорта. Я выбрала имя Жюстина, потому что это легко и потому что это маркиз де Сад. Напрасно я пыталась разъяснить ей, откуда имя, Яна смотрела на меня, не моргая: «Никто не знает про это». Но в заглавной «Ж», которую немцы не умеют произносить правильно, есть какая-то экзотика, сразу же пришедшаяся ей по душе. Какой-то необъяснимый шарм, напоминающий о районе Пигаль, где она никогда не была, или о пещере Али-Бабы, в общем, о деньгах. Конечно же, я далеко не первая, кто решил сыграть на чем-то французском, но в череде Софи, Мишель, Сильви или Габриэль я единственная, кто решился на такое коварное созвучие, как это проклятая буква «Ж». Моя национальность немало помогла мне в Манеже, как, впрочем, и в других местах. Здешний хозяин нанял меня, даже не осмотрев, просто решив, что француженка должна уметь проделывать в постели секретные штуки, которые другие женщины просто неловко пытаются повторить.

Быстрый обзор тарифов, установленных в Манеже. Будучи самозваным публичным домом «высшего класса», Манеж применяет самые высокие тарифы среди домов квартала Шарлоттенбург, которых, кстати, здесь пруд пруди. В стандартную цену входят проникновение, оргазм (за час клиент имеет право кончить максимум два раза — если осмелится), но в Манеже при наличии средств клиент может вдобавок к этому позволить себе знаменитый поцелуй в губы, согласно легенде, являющийся табу для проституток (двадцать евро), фелляцию без презерватива (в лучшем случае двадцать евро), а также любые не упомянутые в прайс-листе фантазии, на которые каждая из девушек решает сама, соглашаться или нет. Эти экстра-услуги оплачиваются дополнительно, и бордель не получает с этого ни цента, хотя, по непонятным мне причинам, девушки и обязаны уведомлять о них домоправительницу.

Еще одна дополнительная услуга — бар, если вдруг клиенту захочется выпить шампанского в компании с девушкой. Имеющиеся в наличии комнаты тоже не все одинаковые. Тарифы, указанные выше, касаются только трех самых простых комнат, тоже по-своему роскошных. Слово, скажем так, не то, но нужное слово от меня решительно ускользает. За остальные четыре комнаты ввиду их площади, качества мебели и высокотехнологичного оборудования (я говорю о сломанном джакузи в комнате номер 5 и открытом душе в комнате зального типа, куда можно вместить трех лошадей, а значит — целый строй клиентов и девушек) нужно будет дополнительно оплатить сто пятьдесят евро, с которых девушки получают процент. Если судьба приводит клиента, желающего выпить бутылку шампанского в комнате с джакузи и подарить себе проститутку, которая поцелует его в губы, что уж там, отсосет ему без резинки и даст трахнуть себя в зад, — такой клиент один финансово выполнит план целого вечера. Однако и речи не может быть о том, чтобы уйти с работы до конца положенной одиннадцатичасовой смены, выполнен план или нет. Говоря по правде, конец ночной смены зависит от клиентов. И те, что пьют или одновременно пьют и принимают кокаин, вполне могут продержать публичный дом открытым настежь до полудня.

Вот почему сначала я пыталась выходить на смену как можно раньше, пока не поняла, что днем это место пусто, как казино, открытые двадцать четыре часа в сутки, которых в Берлине развелось очень много. Клиенты прекрасно знают, что днем в борделе находятся только две или три девушки, и часто не те, кого им подавай. Вечернее изобилие гораздо более привлекательно.

В первый вечер к восьми часам ко мне присоединяется Габриель, высокая болгарка, не отводящая глаз от своего телефона. Спросив у меня, работаю ли я здесь или слежу за баром, она вроде награждает меня приветствием, и на этом наше общение заканчивается. Чуть позже появляются Мишель и Никола, две сестрички-украинки, которым едва можно дать восемнадцать, хотя на самом деле им двадцать семь и двадцать восемь. В этот раз Мишель возвращается из гостиничного номера клиента, в руках — куча упаковок конфет и шоколада. У нее и ее сестры есть несколько не очень многочисленных, но постоянных клиентов, вечно советующих им побольше есть. Потому как, вопреки тому, что можно было бы подумать, худоба мало ценится в борделе. Если укутанные в платья и на каблуках, делающих их похожими на жеребцов, эти девушки и производят определенное впечатление, то голые и босые худышки вызывают, скорее, легкое чувство жалости и боязнь сломать их напополам. Из-за своей костлявости сестренки кажутся уязвимыми и едва совершеннолетними, и обычному клиенту гораздо больше хочется накормить их, чем обрекать на адские скачки, на которые вдохновляют проститутки в теле и с более солидным тазом.

Габриель, две сестры и я — довольно широкая палитра, мы не представляем прямой конкуренции друг для друга. И вопреки моим прогнозам две малышки соглашаются ответить на все мои вопросы о работе в борделе. Я уже готовлюсь задать очень пикантный вопрос, когда гулко раздается то, что станет началом моей карьеры, — первый звонок в дверь за весь вечер. Посетитель был настолько банальной внешности, что можно было призадуматься, законно ли все это. Ему было около сорока, на голове виднелась небольшая залысина. Я обещала себе помнить все, но, вот видите, не могу отыскать в памяти даже его имя. Рик? Дэвид? Ну как же звали этого подвыпившего канадца, ни разу ранее не бывавшего в борделе? Мы оба неуклюже мялись в большой комнате номер 3 с камином из мрамора и непомерных размеров балдахином над кроватью. Ведь когда клиент попадается на крючок, самое сложное только начинается — для меня.

Хорошо, пять минут можно и полюбезничать, а что потом? Если для мужчины это первая встреча с проституткой, он в некотором смысле платит и за то, чтобы не делать первый шаг. Можно сказать, что, благодаря этому судьбоносному канадцу, я выработала свою технику атаки — говорить о всякой бессмысленной ерунде и, не прекращая свой монолог, беззаботно забраться на кровать, а потом швырнуть платье в другой конец комнаты. И даже когда я уже сняла с себя все, успех еще не гарантирован. Клиент-новичок еще совсем не готов овладеть этой наготой, от вида которой тревога в буквальном смысле сковывает его. Несложно представить себе, какие дилеммы в стиле Корнеля мучают его: действительно ли ему хочется трахаться? Может, просто мысли об этом было уже достаточно? Как сделать так, чтобы возбудиться прямо сейчас? Да зачем? Вы наверняка покажетесь себе самому простофилей, заплатив сто двадцать евро за плохой и быстрый перепих с женщиной, чья профессия — спускать свои трусы по десять раз на дню.

И в самом деле, как только этот мужик разделся (поспешно и смущенно хихикая), я вижу, что эрекция у него настолько неуверенная, что натягивать на нее обязательный презерватив будет проблематично. Если секс с мужчиной, вызывающим у вас примерно такой же интерес, как сломанная лампочка, может показаться неприятным, то мысль о том, что этот тип будет медлить с финалом из-за какой-либо неполадки, неприятна, как никакая другая. И напротив, тот же самый мужчина может обернуть ситуацию в свою пользу, сразу же выставив напоказ твердый и заинтересованный стояк. Потому что — все просто, — когда ты лежишь, прижавшись к торсу без разницы какого мужчины, довольно легко забыть его лицо и видеть только этот общий знаменатель, благодаря которому их всех можно сложить в одну корзину. Хоть ни один член и не похож на другой, эта часть тела одинаково симпатична, успокаивает и вызывает меньше страха, чем некоторые лица. А кольцо, сверкающее на безымянном пальце, тоже обнадеживает. Оно помогает понять, что все относительно. Мужчина может быть банальным и лишенным всякой чувственности, но мысль о том, что где-то в этом мире есть женщина, которая довольствуется им, а может, даже счастлива с ним забесплатно, оставляет надежду на то, что не все потеряно.

Мы оказываемся лицом друг к другу на слишком большой кровати, нас окружает неловкая тишина, из зала доносится пустая болтовня девушек. В моей голове с небывалой скоростью вертятся хитрости куртизанки, что я еще не успела испробовать. Не нужно слишком торопиться, никакой спешки, хоть эта идея и кажется соблазнительной, но никто бы не захотел провести оставшееся время, играя в гляделки. И, самое главное, никто не захотел бы приступать к второму акту, включенному в стоимость. И дело не в лени, а в том, что второй раз всегда требует больше усилий, так как присутствует опасность, что клиент не будет кончать слишком долго или совсем не кончит, — это связано с возможностями мужчины, который требует обеспечить его повторным оргазмом, пока тикают стрелки часов.

Хотя, если говорить о сложностях, не обязательно заходить так далеко. В нашем случае канадец старательно пытается сдерживать себя, и ему это удается, причем так, что в итоге кончить у него не получается совсем. В промежутке между первым виноватым поцелуем и Яниным повелительным стуком в дверь возникает момент, когда он мнит себя хозяином положения и собственной эрекции настолько, что останавливается и спрашивает, может ли он зайти сзади. Неуверенная, я оглашаю ему цену, убежденная, что он предпочтет оставить это в фантазиях. Но, видимо, анальный секс даже у супружеских пар случается нечасто или деньги перестают быть проблемой, когда твердый пенис тянется к пупку. Его не пугает цена в сто лишних евро, чтобы взять меня сзади. Однако то, что я объявила цену и что он получил разрешение, сделало его мечты реальными. Пока я встала в позицию, юношеский стояк свернулся в комочек. Я без особой надежды перепробовала все, что было в моих силах, начиная слегка терять терпение. Мы все еще старались, когда Яна постучала в дверь.

Грустно говорить мужчине, что он не кончит, несмотря на все ожидания. Меня, дебютантку, мучает профессиональная совесть. Впрочем, канадец не обижается на меня. Думаю, что он отправляется восвояси, в свой гостиничный номер, затерянный где-то между Фридрихштрассе и площадью Жандарменмаркт, золотым треугольником бизнесменов. Немного расстроенный, он наверняка готов закончить рукой то, что начала я с самыми добрыми намерениями. Вспоминая об этом случае, он, скорее всего, не видит смысла в потраченных на это деньгах, да и вообще в этой разочаровавшей его истории. Вернувшись в Торонто или бог знает в какой угол англоговорящей части Канады, он сможет рассказать своим друзьям, что побывал в публичном доме и переспал с молодой грациозной француженкой, разрешившей ему залезть во все три ее дырки.

Думаю, что он немного переделает финал истории.

Так вот, свою карьеру и эту книгу я начала в Манеже — в тепле экстравагантной роскоши огромных апартаментов, не в состоянии избавиться от ощущения, что медленно оказываюсь запертой в ловушке. Довольно быстро я начала бояться и плохо спать, тревожась, что переоценила себя. То, что среди начальников и проституток были почти исключительно представители восточного блока, не помогло мне ощутить атмосферу легальности. Меня практически постоянно посещали настойчивые видения, как меня отправляют в албанский бордель, предварительно забрав паспорт. Опасность поджидала повсюду: начальник, девушки, клиенты, непробиваемый подручный Максимилиан. Я жила в страхе разоблачения той части моей личности, что больше относилась к писательству и журналистике. И, как бывает в кошмарах, я говорила себе, что ничего со мной не произойдет, если я не буду показывать им своего страха.

Правда, мне не пришлось ждать долго, чтобы дать окружению увидеть мою панику. После ухода канадца вечер однозначно задавался глухим. Не было видно ни одного клиента, даже двух-трех неисправимых завсегдатаев. Все девушки, а их было больше десяти, рассыпались по большому залу для «презентаций». Болтливые украинки, стоявшие группами, болгарки, румынки, прогоняющие скуку с помощью сотовых телефонов. Их разговоры было не понять, во всяком случае мне, и я в одиночестве сидела на диване, выкуривая одну сигарету за другой.

К двум часам ночи, в очередной раз вздыхая, я предупредила Мишель и Николу, что ухожу. Удивительно, по ним нельзя было сказать, что они скучали, будто время скользило по ним, толкая их разве что на перемещение из одного угла зала в другой.

В коридоре я столкнулась с домоправительницей, раскладывавшей полотенца по полкам.

— Я думаю, что пойду, — попытала я удачу, хоть и трусила.

Она коротко хихикнула.

— О нет, тут все не так, — ответила она мне.

Мои кошмарные видения военного борделя в Албании разгорались с новой силой. У меня украдут паспорт, я не успею что-либо объяснить своей семье, они будут плакать и умирать от страха. О том, где я, знали только Артур и Стефан, и то совсем немного. Стефану придется перевернуть вверх дном свое посольство в Лондоне, чтобы меня экстрадировали, но в какую страну? Мое сердце начинало биться как сумасшедшее, и я невнятно пробормотала: «Правда?», на что она ответила:

— Смена длится одиннадцать часов. По идее, ты должна остаться тут до четырех.

— Но клиентов нет. И девушек слишком много.

— Все равно. Такие правила.

— Ладно. Нет проблем.

Видимо, выражение лица у меня было настолько потерянное, что она окликнула меня из коридора:

— Слушай, если хочешь, я спрошу у хозяина.

Я не стала препятствовать, хотя ее хмурое лицо и тон голоса явно свидетельствовали о том, что ей совсем не хочется помогать мне.

Не знаю, чем я заслужила возможность уйти раньше времени. Я ни разу не видела, чтобы Мило хоть кому-то оказывал услугу, совсем ни разу. Я не вела счет появлениям домоправительниц из маленького зала, где Мило, его компаньоны и другие приспешники самого разного калибра пили и мололи языками до самого утра с длинными сигаретами в зубах. В такие дни эти дамы обычно манили пальцем одну из девушек. Обычно тех же самых из раза в раз, и часто — ту же самую. Все потому, что Мило хотел с ней поговорить. Не могу сказать, что происходило в эту минуту в голове той девушки, которую позвали, но со стороны казалось, что вид у нее как у несправедливо отправленной на расстрел узницы. Иногда Мило выходил собственной персоной пообщаться с девушкой в уголке. С ними со всеми он говорил на одном и том же языке. Поэтому я так ни черта и не смогла понять, но не нужно было владеть языками, чтобы угадать настрой его речей. Внимание Мило привлекали в основном Габриель и Миша. Миша — маленькое сокровище родом из Румынии, часто сидящая в одиночестве. Ей можно дать лет шестнадцать, но и в свои девятнадцать она все равно самая молодая в Манеже. Она выглядит как побитый щенок и потому кажется подозрительной, но милой, и, когда она улыбается, на щеках у нее появляются ямочки. Другие девушки, в том числе и румынки, никогда не садятся с ней рядом. Могу предположить, что и начальство не было о ней высокого мнения, потому что даже во время «презентаций» Миша сохраняла лицо хмурого подростка, которого отвлекли от переписки в фейсбуке (что, наверное, было правдой). А вечером, когда появлялись мужчины, ждущие, что сейчас их станут соблазнять, пока они сидят с бокалом шампанского в руке, она с поразительным талантом исчезала в темных уголках и появлялась вновь, как только клиент попадался на крючок другой. Короче, к бизнесу она проявляла довольно сдержанный интерес. Мило звал ее почти каждый вечер, но она и тут не оставляла свою упрямую мину, никогда. То же самое происходило, когда Сандор, веселый партнер Мило, подкатывал к ней, надо сказать, более мягко.

Может быть, мне разрешили уйти, потому что именно я обслужила единственного за весь вечер клиента. А может, потому что я была француженкой, и такая честь невероятно льстила Манежу, а значит, мне нужно было угождать. Или же они не захотели спугнуть меня и мою добрую волю новенькой, или, скорее, то, что от нее оставалось.

Возвращаясь домой, я уже накрутила себя, составив каталог более или менее резонных и более или менее обоснованных страхов. У меня была возможность больше никогда туда не возвращаться, но я вернулась на следующий день, и через день, и приходила туда почти ежедневно в течение двух недель. Все потому, что за один вечер я поняла, что именно вдохновило все эти грустнейшие произведения о проституции. И из гордости, потому что для меня даже речи не могло быть о том, чтобы разродиться наивной или слезливой книжкой или, хуже того — книгой, которая затронула бы лишь одну из сторон этой работы, — я убедила себя, что обязательно найдется что-то красивое или смешное, о чем я смогу написать, даже если для этого придется соскребать это с самого дна. Я надеялась, что мой голос очеловечит реалии проституции, потому что именно в этом заключается сила книг, пусть я и один в поле воин против этой лжи.

Если бы я никогда не побывала в Манеже, то не смогла бы оценить нежность Дома, обеспечившего этой книге иной взгляд на вещи. А если бы я продолжила упрямиться, если бы осталась в Манеже вместе с Мило и его гаремом с грустными глазами, то написала бы ужасную книгу, такую, каких тысячи. И кто знает, где бы я писала ее: может, в Албании?

«Подобных заведений…»

— Подобных заведений в Шарлоттенбурге много, — говорит мне Яна, никогда не использующая слово «бордель». — Но это место — самое лучшее. В других заведениях девушки кричат о помощи.

Значит, наверняка есть места хуже, чем Манеж, до такой степени, что по сравнению с ними работа на Мило кажется освобождением. В Т., например, недавно запустили тариф/tat rate[11], что в целом означает, что за час клиент имеет право получить оргазм столько раз, на сколько способен человек, — ну или хотя бы попытаться. Рядом с такими порядками тяжелое постукивание кулачка Яны должно казаться благословением. Опять же в Т. некоторых девушек выгоняли, потому что они отказывались отсасывать у клиента без презерватива. В каждом доме свой неповторимый ад. В Манеже, по моему мнению, муки заключались в бесконечном и подтачивающем терпение ожидании. От скуки зависит гораздо большее количество параметров, чем мы можем себе представить. Посадите вместе десять девушек, испытывающих по отношению друг к другу сердечное равнодушие, заприте их без малейшей фиксированной платы, внушите им всем ощущение того, что они теряют лучшие дни своей молодости самым скандальным образом, и, когда первый клиент покажет свой нос, не подозревая, что представляет собой и денежную манну небесную, и шквал надежды, вы получите стаю истеричных самок. Вот таким образом в Манеже и рождаются обиды и зависть — все из-за исключительной редкости клиентов. Это раздражает как начальника, так и домоправительниц, распространяющих среди и без того печальных девушек атмосферу неосязаемого и скрытого давления. В некоторые дни, если не сказать ежедневно, лучше не попадаться под ноги Яне. Каждый раз, когда она проходит мимо, нагруженная пустыми и полными бутылками, и бормочет что-то себе под нос так, что кажется, она вот-вот взорвется, словно по волшебству, все вокруг опускают головы. Когда дел больше нет, Яна усаживается рядом с баром, прихватив с собой радио, или же забирается на кровать в комнате номер 6, окно которой выходит в зал, чтобы наблюдать за нами. Тогда, окруженная тремя сотовыми и одним городским телефоном (вдруг кто-то позвонит?), она включает свой планшет и пытается отвлечься, прогоняя плохое настроение с помощью какого-нибудь ток-шоу на немецком.

Когда ее снова мучит отсутствие занятости, она покидает свое убежище и присоединяется к нам, сидящим на диванах в зале, чтобы выкурить пятьдесят девятую Pall Mall и поведать о проблемах, которые встретятся ей на обратном пути в Штеглиц и для которых не найти даже прилагательного. Автобус М49 часто уходит раньше положенного, и, если упустишь его, приходится двадцать минут ждать следующий. И, боже милостивый, сделайте так, чтобы не было дождя, как вчера, потому что она за всю ночь не сомкнула глаз, но все же этим утром была здесь, меняла постельное белье, а от этой кабалы она могла бы и воздержаться ввиду отсутствия клиентов — ни одного, черт подери, какое говно! Кажется, что Яна, несмотря на свою фиксированную зарплату, страдает от безделья больше, чем девушки.

Как и на любом поприще, пропадает мотивация. Ты приходишь, настроенный побить все рекорды, а в результате чувствуешь лишь огромную лень, такую, что первый долгожданный зевака становится нежелательным элементом, потревожившим нездоровое спокойствие. Что видят клиенты, оказываясь в большом зале, остается неизменным от вечера к вечеру: куча девушек, поднимающих к ним свои утомленные лица, словно раздробленная стая сурикатов. Армия айфонов окрашивает их мордочки в сверкающе-голубой цвет. Музыку в стиле хаус можно было бы стерпеть, если бы кто-то танцевал, только правда в том, что не танцевал никто, и это придавало залу атмосферу провинциальной дискотеки с завышенными амбициями, чьим посетителям с трудом удается поймать кайф. Некоторые девушки мельком рассмотрят клиентов и, притихнув, поворачивают на своих каблуках обратно — можно не сомневаться, что позже Мило сделает им выговор. Сейчас он отчаянно потягивает свою сигару в маленьком зале, но впечатление создается, что глаза у него повсюду. Все дело в том, что в таком борделе, как Манеж, путь к завоеванию клиента тернист: сначала нужно презентовать себя так, чтобы тебя заметили и предложили чего-нибудь выпить. Здесь самое главное — так или иначе обойти пятнадцать других претенденток. Но это не гарантирует девушке, что в конце концов она уведет данного клиента к себе в комнату. Не всегда сразу отличаешь мужчин, пришедших за сексом, от тех, что хотят просто продегустировать вино в приятной компании, с чего девушка получит не более двадцати евро. И работницы Манежа идти на такой риск не предпочитают. Застрять в компании болтуна — значит, возможно, упустить шанс оказаться в объятиях менее вялого клиента. И если удача распорядится так, что, по-хорошему ли, по-плохому ли, тебе все же найдется работа, в конечном итоге, когда клиент уходит, ожидание возобновляется, только все становится хуже, потому как тебя начинает клонить в посткоитальный сон — зовет лечебная сиеста.

Можно было бы подумать, что свободное время подталкивает девушек к интеллектуальным занятиям или общению с коллегами. Но разве можно провести беспроводной интернет в таком месте, как Манеж, и надеяться таким образом наладить между дамами искреннюю дружбу. Да и мне, кстати, ни разу в голову не пришло открыть книжку, пока мы отсиживались, словно растения, в одном из двух залов. Я набралась храбрости лишь раз: принесла с собой огромную антологию Пауля Низона, подаренную на Рождество моей немецкой бабушкой, и поняла, что иногда литература бывает скучнее, чем безделье. В тот день я металась между желанием поговорить с девушками и страхом начать беседу неумело. Мне казалось ясным как божий день, что что-то столь претенциозное, как книга, не поможет мне наладить контакт, а, скорее, отгородит меня от их микрокосма. У меня так и не получилось найти нужный тон, чтобы настроить их на откровения. Как-то вечером я спросила у двух сестер, бывало ли, что некоторые клиенты пытались заставить их сделать что-то вдвоем, и думаю, что они не до конца поняли мой вопрос. Мишель ответила, что все зависит от предложенных денег. В ее глазах не было ни следа отвращения, которое у простых смертных спровоцировала бы одна мысль о лизании киски своей сестры или хотя бы о поцелуе с ней. Или же я была слишком извращенной для простецкого и коммерческого эротизма этого местечка, или же, наоборот, порок настолько глубоко осел в них, что табу инцеста переставало быть таковым, ты только заплати. Но я сомневаюсь в этом. До определенного предела у обитательниц Манежа можно попросить что угодно, и максимум, как они на это отреагируют, — нахмурятся. Нужно сказать, что в месте, где кокаин подают по щелчку пальцев, девушки собаку съели на всяких экстравагантных выкрутасах. Ничто не может шокировать их, и они давно привыкли не ждать никакой помощи от начальников или домоправительниц: ни физической, ни психологической. Есть в их головах специальное, закрытое на замок отделение, куда девушки прячут воспоминания о клиентах, слишком пьяных или обкуренных, чтобы притрагиваться к ним или разговаривать с ними прилично, о грубом сексе или унизительных фантазиях клиентов. Это отделение темнее всех спален Манежа, и там растворяются едкие запахи пота, грязных пенисов, парализованных от плохого шампанского языков, появляясь вновь только посреди ночных кошмаров или в минуты одиночества, когда ни одна радостная мысль не может прийти на ум.

Как бы я хотела проникнуть, пусть поверхностно, в эти одинокие головы с хмурыми лицами, в гущу секретов будуара, настолько тяжких, что никто их не слышит. Однако не потребовалось много времени, чтобы девушки растеряли к моей персоне и без того рассеянный интерес, и это несмотря даже на то, что я заслужила некоторое уважение со стороны Мило и Сандора.

На четвертый день моей работы в Манеже случился неожиданный наплыв клиентов, на который уже давно никто не надеялся. Первый из них выбирал между мной и Габриель и не устоял перед сладким зовом французского шарма. После я прохлаждалась в баре со стаканом газировки. Я добивала первую сигарету из второй пачки за день, когда в зал аккуратными восторженными шагами вошли двое мужчин. Один из них был высоким и лысоватым. По эстетической шкале борделя такому мужчине девушки дают оценку «совсем неплох»: на вид он был безобиден и неглуп, чем-то смахивая на Генри Миллера (или на Брюса Уиллиса). Впрочем, это не вызывало у меня достаточного прилива адреналина, чтобы поднять задницу со стула и пойти представиться.

С его дружком же — все наоборот. Когда мы встретились взглядами, что-то произошло, что-то вроде мягкого рокота, и внезапно я растеряла все свои проститутские замашки. Мы смотрим друг на друга, будто время замерло, он так похож на мужчину, которого я сильно любила много лет назад. Я даже забываю улыбнуться, застыв, и он приближается ко мне, словно мальчик к девочке, с широко раскрытыми глазами, полными счастливой застенчивости. Глаза мои опускаются, и я смотрю на газировку, чтобы скрыть румянец на щеках, и, должно быть, это лишает его храбрости, потому что, когда я вновь поднимаю их, он со своим лысым другом стоит в другом конце бара и заказывает джин с тоником. Я прикуриваю новую сигарету, продолжая сидеть на месте и мять швы своего платья. Стоит мне посмотреть на него исподволь, как я ловлю на себе ответный взгляд его глаз, обрамленных длинными ресницами. На их фоне все остальные детали лица как будто пропадали. Клянусь, мы исподтишка ищем друг друга, словно сидим в баре, будто и намека не было на деньги, а я оказалась здесь случайно. Так продолжается, пока Сельма, молодая болгарка с темными волосами, высокая, как лиана, не присаживается на край моего табурета. Сельма склоняется надо мной и шепчет на ухо как прозорливая подружка:

— Пойди поговори с ним! Иди давай, он смотрит на тебя!

— Да? А остальные уже представились?

— Ему плевать на остальных. Он смотрит на тебя с того момента, как пришел.

В любом случае и речи не могло быть о том, чтобы поступить иначе. Только если мне хотелось получить выговор от Мило, которого некоторые из девушек с радостью уведомят. Они или Роня, девушка за барной стойкой, с ее непробиваемой бульдожьей мордой: она наблюдает за моим бездействием с самого начала.

Когда я поднимаюсь, у меня подкашиваются ноги, я чувствую, что на меня смотрят. Годы проходят, а я так и не перестала ощущать себя голой перед мужчинами, хоть издали напоминающими Мсье, и это несмотря на все разочарования, что я испытала по вине того бесстыжего хама.

Клиент видит, как я приближаюсь, и фраза, с которой он хотел обратиться к другу, застывает у него на устах. «Приятно познакомиться, меня зовут Жюстина, я из Парижа». Его рука мягкая и довольно теплая. Я спрашиваю, впервые ли они здесь, а сама как никогда ощущаю свои волосы, вырез на платье с высокой талией, обрамление на чулках. Ничто из этого, по всей видимости, не производит на лысого того же радикального эффекта, который привинчивает его друга к стулу. И, по понятным причинам, сразу видно, кто кого притащил в публичный дом. Они оба из Бостона, университетские друзья и вот уже семь лет живут в Берлине. Первый холост, и это по нему видно, а другой — Мсье — наверняка имеет жену, и вот почему настолько застенчив. От чрезмерной неловкости он не предлагает мне выпить, да и не знает, вероятно-, что я бы получила с этого финансовую выгоду, он ждет подходящего момента. Но существует ли подходящий момент, чтобы напомнить женщине о том, что она проститутка, для мужчины, впервые пришедшего в бордель? Думаю, что нет, хоть обе стороны и прекрасно знают, зачем они здесь. Когда вдруг становится тихо и он спрашивает меня, сколько я стою, по контуру его губ можно догадаться, что ему самому кажется, что он пользуется моим положением и искренне сожалеет. Мне и самой вдруг неудобно оттого, что я работаю здесь. Перед мужчинами, которые мне нравятся, я хотела бы быть исключительно императрицей.

Но проблема не в борделе. Напротив. Бордель из всех проституток делает императриц. Я прошу его проследовать за мной, и он послушно идет позади, соблюдая уважительную дистанцию. Туфли мне велики, и я немного стыжусь, что он видит, как мои пятки выглядывают при каждом шаге. Мы ждем в тени, пока домоправительница ищет нам комнату.

— Как вас зовут?

Мы говорим на английском и говорим много, потому что я не хочу, чтобы он запоминал момент, когда я возьму с него плату. Меня всегда делали застенчивой деньги мужчин.

Его зовут Марк. Ему тридцать восемь лет, он женат и недавно стал отцом мальчика. Работает в сфере музыки, но вовсе не музыкант: что-то связанное с организацией мероприятий или с рекламой, что-то такое.

Когда мы заходим в комнату, он спрашивает, почему я работаю здесь. Я такая чудесная. Так похожа на сон. Он не может поверить — и так со всеми немцами и многими американцами, — что во Франции бордели и проституция запрещены. Этот факт и мне тяжело принять, особенно когда я начинаю размышлять о нашей лексике, тут и там украшенной руганью типа «проститутка», «шлюха», «бордель». Я признаюсь ему, что писательница и что сейчас пишу о борделе, не удосуживаясь уточнить, что время от времени, в конце недели, мне также приходится платить за аренду. А неделя — это как раз срок, нужный людям из моего издательского дома, чтобы отреагировать на мои письма с просьбами об авансе. Я уточняю, что это секрет и уж точно не стоит распространяться об этом здесь. Нужды перестраховываться нет, так как мужчины, приходящие в бордель, сами имеют секретов выше крыши, о сути которых можно догадаться и без специальных объяснений с их стороны. Марк из тех, кому нужно выговориться, а может, ему кажется, что мы обмениваемся секретами. С тех пор как родился ребенок, в его браке наступил кризис, который не может притупить даже опьянение от счастья быть отцом. Да, он обожает свою жену, но его жена — милая девушка, для которой секс вовсе не обязателен, во всяком случае, она не видит никакой срочности в том, чтобы снова начать заниматься любовью, тогда как после родов прошло шесть месяцев. Они ругаются без остановки — потеря сил и воли, что переживают влюбленные пары, когда ставят все карты на ребенка. И прекрасно видно, что Марк в борделе вовсе не чувствует себя свободно и не считает свое пребывание здесь понятным. Наоборот, он испытывает вину и стыд.

Ну и что делать, когда любишь жену, но тебе требуется чувственность и нужно кончить? Самое логичное решение — не заводить любовницу, в которую в конце концов влюбишься по многим причинам: от прилива гормонов, от того дыхания новизны, что она привносит в твою жизнь. Так можно ввязаться и в неприятности. А раз дело просто в половых органах, самое эффективное решение проблемы, несомненно, — заплатить женщине за то, чтобы она временно побыла просто телом. Это должно быть непросто для мягких и романтичных людей, как Марк, — самому стать чем-то настолько прозаичным, как пара ноющих яичек. И даже это не мешает влюбиться.

Схожесть Марка с моим первым мужчиной ограничилась внешностью. Стоило мне только усесться на него сверху, как он кончил, не произнеся ни слова, не издав ни звука, прикусив зубами мое плечо. Я поняла это, потому что эрекция прошла. Марк не сказал ничего, парализованный стыдом от своего фиаско, которое даже не было фиаско, а просто механическим оргазмом, ужасным накоплением шестимесячного воздержания. Мы могли бы пережить неудобный момент, полный ненужных извинений, но, слава богу, презерватив решил соскользнуть. Его чистенький краешек виднеется снаружи, все еще полный спермы, ни единая предательская капля не просочилась, а значит, резинка прекрасно справилась со своей задачей. Однако немало существует таких мужиков, как Марк, свято верящих в то, что этот маленький кусочек латекса — непроницаемый щит не столько от болезней (беременность будет самой последней из их забот), сколько от улик адюльтера. Контакт со слизистыми другой женщины, к тому же принадлежащей всем подряд, — это своего рода кошмар, от которого их не спасет даже внезапное пробуждение в холодном поту. Своего рода божественное наказание. Марк скоро становится белым как полотно: ему для этого хватает и холодка, пробежавшего по его пенису. Я едва приступила к вытаскиванию презерватива из влагалища, как почувствовала, что женатого мужчину лихорадит: он представляет, как его царство рушится, и уже ощущает во рту горькое послевкусие тройной противовирусной терапии.

— Прости меня, — бормочет Марк с десяток раз, — прости меня, я настоящий…

Он так и не закончил свою фразу, что я в бешенстве сделала про себя, благородно силясь не показывать эмоций: настоящий что? Настоящее стыдобище? Настоящий тупица? Настоящий мазила?

Мы расстались хорошими друзьями. Марк хотел увидеть меня вне борделя, выпить по стаканчику, и я дала ему свой номер телефона. Кажется, я дала ему настоящее имя и название книги, так как труслива и во что бы то ни стало хотела быть больше, чем просто проституткой. Несмотря на все мои благие намерения, я все же чувствовала себя выше всего этого. Я не ждала, что он позвонит мне, и он, кстати, долго на это не решался. И пусть я позабыла его как очередного клиента (быстро все-таки привыкаешь мешать их всех в одну кучу), я не забыла, как мир растворился около нас, когда я поцеловала его.

— Пожалуйста, будь осторожна, — сказал он, уходя дальше по коридору, на миг задержав в своей руке мой палец.

— Не беспокойся. Это хорошее место, — соврала я, сохраняя толику надежды на это. И добавила вполголоса: — Думаешь, придешь еще?

— Конечно, приду. Это так невероятно.

Но Марк не показывал носу в Манеж на протяжении десяти последующих дней, что я отработала здесь. И я не могу винить его в этом. Несмотря на мою благочестивую ложь, призванную успокоить скорее меня, чем его, даже такой новичок, как Марк, должен был пронюхать, что только у меня улыбка была достаточно искренней, чтобы затмить огромную тень грусти — реальность этого места.

После его ухода я стала пребывать в милости у начальства. Будто получила медаль лучшей работницы вечера, даже недели, так как обслужила сразу двух клиентов одного за другим. Когда я зашла в маленький зал, чтобы кинуть в корзину с грязным бельем выделенные мне два полотенца, то услышала, как Сандор живо переговаривается с Мило, говоря ему по-английски, что француженка, она вот, хорошо работает. Факт в том, что, если мужчины и не понимают ничегошеньки в этом ремесле, они понимают в нем достаточно, чтобы опознать курицу-несушку с золотыми яйцами. Так что, если мне и пришлось пару раз стерпеть плохое настроение девушек и домоправительниц, ни разу никто из этих мужиков не поднял на меня голоса, наоборот, меня холили взглядами, в которых читалось удивление от этой дамочки: среди ее недостатков не было ни непослушания, ни дерзости, ни лени.

Мило аккуратно избегал любого проявления симпатии. Что до Максимилиана, прозванного Фантомом, он сосредоточивал свою энергию на работе подручного. Ему под силу было решить любую проблему и раздобыть что угодно в любой час. Те из проституток, что работали тут дольше остальных, с течением времени получили привилегию называть его ласковыми прозвищами и даже вытягивать из него пару фраз, а порой и улыбку, которая, правда, всегда казалась слегка измученной.

Сандор же был птицей другого полета. Его в высшей степени отличное настроение могло перейти в черный гнев, гораздо более пугающий, чем постоянная вялость Мило. Привлекательная вежливость, любовь к комплиментам и шуткам делали из него крайне полезного посредника между шефом и гаремом, как в том, что касалось взысканий, так и в том, что касалось похвал. Именно из-за этой вежливости я сторонилась его как чумы. И это при том, что Сандор отметил меня. Он неплохо говорил по-французски, не слишком плавно, но допускаемые им довольно часто смысловые ошибки не были лишены некоторого шарма, и я стала для него случаем попрактиковаться. Как только он смог покинуть родину, Сандор стал путешествовать и пожил практически везде, в том числе и в Париже, на бульваре Суше. Эти года он вспоминал с ностальгией, употребляя множество почтительных эпитетов. О работе он со мной не заговаривал: пока я ждала клиентов, Сандор подходил выкурить сигаретку подле меня, предварительно попытавшись поцеловать мою руку, а после рассказывал мне об Эдит Пиаф и Жаке Бреле. Два года назад его бросила жена, и он утешался в объятиях постоянно сменяющих друг друга болгарок и украинок, что было довольно приятным решением для мужчины, подбирающегося к пятому десятку, самому родом из региона, где женщины так красивы и так холодны, когда говоришь с ними на их родном языке. Каждый вечер он предлагал подбросить меня до дома, но я всегда вежливо отказывалась, хотя сердце билось чаще при мысли, что он догадается о моем страхе, рациональном или нет, попасть в фатальную ловушку.

Марк ушел, в комнате убрались, и я отправилась подремать в кресле. За это время новых клиентов не было, и я нашла девушек в таком же состоянии, в каком оставила. Мишель и Никола не отрывали глаз от игры Candy Crash, Сельма зависала в баре с Роней. Украинки и болгарки разделились на две группы и расположились в комнате, смежной с большим залом.

К концу моей смены в коридор ввалились трое мужчин. Уже светало, я только предупредила Мадлен, что собралась домой. Но полчаса — это не так уж много, не так ли? Ради спортивного азарта. Чтобы сделать их всех и получить от этого кайф.

Много труда для этого не потребовалось: вместо того чтобы пойти одеваться, я схитрила и посмотрела самому высокому из троих прямо в глаза тем глубоким взглядом, благодаря которому, как мне кажется, становлюсь неотразимой. И, должно быть, так и есть, потому что именно таким образом я заполучила самого худшего клиента в моей карьере. Я помню все, и в особенности его взгляд в тот момент, когда, тыча в меня пальцем, он гаркнул:

— Хочу пойти с тобой. Сколько?

Немного оторопев, я объявляю ему свою цену, размышляя о том, что, хоть он и плохо воспитан, кажется, что, по крайней мере, хорошо знаком с борделем. Возможно, он соизволит выдать эрекцию получше, чем канадец, и продержится чуть дольше, чем Марк. Пить он не хочет: не желает терять времени — хочет секса. Сейчас же. Сразу же.

Я осознала бы свою ошибку, если бы взглянула на Роню прежде, чем на него, на этого грека. Хоть Роня и выглядела хронически злой без особой на то причины, она также, бывало, заговорщически переглядывалась с девушками, советуя им не попадаться на глаза того или иного клиента, чьи повадки знала. И этих троих она знала, равно как и Мило. Однако это были клиенты, в конце концов, и должна же одна из девушек принять их. Для начальства Манежа не было хороших или плохих клиентов, пока те платили за услугу. Никто не хочет знать, что происходит в стенах спален.

Однако Рената вряд ли случайно отправляет нас в комнату номер 3, окна которой выходят на малый зал — тот, где заседают мужчины.

У грека наверняка было имя, Но я никак не могу его вспомнить. В общем, я настраиваюсь отработать быстро и умело и вернуться стрелой домой, но у этого бездельника, ни слова не говорящего по-английски, другие планы. Сняв с себя одежду, он устраивается на кровати поудобнее, словно у себя дома. И пока я, решительно настроенная, приближаюсь к нему с презервативом в руке, он знаком руки и ворчанием на немецком сообщает, что данный предмет ему не понадобится. Ничего не поняв, я замираю, опершись на кровать бедром.

— Кокаину? — предлагает он мне.

Что мелет этот безбашенный мужик? Мы, девушки, даже не можем выпить бокал спиртного в ожидании клиента, и эта комната числится как комната для некурящих, так с какой стати здесь разрешат кокаин? Нет, ну что ты решил…

— Хочу кокса, — заявляет он голосом пьяного мафиози, и за требования в такой манере мне хочется дать ему по башке.

Я не могу сдержать то характерное для подростков выражение лица, которое, казалось бы, говорит «Ну что ты, старик!..», и сухо отвечаю, что у нас кокаина нет.

— Иди спроси у хозяина.

Пожимая плечами, я выхожу из комнаты в одних трусах, уверенная, что грека за дерзость быстро прогонят албанским пинком под зад.

— Что происходит? — Мило опускает свою сигару, внезапно заинтересовавшись.

— Значит… — Я приближаюсь к их узкому кругу, и Рената, повернувшись ко мне, ставит на стойку свой джин-тоник. — …он сказал, что хочет кокаина.

Я широко раскрываю глаза, чтобы подчеркнуть свой профессионализм и уважение к регламенту. Мило в задумчивости почесывает подбородок. Затем улыбка вдруг освещает его лицо, он находит взглядом своего гонца, как обычно, засевшего в темном углу зала.

Невнятно говорит ему что-то на немецком. В итоге Максимилиан поднимается на ноги и покидает Манеж с сигаретой в руке.

Грек, все еще лежа, протягивает мне две смятые купюры в сто евро.

— Один мне, один тебе.

Я восприму этот грамм кокаина как чаевые, когда он наконец даст мне его. Но этому, однозначно, не суждено случиться прямо сейчас. Он вытаскивает из своих джинсов пакетик с остатками порошка, купленный где-то в другом месте. По моим ощущениям, на отведенное время нам хватило бы этого вдоволь.

— Сделай нам две дорожки.

Я стараюсь понять его объяснения, отяжеленные алкоголем. Мои размышления заметны, и он снова шепчет мне в шею:

— Клади все.

Указание сопровождается шлепком по заднице, и это отвратительнее, чем если бы кто-то кончил мне на лицо. Одного этого жеста хватает, чтобы прикончить то, что я пыталась выдать за хорошее настроение. Я старательно пытаюсь улыбнуться. Выходит ужасно, потому что за улыбкой скрывается тяжело контролируемое желание голыми руками усадить его на кол. Одну из его купюр я скатываю в соломинку, а затем плохо измельчаю его кокс с помощью визитной карточки Манежа.

Золотое правило работы с клиентом, желающим обкуриться, состоит в том, чтобы не принимать ничего самой. Равно как и с пьяным мужиком, бухать вместе вовсе не выход, если вы хотите оставаться в состоянии управлять им. Но начинающие в этом секторе думают, что, когда имеешь дело с такой жопой, дорожка придаст сил и терпения, чтобы оставаться вежливой. Проблема в том, что если вы хорошая актриса и клиент не видит в ваших глазах, с какой радостью вы сожжете его живьем и проткнете острой палкой, то он может и захотеть продлить время с вами.

Так что дел у меня по горло. Состряпанные мной дорожки настолько убийственны, что выступ камина стал похож на стол в кондитерской. По моим расчетам, в этом бардаке как минимум четыре дорожки, но грек сметает все одним махом руки и слизывает с ладони. После он возвращается на кровать и с трудом укладывается посередине, вытянув руку и тем самым приглашая меня присоединиться. Вот так в этой комнате в районе Шарлоттенбург воцарился ад. Минус пара секунд на то, чтобы Рената протянула мне в проем двери два грамма еще не измельченного кокаина.

Довольно быстро становится ясно, что нечего ждать от этого типа взрыва мужественности. Он не просит ничего: только посидеть рядом и попытаться разгадать его невнятный монолог на смеси немецкого с английским, увенчанной греческим акцентом. Вначале, надеясь на чудо и все сильнее желая заткнуть ему рот, вызвав эрекцию, я между делом треплю его мягкий член, от кокаина съеживающийся, как шагреневая кожа. Большинство подумало бы иначе, но проводить время в компании клиента, который не хочет или не может заниматься сексом, довольно деликатная штука. Был бы он французом, все было бы по-другому: есть уйма тем, о которых можно было бы порассуждать, и выйти из этой ситуации с достоинством. Но попытайтесь провернуть это с мужчиной, настолько обдолбанным, что сам позабыл, на каком языке разговаривает… Кокаин — мерзкая штука для секса или чувственности. Всегда найдутся люди, как мужчины, так и женщины, с пеной у рта доказывающие вам обратное: что от кокаина встает и что он повышает либидо. Но правда состоит в том, что если и возможно обзавестись действующей эрекцией и начать откровенничать в том числе и о сексе, ставя окружающих в неловкое положение, то после первой дорожки кончить становится практически нереально. Жажда всего мирского улетучивается, стоит лишь перейти к действиям и попытаться достичь оргазма. Занятие любовью или вообще попытки почувствовать удовольствие вызывают под кокаином только равнодушие в высшей степени, и, когда эффект от наркотика заканчивается, желание отнюдь не возвращается. Совсем нет. Разговаривать больше неохота: хочется просто принять новую дозу и исчезнуть. В этом случае единственный плюс кокаина заключается в том, что он заставляет тебя повторять одни и те же фразы без конца, просто переставляя в них слова. Таким образом самый замысловатый из непонятных диалектов становится более или менее доходчивым.

В итоге до меня дошло, что разговор просто-напросто вертелся вокруг его жены. Тема принимала более пяти различных вариаций, но я так и не сумела понять, шла ли речь о реальных историях из их жизни или это были его фантазии. Например, лучшая подруга жены трогает его пенис под столом в ресторане, а потом все втроем они идут в гостиничный номер. Или — во время отпуска его жена попадает под очарование молодого официанта, и все трое оказываются в номере отеля. На яхте в Греции его жена специально поглаживает себя на виду у первого попавшегося морячка, и, какой сюрприз, они втроем делают это в одной из кабин на судне. Из всех этих перипетий, наверное, нужно по-морализаторски заключить, что его жена (или его жена в его мечтах) — настоящая шлюха. И вместо того чтобы обеспокоиться этим, он поощряет ее на удовлетворение малейших прихотей. Вот она — тема, на которую я могу рассуждать долго и упорно вплоть до спасительного предупреждения Ренаты! Однако сложно принять участие в сцене, где законы разума больше не действуют. Логика кажется в таком случае не слишком утомительной роскошью. Я очень быстро нахожу свой стабильный ритм, и мой словарный запас ограничивается охами и ахами. Он же регулярно встает с постели и, покачиваясь, доходит до стула, на котором лежат его вещи. Я даже подергиваюсь в надежде, что этот сумасброд внезапно устанет рассказывать всякую дрянь бабе, не понимающей, надо сказать, ничегошеньки и тыкающей его носом вновь и вновь в доказательство собственной немощности своими упорными попытками стимулировать член. Но нет, ему хорошо. Он просто ищет купюру в своем кармане, чтобы я могла сделать новую соломинку.

— Сделаешь нам еще по одной?

В то время как я сглатываю желание впиться ему в горло, он поверх моего плеча проверяет, что я точно делаю две дорожки.

(Позже молодая испанка, эксперт в этой области, расскажет мне, что существует тысяча и один способ не принимать кокаин, оберегая непонятливого обкуренного клиента от лишней информации. Один из них, проще простого, заключается в том, чтобы наклониться, опустив свои распущенные волосы со стороны дорожки так, чтобы смести ее. В любом случае для проститутки потеря контроля над собой никогда не бывает верным решением, даже в борделе, который находится под таким надзором, как Манеж. Важно, чтобы девушки были готовы «припудрить» себе носик, но нужно, чтобы они знали свою грань и действовали в соответствии, потому что начальство точно не станет слушать их слезливое нытье, когда в нездоровой эйфории момента их трахнут без презерватива или если им влепят пощечину за то, что они сказали нет.)

Как бы я хотела услышать эти постельные премудрости до того, как попадусь на пути этому безумному греку. Потому что, когда Рената стучит в дверь, я нахожусь на финишной прямой — догоняю своего клиента по уровню наркотического опьянения. С облегчением я мысленно готовлюсь попрощаться с ним гораздо более сердечно, чем позволила бы искренность. Но с живостью реки и с деньгами в руках грек поднимается, намереваясь продлить наш сеанс. Тон его означает, что у меня, по сути, нет выбора.

Дело потихоньку катится к драке, когда Рената отправляет меня объяснить греку, что сервис обойдется ему по цене дополнительного получаса, а не по более выгодной цене за час, как то вбил себе в голову этот мерзкий жадюга. По всей видимости, он и думать не хочет о том, чтобы раскошелиться. Мне приходится вернуться в зал голышом и проинформировать Мило, что клиент хочет поговорить с ним. Это редко предвещает что-то хорошее. За время их разговора за закрытыми дверями я осознаю, что даже загаженный сигарой воздух здесь в тысячу раз более пригоден для дыхания, чем насыщенный болезненной испариной воздух в комнате с клиентом. Не слышно ни звука, и я каждую секунду готовлюсь к шуму кулачной потасовки, крикам и всплескам. Сандор пытается заговорить со мной, чтобы забить чем-то тишину:

— Ах, Франция!..

В конце концов выходит Мило, а за ним — тяжелый запах горячего, едкого пота. Он сухо отправляет в комнату Ренату, вооруженную терминалом для банковских карт. Она, в свою очередь, выходит оттуда с выражением чрезвычайного отвращения и вдыхает, только когда за ней захлопывается двойная дверь. В движении пальца, которым она отсылает меня назад, все-таки есть доля жалости. Мило и Сандор делают вид, что смотрят в другую сторону.

Когда я наконец сдаюсь, я перестаю понимать что-либо, я даже не различаю цвета Манежа. Во мне почти целый грамм наркоты, и я знаю как свои пять пальцев каждую деталь сказок для взрослых в исполнении грека, с которого кокс как с гуся вода. И хоть я, очевидно, отличный стандартный клиент для такого рода субстанций, и мои социальные способности увеличиваются раз в десять под его влиянием, ни на миг ни одна из тысячи дорожек не дала мне ни малейшего желания разговаривать. Нет, я прямиком попала в тюрьму, прямой дорогой в долгое и ужасное безостановочное падение. На самом подходе к состоянию спокойствия у меня были очень короткие просветы, когда мой ум был ясен и я успокаивала сама себя. Давай же, дура, успокойся, вытерпи этого козла. Скоро ты будешь на улице на Савиньи-плац и пропустишь по стаканчику с Мадлен в Schwarzes, а пока никто не желает тебе зла, все отлично, ты просто обкурилась, вот и все. Сильно обкурилась. Крайне сильно обкурилась.

Вдобавок к бесполезным внутренним монологам, существовать и то проблематично. Все мои чувства трансформировались в ненависть, и тот полученный от грека шлепок по заду, что предшествовал рисованию белых дорожек, растягивает мои губы в сморщенной улыбке. Я продолжаю рассуждать про себя, но как бы я хотела перестать. Сама себе отвратительна.

Рената стучит и просовывает голову в дверной проем, чтобы удостовериться, что все хорошо. Неслыханное внимание! Грек тотчас вскакивает с кредитной картой в трясущихся пальцах. «Господи милостивый, — 3 думаю я, — этот монстр хочет еще». Нельзя ли назвать происходящее, это дробление времени на части, вместо того чтобы сразу заплатить за два часа, неким изощренным методом пыток? Потому как, ну честное слово, ну что могло быть запланировано у этого грека в ближайшие сутки?! Есть ли тут извращенная цель — увидеть, как в моих глазах рождается, расцветает, а потом резко гаснет надежда? Может быть, он наслаждается моим страхом, очевидным, несмотря на вежливую маску — стандартный минимум — и мое хрупкое, как хрусталь, хорошее настроение? Он просто монстр.

Когда Рената спрашивает, хочу ли я остаться еще (и я вижу каплю жалости на ее лице), я без промедления выворачиваюсь:

— Нет, сейчас мне действительно нужно уходить, меня ждут сестры.

Едва грек видит меня выходящей из комнаты с вещами под мышкой, как уже требует, чтобы ему отправили другую девушку.

К тому времени в доме есть только три работницы, и две из них уже заняты. Пока я одеваюсь в маленьком зале, вижу, как Диана, сорокапятилетняя турчанка (правда, на сайте указано, что ей тридцать один) с огромными сиськами, причесывается, намереваясь заменить меня. На вид Диана кажется несговорчивой, но в действительности она смешливая и милая. И вот женщина уже готова забуриться в этот воняющий ад, не имея ни малейшего представления о том, кто ждет ее внутри, какое создание со своим размякшим пенисом и пятью историями, а еще мерзкими шлепками по заду. У Дианы есть четырнадцатилетний сын: он сейчас, наверное, спит дома и думает, что, проснувшись, увидит мать. Та однозначно не планировала принимать сегодня еще одного клиента. Что уж говорить об этом…

Когда Диана наклоняется ко мне и спрашивает, какой он, Мило и Сандор находятся так близко, что могут услышать. Я понимаю, что произношу регламентную ложь, принятую в Манеже: «Нормальный». Даже если меня подмывает мимикой намекнуть ей как раз на обратное, в конце концов я говорю себе: ну и зачем? Слишком поздно. Она одна свободна в данный момент.

Лицо Дианы остается непроницаемым при входе в комнату, но я чувствую, как к ней подкатывает приступ тошноты, когда до нее доходит, что это не я наполнила малый зал чумным душком. Нет, вина лежит на этом мужике, который проглотил меня жизнерадостной и выплюнул полностью раздавленной с желанием удрать отсюда как можно быстрее, даже не принимая душ, который, однако, был бы кстати. А теперь он заберет и ее.

Я гораздо больше обеспокоена ее судьбой сейчас, когда спокойно пишу свою книгу на юге Франции. В то утро мою совесть мало заботила участь Дианы: каждому свое говно. Я закончила и проваливаю, товарищи, меня больше не существует, звать меня даже и не пытайтесь.

Рената чуть не провоцирует у меня остановку сердца, спрашивая с таким видом, будто действительно рассчитывает на мое согласие, не хочу ли я присоединиться к другой девушке, работающей сейчас в одной из комнат. И, как в кошмарном сне, та девушка здесь же, укутанная в полотенце: это одна из пяти белокурых турчанок, которые никогда со мной не заговаривают. Она тоже, кажется, умоляет меня взглядом. Я подавляю желание разораться:

— Нет, серьезно, извините меня… Но мои сестры… Они уже ждут…

Эта сцена разыгрывается на глазах у Мило и Сандора, но, к моему удивлению, меня не увольняют. Наоборот, Сандор подпрыгивает как пружинка и предлагает отвезти домой в Веддинг. Господи, я настолько глупа, что сказала, где живу, — какая уж там журналистика под прикрытием… Только этого мне не хватало: попасться ему в сети ровно тогда, когда я на грани того, чтобы послать их всех…

Я бубню какое-то еле слышимое оправдание, выдавливая его на немецком, как нелегал, а потом уношу ноги прочь отсюда, прочь от Манежа, прочь от Шлютерштрассе. Как можно дальше от сиреневого окна, за которым Диана начинает понимать, куда угодила. Самая ужасная вещь, когда эффект наркотика отходит, по моему мнению, это внезапная бесполезность музыки. Думаю, что в любой плохой авантюре, что бы это ни было, марихуана, ЛСД или экстази, благодаря хорошей музыке некоторые параметры могут стать терпимее. Но кокаин не дает себя обмануть такими уловками. Кокаин прагматичен, ему нужны успокоительные или пара косячков — в противном случае его действие неуемно продолжается. Удивительно, кстати, что за такой короткой эйфорией может последовать такая глубокая, такая устойчивая печаль. Не помогут ни Beatles, ни Nina Simone, ни White Stripes (уж точно не они, кстати говоря), ни даже что-то мягкое и нейтральное, вроде Моцарта или каких-то колыбельных из репертуара Velvet Underground.

Одна мысль о том, что течение моих скоростных мыслей могут прервать, кажется мне ошибкой. Мозг работает слишком быстро. Когда мне было двадцать один, я однажды оказалась в таком состоянии, я слушала Atom Heart Mother. Тогда в моей голове эта песня закончилась раньше того, как началась в реальности. Поэтому этим вечером я не рискую.

Пешком от Шлютерштрассе до станции «Зоопарк» идти прилично, но мне есть о чем подумать. Во-первых, не упомянула ли я также, что живу на Амрумер-штрассе. Черт подери! Да что же у тебя вместо мозгов?

Что делать, если в один прекрасный день я вернусь домой и найду Сандора с его устрашающей улыбкой хорошо воспитанного сутенера, курящего сигару на лестничной клетке дома номер 34, а с ним — двоих или троих подручных, прислонившихся спиной к почтовым ящикам? Ладно, у меня все-таки хватило мозгов никому не называть своего настоящего имени. Да, но если я не вернусь туда? Сколько времени им понадобится, чтобы отыскать лист бумаги, на котором они уже, без всякого сомнения, записали мои контакты и номер паспорта? Моего паспорта, вот именно, который я, как идиотка, оставляю в «гардеробной», а это маленькая комнатка, куда каждый может зайти беспрепятственно и где вещи свалены в кучу на диване; единственные закрывающиеся на ключ шкафчики там принадлежат домоправительницам. Район Веддинга полон странноватых турков, что могут наброситься на меня ночью, когда я выйду за упаковкой бумаги для скрутки сигарет в магазинчик по Мюллерштрассе. А если я буду не дома, если буду писать где-то в другом месте, если уйду размять ноги, а Анаис и Мадлен будут там и откроют дверь, даже не ответив на звонок в домофон, потому что не понимают немецкого? Это кажется нереальным, но большинство из тех людей, что вернулись домой и нашли своих домочадцев с перевязанными руками и ногами, наверняка думали так же. Толстяк Сандор будет стоять тут со своей чертовой сигарой, делая вид, что жалеет о вторжении. Перед тем как отрезать мне палец, он спросит у меня то же самое, что после спросит моя мать, вся в слезах: «Ты действительно думала, что это все игры?» Что ты можешь прийти и уйти из Манежа вот так и никого это не встревожит? А сейчас что ты предпочитаешь: послушно пойти жить в красивый маленький домик в Албании, где солдаты и местные земледельцы будут очень рады познакомиться со мной, или — помочь своим сестрам собрать их разбросанные по полу зубы сегодня вечером, а груди — завтра? Довольно легкий выбор, нет? Воздух, деревня, жаркие человеческие контакты, изучение десятка новых языков и диалектов…

На полпути к «Зоопарку» мир кажется мне небывало черным. Единственная вещь, за которую я цепляюсь, чтобы прогнать из подсознания грека, Мило, Сандора и вредных домоправительниц, — это моя книга. Я напишу все это, ведь ради этого все и было начато. Это единственная причина, по которой я так врежу себе самой: потому что это не моя жизнь. Моя жизнь — писать, поэтому я спокойно могу еще пару месяцев поиграть в проститутку, и, если такие мужики, как тот грек, покупаются на это, значит, я хорошая актриса.

Это заставляет меня призадуматься о других девушках. Вроде Дианы. О чем же могут думать они? О чем, скажите, могут думать они, когда, как мне сейчас, им случается подниматься вверх по Шлютерштрассе обдолбанными и воняющими потом какого-нибудь ни о чем не думающего козла, который, кажется, поговорил с Безумным шляпником и Мартовским зайцем? Какие черные мысли внезапно окутывают их как тяжелое полотно? Ведь они-то не пишут книг, ведь для них Манеж — это их жизнь. Как так вообще получается, что кто-то называет Манеж своей жизнью? Неужели все другие надежды и другие мечты исчезают? Может, тем лучше. Может, в их случае наркотик отходит легче, а мерзкие типы становятся более терпимы, раз уж это просто еще один рабочий день? Может быть, они говорят себе: «Какой фиговый день, говно». А потом им удается настроить айпод, и, может, музыке удается создать параллельную вселенную, где на ум приходят всякие нежности и можно набраться сил начать с нуля на следующий день. Надеюсь.

Я действительно на это надеюсь.

Дома я наполняю полную пены ванну. Провожу в воде целую вечность, спрашивая себя, сможет ли полиция мне помочь. В том параноидальном состоянии, в котором я пребываю, уже сам факт размышлений о полиции может включить сирену в голове Мило. С граммом кокаина в крови мне представляется абсолютно очевидным, что они вовсе не захотят отпускать француженку с настоящими длинными волосами, которой достались трое единственных клиентов в пустом борделе. Они не отпустят меня.

Они не отпустят меня!

Ложусь в постель и надеюсь, что дыхание спящих сестер успокоит меня, но нет. Страх, что они в слезах позвонят родителям и скажут, что меня вот уже три дня не было дома и на сотовый я не отвечаю, при мысли о матери, которая сразу же начнет лить слезы и спрашивать, где ее дочь, в то время как Мадлен кричит, умываясь соплями, что я была в борделе. В борделе. И эта сцена разворачивается, пока их сестра бьется в багажнике седана немецкого производства. В реальности я в кровати и начинаю дрожать как осиновый лист. Мне не стоило и соваться в Манеж. Как я до этого додумалась? Я одна в Берлине с сестрами — да что же взбрело мне в голову?

Наступает рассвет, я сижу на террасе, закутанная в два пальто, но вряд ли можно сказать, что мне лучше. Напрасно твержу себе, что ни один из этих катастрофических сценариев не вероятен, потому как проституция в Германии легальна, — все равно, даже мысль о том, чтобы написать книгу о внутренней стороне борделя, кажется мне безумной. Однако я не представляю, как сдаться теперь после всех храбрых речей, произнесенных сестрам, себе самой и Стефану. И не могу представить, как отказаться от новой книги, которая приобретает очертания в моей голове с удивительной скоростью и заметки для которой уже занимают невообразимое место в моей жизни. Все из-за жалкого типа, который ко мне даже не притронулся? Моя память хранит воспоминания о вечерах в Париже, которые заканчивались куда хуже, причем не за деньги.

В девять часов я все еще бодрствую, но хорошо то, что остальные люди на планете просыпаются.

«Ты встал?» — пишу я Стефану.

И читаю: «Стефан печатает». Я представляю, как он сидит на своей софе в Лондоне, только из душа, еще влажный. Он курит сигарету и стучит по клавиатуре. За его окном, в моем воображении, мелкий серый дождик легонько поливает город.

«Да. Ты возвращаешься домой с работы?»

«Хочешь, созвонимся?»

«Будет сложно. Я позвоню тебе, когда приеду в офис».

Должно быть, его жена рядом. Я вздыхаю: «Ладно».

И вслед, почти сразу же:

«Очень жаль, мне бы хотелось сейчас услышать голос друга. Не страшно, до скорого».

И пока я сержусь на себя за это пассивно-агрессивное сообщение, непредсказуемый Стефан перезванивает мне. На другом конце я слышу его запыхавшийся голос и мирный шум лондонских улиц и от этого почти принимаюсь плакать:

— Я не хотела, чтобы это прозвучало так жалко, если Натали где-то там, я…

— Нет, вовсе нет, просто я еду на велосипеде!.. Стефан дожидался пятидесяти шести лет и переезда в Лондон, чтобы сесть на велик.

— Все в порядке? На работе все было хорошо?

Мне надо было набраться смелости и признаться ему, что я не бесстрашна. Что я почувствовала свой предел, но не из-за того, что меня жестко оттрахали, а пообщавшись с греком, сидящим на кокаине. Если он в тысяче пятистах километрах от меня услышит это, то переполошится и скажет мне никогда больше не возвращаться в Манеж, никогда больше не казать носу или других частей тела в публичный дом. А если я потеряю Стефана, если он поверит, пусть не говоря об этом открыто, в правдивость моих нездоровых фантазий, тогда я и сама испугаюсь. Ведь он работает в посольстве, он побольше моего знает о внезапно исчезающих симпатичных европейских девушках. О них после серьезного расследования сообщают, что они предлагали определенные услуги местному населению. Дрожи в его голосе хватит, чтобы уничтожить остатки бунта внутри меня. Нет, нельзя спугнуть единственного человека, способного разговаривать о проституции, как о любой другой работе. Не будем брать в расчет смех, которым он подчеркивает конец любого моего рассказа.

— Нормально, затянулось только…

Я закуриваю сигарету. От прерывистого дыхания Стефана, жмущего на педали где-то в Лондоне, мир вдруг становится проще. И я начинаю выкладывать ему свои смешные рассказы, приправленные очаровательными деталями, чтобы остаться в его представлении маленькой, загадочной, образованной шлюхой, царящей в борделе, склонившемся перед ее талантами. Волшебным образом это возвращает мне смелость и стимул. Я должна писать, чтобы Стефан узнал все, о чем я ему не сказала, боясь его встревожить. И этот грек, этот проклятый грек покажется малюсеньким, когда я умещу его на одной странице.

Когда я укладываюсь спать, мое состояние гораздо лучше оттого, что Стефан там, в Лондоне, начинает свой рабочий день посольского советника. Я благодарю сама себя, ведь между делом распространяю информацию о том, что через Манеж проходит значительный трафик кокаина. Никогда не знаешь: если вдруг я, так или иначе, исчезну, он сразу поймет, где меня искать. Я в этом не сомневаюсь.

«В первые дни я старалась…»

В первые дни я старалась играть по-крупному и для этого красила губы яркой помадой. Обычно я так не поступаю, потому что рот сразу начинает казаться мне неуклюжим и кривым, и лучше случая, чтобы попробовать, я бы не нашла. Однако надо сказать, что если и есть место, где точно не стоит экспериментировать с кричащими цветами на губах, так это бордель.

Если хорошенько задуматься, все становится очевидным: никакие уловки не помогут избежать кораблекрушения. Мне было грустно смотреть на Ирину однажды вечером, когда она вышла из комнаты в одном полотенце, отправив туда домоправительницу с терминалом для банковских карт, а низ ее гордого личика был полностью измазан красным. Ирина мне не нравилась: она, казалось, так и не заметила моего присутствия в борделе, и ее внешность я находила блеклой и невероятно претенциозной. Однако этот бесстыжий след — красная помада, размазанная по подбородку аж до зубов, которые было еле видно, когда она подзывала Яну, — придавал ей вид куклы, оставленной в канаве на ветру под дождем. Это был провал всех искусственных примочек, и без них оставалась лишь крохотная бледная мордочка, которую не назовешь ни улыбчивой, ни даже симпатичной.

После этого у меня пропало всякое желание красить губы да и просто-напросто наносить макияж. Видели бы вы катастрофу, в какую превращается водостойкая тушь, нанесенная в два слоя, после скромненькой фелляции… Но еще более ошеломляющий эффект производит собственное отражение в зеркале, после того как оседлаешь клиента, пусть вы и не целовались вовсе. Будто макияж чувствует, что тут трахаются, и ему этого достаточно, чтобы испортиться.

Когда девушки расходятся по разным залам в ожидании клиентов, Манеж мог бы раздуться от гордости при виде своей пышной команды в полном составе. Правда, от этого учреждение не становится менее пустым по никому не понятным причинам. (Клиент слегка пихает меня локтем в бок:«Что тебя удивляет? Ни ноги моей, ни члена в подобной ночлежке не будет, боже упаси…») И мне действительно сложно сказать, какая из девушек пребывала бы в наименее плохом настроении, если бы у меня вдруг оказались яйца и лишних сто двадцать евро. Пусть я и не мужчина, отчаянно пустой объемный зал подтверждает, что мужчины того же мнения, что и я.

Компания, у которой не хватает клиентов, приступила бы к сокращению персонала. А вот в борделе, где фиксированную плату получают только домоправительницы, в подобном случае нанимают еще больше работниц. Если нормальный бордель стал бы искать настоящих бомб, то Мило принимает на работу Полетт. От такого решения мы все разинули рты. Полетт появилась в конце недели, выдавшейся особенно бедной на посетителей. Пока большая часть нашего стада прихорашивалась, ожидая открытия заведения, на пороге появилась эта высокая, массивная, как статуя, немка. Она была просто огромная! Женщина скромно представилась: «Меня зовут Полетт». Кажется, никто не мог поверить своим глазам. Полетт было, наверное, тридцать пять, и приехала она из Потсдама, хотя можно было бы подумать, что из гораздо более отдаленных земель: из глубинки Шлезвиг-Гольштейна, из какой-то деревни, которую интернет и телефонная связь не почтили своим присутствием. Нужно ли было расценить это как смелый вызов со стороны Мило, уставшего от пятнадцати красоток, слоняющихся, словно зомби, по пустому борделю? Может, он сказал себе, что такое создание, как Полетт, способно привлечь новую клиентуру или, в худшем случае, разбавить остальных и придать в десять раз больше величественности его привычному гарему?

Полетт — этакая башня. При каждом ее шаге я чувствую, как каблуки ее туфель страдальчески воют, а телеса трясутся при малейшем движении. Она высоко собирает свои обесцвеченные волосы. Под хилым шиньоном видна татуировка в виде бабочки во весь затылок, черный цвет рисунка которой уже стал зеленеть. Чулки в сеточку едва доходят до середины ее ляжек и при стягивании образуют смачную, зернистую жировую складку. Только орлиный глаз разглядит у Полетт талию, а она обожает чрезвычайно обтягивающие ткани. Белье редко не оставляет следов на ее внушительной попе. И, в довершении всего, живостью лица Полетт напоминает тюремную надзирательницу: улыбается она нечасто и скованно. И пусть по глазам невозможно догадаться о ее эротических талантах, в них блестит решимость, способная вдохновить немалое количество девушек.

Да, у Полетт есть таланты, которых нет у многих: она добра. Сверх того, по всей видимости, она действительно ждет ответа, когда спрашивает «как дела?». Полетт здесь не за тем, чтобы после потратить все деньги на сумку от Louis Vuitton или на кофточку для своего чихуахуа. Какими бы ни были причины, приведшие ее в Манеж, можно догадаться, что речь шла о борьбе за выживание. И этот самый стимул более выгоден Манежу в финансовом плане, чем внезапное желание роскоши. Несмотря ни на что, я не могу помешать себе задуматься о том, как все это сложилось вместе в черепушке у Мило. Мило не Генри Миллер. Я очень удивлюсь, если окажется, что у него встает от похабной поэтичности бесформенных телес. Или что он приходит в состояние эйфории, когда в темноте не может отличить грудь от ягодицы или складки жира. Немного помозговав над этим на холодную голову, я решила, что Полетт — единственная в этом борделе, кто издалека напоминает обитательниц публичных домов, описанных Мопассаном, где заботились о теле и эротизме, а не об аксессуарах. Конечно, в сексе с ней должно быть что-то катастрофическое. У полиморфного извращенца от такой новизны, несомненно, побежали бы мурашки — если это то, на что надеялся Мило. Но меня бы и это удивило. Мило реагирует на одну только вещь — что-то, что будет раздражать глаза, как вонючий зад: высокие каблуки, лопатой нанесенный макияж, фальшивые сиськи, наращенные аж до середины бедер волосы, золотые кольца в ушах и духи, фруктовые или сладкие, запах от которых надолго задерживается в набитых коридорах. В общем, все, от чего за километры несет самкой. Мило, наверное, сказал себе, что если такую глыбу, как Полетт, обуть в хорошую обувь и достаточно облегающие ткани, то один ее вид будет кричать клиентам, что у нас тут есть женщины, много женщин. Настолько, что мы даже можем позволить себе такую фантазию, как Полетт.

Только время идет, а никто с улицы не в состоянии догадаться об этом изобилии. Ко всему прочему, думаю, сарафанное радио работает более эффективно, чем маркетинговые иллюминации Мило. Результат — нас шестнадцать вместо пятнадцати, и мы считаем ворон в большом зале. Автобусы с туристами, можете подъезжать, мы готовы к наплыву.

«Таких, как Полетт…»

Таких, как Полетт, здесь несколько девушек, чье присутствие вызывает немало вопросов.

Большинство из проституток живут здесь же или снимают квартиру в городе, неподалеку отсюда. В обоих случаях, ясен пень, свою руку к делу приложил Мило. Ну а как, скажите пожалуйста, снять квартиру самостоятельно, когда и десяти слов по-немецки не знаешь, да и в придачу не имеешь справки о заработной плате? Как вывернуться, если не можешь объясниться с бухгалтером? Всегда можно придумать себе профессию для анкеты, на тот случай, если у вас спросят, что подразумевается под «независимой профессией» (ни у кого нет особенного желания сдавать квартиру проститутке — этому человеческому существу с переменчивой профессиональной мотивацией, меняющему адрес проживания столь же эксцентрично, сколь непредсказуемо), только нужно придумать что-то достоверное. Вот почему в Берлине можно встретить немалое количество профессионалок мейкапа, которые были бы не в состоянии изъясниться со своими немецкими клиентками, если бы это потребовалось.

Большинство из этих девушек попали в страну стараниями Мило или его знакомых. Пока они прозябали у себя в восточноевропейских странах, подрабатывая сразу в нескольких непривлекательных местах и получая за это копейки, в том числе ночью за некие услуги в стриптиз-клубах, на пороге появился высокий и улыбчивый господин, наподобие Сандора, и стал рассказывать им о Западе. Берлин, большой и красивый город, полный возможностей и мужиков, готовых щедро заплатить за право на несколько минут приблизиться к этой славянской красоте, высоко котирующейся в мире. Подумай, красавица моя: та же самая работа, что и здесь, практически та же самая, но в таком месте, что с этим и не сравнится. Там к тебе будут относиться как к принцессе и держать в тепле. Ты будешь далеко от мужиков, которые долго и упорно торгуются, а потом с неохотой соглашаются заплатить тебе в два, в три раза меньше того, что ты стоишь. Там мы нанимаем людей, которые будут защищать тебя и прислуживать тебе. Никто не станет лапать тебя в дверном проеме и не сможет воспользоваться тем, что ты работаешь одна, и отказать тебе в заслуженной надбавке. Там ты оговоришь свои собственные критерии, и, поверь, ни один немец не станет воротить нос и отказываться платить сверху за возможность сжать в руках кого-то, кроме своей Гретхен. Город будет между твоих ног, говорю тебе. Это будет та же самая работа, что и тут, хорошо, но взамен ты получишь кучу денег. Их будет столько, что ты даже не будешь знать, что купить, и вернешься домой покрытая золотом. Невозможного для тебя не будет. Все, что от тебя нужно, — это работать, работать усердно и доверять мне. Ну что такого в том, чтобы оставить семью на время, если ты будешь отправлять им деньги да и вернешься в скором времени со средствами? Чтобы они больше ни в чем не нуждались, никогда. Все, что тебе нужно, — это немного храбрости. Ты должна быть умнее, чем те местные голубушки, которые предпочитают убиваться на работе в жутких ресторанах, вместо того чтобы предложить мужчинам настоящий товар — то, что их действительно интересует. Только на это они готовы тратиться, не считая денег. Конечно, ты тоже можешь держаться за свою целомудренность, уже попорченную той полупроституцией, которой ты занимаешься: дрочкой в туалетах и сомнительными сделками на парковке. Можешь остаться здесь и хранить себя для возлюбленного. Только он деревенщина без амбиций, который никогда не подарит тебе жизни, что ты заслуживаешь. Он плохо трахает тебя, не платя ни гроша, и единственный его козырь в том, что он возьмет тебя в жены. Однажды, может быть. И вот это будет конец: ты станешь толстой бабой с животом, подернутым растяжками. Вокруг тебя будут бегать сопляки, выжимающие из тебя все соки, а тебе еще и тридцати не стукнет. Когда твои ноги перестанут влезать в красивые туфельки, лапочка моя, будет слишком поздно: ты никогда не сможешь сбежать из этой дыры. Можешь выбрать этот вариант.

Да, именно такие россказни, скорее всего, соблазнили большую часть девушек, работающих в Манеже, хоть сегодня и кажется, что реальность спустила их с небес на землю. И все же сказать, что у них нет выбора, что они застряли… Я верю домоправительнице, говорящей, что у этих девушек никогда не бывает сэкономлено ни копейки. Что делать, чем заняться, когда семья далеко и рядом нет ни друзей, ни знакомых, помимо коллег по работе? Покупками. Деньги не кажутся реальными, пока не потрачены с остервенением у прилавков люксовых бутиков бульвара Курфюрстендамм. О побеге подумаем потом. К тому же в Манеже есть что поесть, попить, есть кокаин. Плохое настроение девушек объясняется частично и тем, что у них полные ноздри кокаина, и, когда тот заканчивается, нужно лишь отправить за ним Максимилиана. Если за вечер была работа. Если работаешь. И так как чаще всего работы нет, долгие вечера в Манеже являются сплошным погружением в жуткую депрессию, скорее унылую, чем жестокую, от которой может спасти только ниспосланный свыше клиент. В общем, своими заработками девушки просто поддерживают образ жизни, основанный на смертельно опасной роскоши, в котором арендная плата и еда являются лишь приложением ко всему остальному.

Полетт, Лоретта, Сильви — с ними все гораздо сложнее… Клан старушек и немок — живое ядро, человечная сторона этого молчаливого, раздираемого желаниями гарема. Именно их смех и разговоры доносятся из малого зала. Начиная с десяти вечера компания боссов и домоправительниц является привилегией бывалых. При появлении клиента эти девушки не обязаны идти знакомиться, им даже не нужно вставать с кресел. Они имеют право заказывать алкогольные напитки и, кстати, редко появляются в большом зале без водки со льдом в руках. Они придумывают нежные прозвища для Максимилиана или Рони, с которой дамы просто неразлейвода.

На сайте написано, что Лоретте тридцать пять, в реальности ей сорок шесть, а выглядит она на сорок восемь. Вид у нее немного потертый, но она приходит каждый вечер, и, видимо, ей удается зарабатывать, так как я еще ни разу не замечала ее отсутствия. Днем она работает медсестрой, и у нее есть двадцатиоднолетняя дочь. У Дианы сын четырнадцати лет. Сильви, Полетт… Они приходят сюда за хорошей жизнью, пусть это и значит всего-навсего возможность вздохнуть свободно, оплатив все счета. Но кто же их клиенты?

Единственным объяснением, оправдывающим присутствие матерей семейства, явно имеющих дела поважнее, чем ждать фантазий какого-нибудь местного клоуна, которого пятнадцать болгарских девочек-подростков, уставившихся в свои сотовые, не удостоили взглядом, может быть только предлагаемый Мило эскорт-сервис. Цены на него гораздо выше, но и услуга, должно быть, лучше, чем та, что получают здесь.

Сельма как-то завела со мной разговор об эскорте, и я спросила у нее, не быстрее ли и не экономичнее ли работать независимо, занимаясь рекламой самостоятельно. В Париже, кстати, нет других вариантов, и у девушек, умеющих управлять своим бизнесом, торговля процветает. Но в Германии профессия легальна, и это, конечно же, сбивает с толку. Здесь заниматься делами самостоятельно — очень утомительное дело. Девушка должна соглашаться на выезды или быть готовой впустить к себе абсолютных незнакомцев, и никто не гарантирует, что у них в кармане нет ножа или еще бог знает чего. Я уже не говорю о соседях, которые здесь, в Германии, любят знать, чем занимается ближний. Девушка не должна будет отступать от строгих правил. Для начала ни за что не работать в одном и том же отеле два раза в неделю, а то примелькаешься портье (налоговая любит заставать врасплох во время свиданий, не отмеченных в ежегодной налоговой декларации). Всегда требовать плату «до», вне зависимости от симпатии или доверия, вызываемых тем или иным клиентом. Регулярно посматривать на часы и быть в состоянии противостоять мужикам, которые захотят придраться к длине свидания. Быть непоколебимой в том, что касается презервативов, разве что господин готов раскошелиться, — и какими бы ни были дополнительные услуги, всегда брать плату заранее. Даже если мужик решился на анальный секс ровно посередине позы по-собачьи и за то время, что понадобится ему, чтобы вытащить деньги из кошелька, его пенис вполне может обмякнуть. Склонности клиента и интересы проститутки ни в коем случае не совпадают. Никогда. Единственное, что должно почитаться как закон, — это время.

Но, прежде чем подобраться к этим размышлениям, нужно провести солидную и еще более важную работу. Нужно купить себе второй сотовый телефон, иначе вас будут постоянно доставать по личному номеру. Придется долгими часами сидеть на телефоне, без устали повторяя одно и то же льстивое описание, те же самые высоченные тарифы. Нужно будет терпеливо отвечать на одни и те же глупые вопросы и научиться узнавать мужчин, звонящих, держа член в руке, чтобы подогреть себя на халяву, планируя рандеву лишь гипотетически. Отвечать на все письма, скрупулезно отделяя те, ответом на которые будет просто скопированный текст, от тех, которые заслуживают индивидуального подхода. Кстати, в такой сортировке часто можно ошибиться. Но даже не доходя до этого этапа, нужно отыскать в диком сонме немецких сайтов хорошую платформу, что за приемлемую цену предложит оптимальную видимость в сети. Не забыть отыскать фотографа, способного выдать привлекательные снимки, причем хорошего качества. Никому не удастся построить независимую карьеру благодаря портретам, сделанным на скорую руку в собственной комнате при помощи программы Photo Booth. Быть независимой ни от кого — это ежесекундный труд, и девушке придется демонстрировать значительные способности секретаря, бухгалтера, менеджера и рекламщика. Будто недостаточно заботиться о том, чтобы быть красивой и улыбчивой, гладко выбритой и причесанной, с маникюром и макияжем.

Не лучше ли оставить грязную работу Мило? Даже два скучных вечера в неделю, какими бы длинными они ни казались, не представляют и десятой части свободного времени, которое у индивидуальной предпринимательницы отнимают организационные моменты. Сравнительно небольшая численность независимых работниц объясняется еще и тем, что ремесло проститутки по энному количеству веских причин поощряет лень. Ни одна девушка не забывает, что торгует чем-то, что подавляющее большинство остальных хранит как драгоценность и на чем даже не помышляет зарабатывать. И цена этой либеральности — помимо достойной заработной платы, еще и некоторые привилегии в виде свободного времени и нулевых усилий, чтобы посадить клиентов на крючок. Все формы проституции, существующие в Берлине, стремятся к тому, чтобы уменьшить, насколько это возможно, изматывающий девушек «лов» клиентов. Даже те из проституток, что неизменно носят лакированные ботфорты из кожзаменителя и топчутся по Ораниенбургер-штрассе круглый год и в дождь, и в снег, и в град, и те клеят мужчин, по меньшей мере, в собственном ритме. Когда они вообще клеят кого бы то ни было. Обычно они скорее будут сидеть на краю тротуара так, чтобы их было заметно. Вы можете пройти мимо тысячу раз за вечер, большую часть времени они будут сидеть на одном и том же месте, играя со своим телефоном или общаясь с коллегами. А когда вы заденете их, они медленно проследят за вами взглядом, всем видом говоря: «Ты знаешь, зачем я здесь, идиот, а я знаю, чего ты хочешь».

Самое большее, что вы сможете услышать, это сказанную шепотом очень низкую сумму, объявленную на рычащем немецком с восточным акцентом. Вас уведут в глубь маленьких двориков на Огюст-штрассе, под арку с неизменно приоткрытой дверью, или в вашу собственную машину, если вам посчастливилось иметь таковую. От них же не стоит ожидать многого: в лучшем случае, вы пообжимаетесь на скорую руку, не снимая одежды. Представьте, сколько времени уходило бы понапрасну, если бы каждый раз нужно было снимать брюки, ботфорты, рисковать, кладя сумочку сзади (хотя, наверное, трахнуться можно и не снимая бананку с пояса), скидывать кофту, куртку, белье… Ну уж нет, спасибо. Благодаря небольшому расследованию, проведенному на виду у всех, я узнала, что выбор услуг, предлагаемых на этой респектабельной улице, ограничивается дерганием члена или минетом. Оплата начисляется не за время, боже упаси, а за семяизвержение — быстрое и грубое, после ряда отрывистых движений запястья или шеи. В процессе — никаких разговоров и генитальных контактов. Получить возможность потрогать сиськи молчаливой дамы, которая с заговорщическим видом протянет вам во тьме коробочку с перчатками, — возможно, только это обойдется в копеечку.

Мне сказали, что на Потсдамерштрассе — в другом знаменитом центре уличной проституции — девушки соглашаются и на секс. Нужно только договориться и заплатить за услугу, а также дополнительно — за гостиничный номер (не менее внушительная трата). Клиент окажется в одной из двух комнат грязного клоповника, освещенного лампочкой, при свете которой увидит, что избранница не так свежа, привлекательна и жива, как ему показалось в тени уличного фонаря. Цену за комнату обычно озвучивают только у порога двери, когда клиент с затвердевшим пенисом уже созрел для того, чтобы опорожнить кошелек. И тут я снова бы не поставила на таланты, которые я продемонстрировала, вызывая у клиентов оргазм, за неделю, проведенную в Манеже. От этого в горле остается сильный привкус разочарования в самой себе.

Вечерами эти проститутки забиваются в ночлежку, где вместе ютятся пятнадцать-двадцать женщин, какие бы смертельные и непримиримые разногласия ни существовали между ними. И пусть Манеж, в сравнении с улицей, кажется семейным предприятием, очагом прогрессивных теорий для улучшения самочувствия персонала, — одного посещения этого учреждения, даже в качестве клиента, хватает, чтобы понять, что начальства в этом месте боятся. И немало девушек не отказались бы от работы в ресторане, если бы только их образ жизни не был таким, какой есть.

Если бы я лучше владела немецким, то сказала бы Полетт, что не здесь ей суждено разбогатеть. Клиентура Манежа состоит в основном из бизнесменов с карманами, набитыми деньгами, и мужиков, приходящих в компании друзей. Такого рода мужичье хочет сказку и зависть своих дружков. И те и другие в конце концов выберут худенькую девушку с длиннющими волосами и грудями аж по подборка. Мужчины, в чьих фантазиях, скорее всего, есть место для Полетт, приходят сюда одни и пораньше, во время передышки на работе.

Я осознала это в тот день, когда Полетт обставила разом меня, Габриэль, Мишель и Николу. Нам клиент лишь вяло пожал руки. Казалось, он нас даже не увидел. И только Полетт, пребывающая в ярости оттого, что четыре вечера подряд возвращалась домой ни с чем, представляется ему в своей немногословной манере на таком немецком, которым ни одна из нас не может похвастать. Полетт говорит, будто теркой трет, на том же диалекте, что и этот пятидесятипятилетний таксист, и, вдобавок, она знает, как с ним разговаривать. Она лучше нас догадывается об усталости, которую испытывает этот мужчина, наконец присевший со свежим пивом в руке после десяти часов мотания вдоль и поперек Берлина. Таксисты тоже работают на себя, как и проститутки, но их работа подразумевает огромные усилия по привлечению клиентов и гораздо меньше денег к концу дня, надо сказать. Устают они, тем не менее, примерно так же. Ведь их работа заключается в том, чтобы возить более или менее вежливых и приличных людей, которым нужно улыбаться, пока они кричат на вас или приклеивают жвачку на кресло, и терпеть, если пассажиры выпили так много, что забыли собственный адрес. Стоило бы спросить у таксиста, не находит ли он что-то общее между перевозкой мужика, покрикивающего в свой телефон, и сексом, на который идешь, сглотнув собственное отвращение, ради денег. В любом случае между этими двумя профессиями, соседствующими обычно на тротуаре, существует негласная, но прочная связь. И если нам, молодухам, принцесскам, привыкшим к теплоте борделя, это мало о чем говорит, то такой тертый калач, как Полетт, видит в этом загнанном мужчине отборную дичь.

Я восторженно смотрю, как они общаются, чередуя тишину с медленными диалогами. Оба приняли одинаковую тяжелую позу печальных рабочих на последнем издыхании и синхронно потягивают пиво. Ей не требуется больших усилий, чтобы развеселить его, но она не кудахчет как сумасшедшая: это не в ее стиле, да и не в стиле клиента тоже. Она сразу просекла его: может, Полетт — тоже шофер такси?.. И после того, как ее вдоволь угостили пивом и шампанским, Полетт берет клиента за руку, как ребенка, которого уговорили быть послушным. Она оповещает Ренату о своем улове, и домоправительница с еле заметным недоверием (сегодня это первый и пока единственный клиент, и его заполучила Полетт) открывает им комнату номер 2. Через несколько минут Полетт выходит оттуда: в руках у нее плата за полтора часа и шестьдесят евро сверху. Об этом она говорит Ренате, понизив голос. Но я все услышала. Шестьдесят! Боги мои, что же прячет Полетт в своей корзинке, чтобы выудить шесть офигенных десятков евро у водителя такси! Двадцать — за поцелуй, хорошо; двадцать — за минет без резинки, соглашусь; а остальное?.. Какой хитроумный дополнительный сервис могла предложить Полетт? Хватило ли ей храбрости запросить у него денег за право полизать ей клитор? Или же она решила снять с него двадцать евро за палец в задницу? Вот что было бы просто, но со вкусом!

Наблюдая за тем, как она берет в ванной два полотенца и поправляет свои огромные груди, я тщетно пытаюсь разглядеть в ее лице или в манере поведения суетливый страх новичков. Полетт вооружена неистовой решительностью. Чтобы поддержать ее, я улыбаюсь, и она отвечает мне тем же. Это смягчает черты ее лица, отчего она становится почти красивой.

Когда я возвращаюсь домой, так ничего и не сделав за весь день, Полетт сорвала куш из трех клиентов (за весь день их показалось всего четверо). Девушки, которых поначалу это забавляло, стали принимать ее удачу на свой счет. Естественно, мне интересно, что же такого делает Полетт. Ровно так же, как мне интересно, что делают другие. Я бы очень хотела знать, что происходит за закрытыми дверями. Как минимум один человек в Манеже в итоге, который хочет знать. Но на мой полный намеков вопрос, дающий почву для откровений, — «Какой он?» — я всегда получаю в ответ одно и то же: долгий взгляд, подразумевающий, что меня это не касается, и недоумевающий, зачем мне знать подробности. Может, я развратница? Или доношу все Мило? Если же девушка проявляет немного вежливости, мне достается стандартный ответ: «Пойдет, нормальный был». Но после случая с тем греком я знаю, что эти пять слов могут значить абсолютно все что угодно.

Мне не понять, кто же все-таки провоцирует неловкость: они сами или начальство? Например, жадные домоправительницы, смутно вызывающие чувство вины. Ясно как день, что они не видят общего между собой и девушками, за которыми присматривают. Раз они не хотят ничего знать, значит, воображают, что их настойчивая глухота оберегает их от брызг разврата, в коем они, впрочем, увязли, как и все остальные. Я долго позволяла Яне плохо с собой обращаться, пока юная испанка, та, что посоветовала мне, как правильно употреблять кокаин в рабочей обстановке, не напомнила мне суровую правду: именно они работают на нас, не наоборот. Деньги приносят девушки, не домоправительницы. Они же просто прибирают и принимают плату у клиентов, ничто не дает им права бегать за нами, подобно церберам.

С этой реальностью не поспорить, стоит лишь разок четко и уверенно осознать ее. Однако это не мешает Яне устанавливать свою власть в нашем маленьком мирке с нажимом, что не испортил бы шарма некоторым известным местам лишения свободы. Как у любой тюремщицы, у нее есть любимицы и козлы отпущения, которые меняются по ее настроению. Порой, надеясь сделать ей приятное, мы только раздражаем ее пуще прежнего. Неизменными остаются правила: не вертеться у нее под ногами и, главное, никогда не пытаться заставить ее говорить по-английски. Лучше уж попросить ее повторить по-немецки два, три, четыре раза. Под конец она все равно войдет в близкое к трансу состояние, но это произойдет не так быстро: стрелки часов тем временем успеют сдвинуться.

«На следующий день я оказываюсь…»

На следующий день я оказываюсь наедине с Яной на протяжении шести часов. Целых шесть часов. От нечего делать я начинаю проворачивать в голове скупой счет, вычислять свой заработок за неделю. Он с трудом доходит до ста пятидесяти евро за тридцать часов глубочайшего ничегонеделания. Накануне мне выдали мои кровные за вычетом тридцати пяти евро, помноженных на количество отработанных дней, которые Манеж оставляет себе в залог, дожидаясь моего номера налогоплательщика. Яна, озабоченная больше меня самой, говорит:

— Это ведь все-таки деньги, Жюстина. Ты должна решить эту проблему.

Факт в том, что у меня есть некая логика по этому поводу, только эти идеи пока просто плавают в моей голове в окружении тысячи прочих провальных планов. За пятнадцать дней я могла десять раз сходить в налоговую, затем чтобы мне присвоили фискальный номер. И если я не удосужилась сделать это, то не лень тому причина, хоть мне и хотелось бы в это верить. Нет, дело в том, что я не очень-то тороплюсь основательно регистрироваться в Манеже. Сумма, которую у меня тырят каждый день, представляется мне залогом свободы, уже достаточно поставленной под вопрос. Я однозначно зарабатывала бы больше с этим Steuemummer, но разве я не заработала бы куда больше по всем параметрам в месте, куда реально приходят клиенты?

Забурившись в кресло, я взвешиваю за и против. Не проходило и дня, чтобы я не задавалась вопросом, можно ли отсюда уйти, можно ли уволиться. С точки зрения закона мой вопрос кажется смешным, но в бровях Мило читается легкая насмешка над законом. Иногда мне кажется, что стоит почитать статейки на эту тему, но не хочу, чтобы какой-то предвзятый журналист испугал меня еще больше.

Давала ли я им свой адрес?

Предположим, что никто не станет преследовать меня — что было бы уже замечательно. Смогу ли я с достоинством постучать в двери другого борделя? Это, наверное, совсем маленький мирок, где все всё про всех знают. Сколько времени уйдет, чтобы распространить новость о том, что какая-то француженка появилась на сцене публичного дома-конкурента? Если, конечно, Мило есть до этого дело. Хотя как эта новость смогла бы не заинтересовать его? У меня за пятнадцать дней было больше клиентов, чем у некоторых девушек за месяц. Даст ли он мне безнаказанно приносить деньги другому борделю и разносить повсюду слухи о том, что в Манеже абсолютно все работает не так, как надо? Любопытно было бы посмотреть на это.

Подобные размышления приводят к тому, что я и вовсе начинаю пересматривать реализуемость моих начинаний (книги), спорю сама с собой. Эти не присущие мне трусость и мягкотелость вызывают у меня боязнь и ненависть по отношению к Манежу. Ну не стану же я бросать проект, к которому питаю страсть, потому что первым борделем, на который я наткнулась, заправляет банда тупиц, понимающих в чувственности и эротизме примерно столько, сколько я — в термодинамике.

Ведь проблема не в клиентах, если забыть про типов вроде того грека или про юных банкиров, обязательно нахлобучивающих что-то потешное себе на голову, которые, выпив, клюют носом на плече у девушки. С козлами всегда можно разобраться. В этом месте я ненавижу то, что единственные добытчики денег терпят грубое обращение тех, кто, по правде, являются лишь кассирами, тюремщицами и лакеями. Не так должны обращаться с женщинами, которые на благо общества пользуются теми частями своих тел, что бабы вроде Яны используют, только чтобы помочиться. Почему в обмен на это самоотречение я должна сносить гневные мины домоправительниц и отчаянное распыление освежителя воздуха, стоит только мне выйти из комнаты? Они обязаны прислуживать нам и кланяться, эти старые коровы. Кто платит им, в конце концов?

Здесь меня задерживают девушки, их истории. Я цепляюсь за желание разгадать их, особенно Мишель и Николу, тех двух сестричек. Где еще я смогу встретить сестер, работающих в борделе? Случай кажется мне уникальным. Слышал ли уже кто-то о настолько дурной вещи? А они даже не пользуются этим в маркетинговых целях. Только я одна и вижу в этом богохульственный козырь, а может, я вообще одна-единственная, кто говорит об этом.

Да и старушки мне интересны. Они все меня интересуют. Если есть хоть малейший шанс однажды дождаться от них откровений, то, может, остаться здесь, не мутя воду, не жалуясь и не стараясь чрезмерно, будет справедливой платой. Да, но за пятнадцать дней прилежного присутствия мое желание соответствовать только вырыло между мной и ими яму вроде той, что разделяет коммерсантов, трудящихся на одной улице, — неизбежная конкуренция. Я думала, что, если буду работать столько же, сколько и они, это обеспечит мне благожелательность начальства и, вдобавок, вызовет у девушек симпатию или хотя бы чувство солидарности, во имя которой они вытащили бы смешные истории из старых ящиков. Я была так наивна. Кажется, что им все трын-трава, все проходит мимо: удовольствие, отвращение. Все эмоции, связанные с сексом у простых смертных, у них растворяются в бабках. Поначалу я слегка заинтересовала их, потому что была невинным ягненком, зависящим от того, дадут ему любезный совет или нет. Этого хватило на один вечер, пока я не приспособилась. Теперь же я стала врагом номер один: меня отодвинули в угол, словно изгоя, оставив без какой бы то ни было компании. Трехцветное, как французский флаг, проклятие, пришедшее отобрать у них клиентов и болтаться под крылышком у Сандора, как блудная дочь. Если бы Мило взаправду хорошенько наорал на меня, только так они, возможно, поменяли бы свое мнение и стали бы более благожелательными ко мне. Но этот вариант меня немного страшит, к тому же я не уверена, что в результате они не отдалились бы от меня еще больше, теперь уже по понятным причинам.

На что мне все это? Как писать об этой профессии что-то человечное, смешное или слегка романтизированное в доме, где у секса отобрали все живое, превратив его в простое механическое подергивание? Это место — часть реальности, но далеко не самая интересная. Если я смогла прийти в эту сферу без предубеждений и даже с позитивным настроем, должны ведь быть и другие.

Возможно, я слишком живая для этого места. Может, не могу понять, почему секс, который является в человеческой жизни большой радостью, как темной, так и светлой, должен становиться мрачным, стоит только установить на него тариф? Что станет с моим энтузиазмом, если я останусь в этом месте? Что будет со мной вообще? Я не могу постоянно идти на работу с комком от страха в горле и возвращаться домой каждую ночь, молясь о том, чтобы в Лондоне Стефан уже был на ногах. Я не могу работать в месте, где ни одну из услышанных историй нельзя рассказать сестрам. Вот еще одна проблема Манежа: у меня вовсе нет желания, чтобы Анаис, Мадлен и Маргарита знали, как со мной обращаются, но секреты всегда, в конечном итоге, начинают душить меня. В последнее время я очень боюсь, что против собственной воли перейму вербальный тик, распространенный в Манеже. Я имею в виду хронически отвечать «пойдет» (когда пишу это, осознаю всю пессимистичность фразы). По закону сообщающихся сосудов у Анаис, Мадлен и Маргариты есть всесильный инстинкт чувствовать, когда я несчастлива. Я могу притворяться несколько дней, но момент, когда они все заметят, неумолимо приближается. Уже тот факт, что их старшая сестра работает в публичном доме, — достаточно специфичная вещь, так что вряд ли нужно добавлять к нему грусть.

Мы с Яной и Габриель, которая пока не высовывала носа из своей комнатушки, — единственные живые существа в Манеже. Вечереет. Я заработала около тридцати евро, от чего Schwarzes Cafe, где работают Анаис и Мадлен, кажется прибыльной швейцарской фирмой. Что же меня удерживает? Да и вообще, ну разве Манеж — это то место, откуда увольняются по всем правилам приличия? Я ничего им не должна, а вот они, кстати, должны мне еще целых сто пятьдесят евро, заработанных с тем греком, которые они не смогли бы мне перевести, даже если бы захотели, потому что я не дала им номера своего банковского счета. Не говоря уже о тридцати пяти евро в день, что они тоже должны вернуть мне. Все вместе — это астрономические суммы, от которых я бы не отказалась, но, может быть, это цена моего внезапного дезертирства. У них духу не хватит портить мне жизнь, тогда как около трехсот евро, принадлежащих мне, остались в их кармане. Если я уйду, то с билетом в один конец.

Ай, плевать.

— Яна?

Она лениво откликается, приподнимая бровь.

— Я спущусь взять что-нибудь перекусить, хорошо?

— Давай.

Она снова погружается в свою телепередачу без малейшего подозрения — и без малейшего интереса. Это было так легко.

Я проскальзываю в пустую гардеробную. Последнее колебание. Смутное разочарование в самой себе заставляет меня помяться лишнюю секунду перед большим зеркалом. «Тебе нехорошо здесь, разве не так?» — «Нет, не очень», — отвечаю я самой себе. Я переодеваюсь в гражданское. Старательно запахиваю свои туфли и платье в сумочку, чтобы Яна не забеспокоилась, увидев, как я выхожу с пакетами. Перестраховка оказалась ненужной. Пока я пересекаю малый зал и кладу, в последний раз, руку на дверную ручку, Яна неотрывно пялится на экран. Она наверняка пожалеет об этом, когда расскажет Мило, что я сбежала.

— Я быстро! — кричу я, выходя в подъезд и закрывая за собой тяжелую дверь. Слышу, как она бубнит то же самое в ответ. Эта старая дура уверена, что скоро увидит меня, жующую бутерброд.

На улице еще стоит день. Погода хорошая, и никогда воздух не казался мне таким легким. Будто весь мир решил поспособствовать моему побегу, автобус по направлению к Зоопарку приходит без промедления. Я усаживаюсь в самый конец и смотрю, как исчезают из виду дом номер 47 и сиреневые занавески.

Люди в автобусе выглядят абсолютно нормальными. Этот район никому ничего особенного не говорит. Шлютерштрассе — просто улица, соединяющая Оливер Платц и Зоопарк. Никто не смотрит на меня странно, никто не догадывается, что я свободна.

Свобода. Вот еще одна причина, по которой я точу зуб на Манеж. До этого мне еще не приводилось выходить с работы свободной. С облегчением, да, но не свободной.

The Hell of It, Paul Williams

— Французы, они меня возбуждают. Мне нравится, что они разговаривают во время секса. Ничего не понимаю, но это возбуждает. Даже если мужичок прочитает мне список покупок, я не пойму, что к чему. Как Джейми Ли Кёртис в том фильме.

Мне было бы что ответить Бобби, выходящей после сеанса в Студии с одним из моих соотечественников. Для меня французские посетители борделя — это как воспаление кишок. Предполагаю, что в скрываемом ими удивлении тем, что никакой полицейский в засаде с камерой не выскочит и не набросится на них при выходе из ванной, может быть что-то трогательное. Но что это для них — чудо? Или просто извращенный закон, которым они пользуются так же, как и бедной девушкой? Стоило бы поговорить об этом с ними, но французы в борделе, как и в любом другом месте, редко демонстрируют знание иностранных языков.

И это спасает моих коллег от немалого количества непроизвольной невежественности, которую понимаю я одна, ведь в присутствии самки-землячки французы становятся болтливыми, зачастую — слишком. И я не могу списать их неуклюжесть на языковой барьер, в то время как урод с другого берега Рейна получит отсрочку длиной в мое сомнение, прежде чем я наклею на него такую этикетку. Это выгодно. Понимать лишь шестьдесят процентов речи благотворно влияет на мое настроение. Я очень терпелива во время разговора. Вдвоем с клиентом мы негласно создаем фоновую музыку, наполняя смыслом хореографический романс. У нас нет выхода, но в итоге все может пройти довольно приятно. Не сомневаюсь, что аптекари, которым редко удается продать упаковку аспирина старичку, не будучи при этом вынужденными поддерживать длительную беседу, были бы со мной согласны.

Но вот французы!.. Я не виню их. Невозможно с детства жить в культуре, предающей проституток адскому пламени (а перед этим — общественному презрению), и догадываться, что в публичном доме, как и везде, есть правила приличия. Я могла бы проиллюстрировать свои доводы целым рядом примеров. Ты, стареющий агент по недвижимости, который ответил мне на вопрос о своей профессии: «Как и вы, я пользуюсь чужими деньгами!» Агент по недвижимости, конечно же, — вот она, профессия-паразит, каких поискать. Или ты, старик, живущий в Берлине вот уже тридцать лет. Ты с полной презрения улыбкой процедил мне в ответ на тот же самый вопрос, заданный из самой элементарной вежливости: «Это допрос?»

Выяснилось, что ты бухгалтер, спасибо, что уберег нас от этого речевого тупика.

Но вместо того чтобы составить список несчастных, которых любопытство, а может, незнание Других языков подтолкнули в мои сети, справедливым, мне кажется, будет написать только о том толстом подвыпившем хряще. Его привела к нам судьба-насмешница, и уже одно его присутствие подтверждает фундаментальную необходимость снова открыть бордели во Франции.

Что стало с тобой сегодня, потерянная свинья, чья некомпетентность запомнилась мне больше, чем таланты красавцев? Ты пришел вместе с весной — какая ирония. Я ждала следующее рандеву, когда Инге подошла ко мне со срочной просьбой о помощи в переводе. В мужском зале сидел француз — и угадайте что? Он не говорил ни по-английски, ни по-немецки!

Обычно мне нравится быть спикером этого милого дома, объяснять цены на услуги, внутренний порядок, угадывать для клиентов девушку, которая наверняка приглянется им. Я могу быть очень любезным спикером, особенно учитывая то, что у меня всегда есть хороший предлог, чтобы не обслуживать их самой. Обожаю избегать французов. В тот день у меня было время, но я решила настоять на обратном, как только увидела тебя, сидящего в кожаном кресле, втянув шею. Ты протянул мне влажную ручонку, и я назвала свое имя.

— Ну наконец, хоть кто-то говорит по-французски! — выкликнул ты, этакий дерзкий турист, считающий, что повсюду у себя дома.

Едва я успела заговорить о ценах, как ты нетерпеливо стал качать головой:

Я видел, что вы предлагаете уроки.

Как это, уроки?

— Не знаю. Я прочитал на сайте. Liebesschule[12], — выдавил ты без намека на грациозность.

— Ах, да. И что же вы хотите узнать?

— Ну, не знаю, как это все бывает, что ли. Вот вы, например…

— Нет, извините, у меня уже назначена встреча.

В ответ ты раскричался, всплеснув руками, будто я уже обвиняла тебя в изнасиловании:

— Ах, ну я же просто спросил, у-у-у-у!..

Может быть, ты опасался, что сербский охранник, следящий за нами через скрытую камеру, встроенную в мои трусы, вдруг появится и переломает тебе все пальцы, стоит лишь мне повысить голос. Ты переполошился, и это заразительно, поэтому я отвечаю тебе в том же тоне:

— Никаких проблем, я просто сказала!..

— А, ну нет проблем, нет проблем!

— Ну, значит, отлично.

— Просто, раз уж я плохо говорю по-английски…

— Да, представляю. Мне очень жаль.

Оттого, что твои руки подергивались при мысли о неприличности своего поведения, я продолжила:

— Наверняка одна из дам пришлась вам по душе?

— Блондинка. Кажется, Доротея?

— Пойду найду ее.

— А с вами никак не получится?

— Нет, никак, очень жаль.

Каким было облегчением закрыть за собой дверь! Обычно я не особенно заостряю внимание на внешнем виде своих клиентов: считаю, что это часть работы, но, столкнувшись с тобой, я готова была отречься от всех своих принципов и выдумать себе новые. Пока я спешно двигалась по коридору, чтобы отыскать Доротею и закрыть это дело, я ощутила, как с моей груди упал несказанный груз — твой груз. Я старалась не смотреть в лицо Доротее. Она только хмуро произнесла «Ах», и это показалось мне настоящим упреком. Я прекрасно понимала ее боль. Страшные и глупые клиенты — это еще ничего. Настоящий ад — это когда, ко всему прочему, они заявляются за тем, чтобы их обучили. А значит, нужно продемонстрировать присутствие по-настоящему, нельзя просто закрыть глаза и представить себя с кем-то другим. Ладно, больше не будем об этом думать, сказала я себе, уходя на следующую встречу с уверенностью, что какой бы бесформенный монстр ни поджидал меня в зале знакомств, судьба уже проявила ко мне снисхождение.

Назавтра я весело шлепала к своему первому клиенту, ведь именно он задает тон всей смене. И я была далека, скажем, далека, как Париж от Сиднея, — вот настолько далека от того, чтобы представить, кто скрывался под именем Стефана, Ганса или Микаэля; не помню, под каким еще немецким именем была произведена запись. Ты. Это был ты, жирный француз с влажными руками, уже задвинутый в глубины моей памяти. В моих представлениях ты уже уехал восвояси, но судьба решила попроказничать.

— И это снова я! — пропел ты, однако милее от этого вовсе не стал.

Я думала, что накануне была недостаточно любезна. И все-таки ты объявился вновь, будто твое свидание с Доротеей было лишь паузой в нашем разговоре, из которого ты ничего не вынес.

— Так вот, как я и говорил, меня интересуют уроки.

Я подумала, что вот он — шанс, мне нужно ухватиться за него.

— Но, бедный мой господин, правда в том, что я очень плохой учитель.

Твои маленькие встревоженные руки снова приняли обычную позицию.

— Ну я ж просто спросил.

— А я вам объясняю.

— Просто мне сказали, что нужно обратиться к вам, мне сказали: нужно идти к Жюстине.

— Очень мило, но…

Скорее всего, это вполне понятное вранье Доротеи. В ступоре я подавляю вздох:

— Чему вы хотите научиться?

— Знаете, я пришел научиться куннилингусу, — прошептал ты.

— Куннилингусу.

— Да, я думаю, что я владею техникой пальцев, но мне бы хотелось узнать побольше, вот.

Боги мои, вскричала Эмма в теле Жюстины, да сколько же тебе лет? Я никогда не интересовалась этими данными: настолько мне было наплевать, но тебе ведь явно перевалило за тридцать пять. Это значит, что на планете существуют мужчины, которые в твоем возрасте чувствуют себя настолько немощными пред лицом женского пола, что вынуждены идти в бордель и там просить советы.

Почему я? Но раз уж ты пришел, раз уж я приложила так много усилий, чтобы свободно выйти из этой неловкой ситуации, раз уж ты тупо пялился на меня настойчивым взглядом быка, ничего не смыслящего в языке жестов, — я решила, что с этим лучше покончить:

— Как долго вы хотели бы пробыть тут?

— Ну, как минимум час, так, что ли.

— Часа будет достаточно, не так ли?

— Или полтора часа!

— Часа хватит. Хорошо, приступим.

«Час чистого удовольствия», — размышляла я, проходя по коридору и выбирая комнату. Красная. Самая темная. Конечно, нельзя было вызвать большей антипатии при первой встрече. Я еще никогда не встречала человека с настолько непривлекательной внешностью и одновременно поразительно упрямым видом. Эта внешность словно предупреждала, что усложнять до невозможности любое действие у тебя в крови. Верхушка твоей черепушки лысела, и ты зачесал вперед остаток лоснящейся черной шевелюры в жалкой попытке не казаться лысым. Тело было утянуто в слишком маленький для тебя костюм и придушено ремнем, о нужности которого можно было бы поспорить — какая бравая команда выходила из нас двоих!

Конечно же, ты не захотел принимать душ. Ты помылся в гостинице, и этого тебе казалось достаточно. Мне пришлось выполнять свою рутинную процедуру у тебе перед глазами: разложить покрывала, принести смазку, презервативы, антисептик для рук. И все это время с тобой нужно было разговаривать. Слава богу, вопросов у тебя было за двоих. И настоящих вопросов, держитесь, не таких, в ответ на которые можно было бы хихикнуть.

— В Париже вы тоже занимались этим ремеслом?

— Ну, не совсем.

— В Париже вы бы гораздо лучше зарабатывали. — В Париже заниматься этим опасно.

— Ну-у… — так ты постарался показать мне, что все относительно. Ты, скорее всего, судил об этом после того, как посетил пару-тройку сайтиков с анонсами.

— Это очень опасно, — повторила я, нахмурив брови и бросая тебе вызов. Ну, давай ответь мне своим тюленьим вздохом.

— Но платили бы вам гораздо больше.

— Да, знаю.

Я отчетливо понимала теперь, что восемьдесят восемь евро за час с тобой — это просто насмешка.

— Я делаю это не ради денег, в любом случае.

— Ну да!.. — загоготал ты с видом человека, который впервые слышит подобную шутку.

— Я делаю это ради опыта, — агрессивно вскинулась я в ответ. Ведь если опыт действительно был главной причиной для меня, то желание залезть на типа вроде тебя отнюдь не будоражило меня ночами. Это к слову.

Смотря на тебя, мне пришлось признать, что с тобой я была только из-за денег и моей глупой вежливости. Милосердие, вот. Меньше чем за сто евро, другого имени этому акту не подобрать.

Ты недоверчиво поднял вверх брови, продолжая снимать одежду. Я старательно сохраняла непроницаемое выражение лица с полуулыбкой, учтивости ради. Пока я созерцала тебя, вдруг ставшего таким серьезным, снимающего свои трусы и скромно складывающего их на остальную одежду, вдруг по всему моему телу пробежал беспокойный холодок: что мне сделать? как приступить к делу? Ты стоял молча, твои ноги будто вросли в пол. По выражению твоего лица было ясно, что ты точно не поможешь мне, набросившись на меня, словно сумасшедший. Это было крупными буквами написано на твоем французском лбу. Не могла я ожидать от тебя той непосредственности, с которой немцы просто ложатся рядом со мной нагишом и начинают поглаживать мне грудь. Мы уже все друг другу сказали. Ни тебе, ни мне не отыскать темы для разговора, пусть и жалкой, и ничего из того, что я знала о тебе, не давало мне возможности продолжить вопросы. Ты был адвокатом по иммиграции. Услышав это, я пришла в фальшивый восторг, а после поняла, что это ничегошеньки не говорит мне. Я не имела ни малейшего представления о том, что это за работа, но тема не заинтересовала меня настолько, чтобы спросить. Уловив слово «адвокат», я подумала, что ты не можешь быть совсем уж тупым. Только потом поняла, что можно преспокойно быть тупым адвокатом. Нужно просто выучить километры сухого юридического языка и применять его — ничего из этого не мешало тебе быть нудным, во всяком случае. Как раз наоборот.

Место твоего проживания — регион Бос — не впечатляло мою головушку: туда даже не проходила линия парижской электрички, чтобы можно было вместе поязвить о транспорте. Ты не питал страсти ни к истории, ни к культуре Берлина. В причине твоего приезда не было ничего тайного: вот уже два дня ты ходил по проституткам. Ты приехал в Берлин один, очередной секс-турист, даже без друга, другого секс-туриста, которому мог бы отчитаться после, в баре за выпивкой.

Что же касается тебя, помимо того, что у нас, очевидно, не было ничего общего, я не интересовала тебя еще и потому, что была шлюхой. Тебе не приходило в голову, что я человек, у которого, как и у всех остальных, куча глупостей в голове. Может, даже побольше, чем у некоторых. В общем, я живо сняла свои трусики.

— Итак, к делу: вы хотите научиться куннилингусу.

Ни следа энтузиазма на твоем лице.

— Но вы ведь уже пробовали, так?

— Да. Ну, не совсем, ну, наполовину, что ли.

— Наполовину? То есть?

— Ну, скажем, это было давно.

— А.

Думаю, что знаю, как делать это пальцами. В остальном я не уверен.

— Пальцы — это уже хорошо, — произнесла я притворно-успокаивающим тоном, будто именно ты был редким экземпляром мужчины, который понял, как совать пальцы в киску.

Но, в сущности, все, что я слышала от тебя, приводило меня в отчаяние и бесило. Возможности забыть о твоем присутствии не было. Ты ничего не умел, и, чтобы научить тебя, мне нужно было бы чувствовать то, что происходит, и делиться этим с тобой. Я должна была бы исхитриться, объясняя тебе необъяснимое, отыскать научные слова, называя то, что не должно быть названным. И, самое главное, мне бы притвориться, что получаю удовольствие, чтобы ты прикладывал усилия. Я постаралась успокоить участившееся биение моего сердечка:

— Но вы ведь уже видели порнофильм, нет? Вы примерно представляете себе, где находится клитор, в конце концов… То есть я хочу сказать: малые половые губы, большие половые губы все это, я думаю, о чем-то говорит вам?

— Да, да, не до такой же степени.

— Хорошо. Ну, ничего сложного тут нет.

И я со знанием дела раздвинула ноги.

— Начните с пальцев, а затем делайте то, что уже умеете.

— Как, вот так просто?

Твои округлившиеся глаза!.. Может, ты ждал танца любви?

— Да, вот так. Нет ничего лучше практики в таких делах.

Казалось, что ты наклонился к рабочему столу. По правде, я, должно быть, смотрелась красиво с руками, перекрещенными за головой.

— Ну, то есть я начинаю с пальцев.

— Делайте по вашему усмотрению, по своему вдохновению! — ответила я, теряя терпение.

Мой бог, значит, такое было возможно: чтобы мужчина, находящийся в десяти сантиметрах от раздвинутых в разные стороны ног, продолжал верить, что существует какая-то неизменная процедура? Что-то вроде нагревания свечи накаливания, последовательность которой не меняется в зависимости от дня, настроения, человека перед тобой, ни даже от желания.

Я бы хотела, чтобы то, что последует за этим, приснилось мне в страшном сне или произошло с кем-то другим. Я пришла в полное отчаяние, видя, как ты обсасываешь указательный палец, прежде чем ввести его в меня, будто измеряешь температуру у трупа. Нахмурив лоб, ты приступил к выполнению движения, похожего на «туда и обратно». Этот ритм был неумолимым, вечным, как капля воды, падающая на лицо мученика до тех пор, пока тот не свихнется.

Я мягко опустилась на подушку. Меня охватывала паника при мысли о том, что ты мог почувствовать это движение и спросить мое мнение. Это была моя дилемма на тот момент: как себя вести. Я могла бы симулировать, но так не оказали бы тебе услугу, не так ли? И я боялась, что моя плохая игра будет выглядеть тухло даже для адвоката по иммиграции. Еще я могла начать все с нуля: поднять твой общий уровень, сказав, что все плохо, что так ничего не получится. Так я рискнула бы обидеть тебя. Только вот пропасть твоего незнания, отсутствие чувственности и страсти вызывали у меня страх. Даже совсем неопытным и в голову не пришло бы проделывать то, что ты делал там внизу. Из какого кратера, с какой планеты, населенной улитками, мог ты спуститься, если киска вдохновляет тебя на эти манипуляции, достойные учебника по искусству семейной жизни XIX века? Ты не издавал ни звука, и мое беспокойство росло. Я констатировала, что ничто, даже моя инертность, не заставит тебя свернуть с намеченного пути. Твоя плоть не содрогнется, ты не издашь ни малейшего звука, не скорчишься от удовольствия. Влечение, химия, творчество нет, для тебя все дело было во времени. В твоем твердолобом сознании ты непрерывно переворачивал песочные часы, скрупулезно и последовательно отсчитывая этапы, которые должны были вести к половому сношению. Я не имела ни малейшего представления о том, что конкретно ты считал, ни (и это даже важнее) о том, что должно было следовать далее. Ну почему ты, как все остальные, не доверил мне миссию довести тебя до оргазма? На этот раз дойти до оргазма должна была я. Кончить вот так — от толстого пальца, заставлявшего меня с тоской вспоминать моего гинеколога. Тот хотя бы разговаривает со мной в процессе. Мысль о том, что я должна корчиться от движений этого пальца, падать в смехотворный обморок, — это было испытание, сравнимое с устной частью выпускного экзамена в парижском институте политических наук. Я даже боялась кашлянуть, вдруг ты бы почувствовал это изнутри. Я опасалась, что ты сам испугаешься, осознав, что оно живое. И, не видя другого выхода из этой катастрофы, я приподнялась на локтях:

— Хорошо, принцип работы пальцами вы поняли. Ну что я могла тебе сказать? Передвижение во влагалищном проеме объекта, чья форма вяло напоминает фаллос, по принципу туда-обратно — так и есть, это действительно краеугольный камень определенной части предварительных ласк.

— Мне остановиться? — спросил ты.

— Не обязательно, но вы ведь пришли, чтобы научиться куннилингусу, нет?

— Да.

— Вот. Тогда думаю, что рано или поздно нужно начать.

— Тогда я начну?

— Давайте.

Черт подери! Когда я смотрела на тебя, копошащегося у меня между ног, создавалось впечатление, что там находилась тарелка с сырыми потрохами, а я застала тебя врасплох, пока ты ковырялся в этом месиве кончиком вилки. Мы дошли до верха эротичности, когда ты боязливо высунул кончик языка. Я видела, как ты борешься с моими волосками: на их наличие ты не рассчитывал. Это показалось тебе нечистоплотным. Сосредоточенная складка пересекла твой лоб: должно быть, ты злился, пытаясь приложиться туда губами, не задев мои волоски. Жаль, что не смогла развернуть все это перед тобой и приходится угадывать, где же там нужно бурить. Я чувствовала твою подозрительность. А как же. Разве проститутки не должны быть полностью гладко выбриты? Это что, значит, что проститутки не являются воплощением мужских фантазий, принимающим самые разные формы? Может, я плохо за собой слежу? Я бы поспорила на свой дневной заработок, что ты даже не подумал почитать мое описание в интернете. Это уберегло бы тебя от неприятных сюрпризов. Потому что в результате я не чувствовала ровным счетом ничего. Но ты отыскал клитор и теперь сдался бы только через собственный труп. Я превратила вздох отчаяния в приглушенное жалобное хныканье, но быстро застеснялась этого шума в тишине.

Оставалось сорок пять минут! Только подумайте, сколько всего может произойти за сорок пять минут! Концерт для фортепиано номер 3 Рахманинова, например: можно прослушать его полностью, даже свободное время останется. Три четверти часа могут вместить три оргазма. Все может происходить очень быстро, и опомниться не успеешь. С другой стороны, это все же не менее чем три раза по пятнадцать минут, мы недостаточно принимаем это в расчет. От этих размышлений и от несправедливости у меня слезы наворачивались на глаза. Мне казалось, что я протягиваю тебе гвозди, чтобы ты забил их в мой гроб. В конце концов я приподняла подбородок:

— Дело в том, что есть ведь не только клитор. Ты уставился на меня с непонимающим видом.

— Он важен, но вокруг — целая вселенная.

Ни одна искорка понимания не озарила твое лицо. — Малые губы.

Все еще нет.

— Большие половые губы… В общем, есть чем заняться.

Было заметно, что ты не имел ни малейшего понятия, как использовать все эти многочисленные части тела. По твоему разумению, они служили лишь украшением, и я добавила:

— Вы не обязаны ограничиваться клитором, вот что я хочу сказать. Вы можете лизать повсюду. Чуть ниже, например, — предложила я, приподняв брови. Я думала, что таким образом смогу не произносить слово «вагина».

Ты бросил на меня возмущенный взгляд:

— Но снизу… есть кое-что другое!

— Да, и что?

Я потихоньку начинала выходить из себя, но все же собрала последние остатки терпения:

— Это не раскраска. Никто не обидится, если вы немного выйдете за края.

Я смотрела, как ты, побледнев, опустил мордочку вниз и снова храбро взялся за свое дело, забив на мои сухие советы. Ни за что в жизни ты бы не опустился ниже из страха обнаружить кое-что другое. Однако раз уж ты, ясен пень, напоролся на капризулю, которой недостаточно было клитора, то решился поработать другим пальцем, предварительно пососав и его. Удовольствие поступало со всех сторон, и я должна была бы вся изнемогать. Но звук посасывания выводил меня из себя, как скрежет ножа по тарелке. Вот они, пытки, о каких не писали еще ни в одной книге про публичный дом: полное ничтожество мужчин, свидетельницей которого приходится становиться время от времени. Это посасывание и музыка из колонок были оскорбительными. Когда я увидела на часах, что нам оставалось еще сорок две минуты, плотина, сдерживавшая шквал моего негодования, рухнула. Я села как была, не собирая ноги, выдернув у тебя изо рта, сложенного в дудочку, это непонятное сборище кожи.

— Будьте честны со мной, вы тут маетесь.

Ты бросил на меня практически шокированный взгляд.

— Нет, почему вы спрашиваете?!

— Не знаю. Так кажется.

— Нет

— Ладно.

— Почему вы спросили? Вы сами заскучали?

— Не могу сказать, что мне скучно, скажем, скорее, что у меня такое чувство, будто…

Ох, ну черт с ним.

— Во-первых, если вам приходится облизывать палец, значит, что-то не сработало. Обычно там уже мокро. Вы начинаете с конца: нужно сначала полизать, а потом уже вводить палец внутрь.

— Ах.

— Да, так.

Установилась стыдливая тишина.

— Почему вы хотите научиться этому?

— Ну, на случай, если у меня будет подружка, что ли. Да уж, риски велики!

— Это достойная почести причина, но ее недостаточно. Вдобавок к этому, вам должно нравиться происходящее. Если этого не чувствуется, все бесполезно.

Ты опустил глаза.

— На вид не скажешь, что вам это больно нравится. Вот что я хочу сказать. Вы возбуждаетесь или нет?

— Ах, я-то, я делаю это, скорее, чтобы доставить удовольствие!

— Конечно. Вот в этом и проблема. Вам нужно понять кое-что о женщинах, и этим самым я даю вам главный ключ к разгадке: если вы не возбуждаетесь от процесса сами, то мы тоже не возбуждаемся. Очень часто случается, что мы не можем кончить, потому что спрашиваем себя, не скучно ли вам. Нужно, чтобы был обмен сигналами, вот. Вы должны понимать, о чем я, не так ли?

— Ну, не знаю даже.

— Ладно, но тогда, если вам и правда хочется полизать девушке киску и ей это нравится, тогда сделайте над собой усилие, пусть это вам самому и не нравится! В противном случае легче просто намазать себя смазкой и — с места в карьер. У меня складывается впечатление, что у вас происходящее вызывает отвращение, и такая ситуация неприятна. Самой мне чихать на все, по сути дела, но не думаю, что это мудрое вложение денег.

— Хорошо.

— То, что вам не слишком хочется делать это с девушкой, работающей в борделе, я отлично понимаю.

— Хорошо.

— Но вы не сможете ничему научиться без практики.

— Да, это точно.

Мой бог, киска не терпит нехватки аппетита. Нужно, чтобы чувствовалось, что вас заносит, или же притворяйтесь, но притворяйтесь хорошо. Потому что в данный момент, простите, что говорю вам это, но можно уснуть.

— Ах, да? Хотя ваш клитор…

— Да, клитор. Хорошо, что вы знаете, как он работает. Это делает вам честь. Но нет никакого эффекта, когда вы делаете это кончиком языка, будто не хотите запачкаться. Это будто… подождите! Это как если бы я взяла ваше хозяйство двумя пальцами, потрясла бы вот так, легонько… — Я делом дополнила слова для наглядности.

— Да.

— Таким образом, скажете вы, через часик я, может быть, доведу вас до оргазма. Но он не будет взрывным, вот что. Это будет, что называется, скучная мастурбация.

Что-то подсказывало мне, что это понятие было ему знакомым.

— Может, это не так уж тяжко для мужчин. Но девушка, дорогой мой, нуждается в том, чтобы чувствовать ваше желание. Чувствовать его. И это достигается посредством мелочей. Например, ваша рука. Она осталась без дела: кладите ее на меня. Или на себя! Куда хотите, лишь бы создавалось впечатление, что вам нравится то, что вы делаете.

— Хорошо.

— Я доходчиво изъясняюсь или звучит как по-китайски?

— Нет, все понятно.

— И когда вы лижете, черт возьми!.. Нужно быть там подбородком, всем лицом, нужно вести себя как животное. Наверняка в вас спит какой-нибудь зверь!

— Несомненно.

— Тогда лижите, кусайте, сосите, нюхайте, дайте волю своим чувствам! И нет плохих инициатив.

На твоем лице было написано такое тотальное непонимание, что это вызвало у меня немного жалости.

— Я говорю вам об этом, чтобы оказать услугу, знаете. И потом, не нужно делать что-то, если вам этого не хочется, просто чтобы доставить кому-то удовольствие.

В ответ ты заскрежетал зубами.

— Нужно просто не забывать про энтузиазм, хорошо? Вот что возбуждает.

В этот самый момент, в эту секунду ко мне в голову пришло решение проблемы. Как я раньше об этом не подумала?

— Смотрите, вот я, например. Уверяю вас, если бы сейчас на вашем месте была я и делала то же самое, — я импровизирую — вам бы точно не показалось, что мне самой неохота делать это. Хотите, покажу вам?

— Да, давайте.

Естественно, ты ничего не понял, потому как кончил не двигаясь, не проронив ни слова, даже не вздохнув. Собак на улице — и тех потряхивает. Слишком ты был цивилизованный, чтобы дать волю стонам, но этого недостаточно, чтобы превратить любовь в искусство. Затюканный бедняга, что-то среднее между животным и госслужащим.

— Вот видите, — повторила я, снова натягивая свои трусы. — Вот в этом вся ваша проблема. И голову ломать не стоит.

Что еще?

— Вот это.

— Но я ничего не сделал…

— В этом-то и дело. Вы ничего не сделали, как будто мертвы. Вы кончили, а я поняла это только по нагревшемуся презику.

Думаю, я не очень экспрессивный человек. Да, понятное дело… Но постарайтесь, старик.

Это я вам как профессионалка говорю.

Я молча смотрела, как ты одеваешься. Мне было жалко видеть твои печальные кальсоны, твою маечку, будто из прошлого века, жалко смотреть, как ты заблаговременно надевал носки, а потом уже все остальное. Сам Уэльбек, мастер всего грязного, и тот отказался бы писать такую жалкую картину. Я представляла, как в своем домишке в Бос ты каждое утро в точности повторяешь этот ритуал. Никакая женщина, ради которой можно было бы и заправить рубашку в штаны, не наблюдает за тобой. Ты настолько одинок и настолько отчаялся, что даже редкое присутствие девушки поблизости не заставило тебя развернуться ко мне лицом, пока ты засовывал ноги в штанины, и тем самым скрыть неприглядный жирок на ягодицах. Я догадалась, почему Доротея отправила тебя ко мне: решила, что соотечественница поймет тебя лучше, чем она сама. Однако, чтобы понять тебя, не нужно было говорить на одном языке. Твоя проблема универсальна. Единственное, о чем француженка догадается быстрее, чем немка, русская или румынка, — это то, что, отняв у тебя возможность сходить в бордель дома, тебя лишили сексуальной жизни. Если бы только проституция была легальна и упорядочена, если бы она никогда не переставала быть таковой, уже в семнадцать лет ты вместе с дружками отправился бы к профессионалке за первым поцелуем и прочим. Ты был бы еще покладист и смог бы запомнить элементарные основы науки желания. Ты бы заплатил молодухе, в которую влюбился бы после, как и все в семнадцать лет, и эта любовь пробудила бы в тебе любопытство. Или же ты пошел бы к взрослой, слегка грубой проститутке, которая пожурила бы тебя: «Ну что же, золотце, если будешь продолжать в таком духе, у тебя будет мало шансов однажды заняться этим бесплатно, поверь моему опыту».

Безнравственно ли сожалеть о том, что твоим сексуальным опытом не стали походы к проституткам? Это было бы лучше, чем случайные половые акты с подвыпившими девушками после студенческих вечеринок. Чего можно пожелать мерзким, неприятным, неуклюжим мужчинам, приговоренным к женскому презрению, если не каплю любезного тона и улыбчивости обитательниц публичного дома? То в тебе, что вызывало антипатию, было результатом долгих лет застенчивости, отказов, обиженного самолюбия, результатом того, что в подростковом возрасте девочки не смотрели в твою сторону. Еще один мужчина в стаде тех, кто не трахался, не приложив к этому нечеловеческих усилий, кто напрягается, чтобы выдавить из себя хилую улыбку, а к тридцати пяти просто сдается. Неуклюжего пацана, полного желания научиться, задушили в пыльном теле адвоката.

Ты уже почти оделся, лицо у тебя немного просветлело, и мы вяло переговаривались. Решив попробовать себя в роли скрупулезного казначея, ты решил узнать, сколько я просила в Париже за час:

— Пятьсот евро, — ответила я сдержанно, и ты округлил глаза, а после недоверчиво хихикнул.

— Ого, эх!

— А что?

— Это надувательство!

Эх, значит, вы безнадежны, французское быдло? Мы готовы пожалеть ваше одиночество и некомпетентность, но вы всегда найдете способ предстать перед остальными грязными козлами — может, так веселее. Я улыбнулась тебе. В моем взгляде было больше презрения, чем возможно переварить. На секунду захотелось объяснить тебе, насколько бесценны для некоторых мужчин эксцентричные выходки молоденьких девушек из хороших семей, которым приспичило поискать приключений на собственную задницу.

Захотелось рассказать тебе, до какой степени они теряют рассудок, когда заводятся и есть возможность удовлетворить увеличивающийся в объемах пенис в недрах перламутрового живота студентки, которая при случайной встрече на улице и руки бы им не пожала.

Мне захотелось объяснить тебе, что даже за сумму, не доходящую до ста евро, которую ты заплатил за перепих, надули, опять же, тебя. По твоей собственной вине. Был бы ты улыбчив и любезен, я ответила бы тем же. Невежа. Тебе что взрывающийся мотор, что взор, полный страсти, — все одно.

На прощание ты пожал мне руку.

Come on, The Rolling Stones

Сентябрь 2014. Я уже на протяжении двух месяцев работаю в Доме с профессиональной отдачей, которая лишает меня всякой социальной и сентиментальной жизни. Пребываю я на волне возбуждения от сильной жары после целого месяца, проведенного в южных регионах моей родины, и поэтому — в хрупком состоянии, которое никогда не сулило мне ничего хорошего. Напрасно надрываю задницу на работе, клиенты не в состоянии мне помочь. Во время каникул я пыталась завязать курортный роман, что было бы кстати в такую жару: мне хотелось, чтобы сердечко забилось, это было бы приятным дополнением к сиесте. Все впустую. Сентиментальная фантазия превратилась в желание хорошего секса, я хочу сказать, такого, в котором участвует голова: хочу по-настоящему хотеть и целиком и полностью проецировать это желание на одного-единственного мужчину. Это сложнее, чем я думала. Что приводит меня к осторожному вопросу: а вдруг бордель лечит меня от чего-то? Возбуждение, по моему разумению, стало важнее удовольствия.

И вот я снова в Берлине, довольная своим загорелым видом, своими белокурыми волосами, — теперь я лихорадочно ищу того, кому бы их показать. Предвкушение исключительно, как редчайший деликатес. Только у судьбы совсем нет вкуса: она шлет мне эс-эмэску от Марка. Вот уж кто, должно быть, провел лето, жалуясь на бессмысленность бытия и нехотя подпрыгивая при виде моего имени в списке контактов. В надежде на перемены неприкаянный молодой отец целиком зациклился на неверности. А я не из тех женщин, которые отказываются служить символом.

Ровно в три тридцать после полудня Марк, приехавший на велосипеде, звонит мне в дверь. Он взволнован, это видно, и ужасно смущен; заходит ко мне в квартиру, более или менее прибранную ради такого случая. Пока я шагаю в зал, а Марк следует за мной по пятам, я отдаю себе отчет в том, что совершенно не в курсе, зачем он пришел. У меня ужасное похмелье, и, сидя с ним за одним столом, я спрашиваю себя, когда же он отправится восвояси и оставит меня одну.

Долго задавать себе этот вопрос не пришлось. После десяти минут, заполненных притянутыми за уши шутками, Марк, многозначительно глядя в сторону моей спальни, говорит как бы между делом:

— Как ты смотришь на то, чтобы немного сблизиться?

Я ни на минуту не допускала такого поворота событий — переспать с Марком. Ну, или если и подумала об этом на секунду, то не почувствовала ничего, кроме удивительного равнодушия, — ни малейшего желания секса, даже с самой собой. Я настойчиво рассматриваю свои ногти, как делаю всегда, когда не способна скрыть презрение в своих глазах. Во рту у меня запутались собственные волосы, и я скрежещу зубами:

— Что ты хочешь этим сказать? Как сблизиться? Пересесть на диван, ты это имел в виду?

— Например. Ну, как хочешь, — неразборчиво щебечет Марк, почти задохнувшись от смелости.

Слава богу, мне повезло с диваном: он способен усмирить любое возбуждение. Настоящий диван из Икеи для нищих студентов, сделанный из очень твердого дерева и не ставший мягче благодаря тонким подушечкам. Ни одна пара не могла бы присесть на него, не выглядя при этом как на приеме у семейного психолога. Вид у нас такой неестественный, что я спрашиваю Марка:

— Ну правда, что ты здесь делаешь?

— В Берлине, ты хочешь сказать?

— Нет, я хочу сказать — здесь, у меня.

Марк ерзает: он не в своей тарелке. Причина, по которой он оказался здесь, очевидна, и спрашивать было не нужно. Все, что прозвучит теперь в ответ, будет долгой и бесхарактерной отмазкой, разве что он решит быть искренним и повести себя по-взрослому, и меня сочтя таковой. Однако мне с отвращением приходится слушать, как он выставляет нас обоих на посмешище, и убеждаться, что возможности при этом выставить его отсюда вежливо не представится.

— Нет, я хотел пообщаться, хотел, чтобы мы узнали друг друга, хотел поговорить о книгах, о музыке, заняться любовью, обсудить нашу жизнь…

Трудно сказать, думал ли он, что предложение заняться любовью растворится среди остальной чуши, но это предположение окончательно выводит меня из себя. Я так и не научилась быть злюкой, так что даю ему еще немного захлебнуться в своих дурацких театральных репликах, прежде чем выдать язвительным тоном:

— Так поговорим о книгах, раз уж ты за этим пришел.

Расстилается давящая тишина. Но Марк прерывает ее, смущенно заикаясь:

— я могу тебя поцеловать?

В огромных глазах Марка угадывается надежда на то, что ему удастся уговорить меня. Ну что же происходит сегодня с Жюстиной, тысяча чертей? Как же так случилось, что в борделе это было так легко и непринужденно, а здесь так трудно? Я ничего ему не отвечаю. От короткого прикосновения его губ к моим я так же холодна, как была бы от удара локтем, полученного от пассажира в метро. Надеюсь, что он чувствует это. Более того, надеюсь, что он чувствует и мое раздражение.

— Осознаешь ли ты, что в этот самый момент ты ввязываешься в плохую историю?

— Как это?

Обычно этот вопрос заставляет женатых мужчин дрожать в страхе за свои устои, и Марк однозначно должен бы проявить признаки тревоги при упоминании фатальной участи, ждущей совершивших адюльтер отцов семейств за поворотом. Но у него в голове свое, и потому он не внемлет голосу разума. Тот факт, что этот голос исходит от меня, несомненно, делает разум не столь правдоподобным.

— У тебя есть жена, ребенок, и ты вовсе не хочешь интрижки. Пока мы были в борделе, все было хорошо, там был своеобразный периметр безопасности. Но вот сейчас ты теряешь контроль над ситуацией.

— Да, знаю…

Я едва слушаю жалкое бормотание Марка, который чем-то похож на Мсье, однако лишен той непревзойденной наглости, с которой тот заставлял меня поверить в зарождающийся между нами запретный роман. В его лепете было мало стоящего, разве что голая правда. По тому, как дрожат пальцы Марка, видно, что он хочет секса, бедняга. Он пришел за этим. Разумеется, это плохо, но он до конца сможет все осознать, только когда освободится от груза семенной жидкости, лишающего его способности размышлять здраво.

— Я тоже не хочу историй на время, пока пишу книгу и работаю в Доме. Я уже пробовала, и это не работает. Это непозволительная роскошь для меня, и, если честно, мне не хочется. Я слишком занята. У нас обоих нет никакой нужды в том, чтобы заводить интрижку.

Марк бормочет, что знает. Он знает. Он тысячу раз обдумывал это, и, конечно, так поступать плохо, но все-таки.

— Меня так влечет к тебе, — вздыхает он, кладя руку мне на бедро, настолько холодное и деревянное, что рядом с ним даже равнодушный подлокотник дивана кажется чувственным. — Ничего не могу с собой поделать, это сильнее меня.

Конечно, соблазнительно, должно быть, трахнуть шлюху, не тратя при этом ни цента. Не спорю. Я вскакиваю и бесшумно закуриваю сигарету. Вздыхая, Марк заламывает себе пальцы:

— Не знаю. Я не могу выбросить тебя из головы.

Он встает с мукой во взгляде:

— Я мастурбировал, думая о тебе.

Странно, но меня это совсем не трогает. Никаких мыслей в голове.

— Должна сказать тебе, что из-за моей работы секса у меня в десять раз больше, чем надо. Чаще всего он отвратительный, но все же это секс. Поэтому я с трудом вижу, что выигрываю в данной ситуации.

Марк тоже мало что видит. Да и как бы он мог? Ему, должно быть, уже достаточно сложно признать причину своего появления у меня. Ну правда. Поглядите, даже его желание разговаривать испарилось. Он молча таращится на меня. Его ожидание настолько осязаемо, что мои нервы понемногу сдают.

— Раз уж ты заявился ко мне, мог хотя бы ради приличия…

— Приличие?

— Сказать, что хочешь только секса. Больше ничего.

Потому что я не настолько глупа, придурок, пусть моя наивность и заслуживает пощечины — заслуживает, по правде говоря, чтобы я дала себя трахнуть. Ну неужели обязательно было быть тупым настолько, чтобы вообразить, что мы будем разговаривать?

Марк путается в своем отстойном монологе, в котором лишь раз маячит что-то, похожее на честность. В конце концов он признает, что да, именно «физической стороны» ему и не хватает. Другими словами, той маленькой, тепленькой коробочки между ног у какой-нибудь девушки, куда он сможет сложить свою тревогу и обиду на жену — такую чистую, мать его ребенка. Это теплое и влажное убежище, где он сможет забыть самого себя и почерпнуть силы, чтобы оставаться милым, нежным, любящим и убитым чувством вины, возвращаясь домой этим вечером.

— Да, как я и думала, тебе нужен секс.

Несмотря на то, что живости у меня как у мертвой козы, Марк все равно не собирается никуда уходить. Он сидит, берет мои руки в свои, запинаясь, несет ослиную чушь и местами почти умоляет. Момент самый что ни на есть подходящий, чтобы быстро и грубо вышвырнуть его. Но я только невнятно произношу:

— Значит, именно этого ты хочешь. Секса и больше ничего. Без размышлений, ничего такого. Brainless sex.

И раз уж Марк выдавливает из себя жалкое хихиканье трусливого мужчины, неспособного сказать «да», я, не оборачиваясь, иду к своей комнате, дверь которой открыта настежь. Кровать, на которой, по моим воспоминаниям, у меня не случилось ни одного стоящего секса.

— Пошли тогда.

Ничто не удерживает Марка на краешке дивана. Его не пугает даже мой ледяной голос, звучащий более профессионально, чем обычно. Я слышу, как он бежит, словно подозванная собака, слышу щелканье его подошв, ставшее громче от высоких потолков. Пока он приближается ко мне со спины, я внезапно со злорадством вспоминаю, что у меня нет презервативов. И я готова поспорить на целое королевство, что у него тоже.

— У тебя есть то, что нужно?

Как я и предполагала, Марк застывает за моей спиной.

— Э-э-э… Нет.

Я разворачиваюсь к нему:

— Вот объясни мне, как ты рассчитываешь изменять жене без презерватива?

Снова хихиканье: да, это было глупо с его стороны. Что до меня, отсутствие презервативов вполне понятно: у меня никого нет. Это заметно, и я в итоге свыклась с этой мыслью.

— Так что? Что будем делать?

— Ну я… Но я…

Ну, ну, ну… вот козел.

— Пропало дело тогда.

— Может быть, мы могли бы просто…

— Просто что?

— Просто потрогать друг друга?

— Ты хочешь сказать, чтобы я тебе подрочила?

— Ну, например. Не знаю.

Я приподнимаю бровь. Марк открывает рот, закрывает его и снова открывает — и так раз десять. Бедный Марк. Несколько минут назад мы говорили о его ребенке, и речь его была откровенной и жалкой. Он пытался убедить меня, что отцовство ж это лучшее, что с ним случилось в жизни. Говорил, что я не могу понять, но оно изменило все. Что никто и ничто, даже при больших усилиях, не давало ему столько, сколько этот младенец, который просто существует в своей колыбели. Ты становишься отцом, и вдруг больше ничто не имеет значения. Благодаря этому маленькому комочку из плоти все остальное становится ненужным: как обязанности, так и развлечения, без которых, казалось, мы никогда не сможем обойтись. Но правда в том, что мы и не можем, Марк. Может, это оборотная сторона чудесного отцовства — оказаться в квартире у девушки и клянчить, чтобы она схватила в кулак твой пенис. Знаем мы это чудо отцовства, без которого перспектива онанизма заставила бы стыдливо посмеяться любого мужика. Когда-то, не так уж давно, Марк был молодым бостонцем, который скручивал в бумагу незаконные субстанции и трахал во все яйца девушек, в которых мог влюбиться. А потом у него появился ребенок, и вдруг дрочка снова стала изысканным блюдом. Никто лучше ребенка не воссоединяет сорокалетнего мужчину с уснувшим внутри него добродушным подростком. Я просто мечтаю, что какой-нибудь молодой папаша признается, предварительно овладев мной, как заключенный, вышедший по условно-досрочному, что после появления ребенка от его семьи остались только руины. Что не нужно верить чепухе, которой бравируют перед остальными с одной лишь целью — сохранить достоинство. Быть отцом великолепно, и в то же время это еще и неописуемое говно. И пусть он любит своего ребенка больше всего на свете, он больше не занимается любовью с женой, и эту любовь ничто не заменит. Может, после будет лучше? Разве нам не было бы легче вдвоем? Хотя какая мало-мальски прозорливая женщина поверила бы речам Марка об отцовстве, видя страдальческую палку, которая выпирает из его джинсов?

Бесконечно уставшая, но решившая прожить этот кошмар наяву до самого конца, я опрокидываю Марка на кровать, не встретив сопротивления. Он опускает свои джинсы до щиколоток. В могильной тишине я дарю ему механический минет, лишенный каких-либо эмоций, зато страшно эффективный, потому как не проходит и двух минут, как Марк вскрикивает, что сейчас кончит. Сначала мне тяжело в это поверить, зная, как мало энергии я туда вложила, — но факт налицо. Как давно не занимался сексом этот бедный парнишка? Именно этот вопрос позволяет понять происходящее. Выглядит все на редкость жалко: это действительно был срочный случай. При первом чихе у него все вываливалось в штаны.

Я мягко потираю бедро Марка. Он поднимается и, заправляя рубашку в джинсы, пожирает меня своими оленьими глазками.

— Это было чудесно, правда.

Мой смех похож на лай. Ни разу за всю жизнь я не делала такой грустный минет. Хотя нет, «грустный» — это не то слово, потому как мне уже приходилось делать грустный минет, и он не имел ничего общего с этим прилежным, яростным подергиванием. Я уже делала мрачный минет, но и это слово не описывает то, что произошло. Нет, прилагательное, которое я подыскиваю, гораздо серьезнее и должно отражать тяжелую горечь от потери иллюзий. Однако при взгляде на Марка можно сказать, что я привнесла свет в его жизнь. Как и в жизнь всех остальных мужчин, что приходят в Дом, но в Доме-то я работаю. Да, я только что сделала минет как проститутка. Такая фелляция не нарушила бы гармонии в машине, припаркованной на темной алее Булонского леса: быстро, эффективно, и все коленки в грязи и гравии, — только происходит все это у меня дома.

Я показываю Марку, где находится ванная комната, чтобы он мог помыть свой член, как я его учила, — водой без мыла. Козел. Если жена больше не спите ним, как она может заметить, что его член пахнет спермой?

Я сгораю от желания задать именно этот вопрос всем женатым мужчинам, которых встречаю в борделе.

Я с сигаретой во рту прислонилась к шкафу с книгами. Представляю, как Марк запоминает вопреки собственному желанию детали моей ванной комнаты, рассказывающие что-то обо мне: мое мыло, косметику, цвет полотенец, смешные постеры, которые Мадлен сорвала на улице. Все эти неприметные вещицы могли бы прошептать ему историю о настоящей Жюстине и о фальшивой Эмме — о настоящей девушке с настоящей жизнью. Не думаю, что ему нужно все это, чтобы почувствовать себя не в своей тарелке.

Я уже сидела и листала собственные книги, когда он вышел из ванной и начал подпрыгивать у меня за спиной. Мы заводим неуклюжий, бесцельный разговор. Он не знает, как найти предлог, чтобы уйти, и я ровным голосом заявляю, что мне нужно сходить в магазин. Уже второй раз за день я спасаю нас обоих. За несколько долгих минут наши взгляды не встречались, и Марк решает выяснить:

— Все хорошо? С тобой все в порядке?

Будто я сейчас заплачу. Хотя кто знает? Кто знает, а вдруг я стану кричать и кататься по полу, взяв Марка в заложники, начну рассказывать ему историю о бедной девушке, которая позволяет женатым мужчинам уговорить себя сделать им первый минет после рождения наследника? Если бы мне хотелось накапать ему на мозги, то вот он — подходящий рецепт.

— Все хорошо.

Я не смогу вспомнить, о чем был разговор, потому что Марк недолго думая выдал такую околесицу, что я позабыла все остальное:

Послушай, не знаю, должен ли я спросить тебя об этом…

Я сразу чувствую, что это попахивает чем-то неприятным.

— Должен ли я что-то дать тебе?

Несмотря на отвращение, я испытываю некое удовольствие, видя, как он проваливается в трясину.

— Дать мне что? Денег?

— Ну да, даже не знаю…

Я отвожу взгляд, Марк тотчас начинает путаться в жалких извинениях. И я не могу по-настоящему винить его, вот в чем дело. Я была такая ледяная, делала все так механически, что он не видит другого выхода, кроме как заплатить мне. Это был минет проститутки, должно быть, я одна из них.

Ему это не придет в голову, но проститутка никогда бы так не поступила. У проститутки нет времени на такие глупости. Так ведут себя жалкие девчонки. Эта фраза, произнесенная Марком, эхом отдается у меня в голове на протяжении двух-трех дней — пара неловких слов, чтобы откупиться деньгами. А что, это забавно. После шести месяцев в публичном доме, после того как я ловко выходила из таких ситуаций, от которых многие девушки ревели бы в три ведра, — вот когда я чувствую себя проституткой. И именно сейчас этот факт меня задевает. Надо подумать, что и у меня есть предел. Отлично. И я сама дошла до такого! Марк тут ни при чем: я сама ввязалась в это, и отсутствие достоинства у нас обоих легло в основу этого показательного спектакля современного недопонимания, патетики в котором на здоровье!

Я провожаю его до двери, и Марк предпринимает попытку:

— Может, условимся, что это был в некотором роде… разогрев? Для следующего раза?

То, что подобная мысль вообще сумела прийти ему на ум, — грандиозный источник депрессии, но у меня еще будет время посвятить этому остаток дня, лежа в полусонном состоянии и выкуривая сигарету за сигаретой. Главное, в одиночестве.

— Всего хорошего, — улыбаюсь я, закрывая за ним тяжелую подъездную дверь. Марк машет мне до тех пор, пока я вовсе не исчезаю из виду. Он даже прогнется под жалюзи на окне моей комнаты и снова спросит, все ли в порядке. Я всячески даю понять, что еле сдерживаю желание прищемить ему пальцы, закрыв ставни, и он в конце концов уезжает на велосипеде, прощебетав еще раз что-то на прощание.

Предполагаю, что, пока он спокойно крутит педали по направлению к Митте, где живет его маленькая хорошенькая семья, облегчение сменяется зияющей пустотой, отвращением к самому себе и виной, которую не смоет никакой душ, даже с большим количеством мыла. И, лежа в кровати с женой, чтобы успокоить себя, Марк подумает, что, по сути, и признаваться-то не в чем. Как будто он просто мастурбировал близ Фридрихсхайна, не более того. Это ведь не запрещено, не так ли? Его заставит бодрствовать и дрожать мысль о том, что теперь его сексуальная жизнь сводится к этому: вот к таким грязными обжиманцам с потерянной девушкой, которой ему всегда захочется предложить денег. Это будет правосудием. Или, во всяком случае, доказательством того, что отцовство точно имеет свою цену.

Is She Weird, The Pixies

Я плохо представляю, что делать с короткими, ничего не значащими зарисовками повседневной жизни борделя. Не знаю, в чью историю, кроме моей собственной, можно поместить их. В жизни всякого писателя, наверное, возникает момент, когда ему хочется рисовать. Эти образы имели бы больше веса, будь они написаны на белом листе маленькими, точными, воздушными мазками кисточки или фломастера. В человеческой жизни есть настолько невесомые минуты, такие короткие моменты благодати, что слова могут лишь отяжелить их. Иногда так хочется быть Райзером, Манарой — это было бы идеально.

Моя голова переполнена подобными маленькими сокровищами. Но я не могу поведать о них иначе, кроме как просто приложив одно к другому, в надежде, что эта страница сможет передать их красоту. Не стоит и мечтать.

Октябрьский день, на часах уже двенадцать. До работы есть немного времени, и я направляюсь за кофе в итальянскую забегаловку на углу. Мне нравится так делать перед работой. По крайней мере, такими были мои планы, которые я внезапно поменяла, увидев сидящую за столиком на террасе Биргит. Она заняла мое любимое место.

Биргит говорит по телефону. Я, словно лисица, забегаю в булочную, что в двух шагах, где мне подают ужасно жидкий кофе, и сажусь за покачивающийся столик. Я принимаюсь царапать какую-то ерунду на полях записной книжки, сбитая с толку близким присутствием коллеги, одетой в гражданское и пьющей в конце трудового дня свой заслуженный кофе. Сквозь порывы осеннего ветра я слышу ее берлинский акцент, таинственный, но знакомый. Она смотрит в мою сторону. Я трусливо хватаюсь за сотовый и изображаю телефонный разговор на французском. Пока не заканчивается моя сигарета. Биргит наверняка узнала меня. Я бы ни за что в жизни не хотела, чтобы она решила, что я избегаю ее. В таких ситуациях у меня есть отличный аргумент — девушки из публичного дома отнюдь не желают быть узнанными. Две симпатичные девицы рядом в двух шагах от Дома — это уж слишком. Но буду честна, главная причина в том, что у меня нет желания разговаривать. И я отлично знаю, что Биргит знает это. Она работает здесь более десяти лет.

Вопреки всему, я не горжусь своим поведением. Проходя мимо нее, закутав подбородок в шарф, я незаметно здороваюсь с ней. «О, привет, Жюстина», — улыбается Биргит. Она заметила меня с самого начала, теперь я в этом уверена, но, кажется, не сердится на меня.

Мы обмениваемся банальностями. Как прошла смена? Когда ты закончила? Сегодня среда, ее дочка дома. Она ждет блюда, заказанные в ресторане для них двоих.

В Доме без Биргит было бы грустновато. Без ее смеха и советов старшей, которая помнит это место с тех времен, когда здесь было только четыре комнаты. Мало что сегодня удивляет эту женщину, и это качество внушает спокойствие новеньким. Биргит неизменно обходит нас в очереди на «презентацию», сгибает свои метр восемьдесят в прямой угол, чтобы посмотреть в щель замка и увидеть, кто сидит в зале. И зачастую она отходит, заявляя: «Я не пойду», и вновь садится, словно королева, на большой диван в нашем зале. «Почему?» — осведомляется, всполошившись, стадо, уверенное, что может положиться на Биргит в распознавании извращенцев среди нормальных парней и поиске сложных случаев в гуще простых.

— Он не в моем вкусе, — просто отвечает Биргит, уже погрузившись в чтение немецкого Marie Claire.

Он не в моем вкусе — вот какого заявления никто не ждет от проститутки, особенно когда той нужно кормить взрослую четырнадцатилетнюю дочь. Однако у Биргит свои принципы. И деньги тут ни при чем. Не в ее правилах стремглав мчаться на «презентации»: у нее, так или иначе, есть свои постоянные клиенты. Мужчины вроде Бертольда, которые остаются с ней все утро в ее любимой Золотой комнате. Ей этого абсолютно достаточно, потому что очевидно, что Биргит не гонится за деньгами. Небольшой дополнительный комфорт — вот зачем она приходит сюда пять дней в неделю с десяти до четырех, несмотря ни на дождь, ни на град. Пусть хоть сюда заявятся всадники апокалипсиса. И если ей случается сидеть без дела, Биргит не мечет гром и молнии, в отличие от других девушек. У нее уйма других дел: заполнить бумаги, накрасить ногти на ногах, причесаться и поболтать с коллегами. Обычно меня среди них нет, потому как мой немецкий, пусть и в состоянии постоянного прогресса, не позволяет мне понять тонкостей их беседы. Я не понимаю, но слушаю. И слова, которые я выхватываю, вместе с теми, о значении которых только догадываюсь, позволяют мне понять, что Биргит как мать для всего этого немногочисленного народа. Ей все можно рассказать, она будет держать рот на замке. На работе она присутствует телом и душой, а когда уходит, эта ее жизнь уступает место жизни, в которой она отзывается на другое имя. В ее голове все четко разделено, за исключением, может быть, небольшого отрезка времени после конца смены, когда мы, отпущенные на свежий воздух, наводим порядок в своих мыслях. Момент всегда немного запутанный: в голове все еще живо, хоть и остывает.

В такой вот момент я и застала ее, потому как выглядит она грустной. Это видно по ее улыбке. Улыбке матери, которая успела смахнуть последние слезы до того, как дети пришли из школы. И если я считаю нужным сделать вид, что ничего не заметила, то просто потому, что не хочу открывать ящик Пандоры. Это бы перевернуло все с ног на голову. Да и что могла бы я ответить на ее переживания? В ней столько тишины — молчания женщины, матери. Мне все это незнакомо, я бы не смогла с этим справиться: слишком труслива для этого. За десять лет она научилась сохранять холодную голову и привыкла к черному юмору, да так, что теперь ничто ее не ранит. Десять лет объяснений за регулярные отлучки, десять лет безропотности, которую мы ненавидим называть своим именем. На протяжении десяти лет она говорила себе, что, если копнуть, есть вещи и похуже, чем проституция. Например, умереть с голоду, или умереть с голоду вместе с ребенком, или в начале каждого месяца рисковать, что тебя выгонят из квартиры, и потерять от этого сон, или клянчить деньги у друзей, родителей. Терпеть жизнь, что позволяет тебе лишь строгий минимум, и не умереть при этом от скуки, или чувствовать, как одна за другой тают безумные мечты молодости, и все из-за денег — по этой низменной и жестокой причине. Все эти мысли в голове можно заставить замолчать, но у любой проститутки бывают моменты, когда волна отчаяния накрывает ее. Даже у меня, хоть я и прячусь за свою книгу, за получаемый опыт, у меня — двадцатипятилетней девушки, чьи веселые деньки еще впереди, как в борделе, так и где-то еще.

Иногда это ощущение давит. До такой степени, что я эгоистично не хочу представлять, какие страдания съедают изнутри сорокашестилетнюю проститутку. Не хочу чувствовать груз вопроса, оставленного без ответа: а через два года? Через пять лет? Что мы будем делать? Кто, если не время, решит это? Ведь достигаешь и возраста, когда даже воля и смирение больше не помогают — когда никто больше не хочет спать с тобой. Время, когда даже проституция становится непозволительной роскошью.

C’estla vie[13], сказала бы Биргит, если бы говорила на моем языке.

— Я должна идти работать, — лепечу я, отступая назад.

— Иди, красавица моя, кыш, кыш! — отвечает Биргит. Жестом руки она будто прогоняет меня. Ее улыбка такая грустная, бог мой, такая уставшая, но голос Биргит певуч, словно она отправляет меня в школу. Хотя меня будут трахать мужики, которых я в жизни не встречала, это нам известно. Однако лицо Биргит говорит: если надо, значит, надо, такая у нас работа, и кто сказал, что это нечестный труд? Такова жизнь!

На Биргит черное пальто. Ее светлые волосы собраны в конский хвост. Небо свинцового цвета, и ветер скуривает за меня все мои сигареты. Тоскливый конец дня. Я забыла все, что было до и что было после, — да и что об этой сцене сказать, не знаю. Однако в ней есть важный посыл. Мне смутно кажется, что, если я не расскажу об этих женщинах, этого не сделает никто. Никто не захочет посмотреть, что за женщины скрываются внутри проституток. Мы должны их выслушать. В пустом панцире шлюхи, под кожей безжалостно сдающихся в аренду тел, от которых не требуют какого-либо смысла, существует правда, и она кричит громче, чем в любой из непродажных женщин. В проститутке, в ее работе есть правда — в этой напрасной попытке превратить человеческое существо в удобство, и эта правда содержит основную характеристику человечества.

И пусть Калаферт простит мне, что я так плохо поняла его, когда читала в свои пятнадцать лет: писать о проститутках — это не каприз и не фантазия, это необходимость. Это начало всего. Писать о проститутках стоило бы прежде, чем говорить о женщинах, о любви, о жизни и выживании.

Au coeur de la nuit, Telephone

— Ты знаешь, что в Доме появилась новенькая француженка?

Эгон защелкивает ремень, бросая на меня сверкающий взгляд из-под своих красивых ресниц. Мы уже вышли за границы отведенного времени, и мне пришлось напомнить ему об этом, хоть мне и не хотелось. Нужно отдать ему должное: если его целью было затронуть мое любопытство и украсть у меня драгоценные минуты, пари было выиграно.

Н — Как это?

— Я увидел в интернете. Она начала работать несколько дней назад. Ты ее знаешь?

— Я не знакома со всеми француженками, ты же понимаешь.

Однако он заинтриговал меня, и я присаживаюсь на край кровати.

— Ты уже видел ее?

— Нет. Ты же знаешь, что я верный.

— Мило с твоей стороны, друг мой. Но как долго ты сможешь противостоять французскому соблазну?

Эгон наверняка почувствовал в моем голосе иронию и ревность, невероятную ревность, выразившуюся в поднятой брови, так как он расхохотался:

— Она боится за свою империю, так?

Слово «империя» приводит меня в отличное расположение духа. Я принимаю позу одалиски на подушках, запуская руки в волосы:

— Думаешь, у меня есть причины для беспокойства?

— Никаких.

— Побеждая без опасности, мы торжествуем без славы.

Для Эгона я делаю жалкий перевод этой благородной цитаты на немецкий, а потом на английский. Она говорит о моем смутном беспокойстве больше, чем мне самой того хочется, потому как я впервые говорю о войне в публичном доме.

Девушки только об этом и говорят — новенькая француженка. Они ровно так же, как и я, задумываются о том, станет ли приход конкурентки концом моего безграничного царствования. Несмотря на то, что я прилагаю усилия, чтобы сохранять спокойствие и, скажем так, великолепное равнодушие правительницы, первым делом, спустившись в зал, я смотрю на небольшую записку, прикрепленную степлером к списку девушек. По описанию, новенькая — это высокая сладострастная длинноволосая брюнетка с черными глазами и большими грудями (95D). Само собой разумеется, к Полин выстроилась очередь.

Два дня спустя, приступая к работе, я замечаю незнакомый запах. Будто в горячке я следую за ним вплоть до ванной комнаты, и вот она — Полин. Мы настолько разные, насколько это только возможно: она высокая, статная, при одном взгляде на нее понимаешь, что парижанка. Я приближаюсь к ней, как собака, принюхивающаяся к собрату:

— Полин?

— Жюстина?

Почему так? Едва послышались два французских голоса, как вдруг будто появилась целая территория, наш собственный будуар посреди остального женского пространства. Фундаментом нашей дружбы стал один тот факт, что мы обе француженки. Понимаю, этот аргумент не слишком-то весом в нормальный жизни. Вот только в берлинском борделе это вполне надежный цемент: до такой степени, что я ни разу не задумалась о том, есть ли у нас с Полин что-то общее, помимо этого. Может быть, и нет. Вот такая она, неповторимая сила притяжения родного языка, пускай ты уже вроде привык никогда до конца не понимать людей, разговаривающих вокруг. Однако, не подумайте, в неясности, которая с каждым днем уменьшается, тоже есть свой шарм, пусть это и нелогично. Но когда говорит соотечественник, с какой силой ты вдруг слышишь, с какой силой пробуждается твой мозг — одним скачком!

Из того дня, когда я встретила Полин, я больше ничего не помню — только это, только свое возбужденное состояние. Я не могла выйти из комнаты, не начиная искать ее в общем зале или на кухне. Мы только мельком пересекались, как два порыва ветра, но мне никак не удавалось спокойно усесться за повторное чтение «Жерминаля». Я сопровождала ее в ванную комнату, радостная и вся кипящая от любопытства. У меня не было никаких других оправданий, кроме желания поговорить по-французски. По счастливой случайности я в «Жерминале» как раз подошла к тому моменту, где несчастного коня по кличке Труба спускают в шахту. На глубине другой конь по кличке Боевой, старый конь, чувствует его запах и начинает безумствовать так, что даже ноздри у него подергиваются. Он вдыхает спустившиеся сверху вместе с товарищем запахи полей, ветра, солнца, и неуловимые воспоминания тотчас же вызывают в нем нежность к этому новому темничному работнику, дрожащему от страха. Не успевает Труба копытами дотронуться до почвы, как Боевой уже гладит его своей мордой, будто делясь с ним отвагой бывалого дорожного коня. Бесполезно, но добавлю, что параллель, хоть и красивая, останавливается на этом по той причине, что у Золя нет нежных параграфов, за которые бы рано или поздно не пришлось расплачиваться трагическим поворотом событий: коням была уготована одинаковая роковая участь. Кажется, оба в конце утонут, как крысы. Желание сравнить меня и Полин с двумя клячами, мучающимися в выдуманной шахте, — результат моего театрального темперамента. Метафора ограничивается впечатлением от появления себе подобного, говорящего на том же языке. Собрат вызывает непреодолимую нужду успокоить его, пусть тот и не просит, все заново объяснить ему, чтобы тот почувствовал себя как дома. От Полин исходила новизна, а у меня не получалось смотреть на новеньких и не вспоминать себя в Манеже. Вот еще почему я не могла сопротивляться притяжению Полин. Она сделала все просто: постучала в первую дверь, на которую поиск в гугле указал ей, и не морочила себе голову, подыскивая что-то покруче, пошикарнее, подороже. Она даже не знала, чего ей удалось избежать. Теперь Полин прогуливалась тут, вся счастливая, не осознавая, что отыскала рай на земле совершенно случайно. Ей понравилось в Доме, чего и следовало ожидать. Все было так, как описывалось на сайте. Думаю, что с ее помощью я лечила свои собственные кошмары, воспоминания о приливах тревоги, что накатывали на меня в Манеже, когда я ничего не понимала и никто со мной не разговаривал. Хотя там это, наверное, было к лучшему.

Не всем, как Полин, повезло начать карьеру проститутки в тепличной обстановке. Именно благодаря новеньким старожилы Дома и даже я осознаем, насколько легкая у нас была рука. Ощущения как от неожиданного пробуждения. Вновь прибывшие задают тысячу вопросов, прежде чем налить себе кофе, пока мы лопаем печеньки и смеемся во всю глотку, задрав платья до живота. Помню я одну девушку: она бродила по узким коридорам как неприкаянная с сотовым в руке и с розовой сумочкой цвета фуксии, завязанной на талии. Этот предмет выдает твое происхождение как ничто другое. В случае этой девушки это был бордель сродни Манежу, где никто не стал бы рисковать, оставляя вещи без присмотра. Когда я решила заговорить с ней, она наградила меня взглядом поверх экрана своего сотового, который отчасти выдавал ее дискомфорт и нежелание общаться. Нравилось ли ей здесь? М-м-мда. Недостаточно денег, недостаточно сверхурочных. Мало клиентов. По тому, как она избегает беседы, я понимаю, что ей в новинку рассчитывать на коллег, чтобы вместе скоротать время. Видимо, ее карьера началась в борделе, где девушкам приходится топтаться в баре, подыскивая клиентов. И, может, в этом доме ввиду отсутствия ненужных передвижений у нее затекали ноги.

Я верила в то, что, вопреки ее нежеланию, нам удастся перевоспитать эту девушку. Как-то раз в разгаре смены Надин, у которой было немного свободного времени до следующего клиента, оделась, чтобы сходить за мандаринами к местному продавцу фруктов. Она спросила новенькую, принести ли ей тоже чего-нибудь. В ответ та широко раскрыла глаза и, оторвав взгляд от сотового, прошептала, посматривая в сторону стола домоправительницы:

— А мы имеем право выходить?

Горькое напоминание о Манеже, где не приветствовали прогулки. Надин опешила:

— Как это? Ну конечно, у нас есть право выходить, дорогуша! Мы все здесь свободные и независимые.

Но надо полагать, что эта свобода не смогла компенсировать нехватку сверхурочных, за которые в других местах хорошо платят. В Доме дополнительные услуги — чаще всего вопрос взаимной симпатии. Через несколько дней новенькая пропала, а еще через несколько дней никто уже не помнил ее имени.

Для того чтобы стать друзьями, нужно чуть больше, чем просто общая национальность. Иметь одну профессию тоже абсолютно ничего не гарантирует. Общение — вот на чем строится наша дружба с Полин. Мы говорим на одном языке, и не нужно сокращать или отшлифовывать мысль, чтобы с точностью передать ее суть. Желаемое достигается сразу же, инстинктивно.

В любом случае у нас от этого общения аж замирает дыхание, и мы почти забываем про работу. Наша коалиция «триколор» с шумом захватывает кухню, оставляя на галерке носителей немецкого: те не осмеливаются попросить нас хотя бы перейти на английский. Какое же это особенное удовольствие после долгих месяцев усилий стать иммигрантами, которые и палец о палец не ударят, чтобы влиться в общество! Девушки слушают нашу пустую болтовню, словно музыку, улыбаясь, когда мы ровным тоном говорим нецензурные вещи, — ну а почему бы и нет, никто ведь ничего не понимает! Порой они с неловким любопытством повторяют некоторые из слов, счастливые оттого, что пробубнили что-то по-французски. А нас не урезонить: мы голосим, хохочем, кричим в нашем собственном накуренном Cafe Procope, дуем кофе литрами и философствуем о прошлых и будущих клиентах. Мы с Полин смакуем наши умозаключения, поправляем друг друга в выводах, радуемся деталям, настолько естественным во французском языке. Мы должны заново построить и упорядочить целую вселенную, и нас пьянит эта работа, достойная титана. Да так, что каждый новый клиент заставляет нас вздыхать, как оболтусов, уставших от ничегонеделания. Когда Инге открывает дверь, объявляя о приходе нового клиента без предварительной записи, я иду знакомиться с ним, а сама молюсь про себя, чтобы ни одна из нас не была выбрана. Я вяло жму клиенту руку и щебечу свое имя, потому что мы заняты, господи, разве это не ясно? Каким отвратительным невеждой нужно быть, чтобы прервать коллоквиум по сравнительной семантике, на котором разбирают случаи употребления слова «член» и его бедных эквивалентов в немецком языке? Кто, если не мы, две мыслительницы из публичного дома, расскажет о поэзии французского языка, который видит разницу между «шишкой» и «хреном», между «влагалищем» и «киской»? Для обозначения тех же понятий сосед по другую сторону Рейна неизбежно будет мучаться с повторяющимися «Schwanz» для пениса и «Muschi» для вагины. Уж вряд ли нам поможет этот самый немецкий сосед, который только что выбрал Полин и ждет в зале, усевшись своими добротными толстыми ягодицами в кресло. Он весь светится в предвкушении того, что залезет на парижанку. Проклятый немец. Неужели этой войне так и не суждено кончиться?

— Можешь искать сколько влезет, для них единственный рассматриваемый вариант — это «Schwanz».

— Есть еще «Ріmmеl, но кто станет произносить «Ріmmel» в постели? «Ріmmel», так говорят маленьким мальчикам, когда запрещают им трогать свою штуку на людях.

— Ну правда, говорю тебе, помимо «Schwanz», нет других вариантов. У них чуть больше выбора, когда речь заходит о «киске», но по опыту скажу, что чаще всего они слишком застенчивы или слишком хорошо воспитаны, чтобы использовать слово «Votze», которое является прямым эквивалентом нашего «влагалище».

— Мне нравится «Votze». Звучит грязно.

— Нет другого слова, которое может принимать столько же оттенков, сколько принимает «Schwanz». Оно меняет свой смысл в зависимости от контекста. Может быть, существует одно-единственное слово, потому что это своеобразный символ?

— А кому нужно больше, чем одно слово? Пусть даже есть что-то магическое…

Но звонок, доносящийся из ванной комнаты, ловко обрубает нашу богатую беседу, которую придется отложить. Правда, между делом произойдет столько, что мы, скорее всего, забудем эту видимую часть лингвистического айсберга. Может быть, нам попадется клиент, немного говорящий по-французски, который заменит «киску» на что-нибудь похожее на «котенок». Это задаст нашей дискуссии новый старт под иным углом: какими же очаровательными выходят оговорки на французском и насколько, при всей его общепризнанной элегантности, этот язык полон предательских ловушек. Конечно же, это не касается неоспоримых мэтров эротического диалога — самих же французов, черт возьми!

Я силюсь забыть тот факт, что знаю ее настоящее имя. К тому же для меня она скорее Полин, нежели Леа. Полин — имя, выбранное самостоятельно, — лучше описывает ее. Оно говорит о ней больше, чем Леа, хоть она и откликается на это имя в остальное время. Для меня же она Полин даже на тот короткий промежуток времени, что мы проводим вместе в пути: от метро до борделя, от борделя до станции «Йорк-штрассе», где я выхожу, а она двигается дальше. И все же именно в эти моменты я чувствую появление другой вселенной. Когда мы встречаемся в булочной до начала смены, каждая из нас приносит вместе с собой воздух, а с ним — аромат внешней жизни. Или когда мы уходим домой в полночь, одетые как обычные женщины. Может быть, из-за того, что она говорит на моем родном языке, для меня не составляет никакого труда представить себе ее квартиру, другие занятия, что она ест, о чем размышляет. Я бы не удивилась, встретив ее во время велосипедной прогулки в парке или с подружками на террасе кафе, тогда как даже после месяцев близкого знакомства с другими девушками из борделя я никак не могу поверить, что мы с ними живем в одном и том же мире. Какой же поэтичной мне кажется воля судьбы при каждой встрече с одной из них на улице! Однажды Таис без макияжа, в свитере свободного покроя задела мой столик в коворкинге Krausenstrafie. А сегодня утром, очень рано для кого бы то ни было, я видела Лотту в куртке нараспашку с ее длинными каштановыми волосами, свободно ниспадающими на бедра. Она переходила через улицу и, не заметив меня, присела на корточки совсем рядом со мной, чтобы зашнуровать свои тенниски… Каждый раз, когда это происходит, будто брешь раскрывается в полусне, и они запрыгивают туда в полном составе. И пусть Лотта однозначно возвращалась с вечеринки, где было экстази, а Таис попросту спустилась забрать заказ из тайского кафе, во мне от этого просыпается лицемерие поэта, не приемлющего бессмысленных случайностей и банальной реальности. Нет, по моему мнению, их оставили здесь специально, какая-то сила, осознающая, что их мимолетное присутствие вдохновит меня на лишнюю строфу в той бесконечной поэме, что я пишу.

Полин же, когда я вижу ее у входа в булочную, одаряет меня теплотой, каким-то знакомым ощущением, словно узнала друга в толпе. То, что мы не видимся в обычной жизни, за исключением встреч в кафе до и после смены, то есть постоянно в более или менее рабочем контексте, говорит о том, как высоко мы ценим внешний мир и как яростно защищаем доступ в эту другую вселенную. И причина не в недоверии или страхе: это скорее рефлекс, приобретенный под постоянным давлением, в котором живут проститутки. Несмотря на то, что мы с Полин не страдаем оттого, что занимаемся проституцией, несмотря на то, что разделяем одинаковый взгляд на этот вопрос, — означает ли это также, что мы хотим чувствовать себя проститутками и «снаружи», находясь вместе? На улице никто не подозревает в нас куртизанок, но мы-то знаем это. Мы знаем друг друга только в этом статусе, и с подобной работой невозможно не говорить о ней. Будто всегда есть что добавить: настоящий сизифов труд; и чем больше мы говорим о нашей профессии, тем больше нам охота продолжать. Ну правда, жутко интересно и смешно, как мало видов деятельности могут похвастаться тем же самым, а мы с Полин достаточно молоды и бессовестны и видим в своем ремесле только выигрышную для нас по всем параметрам партию. Однако в этом деле присутствует и более жестокая реальность, и мы все же не так глупы, чтобы не знать о ней. Может быть, мы того и опасаемся, что с течением времени не будем в состоянии врать себе достаточно талантливо, и больше не получится делиться с подругой мимолетной грустью, не вгоняя ту в депрессию.

В апреле я провела целую неделю в кровати из-за ангины. Я не могла есть, пить, тем более курить, а это право я до сего времени считала своим неотъемлемым. Я легко впадаю в отчаяние, и неудивительно, что капитуляция организма нарушила мое моральное равновесие. Лежа в постели, я очень много думала в промежутках между сглатыванием слизи и солевыми припарками Маргариты, чье сочувствие доводило меня до слез. В результате самоуважение болталось на нулевой отметке, такое состояние толкает человека на самоубийство или на то, чтобы запереться дома и залипать в отупляющие сериалы, не смотря их толком и надувшись от сумрачных мыслей в голове. Мое положение казалось мне тогда таким зыбким! Мои благородные цели, мое желание быть выше борделя будто расплавились, оставляя лишь голую правду, избежать которой через некоторое время не смогла бы ни я, ни кто-либо из моего окружения, — я работала в борделе. Можешь написать столько книг, сколько захочешь, но этот факт будет единственным, что люди запомнят из твоего резюме: ага, ты хотела провести нас! Вернувшись к работе, я нуждалась в улыбке Полин и ее энтузиазме, ее непотопляемой мотивации хитрюги, которой платят за то, чтобы выглядеть сексапильной, и в том, как мы подстегивали друг друга. Конечно же, мы делаем мужчин счастливыми. Конечно же, мы королевы этого Дома. Конечно же, это ремесло позволяет нам жить лучше, чем простым смертным.

День стоял прекрасный. В мое отсутствие деревья позеленели и теплые потоки воздуха разносили пыльцу ленивых шмелей, аромат поздней весны. Я принялась веселым тоном опустошать свой мешок с жалобами: нам нужно найти себе другую работу, хоть на полставки, пусть просто для того, чтобы было что ответить людям, которые спрашивают, чем мы занимаемся. Ведь здесь и сейчас, сегодня, мы забавляемся, потому что молоды, но мы не сможем заниматься проституцией всю жизнь. Достаточно посмотреть на тех, кто работает здесь лет десять, с тех пор как стали совершеннолетними, чтобы понять что в борделе удерживает не коварная судьба, а привычка к такому образу жизни: к комфорту и теплу. Именно это заставляет откладывать все на завтра, легкость такого заработка. Я знаю, что понятие «легкий» относительно. Это слово используют другие, те, кто не знает, легко ли (или нет) трахаться по шесть раз в день, отсасывать столько же и делать это хорошо: с улыбкой, не укусив по неловкости, без нетерпеливых вздохов. Мы с тобой знаем, что, пока мы молоды и крепки, пока для нас это забава и лесть, эти деньги требуют от нас мало усилий — вот что я называю легким. Я имею право использовать это слово. Пока значительная часть нашей персоны радуется мужскому вниманию, их желанию, пока мы считаем, что нам платят за красоту и ум, эти деньги кажутся нам легкими. Пока мы любим секс, и, бог свидетель, такое положение дел может длиться очень долго. И даже когда нам это докучает, ты прекрасно знаешь: мы способны привыкнуть ко всему. Достаточно посмотреть на всех этих тупиц, которые заставляют себя бегать трусцой и в конечном итоге им начинает нравиться это. В этом как раз таки и есть корень проблемы — в том, что секс становится привычкой. Как секс становится спортом, тренировкой? И пускай это самый полный, самый развлекательный из всех видов спорта, с течением времени мы перестаем понимать, где развлечение, а где соревнование.

Это ремесло взывает к способности женщин терять свои привычки и снова находить их без изменений в том же самом месте. Проще говоря, оно заставляет женщин трахаться без сердца и души, когда им платят за это, а вне борделя снова наполнять секс его магической силой; слова, произнесенные во время акта, — их смыслом, будто никакой денежный обмен никогда и не покушался на священное понятие. Полностью отделить одно от другого. Ты не можешь быть самой собой в борделе и во внешнем мире. Конечно, мы с тобой знаем, насколько член любимого мужчины не похож на все остальные (да и член любого идиота, который не платит тебе, тоже), насколько он значим. Тогда как все остальные сливаются в один нейтральный фаллос, у этого есть запах, вкус и уникальное поведение. Для нас не секрет, насколько правдиво в таких случаях звучат издаваемые нами звуки, до какой степени мы чувствуем. В течение какого-то периода мы сами решаем, чувствовать нам что-то большее, чем просто спазм, или нет. И причина не в мозге, а в части нас самих, которая с течением времени устает из часа в час открывать и закрывать шлюзы. Ведь часто приходится возвращаться домой, не имея ни малейшего желания заниматься любовью. А как иначе? Тебе это знакомо. Уже в метро ты осознаешь, как же хорошо просто сидеть. Как же хорошо ничего не делать. В голове у тебя уже готова программа: по приходе домой ты собираешься, обрушившись на диван в толстых носках и неприличном пеньюаре, слопать фалафель, смотря последнюю серию «Игры престолов». Это было бы идеально, но не стоит слишком лелеять эту идею, так как твой парень тоже дома. Порой, надо признать, это раздражает. Даже разговаривать. Потому что, господи, наши трудовые будни ведь и болтовней тоже забиты: даже больше, чем всем остальным. Мы в буквальном смысле треплем языком! И пусть этот мужчина, с улыбкой поджидающий тебя, — твой парень. Пусть он имеет полное право хотеть тебя, но и он ведь тоже мужчина, который хочет поболтать. Ему многое нужно рассказать, и наверняка большая часть из этого очень интересна, но, если задуматься, в этой комбинации фалафель-сериал-пеньюар больше всего тебя радовало молчание, не так ли? А когда приходит время ложиться спать и он шепчет тебе на ухо фантазии, в которых ты являешься главной героиней, ты вяло спрашиваешь себя, сколько же у тебя осталось энтузиазма для занятий любовью прямо сейчас и для того, чтобы дать вовлечь себя в энный половой акт с проникновением. Ватерлоо, хмурая равнина, старик. Долго ли нужно выбирать между этим и возможностью узнать, отрубят ли голову Тириону Ланнистеру? В общем и целом, именно это англичане называют «очевидным решением».

Сложно признаться в подобном своему парню, и уж точно не стоит делать это, используя подобную лексику. Любая другая девушка может сказать, что ей не очень хочется, что она устала, что у нее болит живот, — в общем, она может фальшиво умирающим тоном выдать любое оправдание. Все становится гораздо деликатнее, когда ты целыми днями удовлетворяешь других мужчин за деньги. Мне очень нравится пример с сантехником. Хорошо, пусть будет сантехник. Никто не упрекнет сантехника в том, что вечерами ему хотелось бы поговорить о чем-то, не касающемся работы, пусть он даже страстно любит свое дело. Однако и у него дома тоже могут найтись протекшие краны и прокладки, требующие замены. Каким же сантехник должен быть бессердечным монстром, чтобы ответить своей жене, что, боже мой, это может и подождать, что он целый день возился с трубами. Это что, никогда не закончится? Может, весь мир — это просто огромный протекающий кран? Нет же! Жена аккуратно просит его об услуге: она тут беспомощна, да и что ему стоит быстренько покрутить отверткой еще разок ради мира в семье. Может быть, это даже самый важный поворот отвертки из всех сделанных за день.

Только вот сантехнику-то, наверное, хочется трахаться по возвращении домой. А я некоторыми вечерами предпочла бы скорее починить кран.

Но все не так драматично, эй, я это хотела сказать. Но часто ли, до того как ты стала проституткой, тебе приходилось говорить себе «Ладно, покончим с этим», начиная заниматься любовью? Не принимать в происходящем особого участия и в какой-то момент с удивлением осознать, что тебе хотелось бы, чтобы он кончил как можно быстрее, как будто в том самоцель, как будто тогда всякое давление внезапно отступит? Я уже и не говорю о том, чтобы самой получить наслаждение, и тем не менее в этом-то и заключается принцип. Здесь на кону нет денег, устанавливающих понятную цель: нет, достаточно было бы просто желания. И пусть он твой парень, иногда вечерами секс становится нагрузкой: этому мужчине от тебя нужно столько же терпения, такое же неизменное усердие, такое же владение собой, как и для клиентов. И его желание, проявления нежности с его стороны — это тоже требования, которые нужно удовлетворить. Бывает, что их запах, остающийся у меня в волосах, обязательная улыбка, то, что нужно думать о них, — все это становится настолько невыносимым, что требуется какое-то время, чтобы осознать, что мужчину, находящегося рядом со мной, выбрала я сама. Кстати, а зачем? Иногда я могла бы довольствоваться одиночеством — только я и больше никакой компании на ночь.

Но проблема никуда не денется, одна ты или нет, просто в одиночестве можно пожалеть себя спокойно. Когда трахаешься весь день, о чем можно думать в кровати, пересчитывая барашков, чтобы заснуть? Бесчисленное количество раз я ловила себя на том, что подолгу не могу придумать ключевые слова для поиска в моей многочисленной подборке порносайтов. Ну правда, вот такие у меня переживания. Все вариации секса между человеческими существами мелькают у меня перед глазами, не вызывая никаких эмоций, только зевание, как у старого потрепанного приверженца вольных отношений. В течение долгих интригующих и захватывающих минут я осязаю границы моего хитрого воображения, потому как в этой палитре яростных сношений наверняка найдется деталь, способная затронуть мой интерес и вернуть к истокам. Но какое же это вранье! Как любить женщин и не презирать мужчин, которые проглатывают это в сыром виде и просят снова? И в итоге больше, чем этот улетучивающийся от меня с невероятной скоростью оргазм, я внутренне оплакиваю свое умение быть доверчивой, когда меня это устраивает. А в данный момент меня бы очень устроило не знать, какого труда требует съемка этих посредственных фильмов. Меня бы устроило быть в состоянии, как и все остальные, снять свое личное маленькое напряжение, а потом заснуть, как дикарка, без тени лишних мыслей.

С каких это пор я произношу такие речи? С каких пор могу посмотреть десять, двадцать, тридцать сцен с двойным проникновением, повторяя про себя, что мне это нужно ровно так же, как и гонорея. Да и кто сказал, что у меня нет гонореи? Если все кончается тем, что ты думаешь о сексе вот таким образом, как о забеге на дальнюю дистанцию, в результате которого можно схлопотать грибок в горле и в других местах. что интересного мне остается в жизни, кроме искусства (моей книги, написание которой я забросила), налоговой декларации и моего следующего за этим признания во всем перед семьей? Я имею в виду, какие мысли мне остаются из тех, что не приведут к сердечному приступу?

И тут я осознаю, что, возможно, в действительности это прогресс. Может быть, Артур прав, и целью этого опыта является мое освобождение из глобального сексуального рабства. Вдруг скоро, чтобы заснуть, мне достаточно будет только чтения и вязания, как и всем нормальным людям (как старичкам). Это вполне могло бы стать привычкой, такой же нездоровой, как и любая другая. «Мне наверняка повезло», — шепчут мне два тома Фуко, заказанные в интернете и с тех пор собирающие пыль на полке. Я узнаю столько же о философии, сколько знаю о человеческих гениталиях. Как подумаю о бесчисленном количестве фильмов, музыкантов, как подумаю о тьме писателей, ждущих признания от публики! Все это обещает мне, что я долго смогу быть счастливой, не спуская трусов ни на минуту. У меня ведь были благородные планы: прочитать всего Гюго, всего Пруста и всего Джойса. И вот выдался случай возвысить свою душу над навязчивыми позывами плоти, над этими презренными занятиями. И плевать на то, что Гюго не бывает более изумительным, чем при чтении его с влажной промежностью, когда грешник появляется из горячей грязи, полный презрения к своей плоти и уверенности, что стал лучше, чем был раньше. Теперь, когда эта низкая часть моей сущности насыщена, пойдем искать корм для моей вечной души.

Но собственная душа без связи со всем остальным кажется мне блеклой. Без аппетита. Возможность бессмертия в таких условиях навевает отчаяние. Порой вечерами я скучаю по своей настоящей душе, вольной, больной и тем не менее находящейся под влиянием собственной морали. В бодрствовании и на отдыхе она озабочена наукой наслаждения и тем, как приложить руку к этому красивому набухающему зданию, — порой вечерами мне не хватает монстра, которым я являюсь. Я сама затягиваю себя в пучину и сама составляю там себе изысканную компанию. Куда же делся голос, шепчущий мне после пары прочитанных страниц из книги Арагона, что самый лучший способ воздать почесть этой красоте — это оргазм? Я из тех, для кого потерять себя трудно, но, когда это происходит, я совсем не знаю, где вновь себя отыскать.

Проблема этой профессии состоит не в том, что о ней думают другие, а в том, что происходит внутри нас самих. В конце концов, вполне возможно, что мы также оглядываемся на остальных. Даже если ты уверен, что делаешь что-то хорошее, ни слово «шлюха», ни слово «проститутка» не становятся от этого мягче. В последнем из двух есть удивительный отголосок тотальной пассивности, хотя мы в нашем ремесле только и делаем, что заставляем двигаться. Мы мало что можем предпринять против давления тысячелетней религии даже здесь, в Германии, где нас принимают, как и всех остальных. Наша работа отличается от других: ты сдаешь в аренду часть своего тела, а вместе с ней и пространную, расплывчатую интимность. Чтобы в этом убедиться, достаточно представить виноватое выражение лица банковского служащего, которому вы ответите «Проститутка» на вопрос «Чем вы занимаетесь в жизни?». Можно быть сильными и убежденными сколько влезет, постоянно быть исключительным случаем — это все же не так просто. И для того, чтобы это почувствовать, вовсе не нужны другие люди, пусть они и не преминут напомнить об этом. Я не говорю в данном случае о моем банковском консультанте, о хозяине квартиры или гинекологе. Мне плевать на понимающие улыбки женщин в салоне красоты, расположенном этажом ниже, при виде нас. Плевать на полную тяжелого смысла тишину, которая устанавливается, когда в сопровождении клиентов, годящихся нам в отцы, мы пересекаемся на лестнице с другими квартиросъемщиками. Нет. Настоящая проблема — это мужчины. Мужчины из внешнего мира в те минуты, когда тебя охватывает соблазн. Потому что я попробовала. А что вы думаете? Это было в один из вечеров, когда бог знает насколько мне хотелось заняться любовью. Я открыла приложение Tinder, в котором девушке почти невозможно остаться ни с чем. Ну, может, если ты совсем страшная, или очень щепетильная, или же шлюха, по всей видимости. Не понимаю почему, но мне не захотелось лгать. Хотя, нет же, знаю почему. Должно быть, это было скорее любопытство, чем реальное возбуждение: мне просто хотелось возможности секса. В этом причина, ну и, господи, потому что нужно ведь оставаться вежливой, даже если речь идет просто о сексе. Какой вопрос может быть более пригодным для того, чтобы опустошить свой карман с банальностями, чем «Кем ты работаешь?». Парень спрашивает это у меня, и мне жутко лень выдумывать себе профессию. Нет никакого желания выглядеть снобом, отвечая, что я писательница. Я предпочитаю выглядеть шлюхой, а не кем-то с большими претензиями. Вот уж раздирающая надвое моральная дилемма, не так ли? Вот я и отвечаю, что в данный момент пишу свою третью книгу и что она о борделях. Вплоть до этого момента я сохраняю лицо. А потом добавляю, что ради книги я работаю в публичном доме.

Вот так. А ты чем занимаешься?

В итоге, удивишься ты или нет, я все еще жду от него ответа. И я не виню бедного парнишку. Разумеется, в Tinder наверняка найдутся достаточно циничные мужчины, которые не упустят редкого шанса переспать с профессионалкой, не заплатив ни гроша. Но, по сути, разве я это ищу? Разве мне действительно охота потратить свое свободное время и гормональные порывы на того, кто станет лишь еще одним клиентом; на того, кого не пускают в бордель исключительно финансовые или же смутные моральные причины? Ведь мы никогда не ограничиваемся лишь одним желанием секса. Мы хотим уважать партнера и быть уважаемой им, мы хотим познакомиться. Ведь, правда же, секс между знакомыми людьми лучше. И где-то в уголке головы мы не исключаем возможности понравиться друг другу, мы надеемся найти, даже на такой тривиальной платформе, что-то более значимое, чем анонимный перепих. Мы никогда не перестаем надеяться, что влюбимся, потому что искать утомительно, — с этим все согласятся. Если есть пары, которые повстречали друг друга в продовольственном магазине, почему бы не встретить любимого в приложении для знакомств?

На худой конец провести с проституткой одну ночь можно. А что, если тебе понравится?

В оправдание того паренька надо сказать, что я могла бы преподнести эту информацию аккуратнее. Но не чувствуется ли в этом зародыше разговора иррациональный страх мужчин перед полной и жадной сексуальной жизнью женщины? Не кроется ли за этим целый мрачный континент, который должен бы встревожить нас поболее простого факта торговли своим телом и временем? Проститутка, которая на закате дня еще и рыщет в Tinder, может, она просто нимфоманка? Проститутка и нимфоманка. Да, однозначно с родственниками нужно будет многим поделиться. Ничего с этим не поделаешь, в глазах мира девушка, торгующая своим телом, носит своего рода плакат, на котором жирным шрифтом написано: «У меня не все в порядке». Возможно, что через проститутку мы судим и осуждаем мужчин: их низость, то, насколько они жалки, — все возможно. Но женщины служат превосходным козлом отпущения уже так много лет, что мы просто перестали это замечать, и эта ситуация еще не готова измениться. А я хочу спать с кем хочу и чтобы при этом мне не приходилось врать или оправдываться. Я не хочу пугать мужчин, с которыми пересекаюсь на улице и под очарование которых могу попасть. Мы не сможем всех их перевоспитать силой. Поэтому, бедняжка моя Полин, когда мы найдем себе работу?

Все эти интереснейшие размышления не помешали нам войти в здание, хоть я и чувствую, что отныне мы обе погрузились в мои сомнения. Однако выше по лестнице мы слышим, как Рози своим рассыпчатым, как сахар, смехом выпроваживает клиента. Одновременно Соня слышит наш звонок и открывает дверь, курлыча наши звездные сценические имена. Мы толком не успеваем зайти внутрь, как Бобби, всегда немного крикливая, орет наобум: «Жюстина, уже десять мужчин звонили, чтобы записаться к тебе!» Что до Полин, ее расписание тоже забито. Отработавшие утром девушки неспешно переодеваются. Ну разве есть более приятная вещь, чем краем глаза смотреть на тех, кто начинает, в то время как ты закончила свою смену? Лотта, уже надевшая наушники, предлагает нам попробовать клубнику из ее сада. Маргарет начесывает парик, превращающий ее в блондинку. Раздается звоночек из ванной комнаты, и Марианна вскрикивает: «Что, уже?» Она поспешно проглатывает остатки своего йогурта, не без пары колкостей в адрес клиента, который, скорее всего, едва помыл руки. В этом бесконечном потоке болтовни мы с Полин медленно разуваемся, в то время как в дверь внизу звонят два раза. Телефон тоже разрывается. Соня теряется и не знает, на какой звонок отвечать. Делила занимает лучшее место для обзора за шторой и видит входящих клиентов. Несмотря на тарарам, мы слышим, как она радостно заявляет:

— Француженки здесь, и мужики повалили!

От чего мы с Полин улыбаемся. Только вот это не шутка, не совсем шутка. Признаем без ложной скромности: если на земле есть место, где нас обожают, желают, где у нас есть определенная репутация и нам льстят, как очаровательным деспотам, где нас подозревают и понимают, завидуют нам и принимают, — так это здесь, в Доме.

И, видишь ли, может быть, именно в этом корень проблемы.

Twist and Shout, The Mamas and the Papas

Я скучаю по Дому. По тому, как утреннее солнце падало на старый паркет, по тому, как девушки чистили себе перышки перед открытием. Может быть, я преувеличиваю, расписывая красоту плоти, мелодию смеха, веселье, наступающее в конце дня, ту неуловимую магию, что я замечала, остановившись у входа в зал и разглядывая их. Может быть, я сентиментальна оттого, что теперь они далеко. Но я все еще помню мимолетное опьянение, неописуемую радость быть окруженной обнаженными, ну, или почти обнаженными, женщинами — будто я оказалась в раю, а умирать и не требовалось. У меня захватывало дыхание. Даже в те моменты, когда они раздражали меня, когда говорили слишком громко, поступали глупо, невежливо, были резкими, беспрекословными, порочными, когда мне казалось, что я могла бы придушить некоторых из них и обругать всех остальных, я находила их красивыми. Этот театр играл только для меня, единственного зрителя, и я была редкой зрительницей, способной любить всех одинаково. Никто еще не смотрел на них с таким наслаждением, с такой умиротворенной чувственностью. Порой я задаюсь вопросом: не ради них ли я пришла работать в Дом? Ах, сейчас, когда я пишу, это становится очевидным. Мужчины, мужчины повсюду. Их можно встретить на улице, на вечеринке, где угодно. Но было только одно место, где я могла бы встретить проституток, этих героинь моего эротического воображения. Как подумаю, что никогда не побывала бы там…

Мне всегда казалось, что я пишу о мужчинах, но, перечитывая свои книги, я понимаю, что всегда писала только о женщинах. О том, что я одна из них, и о тысяче проявлений этого факта. Скорее всего, это и станет делом всей моей жизни — в лепешку разбиться в попытках описать этот феномен, смириться с впечатлением, что продвинулась хотя бы на полсантиметра, исписав сотни страниц. И стараться убедить себя в значимости этого прогресса, словно я сделала важное открытие. Писать о проститутках, неслыханной карикатуре на женщин, о схематичной обнаженности этого состояния, о том, как быть женщиной, ничем более, и зарабатывать на этом, — это будто исследовать свой половой орган под микроскопом. И это восхищает меня, как лаборанта, наблюдающего за тем, как важнейшие для любой формы жизни клетки размножаются между двумя стеклышками.

В такие моменты я наконец понимаю, насколько тонка грань между журналистикой и литературой. И что я, по сути, не создана для того, чтобы быть журналистом. Какой бы эгоцентричной ни была эта профессия, она не достает и до щиколотки напыщенному нарциссизму писателя наподобие меня, неспособного говорить о ком бы то ни было, кроме самого себя. Но я пытаюсь иногда. Когда я была в Доме, а точнее — когда я оттуда выходила, в моей голове было полным полно точных высказываний девушек, их смеха, тех важнейших фраз, которыми они обменивались, не придавая значения. Я чувствовала их живость, такую живость, что мне казалось, я поняла часть их души. И это неспроста: может, все так, потому что их голоса и мой сливаются в конечном итоге. Между моментом, когда они говорят со мной, и тем, когда я отражаю его на бумаге, их блеск будто теряется в переводе. Это блеск живого существа, целиком находящегося вне меня. Я рассказываю о них с таким количеством любви, подобострастия, размышлений, что теряю по пути их глупый, но такой правдивый смех, ничего не значащие детали будней, проведенных в их тепле. Моя точка зрения, и это выходит за писательские границы, подталкивает меня изобразить их подобно статуям, подобно иконам. Я хотела бы отразить на этих страницах их уникальность, их великолепие, но в итоге мы все слились в одну женщину, и их слова звучат, как мои. Это взаимное согласие уничтожает всякую объективность. Эта женская солидарность настолько глубоко засела во мне, что я уже не чувствую ее.

Рядом с мужчинами мой критический разум всегда сладко спал. В их компании я чувствовала потупленное послушание верующего. Из моей копилки так и вываливаются пламенные воспоминания, непременно странно связанные с чувством счастья или сожаления. Однажды вечером осознание этого факта осенило меня с жуткой силой. Я слушала песню I`m Sticking with You группы Velvet Underground. Несмотря на то, что я резала овощи на кухне, мысленно меня унесло на пару лет в прошлое, и я мчалась на велосипеде по Штеглиц. Стояло роскошное лето, каштановые деревья цвели и источали дурманящий аромат. Я ехала с невероятной скоростью, слушая музыку в наушниках, и думала об одном мужчине с такой яростью, что меня чудом не раздавили на повороте. В кафе по месту назначения я приехала уставшая, опьяненная Берлином и горящая от страсти. Я тогда была так молода. С тех пор мне привелось любить других мужчин, и они сделали меня счастливее: так почему же эта песня, которую я никогда не переставала слушать, напоминала мне о нем, исключительно о нем? Почему, стоило мне только задуматься о любви, как перед моими глазами появлялся именно он? Это открытие больно кольнуло меня: ведь я была ужасно несчастной и одинокой в этой любви. Однако этот год, мне тогда было двадцать лет, был для меня золотым, и после я без устали гналась за ним, в отчаянии оттого, что продолжала чувствовать себя живой и полной мира. Он никогда не любил меня в ответ на мои чувства, но ко всем мужчинам, что после него утруждали себя в этом, я испытывала менее разрушительную любовь. Потеря себя и страсть пробуждаются во мне, только если на них нет ответа. И, без всяких сомнений, когда я буду испускать последний вздох, именно лицо этого мужчины привидится мне, словно эта история любви была решающей из тех, что вселенная приберегла для меня.

Кто знает, кем бы я стала, если бы не встретила его на своем пути. Дипломатом? Доктором? Психологом? Почетным профессором в каком-нибудь университете? Вместо этого я стала напыщенной меланхоличной писательницей, работающей в борделе и постигающей грани познания, которые были предназначены не для нее. Я столько всего могла бы сделать, но и столько всего не узнала бы! Правда, эти очевидные вещи так и не стали ясны для того мужчины. Думаю, что его существование идет неизменно своим чередом, в то время как моя лишенная всякого порядка жизнь импульсивна. Она похожа на природную катастрофу, от которой не скроешься за плотиной. Когда я думаю о нем, мне на ум приходит река, вышедшая из своего русла и затопляющая, абсолютно не осознавая того, целые участки континента: деревни, дома, другие реки. Не знаю, кто есть кто в этой метафоре. Кто из нас воплощает яростный шквал черной воды: он или я?

Dead Leaves and the Dirty Ground, The White Stripes

Конечно же, легче всего выставить проституток секс-машинами, лишенными малейшей привязанности, а всех их клиентов при этом свалить в одну кучу презрения и ненависти. Проститутки должны как по волшебству влюбляться, не успев выйти за порог борделя, — потому что женщины так устроены, нет? Скажем, что такими женщин хотят видеть. Было бы слишком сложно дать проституткам слово и увидеть их такими, какие они есть на самом деле, мало отличающимися от других женщин. Чтобы начать торговать своим телом, не обязательно быть загнанной в тупик нищеты или совсем съехать с катушек, постоянно пребывать в состоянии сексуальной истерии или быть неспособной на привязанность. Достаточно просто быть сытым по горло тем, что горбатишься, но живешь в строгой экономии. Если кто-то и должен заплатить за живучесть этой профессии, так это, наверное, все общество, потребительское помешательство, а не отдельно взятые мужчины и женщины. Мужчины и женщины вместе страдают под этим игом. Мне даже жаль мужчин, у которых нет ничего стоящего, а значит, и возможности продавать свое тело. Что же нам делать? Ну разумеется, трахаться за деньги менее драматично, чем просить милостыню на улице. Жду не дождусь тупицу, который начнет доказывать обратное. Ну разумеется, работать в Доме не так трагично, как пахать в супермаркете за смешную зарплату. Единственное, в чем кассирше повезло больше, чем проститутке, — это иметь возможность, не краснея, рассказать, чем она занимается с утра до вечера. Хотя так ли уж и не краснея… Может быть, в тот день, когда женщинам предложат прилично оплачиваемые рабочие места, им больше не придет в голову спускать трусы в качестве дополнительного заработка — и тогда мир станет лучше, нет? Или просто восторжествует мораль?

— У каждого свое представление о самом худшем, — говорит Биргит за первой чашкой утреннего кофе.

Так я поняла ее слова. Возможно, оборот речи был слегка другим. А может, слова тут вовсе ни при чем, а то, что нужно понять, существует между строк в любом языке, и именно это я ухватила.

— Для меня самым худшим было не иметь времени на дочь. Я не видела ее. В течение пары лет я работала в двух разных местах: в одном — по утрам, в другом — по вечерам. Шесть дней в неделю. Няня делала с ней домашние задания и укладывала спать. Я возвращалась домой ночью в тихую, как могила, квартиру, обменивалась парой слов с няней, которая сообщала мне, что день прошел хорошо. Потом я оставалась одна в зале с остатками ужина и говорила себе: «Блин, и все старания ради этого?» Ты понимаешь, о чем я? Ты не сможешь понять: у тебя нет детей, ты еще молода, но могу заверить тебя, что мне не единожды случалось реветь. Ох, мне казалось, что это никогда не кончится. Я ловила себе на мысли: и завтра это начнется снова, и послезавтра тоже, и на следующий день, и после, и… Я была в изнеможении.

Биргит долго затягивается своей Vogue. Пола, у которой тоже двое детей, молча соглашается с ней, покачивая подбородком и пудря себе щеки.

— Мы снова стали общаться с ее отцом. Отныне он забирает ее к себе три дня в неделю. Я прихожу сюда по утрам, еще несколько часов работаю в другом месте, я высыпаюсь.

Биргит торжественно ставит на стол свою чашку кофе:

— У каждого свое видение самого худшего. Но мы понятия не имеем о том, что хуже всего, до появления детей. Как только появляются дети, которых нужно кормить, мы находим себе наилучшие оправдания.

Она легонько касается плеча Полы:

— Хочешь эти цветы? Они от Бертольда. Красивые, но совсем не моих оттенков. Я недавно перекрасила комнату.

Love Me or Leave Me, Nina Simone

Лорна. Интересно, выбрала ли она себе это имя после прочтения «Друуны» Серпиери. Маленькая девочка лет восьми, пожиравшая порнокомиксы своего дяди, пока остальные члены семьи были в саду, всегда смущается, краснея, от перспективы признаться в том, что знакома с этой книгой и именами каждого из протагонистов. Лорна. Эти два слога выгравированы в моей памяти: они всегда будут напоминать мне сцену, в которой толстую и неповоротливую Друуну грубо насилует семья сумасшедших гуманоидов, и мать, командующая операцией, носит имя Лорна. Оно всегда ассоциируется у меня с отвратительными сексуальными практиками. Сколько плохого вкуса на этих трех страницах! Стоит мне только закрыть глаза, как в сознание с живостью детских воспоминаний возвращаются старательно выведенные линии и блеклые цвета. Теперь я понимаю, какой след оставили во мне огромные груди Лорны и то, как она хватала руку Друуны, чтобы шприцем ввести ей раствор, после превративший ее в собаку.

Лорна, моя Лорна, — полная противоположность тезки. Элегантная блондинка с тонкой костью, ее шиньон всегда идеален (едва ли чуть растрепанный после часа работы). В конце смены она превращает его в конский хвост. У нее великолепная грива, но она стала собирать ее, лишая волосы свободы, заметив, что мужчины не могли не хватать Лорну за них. Каким же гнездом для бактерий становится это огромное количество волос, когда целыми днями наклоняешься над пахами десятка мужчин!

Сегодня Лорна хмурая, как туча. Я прилегла на матрас, постеленный прямо на земле, и загораю, слушая ее жалобы. Мои глаза широко раскрыты под черными очками.

— Короче, знала я, что мне не стоило приходить. Бывают такие дни, когда чувствуешь какие-то плохие вибрации. Но я уже две недели не работала, и у меня вот такенная стопка неоплаченных счетов. За все утро у меня не было ни единого клиента. Я уже начинала думать, что могла с тем же успехом остаться дома, но тут приходит Соня и говорит мне, что меня зарезервировал какой-то Клаус. Мы, по всей видимости, уже знакомы, но она так говорит это мне, будто я в состоянии помнить сотни Клаусов, Гансов и Питеров, с которыми познакомилась здесь… Короче, приходит этот Клаус, бородатый старик, и сию секунду память возвращается ко мне. Я шепчу про себя: «О нет, блин, только неон…»

Только вот это был мой единственный за все утро клиент, и мне пришлось взять его. Я смутно помнила, что он был занудой, но была уверена, что быстренько смогу отправить его туда, откуда пришел. Уже в мужском зале он начал капать мне на мозги: говорить, как здорово, что мы снова увиделись, что он думал о том, куда же я пропала, бла-бла-бла… Вот я и сказала ему, что родила ребенка. Эти сведения выскочили из меня, а я даже не успела подумать, что говорю. И он сразу ухватился за это с глазами, округлившимися от информационной находки: «Я понял это, как только увидел тебя!»

Я и без того чувствовала себя огромной, но он продолжил: «Я почувствовал, что передо мной другая женщина, настоящая женщина. Больше не ребенок».

Спасибо, тупица. После все становилось только хуже. Он психиатр. Ну, во всяком случае, по его словам. Может, он врет, но у него настолько не все дома, что я склонна верить ему. Приходя к нам, он говорит сам с собой: наверное, развеивается от своих консультаций. Я лежала там, в Тропической, и смотрела на тело этого старика, лежащего рядом со мной. Он был не так уж плох собой на деле: чуть пожирнел с последнего раза. В мыслях я проматывала тот раз, когда он записался ко мне впервые. Это было поздно вечером, ближе к концу смены, и я уже от всего устала, но, когда ты начинаешь работать, твои запасы терпения просто потрясают. Меня восхитило то, что он психиатр. Скажем, восхищало до тех пор, пока он не стал говорить тем педантичным тоном, каким они все обзаводятся в их профессии. Ему приспичило угадать, кто я, почему занимаюсь проституцией, откуда. И я подыгрывала ему, рассказывала подробности, чтобы посмотреть, какое фрейдовское говно он вытащит из своей черепушки и сопоставит с моими детскими воспоминаниями. Говоря по правде, меня ошеломила его бесстыжесть. Он не боялся ни показаться смешным, ни риска, что я резко оборву его, сказав «Это совсем не то, абсолютно не в точку». Я не сделала этого, во-первых, потому что, даже несмотря на мой энтузиазм новенькой, у меня не было никакого желания давать ему повод снова пускаться в рассуждения. И, во-вторых, потому что, это было немного сродни гороскопу: многое из того, что он говорил, звучало правдоподобно. Если ты отправляешься в бордель с целью поговорить со шлюхой о ее отце и об отношениях с мужчинами, о том, как она относится к своей женственности и к женственности в целом… Боже мой, в четырех случаях из пяти ты попадешь в точку. Не обязательно быть психиатром, ни даже быть знакомым с трудами Фрейда. Я смотрела на нас: было поздно, я устала и была уже не так энергична. Даже не осознавая того, я вслух копалась в концепциях потерянности, понятии Эдипова комплекса, любви и ненависти к отцу и вдруг разрыдалась, как теленок. Сложно вспомнить, по какому поводу, но, должно быть, я задела что-то очень верное. В результате — я рыдала на груди у этого старикана. Вот уж что напомнило ему сеанс, и это наверняка понравилось ему — оттрахать пациентку. Мне было так неудобно проводить подобным образом оплаченный им час, что через какое-то время с горем пополам я взяла себя в руки. Я была опустошена. И тогда решила сделать то, что умею лучше всего, кроме жалости к себе из-за отца и боязни быть брошенной, — я захотела отсосать ему. В моих планах было сделать ему минет, заняться с ним любовью, а потом выставить за дверь, прибрать комнату, слушая в наушниках музыку группы Сап: что-то медленное, чтобы прийти в себя. Я надеялась, что он будет так любезен, возбудится и кончит побыстрее. Но ему уже было семьдесят лет, и, разумеется, у него не вставал. Моя деликатность в этот момент — вот что запутало его. Сегодня в похожей ситуации я бы начала рукой и все закончилось бы быстро. Но тогда я еще видела мужчину в каждом клиенте и боялась их взгляда. Я хотела быть проституткой, чья нежность искупит холодность всех остальных. Меня расстраивало, что у него не встает. На какие только уловки я не шла в том нервном состоянии, в котором я пребывала, однако вариант приступить к делу руками с очевидно профессиональным подходом и заставить его член прийти в форму побыстрее, чтобы появилась возможность надеть презерватив, смущал меня. Это смущало непродажную часть меня… А уж надеть презерватив на его вялый пенис… В общем, я отсосала ему без презерватива. Один презик был у меня под рукой, но когда эрекция стала появляться, я поняла, что кончит он очень быстро, и испугалась, что за время, необходимое на то, чтобы разорвать упаковку и натянуть презик, он сдуется. Ну я и продолжила. Он кончил мне в рот, я даже не подумала сбегать выплюнуть в раковину, к тому же с тем количеством микротрещинок, что есть у нас во рту, сглотнуть не так опасно, как пробежать по всей квартире со ртом, полным спермы. Хоп, сглатываем, и с этим покончено. Для меня все кончилось: так было лучше с практической стороны, — и я не вспоминала об этом до сегодняшнего дня.

Он вернулся неделей позже. Весь горел. Меня взбесило видеть его снова. В первый раз он испортил мне настроение на весь день, и я вовсе не намеревалась снова дать себя расстроить. Только все вышло к лучшему, потому как он пришел не трахаться, не исследовать меня своими тупыми вопросами. Он пришел сказать, что не мог больше видеться со мной. Я до сих пор помню чувство облегчения и то, с каким трудом я изобразила брошенную любовницу. Он говорил, что в итоге станет слишком много вкладывать в отношения, а он женат, и ему вовсе не хотелось, да и недосуг влюбляться. А я была молодой женщиной, настолько полной жизни, чтобы такой старик, как он, рано или поздно не потерял голову. Я думала про себя: «Ну так проваливай, придурок».

Две недели спустя я стояла за занавеской и выглядывала клиента, который только что позвонил в дверь, когда на пороге появился Клаус. Я подскочила от отчаяния, думая, что он изменил свое решение, но он пришел к Гите. Для него настал период под названием «Гита».

Так или иначе, этим утром в комнате я выслушиваю, как он скармливает нам свои собственные размышления, и уже вижу себя, красивыми буквами выводящей на стикере «Никаких встреч с Клаусом», как вдруг он начинает говорить мне о Гите. Как Гита перестала принимать его после нескольких встреч, даже не объяснив, в чем дело. О том, что его больше не примут, ему рассказала домоправительница. Кстати, я отлично помню, как Гита говорила Соне, что больше слышать о нем не хочет, что это было выше ее сил: она бы охотно объяснилась с ним, но боялась, что скажет что-то обидное. Соня поговорила с Клаусом, однако он снова пришел под другим именем, чтобы посмотреть, авось получится добиться своего с помощью недопонимания. После он вынужден был пойти охотиться в другой бордель. И он рассказывает мне об этом происшествии, как о жутком оскорблении. Согласно его гипотезе, он и Гита стали придавать слишком много значения своим отношениям. Поэтому она пошла на то, чтобы убрать его с глаз долой. Заметь, он ни на секунду не воображает, что мог просто задолбать ее.

«Видишь, по сути, для меня так тоже было лучше, — говорит он мне, — иначе это бы плохо кончилось. Гита — ладно уж, в жизни ее зовут Джулия, но никому не говори этого (будто ты мне Америку открыл, козел), — я мог бы сделать ей ребенка».

Он выдает мне это так запросто, я аж остолбенела. К тому же он использовал слово «оплодотворить», будто возомнил, что на нем лежит миссия продолжать немецкий род или еще что, не знаю. И он угадал в ней более или менее осознанное, но уж точно очень сильное желание быть оплодотворенной, ну тут все очевидно… Я смотрю на него краем глаза и изо всех сил стараюсь ничего не сказать. Не знаю, хочу ли я рассмеяться ему в лицо или, скорее, — наградить его парой пощечин, как вдруг он начинает болтать, что и со мной было так же. Ко всему прочему, если память ему не изменяет, он перестал со мной видеться и не прибегнул для этого к помощи домоправительницы. Нет, он сделал все самостоятельно. Должно быть, в моем молчании он почувствовал вопрос, потому как принялся в буквальном смысле бредить — других слов не подберешь — и рассказывать мне о том, насколько я тогда была восприимчива. Я пришибленно перевариваю то, что он понимает под словом «восприимчива». Это, по его мнению, значит «готовая к восприятию». Тут уже я, в свою очередь, дико анализирую его: хочется увидеть, как далеко он готов зайти в своем заблуждении, не получая с моей стороны ни единого признака поощрения. Я прошу его пояснить мне, что же такое восприятие. От того, как он произносит это слово, у меня складывается впечатление, что я прилегла на груди у доктора Менгеле. А он рисует мне бредовый портрет меня самой двумя годами ранее: молодой, полной жизни, гормонов, вываливающихся у меня из ушей. Первым признаком моего согласия, по его мнению, было то, как я дала волю слезам у него на плече, когда мы говорили о моем отце. Второй знак, который так и пригвоздил его к месту, — то, что я проглотила его семя. Черт подери!.. В этот момент я понимаю, что есть вещи похуже хламидиоза, что можно подхватить, отсосав мужику без презерватива. Вещи, от которых у тебя не будет ни выделений, ни раздражения, но которые бросят тебе в лицо годами позднее, тогда, когда ты уже и думать про это забыла. Ну раз я проглотила его семя, ничего не прося у него взамен, полностью жертвуя собой, то это говорит о самом неистовом желании материнства. Я пребываю в состоянии шока и решаю корчить из себя идиотку, чтобы он оказался один на один с собственной глупостью. Вот и отвечаю ему, что таким образом уж точно не могла забеременеть. Он же принимает самый знающий вид, на который способен, и объясняет мне, что я наверняка в курсе, но этот рот и тот, что внизу, воплощают одно и то же с точки зрения психоанализа. Что в обоих случаях речь идет о том, чтобы впитать в себя мужское семя. На меня накатывает желание рассмеяться, да так рассмеяться, чтобы описаться. Только бы он ушел, хлопнув дверью, но мне опять мешает нездоровое восхищение перед тем, что происходит в его голове. Мне нужно знать, действительно ли он верит в то, что несет. Представляю, как вытянулось лицо Гиты, когда он посвятил ее в эти размышления… Конечно, представляю, как было бы приятно ответить ему: толстячок мой, да единственная причина, по которой я отсосала тебе без резинки, — это то, что у тебя не вставал. Ты тогда слишком задолбал меня, чтобы терять время, исхитряясь с твоим членом. Мне не терпелось пойти домой и выкурить косячок размером с ядерную боеголовку. И раз уж тебе так неймется поговорить о психологии, я тоже изучала ее в университете. Тебе кажется логичным, что молодая девушка предпочитает быть оплодотворена тобой, а не парнем своего возраста, обладающим внешностью и аурой подходящего родителя? Если уж ей так сильно хочется быть оплодотворенной в борделе. Благодарю тебя, но я сплю с четырьмя мужиками за один день, и многие из них были бы более соблазнительны в качестве потенциальных отцов, чем ты, пыльный тупой старик.

Почему я промолчала? Да потому что поток его речи не останавливался! Он вновь унесся на планету Клаус, битком набитую дымящимися теориями и семантическими пропастями. Он глаголил, что теперь я мать и он чувствует меньшую угрозу. Мне хотелось сказать ему: послушай, Клаус, я будто снова становлюсь матерью от созидательной силы твоих речей. Нам лучше больше не видеться друг с другом.

И будто этого было мало, чтобы вконец испортить мне смену, он решил добавить, что проститутки теряют немало клиентов, становясь матерями. Что, во-первых, неправда, а во-вторых, да пошел ты, старик. Да, так как ничто не сравнится с тем, как действуют на мужчин очень юные девушки. И, так как я знала, что он в чем-то прав, мне захотелось вырубить его ударами кулаков, но на часах я увидела, что, болтая глупости, он потратил почти все свое время. Остались лишь пять минут на душ. Я позлорадствовала и, начиная натягивать свои трусики, заметила, что, согласна, мужчины любят совсем молоденьких, но, по моему мнению, тем, кто предпочитает их, ужасно не хватает уверенности в себе. До смешного легко произвести впечатление на молоденьких с дешевыми расценками, не нужно даже быть способным на что бы то ни было. У мужчин, зацикленных на молодых, либо маленькие пенисы, либо они мало что могут в постели. А может, и то и другое. Вот что я думаю. А настоящим женщинам только не доставало идиотов, которым во что бы тони стало подавай нетронутые тела да сиськи, смотрящие в потолок. Разумеется, загнанный в ловушку Клаус, у которого на все найдется ответ, нетвердым голосом завел хлипкий монолог, объясняя мне, что он, конечно же, не такой. Нет, как ты могла такое подумать. Однако, заметив, что я одеваюсь, вид у него стал разочарованным, будто он забыл, где находился и сколько у него было времени, и вдруг очнулся. Когда-то давно я бы перебила его и сделала бы свою работу ради чистой совести, но, по факту, его проблема, если он болтлив. Он спросил у меня, может ли оплатить еще час. Словно двери ада разверзлись у меня под ногами. Я посмотрела на него, на его уставшие, как и он сам, кальсоны, на его бороду, как у доктора Диафуаруса. Этот бедняга старик воображает, что его сперма нарасхват у женщин, которые просто пытаются работать и оставаться вежливыми. Я ответила ему: «Извини, я занята до следующей недели».

Лорна прикуривает новую сигаретку от конца предыдущей, выдыхает первую затяжку и яростно фыркает:

— Видишь ли, этому дядьке семьдесят три, его жена сильно больна и слышать не хочет о сексе вот уже десять лет. Нет нужды долго гадать, почему он ходит по проституткам. Ему, должно быть, кажется, что он медленно угасает. Мне стало больно за него на секунду. А потом я сказала себе: блин, моя жизнь тоже не всегда легка, мне нужно растить ребенка и у меня куча проблем, помимо денег. И я действительно не нуждаюсь в психиатре, приходящем без спроса и говорящем мне, что я постарела, все мои клиенты убегут к молоденьким и я ищу замену отцу или символического осеменителя. Мне не нужно, чтобы меня расстраивали, когда сотня, тысяча других мужчин будут счастливы заплатить мне за мою работу.

В этот момент мимо нас пролетает Гита. Она куда-то спешит по работе. Лорна останавливает ее мимоходом:

— Гита! Что если я скажу тебе «Клаус»?

Та едва останавливается, хмурит свой красивый носик, будто ей в нос ударил запах канализации:

— Ты хочешь, чтобы у меня испортилось настроение?

— Вот видишь, — продолжает Лорна, — когда такое? банальное имя, как Клаус, немедленно напоминает тебе об определенном клиенте, это плохой знак. Короче, я так много хотела ему сказать, такого, что поставило бы его на место по щелчку пальцев. Его я не виню. Их целая армия таких, кому хочется ответить что-то гениальное после их ухода. Что по-настоящему убивает меня в этой профессии — так это возможность, данная тебе как женщине, одним махом раздавить мужскую гордость, что как на дрожжах растет от всего, пусть и не обоснована ничем. Только ты не пользуешься ею. Некоторым это удается, но не мне. Мне неохота проводить час, даже полчаса, даже десять минут подле мужчины, которому я только что сказала, что нет, его пенис не такой большой, как ему кажется; что, хоть он и смазливенький, ему все же приходится платить женщинам, так что давай поспокойнее со своим характером… Уходя, все эти мужики убеждены, что довели девушку до оргазма. Или те, кто забирает презерватив с собой в ванную комнату, потому что услышали (интересно от кого?), что некоторые проститутки вводят себе шприцем сперму клиента, собираясь его шантажировать. Представляешь, сколько всего им можно ответить? Все эти реплики собираются, с течением времени они, словно киста, биение которой я слышу внутри себя, — вот здесь, в моем животе. И я никогда не смогу написать об этом книгу. У меня вовсе нет таланта, и это будет выглядеть так, будто написано в отместку, но, блин, из этого надо бы состряпать книгу. Над такой книжицей я бы посмеялась.

Над ней все шлюхи посмеялись бы. И все остальные женщины, потому как бордель, в сущности, это увеличительное стекло, в котором все мужские недостатки, все их пороки, что мы терпим изо дня в день, становятся как раскаты грома.

В самом начале я понимала Лорну хуже, чем остальных, потому что она постоянно спорила с другими немками на берлинском диалекте. Собеседницы Лорны не больше, чем она, старались быть понятыми. И нельзя сказать, что Лорна засовестилась и решила лучше артикулировать, видя, что глаза мои бегают, будто я смотрю теннисный матч между ней и Биргит, но я привыкла. Сталкиваясь постоянно с этим жующим большую часть слов и выдумывающим все остальные акцентом, я стала воспринимать голос и интонации Лорны как знакомую музыку. И однажды я с восторгом осознала, что понимаю. Я стала понимать ее, и, более того, я уже хорошо знала ее и могла попросить повторить выражения, смысл которых ускользал от меня. Однажды утром я сама не поняла, как ответила Allet Juht, то есть «пойдет», одному из клиентов, спросившему у меня «как дела?» тоном Лорны, когда она приходит утром. Как дела, чувиха?

Немецкий, на котором я говорю, — это странная лексическая смесь берлинского жаргона и плохо склоняемых мною умных слов. Это единственное достижение, которым я смогла похвастаться перед моей опешившей от удивления семьей. Смешно, да, что я нахваталась такой лексики в борделе, общаясь с немцами из разных уголков страны? В особенности — общаясь с Лорной, Биргит, которые неосознанно дали расшифровать себя, как одна из тех великих книг, что дочитываешь до конца только в университете после семестра в компании строгого учителя. Они — мой монолог Молли Блум. И да, попав туда раз в жизни, преодолев все препятствия, вознаграждение, получаемое так редко, радует вас до глубины души.

Summertime, Janis Joplin

Тем утром посреди списка клиентов на день я увидела записку, прикрепленную к расписанию степлером: «Светлана бросила работу». Она не уехала на каникулы, речь идет не о перерыве — нет, она бросила работу. Думаю, что нормальный работодатель написал бы: «Она уволилась». «Бросить» — это не обычное слово. Сразу же, по инерции, хочется дополнить: она бросила глупости. Хотя нет, нет нужды в каких-либо уточнениях: она просто бросила. Она больше не из таких. Она больше не проститутка. Я, конечно же, интерпретирую по-своему, но в выборе глагола чувствуется негласная договоренность между Домом и Светланой: не звонить ей больше, даже если дело идет о разовом эскорте, не напоминать о Доме раз в два месяца: обычно это делают для девушек, начинающих по неизвестным причинам появляться реже, им дают понять, что двери для них всегда будут открыты. Ее фото исчезли с сайта. А со шкафчика пропала этикетка: теперь внутри пусто, как в комнате, из которой выехали, и только шпилька для волос завалялась.

Исчезла проститутка — естественно, остальных это наводит на размышления. Биргит как-то сказала — это, должно быть, была первая шутка на немецком, которую я поняла, — что каждый раз, когда женится мужчина, на свет появляется проститутка. Я напрасно ищу аналогичную шутку, способную объяснить их пропажу.

Никто не знает, куда они деваются: мир просто забирает их обратно. Кем они в нем становятся? Ну как же, нормальными людьми, думается. Только вот интересно, теперь, когда она бросила, теперь, когда ее ласки стали бесценными, ходит ли она по улице беззаботно, как все остальные женщины, что никогда не торговли своим телом? Бросая бордель, теряешь ли ты в тот же день острое осознание того, что ты женщина? Пропадает ли привычка задумываться при каждом мужском взгляде, не один ли это из твоих бывших клиентов или, может, он будущий? На террасе кафе, сидя в одиночестве около группы из десяти мужчин, не решающихся заигрывать с тобой и притворяющихся, что тычут пальцами по экранам сотовых, продолжаешь ли ты смутно побаиваться, что в этот момент они сравнивают тебя с твоими фото на сайте?

Как отделить этот отрезок своей жизни от остальных? Быть проституткой — это не столько профессия, сколько договор, заключенный однажды с самой собой: решение отодвинуть в сторону понятие привязанности, связываемое с сексом, и наплевать на него.

Поработав раз в борделе, невозможно мысленно вернуться назад, невозможно притвориться, что секс никогда не был бизнесом. Другие могут продолжать оставаться в неведении, это ведь не написано на лбу у девушки, но мы-то знаем это.

И вообще, можно ли действительно бросить? Что становится с тем ощущением в районе желудка, когда кто-то при тебе по какому-либо поводу произносит слово «проститутка»? Невозможно спорить на тему проституции объективно: подобных дискуссий лучше избегать, надо сказать, если своей неуправляемой яростью не хочешь дать раскусить себя.

Светлана бросила. И в борделе, как и везде, жизнь продолжается. Ее отсутствие оставит ощущение пустоты ее подругам, но вскоре другие заполнят его. Это вовсе не траур: непохоже, чтобы кто-либо так воспринимал это. А может, это тоже часть профессии — не привязываться. Подумать только, на протяжении какого-то времени она была важнейшей частью вечерней смены, ее голос узнавали издалека: звук ее смеха, ее крики. По парфюму Светланы узнавали, в какой комнате она работает. Почему же, уходя, она оставила лишь тонкий след, улетучившийся от необходимости продолжать работать и жить? По тому же принципу мы ценим некоторых клиентов и только через полгода понимаем, что они, возможно, больше не вернутся. А после? Будут и другие. Проституция — это профессия, которая не может существовать без умения забывать: клиенты стирают воспоминания о своих предшественниках, девушки стирают воспоминания о бывших коллегах.

Я думаю, что у них всех — у нас всех — внутри есть место для подруг и клиентов, но это место, закопанное глубоко-глубоко, заполняется не сожалениями. Было бы неуместно сожалеть о том, что одна из нас поменяла образ жизни, оказалась с другой стороны зеркала. Все мы знаем, почему бросаем.

Может, мне не стоило упоминать Светлану. Она ушла, и наверняка у нее все хорошо. Наверняка она не хотела бы выйти из общего забвения, потому что я помню о ней, потому что она была симпатичной и смешной и потому что ее приключения сделали мои еще более интересными. Но проституток не зря называют публичными женщинами, и от этого мне становится страшно. Если мы в разные периоды нашей жизни бываем абсолютно разными людьми, тогда Светлана, именно эта часть ее (такая же театральная, как Жюстина для меня), навсегда останется достоянием общественности. Светлана всегда будет существовать в этом разрезе вселенной, в котором ей девятнадцать лет, у нее густая копна светлых волос и самые красивые груди, что мне дано было видеть в своей жизни (да простят меня любовницы, которым я шептала этот комплимент).

Какие груди! От их вида я даже забывала о зависти и время от времени бубнила про себя: да ладно, все же ей девятнадцать лет, так ведь. Светлана всегда выглядела отлично, возвращаясь из комнат нагая, как и мы все, но посреди доброжелательного леса сисек мои глаза немедленно признавали ее груди. Они были из той благословенной породы маленьких, но наливных, тяжелых грудей — оскорбление всем законам физики. Они дерзко торчали, как гордый подбородок, и едва покачивались при ходьбе. Наверняка — о, как я представляю это себе! — они изящно подпрыгивали в пурпурной темноте комнат, подрагивали, словно молочный крем, с кончиками едва ли более розовыми, чем ее белая кожа. И этот волнующий изгиб между низом грудей и выступом ребер, который едва ли становился более заметным, когда она наклонялась над реестром, чтобы записать своим странно сухим почерком час ухода клиента. Тот, должно быть, провел каждую минуту своего приема в молчаливом восхищении. Клиенты заботились о ней. Мы иногда видели, как она выходила из Студии с покрасневшими от ударов ягодицами и бедрами, но какое-то божественное веление, казалось, оберегало груди от неизбежной строгости. Будто непроницаемые, бледные, как молоко, ленивые и бесчувственные соски Девственницы нужно было любить глазами.

Но однажды, в мое отсутствие, какой-то клиент довел ее до слез, и она не вернулась на следующий день. Делила шепнула мне об этом на ухо на кухне. Никто не запомнил, как он выглядел, хотя это было крайне важно. Однако домоправительница пришла в ярость, вся покраснела и предупредила его, что, если он впредь будет вести себя подобным образом, ни одна из девушек больше не захочет принять его. Вести себя подобным образом? Никто, впрочем, не знал, что такого он сделал Светлане, что она разревелась и пулей выбежала из комнаты до конца положенного времени. В общей комнате все еще продолжалась дискуссия. Каждая из девушек искала в своей памяти занесенного в черный список клиента, который как-то смог обвести вокруг пальца осмотрительных домоправительниц, таких было море! Да и потом, неприязнь у каждой из девушек вызывают разные вещи, к которым остальные могут быть равнодушны. Так как отличить одного сумасшедшего от другого? Пусть Светлана была молодой и новенькой в деле, довести проститутку до слез нелегко, особенно здесь. Надо было действительно напугать ее, то есть заставить на секунду забыть, что здесь ничто не может произойти без ее согласия. А еще это значит быть более быстрым, чем непрекращающийся поток мыслей проститутки, убить в зародыше идею выйти из комнаты и позвать на помощь.

Мысль об этом напоминает мне, что над нашими головами постоянно висит дамоклов меч. Я стала говорить об этом с Полин, чтобы сложить на нее часть груза. Если завтра к нам заявится псих с бритвой в кармане и захочет перекроить одной из девушек лицо, никто здесь не сможет помешать ему в этом. У нас нет вышибал, но это мало что поменяло бы: те просто не успели бы подняться на второй этаж, и девушке к тому моменту уже перерезали бы горло. Тут в разговор вмешалась Розамунда, слушавшая нас, опустившись одной ягодицей на кухонный стол. По ее мнению, можно даже забыть про лезвие. Что, если завтра один из постоянных клиентов, которым мы доверяем, вдруг съедет с катушек? Допустим, у него будет профессиональное выгорание и он придет к нам с пистолетом под пальто, решительно настроенный не уходить спокойно и в одиночестве… Розамунда снова и снова повторяет свое «если», нарезая имбирь и не поднимая при этом глаз на нас с Полин. А мы взвешиваем каждое ее слово, и у нас по коже пробегает легкий холодок. Представим, что девушке посчастливится оказаться в момент событий на первом этаже, рядом с общей комнатой. Это значит, что у нее будет возможность оповестить кого-нибудь, однако кто гарантирует, что выросшая перед ним разнервничавшаяся домоправительница, поворот дверной ручки или невесть какой шум снаружи не подтолкнет отчаянного клиента нажать на курок? Вот так, без возможности спастись.

— Паф! — роняет Розамунда ровным тоном, направляя сложенные пистолетом пальцы на стол, за которым курим мы с Полин.

Даже если он не выстрелит, если не выстрелит сразу, даже если он ограничится тем, что схватит девушку за волосы, крича с обезумевшими глазами, что жизнь его бессмысленна и давайте звоните в полицию; если он отступит к приоткрытым окнам, прижимая к себе дрожащую от страха проститутку, так что они будто сольются в одно целое, как спаривающиеся колорадские жуки… Есть ли хоть какой-то учебник, указывающий персоналу, какого протокола придерживаться в присутствии умалишенного? Нет, нам конец. Если потерявший рассудок человек решит лишить наше стадо одной из овечек, нам останется только уповать на то, что Бог бережет невиновных.

Этот инцидент заставляет нас проявлять больше осмотрительности на протяжении недели, но время идет как обычно, и инцидент начинает забываться. Хотя с тех пор всякий раз, когда клиент принимается искать кошелек во внутреннем кармане, я вспоминаю, как Розамунда чистила имбирь, с устрашающим спокойствием вытянув указательный и большой палец — паф! Мы не можем все постоянно сидеть на первом этаже. Никто и не собирается так поступать: ведь, правда же, несчастья всегда происходят с другими.

Несколько дней я размышляла о том, что ждало Светлану снаружи, и уже воображала ее под ручку с парнишкой наподобие ее самой, которому будет неважно ее прошлое. В девятнадцать лет прошлое представляется лишь крошечным пузырем, полным ощущений, не более того. Я и не могла поверить, что ее прогнал отсюда грубый клиент. Не думала, что такое возможно при наличии той группы психологической поддержки, какой мы являлись друг для друга. Наверняка это не приходило мне в голову, потому что мне было двадцать пять лет, и я считала, что в тот день, когда клиент заставит меня плакать, я смогу свернуться в комочек и умереть.

Это не помешало мне дать обвести себя вокруг пальца, как новенькую. Поначалу я не увидела в нем ничего особенного — я совсем ничего не заподозрила. Он был красив. Равно как несчастья происходят только с другими, у полоумных редко написано это на лбу. Будь я старше, я точно бы поняла, что с ним не так. Именно эта мысль вывела меня из ступора. Ведь я почувствовала какое-то напряжение в воздухе, когда мы пришли в Белую комнату. Этот мужчина как-то странно умещался в пространстве, как-то необычно. Но я уже столько всего здесь повидала. Нет другой комнаты более детской, более невинной, чем Белая, и именно в ней у самых банальных мужчин вырастают когти и клыки. Будто погружение в мир маленькой девочки вызывало у них желание крушить.

Я курила стоя и смотрела на него. Мне было интересно, что же привело сюда такого красавчика. Тяжесть его век напоминала мне безнадежно почившую Атлантиду. Должно быть, он почувствовал эту искорку желания. Должно быть, он был из тех, кому в проститутках нравится спокойное послушание, а может, даже из тех, кого возбуждает почти осязаемое отвращение, которое испытывают новенькие.

— Ты выглядишь такой молодой, — со вздохом сказал он, своим носом прижимаясь к моему. — Сколько тебе лет?

И так как было видно, что я собиралась сказать ему правду, он прикрыл мне рот рукой:

— Не говори мне. На вид тебе едва восемнадцать. Блин, возможно, ты даже моложе.

— Может быть, я и моложе, — проворковала я, скидывая бретельки комбинации и выдавая ему такую бесстыжую ложь, которая может сойти разве что в постели и в которую он поверит, только потому что сам того хочет.

— Нет, подожди. Не раздевайся. То, что на тебе надето, очень красиво.

У него был красивый нос, он мягко водил им по моей шее. Глубоким голосом он произнес слова, тайно заставившие Атлантиду вновь всплыть на поверхность.

— Мне нравятся молоденькие девушки, знаешь. Его рука схватила мою и приложила ее к бедру: — Чувствуешь, что ты со мной делаешь.

Я уже забралась на него к тому моменту, и его дыхание пахло мужчинами из внешнего мира. Я чувствовала, как во мне просыпается болезненное желание чувствовать его руки на моем обычно спящем теле. В пояснице у меня были те жуткие и сладкие покалывания, та необходимость быть взятой скоро, но не сейчас же, не так. Ощущение, что я жива, господи, вдруг настолько жива: без часиков, тикающих у меня в голове, без малейшего представления о том, где и как это закончится. И эта сцена могла бы длиться до сих пор, если бы, пока я скромно гладила щекой его член, сдерживая стоны желания, я не услышала бы тот самый голос — голос, полный жестокости, голос мужчины, у которого встал:

— Отсоси мне просто так, без презерватива. И вот так просто я снова стала проституткой.

Я будто почувствовала ведро со льдом в районе поясницы, но постаралась сохранить холодную вежливость гейши, объяснив, что и речи об этом быть не может. Тотчас на меня градом упала уйма профессиональных деталей: я его не знаю, он не принял душ, он кажется странным.

Не было ничего странного в том, что он хотел минет без презерватива. Только вот лицо его изменилось. Что-то было не то в его манере настаивать снова и снова, до тех пор, пока от моего вожделения не осталось лишь желания расцарапать ему лицо, а это беспокоило меня саму. Инстинкт, но совсем не такой, которому учишься в борделе, нет, обычный женский инстинкт свистел мне на ухо, что больше нельзя было доверять ему.

Не знаю, в какой момент я поняла, что это был он. Несомненно, я догадалась по совокупности вещей: его помешательство на возрасте и напряжение его ягодиц, будто он сдерживался, чтобы не ударить кулаком. Меня завораживали те эмоции, что со скоростью пробегали по его лицу, — завораживали и пугали. Я внутренне понимала, что миг, когда я больше не смогу его выносить, приближается на полной скорости. Он был как две капли воды похож на собаку, готовую укусить, готовую разорвать на части, — я же, как дура, радовалась, что мне не скучно. Со стороны больше было похоже на то, что мы деремся, чем занимаемся сексом: он пихал меня в разные стороны, дергал за волосы, давил на меня своим весом. Я все еще контролировала ситуацию, но была уверена, что скоро потеряю власть над ней, будто волна сносила крепкую плотину. И напрасно я отступала и отступала назад, я тоже должна была в итоге попасть в водоворот.

Моей ошибкой было поверить, что я смогу контролировать его тем, что, казалось, так возбуждало его, — моей выдуманной молодостью. Он повторял это, теряясь между восхищением и гневом: «Ты так молода, ты кажешься такой молоденькой, можно сказать, маленькая девочка». Я смеялась про себя, ошарашенная этой навязчивой идеей о возрасте у мужчин, чья собственная молодость медленно, но бесследно исчезает. Этот каприз казался мне таким же явным и очевидным, как вдруг шумная оплеуха выбила меня из сна, в котором я пребывала. Опешив, я приподнялась на локти, готовая запротестовать, и тут вторая пощечина опрокинула меня на подушку. Я была зажата под ним и не могла двинуться. Мы были лицом к лицу: он смотрел на меня, вдыхая пар моего гнева:

— Хочешь сбежать, так? Давай попробуй. Попробуй, маленькая шлюха, попробуй.

Я не стала делать ему приятное и пробовать: прекрасно понимала, что это невозможно. У этого типа, которого я могла опрокинуть одним толчком, пока мы еще были одетыми, неизвестно откуда появилась титаническая сила, когда он разделся. Он долго лизал мне щеку — и в этот момент во мне проснулась ненависть к нему, и я больше не могла от нее освободиться.

— Ты не можешь сбежать, — снова начал он, — потому что ты так мала. Я смогу сделать с тобой все, что захочу.

Я рассмеялась ему в лицо — ноль эффекта. Он не двигался во мне, его глаза летали под веками:

— Можно сказать, что тебе шестнадцать лет. Скажи, что тебе шестнадцать.

Из-за того, что я, пришибленная, не отвечала, он снова ударил меня по щеке. Я бы подскочила и оскалила зубы, если бы могла двигаться. Он, видимо, почувствовал это, потому как взял меня за подбородок, и вдруг в его чертах промелькнула неописуемая грусть:

— Ты можешь отомстить мне, знаешь. Ты тоже можешь ударить меня. Я знаю, что болен, прекрасно знаю. Скажи мне, что тебе шестнадцать лет, — ж простонал он несчастным тоном.

Я видела перед собой лишь жалкого типа на пороге пятого десятка, который мог бы выглядеть на тридцать пять, если бы не белые пряди на красивых волосах, если бы не эта достойная презрения нужда доказать свою власть совсем молодой девушке, потому как взрослые женщины были сильнее и умнее его. В мои задачи не входило перевоспитание этого мужчины: нужно было просто вписаться в его игру, и, пока он не отвешивал мне оплеухи, в этом не было ничего особенно сложного. Я прикусила губу, повторяя ему прямо на ухо:

— Мне шестнадцать.

Я чувствовала, как он трепещет у меня между ног, уже не мстительный, а весь размягченный, опьяненный от услышанной немыслимой чуши, — по сути, мягкий, как мужчина, который занимается любовью. Тут ко мне вернулись тяга к подколам вместе с любезностью.

— …Мне пятнадцать…

Он испустил маленький крик, словно я задела особо чувствительный участок его мозга. Немного сомневаясь, я снова принялась за свой томный отсчет:

— …Мне четырнадцать…

Я вспомнила саму себя в этом возрасте — такую пухленькую и глупую, с полным ртом брекетов, и представила этого типа с затвердевшим членом — жалкое зрелище, словно он описался в штаны — в толпе родителей, забирающих своих подростков после уроков.

— …Мне тринадцать лет…

Я дошла до одиннадцати и сама испытала шок, потому как было ясно, что я могла бы дойти и до шести, и он бы до тех пор не потерял свою эрекцию. Я и в этом уверена не была. Единственное, в чем я была уверена, так это то, что я вдохнула в его желание дополнительный садизм. Он резко выпрямился, схватил меня за горло, и мне захотелось скатиться с кровати, так как его глаза вдруг стали пугающими. Но он рванул меня за волосы, пригвоздил к земле, ему было наплевать на мои пинки наобум. Я слышала, как он шепчет мне, что я просто шлюха, грязная шлюха и что он сделает со мной что захочет. И до того, как я додумалась ударить ногой ему между ног, что уж точно остановило бы его, мне в лицо полетели бесчисленные пощечины. Я опустила глаза на мою разорванную шелковую комбинацию и увидела, будто сама присутствовала при этом, как Светлана убегает из комнаты в слезах. Представила раскаивающуюся мину этого мужика, когда он слушал упреки домоправительницы. Эти видения были такими четкими, что я поняла: это мог быть только он. Никаких сомнений не было: я сама была на грани слез, слез от бешенства, чистого и убийственного бешенства, обоснованного как градом пощечин, так и тем, что он прогнал девчонку из самого надежного борделя в Берлине и настолько уверил себя, что все это пройдет безнаказанно, что вернулся на место преступления меньше недели спустя. И тем, что такая вещь могла произойти со мной! С той, кому однозначно было более девятнадцати лет и у которой было слишком много опыта, чтобы позволить подобным ситуациям довести ее до слез. Если я докатилась до такого, даже не смею представить себе бурю, бушевавшую внутри Светланы. Я представила себе, как Светлана сначала смиряется и идет на это, как и я, думая, что это выполнимо, а потом потихоньку понимает, что нет стоп-слова, способного остановить подобного рода вожделение. Так же, как и не было взаимной договоренности на тему пощечин и на тему этой нездоровой, словно предшествующий убийству, обстановки. Речь не шла о клиенте с театральными замашками, которого легко было бы поставить на место, скорее, о ком-то сродни дикому зверю, взбесившемуся от осознания силы собственных когтей. Я подумала о том, что, повторяя снова и снова «шлюха», он, должно быть, убедил Светлану — увлек, вопреки ее желанию, в свои фантазии. Под сыплющимися на нее ударами она, наверное, почувствовала себя такой одинокой и вдруг настолько маленькой перед фактом, что и это тоже бордель, что проституция бывает и такой. И что подобная ситуация, может быть, никогда не произошла бы с ней в нормальном мире. Обычно слово «проститутка» целиком и полностью принадлежит нам. Мы не слышим его из уст клиентов, или редко, в состоянии самого большого запала. Да и в такие моменты оно кажется самим мужчинам настолько богохульственным, что они пристыженно извиняются после того, как кончат. Его манера произносить это слово и меня теперь ставила лицом к лицу с моим статусом, и он был довольно незавидным, раз позволял подобного рода отношение к себе. Внезапно мне стало казаться, что я исписала ложью много страниц, и этот мужчина явился ко мне как ангел смерти, чтобы указать на правду. Пиши все что хочешь, приукрашивай настолько, насколько возможно, но шлюха останется шлюхой. А ты-то знаешь, что такое быть шлюхой? Твоя работа — затыкаться, в то время как нормальная девушка заставила бы себя уважать. Нормальная девушка прогнала бы меня отсюда пинками, но не ты. Ты же с милым видом захлопнешь рот и дашь мне трахать тебя и бить. А когда я с тобой закончу, ты скажешь мне спасибо за то, что пришел, и постонешь, как делают все они, потому как у тебя остались синяки и это заслуживает дополнительной платы — а почему бы и нет, раз я того пожелал? Что еще ты можешь сделать? Скажешь своим подружкам-шлюхам не соглашаться на встречи со мной, но что мне с этого? В Берлине много других борделей, где меня еще никто не знает и где я смогу убедить девушек помоложе тебя, что такова жизнь, которую они выбрали, и вот что значит быть проституткой.

Я вспомнила Манеж, вспомнила обо всем том, на что толкала меня моя пресловутая профессиональная совесть до этого момента. При этом я не переставала улыбаться и спокойно засыпала ночами. Обо всем том, что я терпела, говоря себе, что от этого моя книга будет только смешнее и интереснее. Я подумала обо всем, с чем сталкивалась вне борделя и что ни за что бы не стала терпеть сегодня, — всем том, что я терпела, потому что была молода, любезна и полна желания нравиться. Ко мне вернулись воспоминания о гнете со стороны мужчин, которых я любила. Пусть я любила их краткий миг, но так, что забывала, как тяжело они давили на меня. Я подумала о Жюле, моем новом парне. Если бы он видел меня. Я подумала о часах, проведенных в Доме, ушедших на то, чтобы заработать перед поездкой в Новую Зеландию, и о той несчастной сумме — стоимости терпения, проявляемого мною в данный момент. Мои мысли обратились к Стефану: как рассказать ему об этом — как рассказать, что позволила этому мужчине обречь себя на такое, потому что он заплатил мне, потому что я не смогла защититься? Вот уж история, кратко, но полно описывающая жизнь проституток, и я однозначно была одной из них, так как участвовала в ней, и это было совсем не смешно. Я спросила себя, сколько в финансовом плане стоило то, что я не смогу рассказать ничего лучшему другу. Или то, что должна буду скрыть этот плохой опыт от своего парня, который ждет меня в тысячах километров отсюда. Я подумала, что, если расскажу об этом Стефану, он испугается за меня и учует мой собственный страх. И в этом не было ничего умного, сексуального или забавного. Вечно играть в проститутку было невозможно: нужно было стать ею на какое-то время, приняв сопутствующие самоотрешение и жертвы. Однако, господи боже, нет! Ни за что в жизни!

Последняя из его пощечин всколыхнула воздух, потому что я выскользнула из его рук, опустившись на паркет, и закричала:

— Нет! Нет! Черт подери!

Он разом съежился с видом невыносимого раскаяния, смягчившего черты его лица. Я встала на ноги, немного пошатываясь, окидывая взглядом комнату в цветочек и свою любимую комбинацию, теперь походившую на лохмотья. Из колонок фоном доносилась заурядная музыка.

— Да за кого ты себя, скажи, принимаешь?

Он стыдливо молчал, как ребенок, укусивший другого ребенка.

— Ничего не имею против шлепка по заду, пощечину еще можно стерпеть, но вот так бить девушку? Нужно быть натуральным безумцем!

Мой гнев стал гораздо сильнее, когда я осознала, что готова расплакаться. Пусть я снова была на ногах и высказывала ему свое возмущение, я все же оставалась для него проституткой, внезапно осознавшей, что ей недостаточно заплатили за попытки расквасить лицо. Я не была для него оскорбленной женщиной, нет, — я была шлюхой, испугавшейся за свои рабочие инструменты. И, в сущности, это тоже было правдой.

Он без одежды стоял передо мной на коленях с членом, вытянувшимся вдоль живота, пожирая взглядом маленькую избитую девочку, восставшую против всемогущего папы. Он тащился от сдерживаемых мною слез и бросился к моим ногам:

— Я не хотел причинить тебе боли, я не думал, что делаю тебе больно…

— А когда я сказала, чтобы ты перестал? А когда я попыталась выскользнуть?

— Ты не говорила мне остановиться.

— Во-первых, не трожь меня. Еще раз тронешь, я врежу тебе по морде, понятно?

Я закурила сигарету, а он встал, покачиваясь, и сел на другом конце дивана. С ума сойти, как же он был похож на самого первого любимого мной мужчину, которому я так никогда и не осмелилась сказать нет, — не таким тоном, не таким образом.

— Мне жаль, — вздохнул он пристыженно. — Могу ли я что-то сделать, чтобы загладить вину?

— Ты можешь уйти.

— Я уйду.

— Отлично.

Он застегнул ширинку, снова надел обувь, длинное пальто. И, когда я уже закрывала за ним дверь, добавил:

— Можно снова прийти к тебе?

Во мне уже не было той ярости, что обуревала меня ранее; я тихо вернулась на свое место, вне своего тела, и с ручного управления перешла в автоматический режим.

— Обещаю, я буду хорошим.

— Не толкай меня, не то я разозлюсь.

— У тебя есть на это полное право, ты же знаешь. Я знаю, что заслужил это.

И он ушел. В том, как он смотрел перед собой, была такая грусть, что-то настолько отчаянное, и я поняла, что снова встречусь с ним, если он вернется. Потому что теперь я знала: это был Он.

Спустившись, я ничего не сказала другим девушкам. Таис, заметив мои розовые щеки и учащенное дыхание, спросила меня, посмеиваясь, кончила ли я. В ее случае это наверняка было правдой: она только что покинула объятия постоянного клиента, который покупал час с ней, чтобы зарыться лицом ей в промежность.

Тогда я не смогла бы объяснить им, какие чувства испытывала: я мало что чувствовала и уже писала в своей голове. Картины прошлого часа мелькали с удручающей точностью. Меня подмывало позвать хозяйку и выписать в отношении этого типа старый добрый запрет. Нет, скорее, дать ему прийти снова, дать ему пофантазировать о граде ударов, которыми он бы засыпал меня, а потом сказать ему нет. Нет, что касается меня, и еще нет — в отношении всех остальных, старик, чтобы ноги твоей больше здесь не было. Перед этим я бы передала информацию девушкам, даже прикрепила бы к стене в зале самое подробнейшее из возможных описаний. Чтобы больше никогда, какой бы ни была предложенная сумма, он не смог прикоснуться своими руками к кому бы то ни было в Доме. Я бы уточнила, что это он был тем самым клиентом Светланы. Я бы донесла эту новость аж до соседних публичных домов, где он однозначно тоже попытал бы удачу. Если бы он уже не сделал того, что сделал. Если бы уже не попытался отделаться от своего фрустрированного оргазма в промежности молоденькой полячки, едва достигшей совершеннолетнего возраста.

Теперь, когда ко мне вернулось спокойствие, из-за этого бывшего клиента Светланы передо мной встала моя первая настоящая дилемма в этом борделе. Мне в новинку эта по-странному богатая мука: решать, управляем ли подобный клиент. Вряд ли это может сравниться с внутренними дебатами, которые обыкновенно терзают меня. Например, решить, хочу ли я снова принять Вальтера, потому что он постоянно пытается засунуть мне палец в задницу, хоть я и сказала ему нет. Или Питера, потому что его бесконечные ролевые игры расшатывают мои нервы и собрать себя потом по кусочкам невозможно. Эти двое и большая часть всех остальных клиентов не создают никакой моральной проблемы, в них нет ничего, что может обоснованно разъярить честную женщину. Что бы он там ни говорил, Питеру стоило бы поговорить о своих фантазиях с женой: это уберегло бы его от растраты всей зарплаты в борделе. То же самое с Вальтером, который возвращается к нам от безделья и, вероятно, от лени. В сущности, бордель не для таких, как они. Во всяком случае, я не так себе это представляю. Это место выдумали в ту эпоху, когда существовали только шлюхи и честные женщины. В этом месте можно было потребовать вещи, способные разрушить брак или привести на эшафот, где мужчину повесили бы у всех на виду. Вдовцы забывали там про свое одиночество, хорошо, но надо подчеркнуть, что бордель также был местом, созданным для защиты женщин от странных изощрений их супругов. Тогда думали, что если у мужчины встал, то его член начинал брать верх над всеми остальными органами. Достаточно почитать маркиза де Сада!.. Среди тысячи историй, что он пересказывает или выдумывает (какая разница), есть причуды, от которых фантазии моего клиента показались бы чрезмерной набожностью. В «120 днях Содома» одна из бывалых проституток-сказительниц (вот так красивое словечко) рассказывает о своем визите к одному благородному мужчине во времена своей молодости: ее ни о чем не предупредили, отправили в темную комнату, куда после долгих часов ожидания забились слуги с плетками, переодетые в призраков. В то время хозяин дома мастурбировал как ненормальный, слушая, как она бьется об стены и орет от страха — ей за это щедро заплатили. Отмечу, что на момент повествования ей пятьдесят лет и у нее отсутствует пара пальцев и пара зубов: их вырвал клиент, заплативший за этот каприз более чем приличную сумму. Нет сомнений, что рассказчик здесь — скорее безделье де Сада, чем сам маркиз. Сложно представить, насколько годы в тюремном заключении трансформируют мужское воображение. Однако в этом все же присутствует доля правды: бордель всегда задумывался как место свободы, какой бы устрашающей она ни казалась. А смирение и терпение проституток всегда приводили к тому, что они подавляли свое возмущение, выставляя более крупный счет. Это верно и сегодня: даже теперь, когда проституток практически воспринимают как нормальных гражданок, имеющих неотчуждаемое право сказать нет.

Не то чтобы этот мужчина требовал невозможного. Хотеть очень молодую девушку или такую, которая казалась бы юной, — в этом нет ничего, что заставило бы проститутку поднять брови, разве что она стара или в плохом настроении. Зайти дальше и попросить двадцатипятилетнюю девушку прошептать, что ей одиннадцать, — это уже на грани и морально неприемлемо, но, чтобы установить это, нужно дойти до мыслей, которым нет места в прагматичной голове проститутки посреди смены. Несколько пощечин в контексте фантазии — это еще можно стерпеть. Конечно, в Доме мы просто симпатичные неженки-перепелки, и у него было бы мало шансов найти среди нас желающую. Но думаю, что наверняка есть место, где за кругленькую сумму возможно плохо обращаться с девушкой, называть ее шлюхой, заставить ее играть в маленькую девочку и в довершение получить минет без презерватива. Скорее всего, можно будет даже дать ей затрещину и сильно, если была предварительная договоренность.

Но деликатность состоит в том, чтобы договориться заранее, уважая тот факт, что проститутка как-никак остается женщиной, а женщина — живым существом с правами, которые никакая плата не способна отнять. Не в этом ли смысл того извращения, что претерпело понятие «бордель» в течение XX века, вписывающегося в общую тенденцию должного уважения ко всему, что движется, дышит и разговаривает?

Но дело в том, что этим мужчиной движет именно желание застать девушку врасплох. И именно в этом и состоит моя дилемма — я его понимаю. Он получает удовольствие оттого, что выглядит как нормальный мужчина, пришедший оставить немного своего семени в этой общей кассе. А потом видит, как потихоньку в глазах женщины появляется страх, наблюдает за тем, как профессиональная маска соскальзывает и открывается настоящее лицо проститутки. Ведь проститутка лишь девушка со своими страхами и отвращением, аналогичными страху и отвращению других женщин. То, что он использует кулаки, чтобы удовлетворить эту свою фантазию, как бы первобытно это ни было, — это лишь попытка увидеть человеческую реакцию на лице секс-машины, которую представляет из себя проститутка.

Только вот никто уже не говорит о деньгах. Никакая проститутка не согласится оставаться в неведении того, как далеко намеревается зайти клиент. Для проститутки это ужасная вещь — застрять в одном мгновении, быть неспособной представить себе конец, каким бы он ни был. Пусть даже клиент четко сформулирует свою просьбу: «Хочу врезать тебе по лицу». После того, как он получит на это согласие, это, конечно, будет сбивать с толку, но станет понятно, где предел. Однако этот мужчина ни на йоту не контролирует себя, когда у него встает, поэтому ему и в голову не приходит предупредить. Он сам не знает, что произойдет. Невозможно узнать, как распутать отвратительный клубок его сексуального воображения: в нем уйма как очень, очень юных девушек, так и проституток. Они одновременно ведут себя как шлюхи и в то же время неизбежно целомудренны; совершенно подчинены ему, но в то же время способны восстать против него; нужно, чтобы они давали сдачу, но до ужаса боялись его, — по понятным причинам, потому как заканчивают они жестоко избитые… Может быть, во время секса он чувствует, насколько его идеал неясен и недостижим, насколько его опустошает это бесформенное желание, единственное различимое воплощение которого пахнет и выглядит как кровь. В голове у него тысячи сценариев, и вместе их соединяет только желание бить, принуждать, кричать, уничтожать — и мы не знаем, фрустрация ли является причиной этой ситуации, это ли ее апогей или, наоборот, он бьет, чтобы не сделать хуже.

В борделе нет ничего невозможного. В теории он как подушка безопасности, защищающая мужчину от смущения, от нужды оправдываться и в особенности — от тюрьмы. Вот уже несколько десятков лет эту роль играет порно. В интернете существует по меньшей мере миллион фильмов, показывающих то, чего хочется этому мужчине, а именно — то, как мужчины издеваются над девушками. И долго искать не нужно, искать вообще не приходится. Главная страница моего любимого сайта кишит недвусмысленными названиями, не нужно даже ключевых слов. Кажется, будто сам компьютер генерирует эти слова. В то же время, если вы хотите романтический фильм, секса между любящими людьми, тут необходимо прибегать к семантическим хитростям, да еще к каким! Удачи тому, кто захочет найти хотя бы один фильм, где нет речи о том, чтобы прибить, разобрать, разбить, взорвать, испачкать, обращаться как с мясом, покрыть спермой, мочой, говном, перерезать горло, придушить, надругаться, изнасиловать… И на каждый любительский фильм, а именно им удается быть самыми возбуждающими и нежными, находится фильм студийного производства, где явно уставшие играть испорченных студенток порноактрисы против всякой логики притворяются проститутками. Сегодня, значит, мастурбируют перед актерской игрой вдвойне проститутки, играющей проститутку, а значит — профессионалку, которая разыгрывает возбуждение. Мастурбируют перед девушкой, которой не хочется и которая играет девушку, которой тоже не хочется, но которой платят, — а значит, у нее нет права высказаться. Поражаешься, видя, как они фальшиво изображают вожделение и смирение, выполняют жесты-рефлексы, раздвигая ягодицы и постанывая «ух-ух», пока их глаза свободно плавают по собственным орбитам, шныряют вверх и вниз, справа налево, пока дамы думают о сокровенном и жаждут только одного — чтобы этот спектакль закончился. Как будто высосав всю субстанцию из историй, где студентки и уважаемые матери семейств получают удары и просят добавки, мужское воображение смирилось и теперь возбуждается от послушности проститутки, которую можно заставить делать все что угодно за определенную сумму. Все так просто и так грустно. Не нужно объяснять, что это говорит о мире, в котором мы живем. Может быть, эти фильмы — необходимое зло, дающее мужчинам возможность избавиться от жестоких фантазий, в которых они подавляют партнершу. Может, благодаря этим фильмам нормальным женщинам и проституткам сегодня не приходится терпеть столько же грубости, сколько раньше, когда технологии не позволяли воплотить в жизнь мимолетные картинки.

Нормальный на вид мужчина, но хранящий в своей голове позывы, которые никто не может ни удовлетворить, ни уничтожить, — убийца женщин на свободе, пытающийся, насколько это возможно, приблизиться к границам дозволенного, надеясь, что проститутке будет стыдно обратиться в полицию. Но как далеко он зайдет? Куда заведет его необходимость бить, если оставить все как есть? Какой будет следующая стадия? Если даже бордель не может усмирить это напряжение, если мы говорим не о снятии напряжения, а о смертоносном инстинкте, унаследованном от животного. Значит ли это, что он застрял в одиночестве с дефектом, полученным при производстве? Застрял — я хочу сказать — между своим психиатром и самим собой, между моралью и тем коварным внутренним голосом, что шепчет ему на ухо, как только он видит пацанку: Как думаешь, она заплачет, если ты влепишь ей оплеуху? Что за звук она издаст? Зарыдает ли она или постарается спрятать лицо в подушку, молясь, чтобы все закончилось побыстрее?

Я думаю о своей сестре. Прохожу мимо лицея, расположенного возле метро, и вижу всех этих пышущих жизнью девчонок: их красивые белые зубки и маленькие груди, хранящие надежду и всю нежность мира.

И нет в них ни малейшего недоверия к людям. Соблазнительные соблазнительницы, они совершенно не осознают свою красоту. Они отпускают никому конкретно не предназначающиеся обольстительные взгляды: они предназначены всем вокруг. Однако вот такой мужчина, шатающийся поблизости, отметит это и примет на свой счет. А как противостоять соблазну подшутить над стариком, у которого язык вываливается изо рта, когда тебе семнадцать лет и так хочется чувствовать себя красивой? Я думаю о своей сестренке, думаю обо всех девочках, и в особенности — о себе, когда мне было столько же. Как было бы легко выманить меня тогда из компании подружек, увлечь в кафе и позже пригласить в темный час в какой-то гостиничный номер. Я бы точно попалась на удочку! Сохранив это в секрете из принципа, я бы бросилась туда как в омут с головой. И в тот момент, когда в возбуждении он поднял бы на меня руку, я бы убедила себя, что это взрослые штучки, и храбро дала бы ему истязать себя, слишком гордая для того, чтобы запротестовать и признать, что мне страшно. Эта кучка маленьких женщин, слишком громко смеющихся и сверкающих от радости, — послушные жертвы. Между лицеем и борделем едва двести метров: откуда мне знать, что, выходя из метро, он не задумывался об этом? Если бы не было борделей, где можно разогреться законным образом, кто гарантирует мне, что он не пошел бы тереться о тела более юных девушек, которыми легче манипулировать? Я готова поспорить, что единственный аргумент, помогающий удерживать его вдали от этой или какой другой школы, это страх оказаться в тюремной камере, уже поджидающей его где-то в Берлине. И все, что я могу сделать, — это молиться, чтобы поганая мысль оставалась на задворках его разума. И чтобы однажды он в своей грубости доигрался с проституткой, что привело бы его в тюрьму, и чтобы этой проституткой была не я.

Ballrooms of Mars, T. Rex

Окна без решеток. Двери без щеколд. Стоит лишь нажать на ручку, и перед тобой — дворик, улица, внешний мир. Девушки, желающие уйти, могут просто уйти, Дом уж точно не станет им препятствовать. И часто они возвращаются обратно. Неожиданные побеги, отказы от работы посреди смены могли бы заставить хозяйку предпринять строгие меры: в этой профессии такое встречается на каждом шагу. Многие учреждения требуют от девушек такой же надежности, как парикмахерские или рестораны от своих сотрудников. Но не Дом.

В самом начале, когда я неважно себя чувствовала или если солнце светило слишком ярко, я забрасывала Дом отличными оправданиями: месячные, ангина, приезд семьи, неполадки в метро… Как только сообщение было отправлено, я испытывала огромное чувство вины, представляя, как Инге или Соня глубоко вздыхают и начинают вычеркивать мои рандеву одно за другим, как им приходится оповещать моих клиентов, что я в который раз не приду. Вплоть до того дня, когда одна из них написала мне в ответ на сообщение: «Дорогая Жюстина, когда ты не приходишь, нет смысла объяснять нам почему. Достаточно просто сказать, что не можешь прийти».

Я отлично почувствовала раздражение в ее тоне, оттого что ей пришлось состряпать длинное сообщение посреди хаоса звонков, доносящихся из всех комнат одновременно: кто-то входит, кто-то выходит, наверняка она сидела в компании одного из моих клиентов, поджидающего в зале. Я ощутила себя как в школе, как будто в который раз забыла свой учебник, а учитель пожал плечами вместо того, чтобы разозлиться, всем видом говоря, что теперь он умывает руки. Такое поведение было гораздо хуже выговора. Позже, наверное, ближе к закату солнца, в тот час, когда я должна была закончить работу и вприпрыжку направиться домой, полная мужской радости и женского смеха, до меня дошло, что, несмотря на некое раздражение, в этом сообщении было больше доброжелательности, чем того заслуживало мое вранье. Я прочла: «Довольно, лгунья, лентяйка, оставайся бездельничать дома», в то время как стоило скорее прочесть: «Мы прекрасно понимаем, что есть дни, когда всего становится слишком много: мужчина на тебе, бесконечные разговоры, глупые требования. Вероятно, ты нормально себя чувствуешь, нигде у тебя не болит, но, если бы ты чувствовала себя обязанной прийти, в конце концов настроение у тебя испортилось бы, и клиенты почувствовали бы это. Но плевать на мужчин. Важно то, что здесь мы хотим для тебя свободы. Поэтому не теряй попусту времени, оправдываясь, — достаточно просто предупредить нас».

Теплым летним вечером, сидя на террасе ресторана, где мы с сестрами набивали животы, опустошая бутылки с кьянти, этот вывод, конечно же, только прибавил мне чувства вины. Решительно, это место было слишком хорошим для меня. Там поощряли мои самые низменные инстинкты, среди которых — прогуливать работу в приступе лени. В этом месте, в отличие от меня, не считали, что мы выполняем абы какую работу. Там считали, что для этой работы необходимо хорошее расположение духа дамы, даже если придется помучить ожиданием пару-тройку мужчин. Если эта дама станет отменять рандеву слишком часто, клиенты наверняка уйдут к другим, но, по моему опыту, они так никогда не поступают. Они дожидаются. Если понадобится — несколько недель, и возвращаются. Чем больше девушка ускользает от них, тем больше они в ней нуждаются. Не считая тех, кто, устав от очередного отказа, спрашивает у домоправительницы, существую ли я на самом деле, или Жюстина — это просто завлекалочка для клиентов.

Некоторым домоправительницам приходилось сдерживать едкие комментарии. Этому милосердию их обучила хозяйка. И в последний для Дома вечер, в тот вечер, когда Дезирэ была с нами, окруженная, словно гуру, женщинами, обожавшими ее на протяжении двадцати лет, ни разу не встречав лично, я задала ей свой вопрос. Мы остались наедине. Я чувствовала, как трепещет любовь в моих глазах при взгляде на нее, и понимала, что она видит это.

— Как тебе удалось наладить работу этого публичного дома, будучи настолько доброй? Где ты научилась такой доброжелательности по отношению к женщинам? Ни в каком другом борделе не допускают того, что разрешено здесь.

— Правда? — удивилась Дезирэ, словно не была знакома с порядками в других учреждениях, будто она не открывала двери девушкам, которых сочли недостойными доверия в этих, других местах.

— Из того, что я знаю, ни один бордель не разрешает проституткам приходить и уходить, выбирать свои дни, а потом передумывать, отменять рандеву в последнюю минуту, иногда даже не предупреждая. Здесь девушки знают, что могут после появиться снова, и никто ни в чем их не упрекнет, ну или это будет ерунда. Такого не бывает нигде. Розамунду, которая теперь работает в Т., уволили, потому что она не выходила на работу целую неделю, пусть она и предупреждала заранее. В Р. с Лоттой распрощались, потому что она заболела. А все те места, где девушки не имеют права отказать клиенту, где на них косо смотрят, если, по их мнению, четырех мужчин за день вполне достаточно или если они не хотят делать минет без презерватива даже за деньги… Их обязывают носить туфли на каблуках, наносить макияж, домоправительницы решают за них, когда закончится их смена… Поэтому мне необходимо знать. Ты работала в местах, где начальники были так же добры, как и ты теперь, так?

— Так же добры, как и я… Разве речь и вправду идет о доброте? Это вопрос благоразумия. Не то чтобы я была особо умна. Но я знаю, что это за работа. Я знаю, что бесполезно бегать за девушками, выслеживать их, как полицейские, упрекать в плохом настроении или в том, что на них нельзя положиться. Представь, в один день девушка, у которой назначено десять рандеву, решает не приходить. Ладно, согласна, это немалые деньги, но не сомневаюсь, что пять из десяти ее клиентов выберут другую девушку. Девушки пойдут знакомиться с клиентом спонтанно, и в тот день, когда первая девушка вернется, у нее будут новые клиенты, еще более многочисленные. В результате мы не теряем деньги. Они просто распределяются иначе. А финансовая выгода от девушки, что не хочет работать, ее состояние при выходе с работы… Не думаю, что оно того стоит. От женщины ничего не получить силой. Да и потом, знаешь ли…

Дезирэ окинула комнату взглядом — эту комнату, которая скоро исчезнет. Я смотрела на ее руки, ставшие почти бесполезными, руки, построившие здесь все, украсившие, устроившие все так, чтобы совершенно незнакомые ей девушки, которых она, возможно, никогда не видела, чувствовали, что их ценят, что ими дорожат. Мне захотелось плакать.

— Я верю, что нужно много любви, чтобы заниматься этой работой. Моей работой. Конечно, нужно самой испытать это на своей шкуре. Больше, чем доброжелательность, больше, чем торговое чутье, больше, чем хороший вкус, — тут нужна любовь. Никто не может хорошо работать без любви

Я вспоминаю Ромена Гари, писавшего, что после материнской любви тебе вся жизнь кажется ударами холодного ветра. И думаю о девушках, которых жизнь отныне разбросала по самым разным скверным борделям этого города. Эти заведения наверняка лучше украшены да и цены в них выше, но их высокие потолки и персонал распространяют такое ледяное дыхание, что девушкам даже не приходит в голову прижаться друг к другу и воссоздать атмосферу нежности, которую мы воспринимали здесь как должное. Сиротки. Да, знаю, знаю, как это звучит. Плевать. Нас, тех, кто знает об этом, больше пятидесяти. Только это место мы могли назвать домом, пусть и публичным, — потому что он таким никогда не был. В других же заведениях речь идет лишь о деньгах, и нет ни малейшего намека на поэзию.

Все впустую!

Я ходила поглазеть на заведение, о котором мне рассказали коллеги. Это было во время нашей последней совместной недели. Обстановка была уже не та, перспектива остаться без работы делала многих слепыми и глухими по отношению к печали, что убивало меня. Они судорожно просматривали списки борделей Берлина. Этот казался неплохим. Я пошла туда для проформы, а вернулась — с плевком в душу.

Там пахло Манежем, девушки были худыми и длинными, как самолеты-истребители, и это было то, зачем приходили туда мужчины. По наивности я захотела выйти представиться клиентам без обуви в черных чулках, но домоправительница была категорически против. Это заставило меня вспомнить себя двумя годами ранее в том обклеенном дорогими материями клоповнике: как я надевала неудобные туфельки, чтобы пойти пожать руку какому-то типу, которому хотелось пощупать искусственные сиськи и дать выколоть себе глаза акриловыми ногтями. Голос протеста рычал внутри меня на идеальном немецком: кучка нищебродов, требовать от нас носить каблуки… Носите их сами, эти каблуки, если вы считаете, что женственность только этим ограничивается, если вы думаете, что все мужики хотят женщин, по которым сразу видно, что они на работе.

В конце концов мне достался один клиент — завсегдатай Дома. Претенциозные размеры этого места буквально давили на нас, привыкших к теплой каморке, к моей музыке, к нашему запаху. Мы были сконфужены, скованны, я растерялась, не знала, где что находилось и что мне нужно было делать. Когда он ушел, и я вышла из комнаты, нагруженная грязным постельным бельем (белым и шершавым, как в гостинице, где плохо спится), домоправительница отвела меня в сторонку:

— Я заметила, что комната плохо прибрана. Посмотри сюда: вот эта подушка, ты должна поставить ее ровно, как было. Я знаю, что там, где ты работала раньше, порядки немного отличались.

Немного отличались? Да ты и представить себе не можешь, сестренка.

Перед моими глазами снова стоял Дом и записка, прикрепленная к пробковой доске рядом с ванной комнатой, там, где новенькие не преминут прочесть: «Милые дамы, здесь вы свободны в выборе вашей одежды, лишь бы она не слишком открывала ваши прелести. Выбирайте то, что идет вам лучше всего. Вы можете выходить для знакомства с клиентами на высоких каблуках, в балетках или в сандалиях, или даже босиком, как маленький эльф». Я цитирую! Эльф!

Я рассказываю вам о мире, где проститутка могла захотеть и стать принцессой, эльфом, феей, русалкой, девчушкой, женщиной вамп. Я говорю о доме, ставшем дворцом, нежным, как пристанище.

Теперь остальной мир для этих девушек — скотобойня.

Memory of a Free Festival, David Bowie

He помню, чтобы я бросала последний взгляд на что бы то ни было. С самого начала все мои прощальные взгляды были серьезными и медленными. Я всегда уходила из Дома, уверенная, что он исчезал у меня за спиной, словно сон. Так что в последний вечер, после праздника, организованного накануне переезда, я бегом помчалась к метро, отказываясь верить, что это был последний раз, упрямясь, потому что прощания возмущали меня.

В это почти невозможно было поверить: двери всех комнат были открыты, мягкий майский воздух проникал внутрь с балконов, на которых толпились курящие. Зал оставили для Дезирэ, у нее были слабые легкие, не выносившие облаков табачного дыма.

Из маленькой аудиосистемы, включенной в саду, доносилась музыка: она звучала очень громко. Пришло более пятидесяти девушек: все те, кого я знала, и Другие — легенды, чьи имена все еще прочитывались на шкафчиках и в списках, но прекратившие эту работу уже давным-давно. Пришли мои коллеги в гражданском и элегантно одетые женщины, ставшие респектабельными. Наряды — под стать их новой работе. Они пришли из лояльности, потому что, даже обзаведясь статусом честных гражданок, они носили в сердце огромную благодарность за то, как хорошо прошли те годы, что они работали здесь. Несмотря на то, что в конце им осточертело, несмотря на желание быть нормальными, несмотря на желание забыть самим и заставить забыть всех остальных, что им платили за то, что они сосали члены. И эти женщины в костюмах, лишь перешагнув через порог тяжелой бронированной двери, вновь приобретали покачивающуюся походку. В пурпурном свете зала их строгие одеяния казались костюмами секретарш, надетыми с целью соблазнить делового мужчину, который не осмеливается трахнуться со своей. Аннет, ассистентка в адвокатской конторе, осматривала сад своими огромными глазами, несомненно, вспоминая пять лет собственной жизни, будто это была выдумка, какой-то очень реалистичный сон, который она никогда никому не перескажет.

Теперь, когда телефон больше не трезвонит, девушки громко разговаривают, не боясь, что соседи услышат их. Я ищу глазами Полин, но она так и не придет. Замечаю Хильди, которая следует за мной, чтобы выкурить косячок на балконе Желтой комнаты.

— Своего первого клиента я приняла здесь, — говорит она, не удостаивая взглядом комнату с закрытыми шторами, откуда еще не вынесли мебель.

Она рассматривает балкон, на котором нам раньше не случалось оказываться. Напротив, с другой стороны улицы, мы видим квартиры. В одной из них какой-то тип с биноклем прячется за шторами, надеясь разглядеть голую плоть.

— Смешно, вчера один мужчина спросил меня, как это было — мой первый раз с клиентом. Я была бы рада рассказать ему что-то захватывающее вроде несравненного шока, внезапного раздвоения моей личности — в общем, то, что себе воображают мужчины. Но этот опыт ничего особенного со мной не сделал. Либо я действительно была в состоянии шока и мне было недосуг быть больно задетой или испытать отвращение, либо же я устроена не так, как другие женщины, — не знаю. Мне это показалось легким. Я была удивлена, что не почувствовала себя грязной. Что-то говорило мне, что надо бы. С моего первого заработка я купила себе чулки и обувь. Эти деньги не пахли иначе, чем пахнут любые заработанные тобой деньги.

Казалось, Хильди призадумалась, а потом улыбнулась:

— Они пахли лучше.

Я провела два года, думая, что мне стоило бы чувствовать себя грязной, виноватой, униженной. Два года я спрашивала себя, откуда были эти потоки радости при выходе из метро, когда стояла такая хорошая погода, что стекла удаленных зданий, окружавших Дом, ослепляли меня отражением солнечных лучей.

Два года я с восхищением рассматривала в витринах магазинов, как мое собственное отражение гордо несет голову, чувствовала такую легкость в теле, видела мир таким спокойным и полным обещаний.

Наверное, это было связано с большим количеством денег в кармане. Я прожила два года без каких-либо финансовых проблем, забивающих голову. Единственным, что отбрасывало тень на мое счастье, было вот это самое отсутствие вины, даже гордость, а значит, мысль, что я не была нормальной и никогда не смогу вписаться в общество. Я постоянно несла на своих плечах груз пренебрежения и смущенного сочувствия, которые мир испытывает по отношению к проституткам. Это была не моя тревога: она принадлежала другим.

Мой первый клиент… Если под первым клиентом нужно понимать первого мужчину, с которым я переспала без желания, просто, чтобы доставить ему приятное, тогда мне нужно уйти воспоминаниями гораздо дальше Дома или Манежа. Я уже забыла. Наверное, поэтому, как и Хильди, я не испытала чувства шока или отвращения, когда мне предоставили порядок и зарплату за мое самоотречение. Я хорошо помню своего первого клиента в Доме. Я принимала его в комнате рядом с Желтой, где Хильди работала на коленях перед рабочим-строителем. Дело было в странной полутьме Сиреневой комнаты с мужчиной, что приглаживал свои усы, полистывая газету Spiegel. Он хотел, чтобы все прошло по заезженному сценарию о студентке и профессоре. Нам потребовалось немало времени, чтобы понять друг друга, потому как я тогда едва разговаривала по-немецки. Он не рассердился на меня за это и, как настоящий педагог, старательно артикулировал, чтобы я въехала в жаргон подчинения. Что есть, то есть: он был страшный, — готова признать это перед жадной до деталей толпой. Это был низковатый, малость облысевший усач, невысокого полета птица, но он был очень приятным и носил обручальное кольцо, которое не удосужился снять. Мысли увидеть его нагим, что он овладеет мной, не вызывали у меня отвращения. Меня смущал смехотворный сценарий — то, что нужно было выйти из комнаты, постучать в дверь и притвориться студенткой, сдавшей задание с опозданием и заслуживающей хорошего наказания.

Но я сделала работу. И это не помешало мне после проглотить сэндвич с яйцами и сорок страниц Николсона Бейкера. Это не помешало мне заснуть как убитая ночью. В этом ли проблема? От этого я должна была бы потерять аппетит, видеть ужасные кошмары во сне. Я должна была бы смотреть на свое отражение в зеркале и говорить себе: вот что ты есть на самом деле — шлюха.

Ни разу за два года меня не посетили подобные мысли. Расклад заметно отличался бы, если бы я осталась работать в Манеже, я прекрасно осознаю это. Это не апология проституции. Если это и апология, то это апология Дома, женщин, которые в нем работают, апология доброжелательности. Недостаточно книг написано о заботе людей о своих ближних.

Если я редко презирала или ненавидела их — в конце смены или пребывая в плохом настроении, в самом разгаре месячных или просто от сверхчувствительности, — так это потому, что я тоже чувствую это пресловутое мужское помешательство на женских телах, на женском вожделении, пусть даже притворном. Их бесконечная погоня за своим членом — это в точности то, чем я занималась всю жизнь, это моя погоня за собственной вагиной в надежде что-то понять. Эти мужчины мало чем отличаются от меня. Именно себя я искала в их глазах, в то время как они лишь удовлетворяли физическую потребность.

«Теперь начиналось самое трудное. Сегодня все по-другому. Полное бездействие. Я, как и все остальные, должен ждать, пока что-то произойдет. Нет даже приличной пищи. В тот день, когда я приехал сюда и заказал спагетти с соусом маринара, я получил яичную вермишель с кетчупом. Я обычное ничтожество. Кончу, как деревенщина», — говорил Генри Хилл в «Славных парнях».

Наш юмор. Вот что я еще любила. Мне нравилось, что мои пошлые шутки, от которых обычно всех передергивает, смогли снискать такой успех у девушек. На кухне Бетти, Делила и Хильди слушают меня, то закатываясь безумным смехом, то прикрывая рот в позыве тошноты. Я описываю им клиента англичанина, который набрасывается на меня с утра с предложением использовать страпон. Во-первых, о страпоне: снаружи мне понадобилась бы долгая внутренняя подготовка, прежде чем произнести это слово вслух, но здесь оно выходит у меня изо рта так же легко, как какой-нибудь союз или частица. Ни одна из девушек не хмурит брови и не вздрагивает: все они уже носили вокруг талии этот огромный ремень из черного нейлона с прозрачным фаллоимитатором, похожий на своего коллегу, имеющего тысячу имен. Поощряемая таким образом их доброжелательностью, я выкладываю им остаток своей истории: как я неловко отрабатываю с этим типом, не смея поднять взгляд на себя в зеркало, как я слегка обижена на него за то, что моя компания вдохновляет его на подобного рода фантазии, а не на то, чтобы просто-напросто взять меня. Вот что он обдумывал с момента первой нашей встречи? В самом деле? Я хожу в шелковых подвязках, а ему хотелось этого?! Я размышляю о чем-то таком, удивленная тем, что все еще способна поражаться мужскому безумству, как вдруг, оторопев, замечаю, что мы буквально покрыты говном. Теперь, когда я описываю все это для благочестивых ушей, естественно, звучит ужасно. Мне бы забыть на секунду, что с тех пор уже два года утекло и для остальных разница между Жюстиной и Эммой медленно стирается.

— Я отстраняюсь, чтобы разогнаться немного, и тут замечаю, что говно повсюду: на секс-игрушке, у него на заднице, у меня на пальцах…

Бетти визжит с полным колбасы и сыра ртом. Хильди почти давится сигаретой, а Делила повторяет раз за разом «О мой бог, о мой бог, о мой бог», в то время как ее красивые клыки сверкают, оттененные карминового цвета помадой. Именно на такой эффект я и рассчитывала.

— На миг я похолодела от страха, поняв, что он ничего не заметил, ничего не видит и не чувствует. Хуже того — он начинает переворачиваться на спину с намерением продолжить. Я мямлю: «Я пойду помою руки, а ты не хочешь зайти в ванную?» Чувак отвечает мне: «Нет, спасибо, я подожду тебя». Тогда я бегу в туалет. Я так задыхаюсь, что меня даже не тошнит, и это при том, что меня, как одеялом, окутало горячим смрадом говна. Мне интересно, как могло выйти так, что он не чувствует? Гадость на покрывале, на подушках. Главный вопрос в том, как я сама раньше не заметила, я была настолько потеряна в своих мыслях, что меня это вовсе не трогало… Короче, я мою себя, мою игрушку и возвращаюсь в комнату, уверенная, что в мое отсутствие он осознал размеры катастрофы. Я даже готова к тому, что он ушел, пока меня не было, но нет, он и не двинулся с места. К счастью, у нас оставалось не более пяти минут. Я спрашиваю у него снова, не хочет ли он принять душ, и он повторяет, что нет. Я наблюдаю за тем, как он начинает надевать свои брюки. Этот мужик что, серьезно? Он что, снова наденет штаны и вернется на работу с жопой, полной говна? Однако прямо перед тем, как поднять кальсоны, он вдруг замирает: понимает, хоть и силится сохранить непробиваемый вид. Тут он говорит мне, что, наверное, все-таки зайдет в ванную комнату по-быстрому. Когда он выходит оттуда, то не знает, что сказать. Ему хочется свалить, и, наверное, он больше никогда не вернется. И держитесь, чтобы не упасть, — тип не оставил мне ни цента чаевых.

— Если бы он оставил тебе на чай, — отвечает Бетти, — это значило бы, что он все знал.

— Но как он мог не знать?

— Пока никто об этом не говорит — будто этого никогда и не было. Он наверняка сказал себе, что если оставит тебе чаевые, то ты подумаешь, что он предвидел такой поворот событий.

— А кто мне гарантирует, что он не предвидел? Я начинаю думать, что он был в курсе. Это был не маленький зловещий след, мол, я соблюдал осторожность, но всегда ведь остается небольшой риск. Этого было много. Много — можно сказать, ему хотелось срать по дороге. Как если бы он знал, что должно произойти, и, может быть, именно этого и хотел, но побоялся попросить. Я хочу сказать, мы же здесь таким не занимаемся или?..

— Да, такое может случиться, — говорит Делила, — но только в Студии, потому что там покрывала водонепроницаемые. И мужчина должен заплатить как минимум в два раза больше обычного.

— Ну, знаешь, обычно домоправительница отправляет их в Б. в таких случаях, — говорит Бетти. — У них есть все, что нужно, и главное — девушкам не привыкать. Жюстина, ну почему ты не наорала на него?

— Мне было неловко за него!

— Я понимаю, — говорит Хильди. — Я бы тоже промолчала.

— Если бы он этого добивался, он бы дал тебе денег, чтобы ты продолжила.

— Разве что его в действительности возбуждает мое удивление.

— Может, он проснулся с желанием получить в зад, — говорит Хильди, — помылся дома, но перестарался или вышел из дома слишком рано, и там осталась вода. Я знаю, со мной такое уже приключалось.

— Это вполне возможно. И он не оставил тебе денег сверху, потому что был раздосадован говорить тебе: «Послушай, мне очень жаль, что все так получилось, держи, вот сто евро, такого больше не повторится».

— Мои чаевые — это то, что он будет думать об этом целый день и с ужасом прогонять эти картинки из головы.

В действительности моими чаевыми был этот разговор.

Наверное, существует бордельный юмор, и с самого начала мне предназначалась эта публика. Недавно мы болтали с подружкой на тему моих налогов, и я упомянула потолок в восемнадцать тысяч евро, за который нельзя выходить, если не хочешь, чтобы тебя сожрала налоговая.

— Восемнадцать тысяч в месяц?

— В год! — уточнила я. Мне немного польстило, что она могла вообразить, что я так хорошо зарабатываю на жизнь. И, уже хихикая про себя над собственной шуткой, я добавила: — Восемнадцать тысяч в месяц, ты представляешь? Я бы еще покурила их!

Гробовая тишина. Я почти слышу, как Делила и Хильди рычат от смеха. Возможно, отныне мне всегда будет необходимо держать в уголке головы пару-тройку смешливых проституток, как только какая-нибудь ужасная шутка придет мне в голову — а мне часто такие приходят.

Эта же подружка читала первый вариант моей книги. Она сказала, что, в сущности, находит все очень грустным. Я тогда пребывала в подавленном состоянии, и такой отзыв был нужен мне не больше, чем табурет и веревка. Я внимательно перечитала свой текст, пытаясь отнестись к нему с точки зрения человека, который мало что знает о проститутках, как я сама, когда начинала. Никаких изменений: я продолжала смеяться в тех же самых местах. Мне казалось, что я читаю между строк именно в тех местах, которые она сочла грустными. И довольно долго, даже через месяцы после этого разговора, мне мешала писать мысль, что, возможно, все это смешило только меня. Я страшилась, что если там и был некий юмор, то черный, очень черный, как катарсический плохой вкус судмедэксперта, способного надеть маску клоуна на оторванную голову трупа. Несмотря на мои неловкие попытки вызвать улыбку, остальные люди, вероятно, продолжат замечать лишь ужас в чистом виде, торговый обмен одних изгоев общества с другими. Я мечтала спросить у своей подруги, потому что это было единственным, что по-настоящему важно: «Хочешь ли ты сказать этим, что я оставляю впечатление человека, который желает, чтобы его любили?»

Будто это не очевидно.

Войдя в роль горделивой писательницы, решив, что я смешная и все на свете могут идти своей дорогой смотреть спектакли Кева Адамса, я перестала писать из-за своей семьи. Предпочитаю сказать до того, как мне зададут вопрос: да, я об этом думала. Да, я постоянно об этом думала. Нет, я не убила своих родителей, окей? Бог свидетель, я попыталась, но они, по всей видимости, бессмертны. Ох, как порой с меня катился градом пот. Со мной и по сей день такое бывает, когда эта мысль приходит мне в голову, после того как я слегка обкурюсь!.. Днем на голодный желудок я преисполнена чувством долга, позволяющим мне смести все угрызения совести одним воинственным махом руки. Однако вечером я, как трусиха, забывая про свой внешне храбрый вид, начинаю писаться в штаны. Предчувствие говорит мне, что, если я отправлю свой манускрипт какому-либо профессионалу издательского дела, моя рука, мое плечо и, в довершение всего, я вся целиком окажемся раздробленными зубцами станка несказанных размеров. С минуты А, когда я нажму на кнопку «отправить», до минуты Б, когда отец бросит мне в лицо с непроницаемым видом, что, правда, пять лет моей учебы в платном католическом институте были хорошей инвестицией, я вижу лишь падение вниз. Оно приукрашено напрасными попытками прикрыть задницу концепцией романа, и это добавляет к моей низости оскорбительное отсутствие храбрости нести ответ за свои поступки. Нет никакой возможности спрятаться — эта мысль сводит мои внутренности вплоть до того мига, когда я закрываю глаза. С утра — снова приступы трусости, выдумки стратегий, призванных смягчить шок, и это возмущает меня. Почему я должна прятаться? Я была горда. Я была счастлива в Доме. Мне нравилось общаться с этими девушками, мне нравились эти мужчины, цвет моей кожи при розоватом свете и игры теней на моем лице, ощущение, что я без конца создаю новую Эмму и уйму новых Жюстин. Я любила впечатление, что нет ничего невозможного. И если я была способна погрузиться в то, что многие воспринимают как ад, — значит, во мне есть инстинкт жизни, унаследованный от родителей. Я — это они. И я — это постоянная могучая радость, вечный заливистый смех, я — это мой отец и моя мать, мои бабушки и дедушки, сестры. Все они полностью живут в этой способности быть мной и смеяться над этим, а еще — находить поэзию и нежность повсюду. Я черпала силы, наблюдая за тем, как они живут и прижимаются друг к другу, когда что-то не так. И если мне так нравилось быть окруженной женщинами, смеявшимися тогда, когда можно было плакать, безмерно плевавшими на все, гладившими друг друга по волосам, чтобы излечить печаль, и шлепавшими друг друга по заднице, чтобы подбодрить, — то это потому, что девчушка во мне помнила минуты, когда отчаяние оставалось вдалеке, на астрономическом расстоянии, потому что рядом были все эти люди, чей запах был мне дорог.

Wir müssen hier raus, Ton Steine Scherben

Обязательно настанет время, когда у людей закончатся аргументы против того, что проститутка может быть счастлива. Мы уже живем в это время, и за устаревшими аргументами теперь прячется лишь парадоксальная зависть, называемая другими именами. В этой профессии уже не умирают в тридцать лет от сифилиса или любой другой болезни, от которой излечиваются антибиотиками за один месяц. Та эпоха, когда проститутка вечно играла в русскую рулетку, канула в лету. Проститутки больше не голодают, нет той ежедневно раскрывающейся зияющей раны, стоны от которой необходимо заглушить. Там, где ее деятельность законна, проститутка не должна стоять под дождем и соглашаться на подозрительные сделки в темных тупиках. В домах, где о ней заботятся, она не нуждается в том, чтобы следить за своей сумкой, где во внутреннем кармане копятся деньги, заработные за день. Она не обязана мерзнуть или бояться мужчин, являющихся ее средством к существованию. Она использует свой доход, как пожелает: может оплачивать квартиру, может завести кредитную карту, у нее есть более или менее такое же количество привилегий и скучных административных обязательств, как и у первого попавшегося налогоплательщика. И факт в том, что ей недосуг тратить все деньги на разнообразные наркотики, которые, это общепризнанный факт, убьют ее так же быстро, как это делали венерические болезни в начале XX века.

У проститутки есть время… и сколько же его, господи! Какое счастье не вставать на заре и, когда светит солнышко, присесть на террасе, надев черные очки, чтобы посвятить себя единственным занятиям, делающим существование выносимым: читать, писать, улыбаться парням, пожирать глазами девушек. Черт возьми, я знала, что не могла до конца заблуждаться, когда в Париже проводила большую часть дня, перескакивая из одного кафе в другое с рукописью в руках. Позвонить Полин, которая тоже перестала работать, и спокойно пообедать, пока все остальные бегут на работу. Оставить хорошие чаевые красивой официантке и не спеша потопать в пахучую берлинскую жару к ботаническому саду, усаженному цветами.

Порой мне становится интересно, какой вариант получше мне могли бы предложить. И я прекрасно чувствую, что ненависть, недоверие целого мира по отношению к девушкам-содержанкам обосновывается в основном завистью, провоцируемой их свободой. И нежеланием признать, что все это свободное время, это опьянение от постоянных прогулок, которые никто не запретит, стоят того, чтобы незнакомцы гладили твое тело или проникали в тебя. Этот вопрос нужно задавать не мне: мое мнение об этом уже составлено. О, я прекрасно понимаю, что мне могут ответить на эти аргументы: что я ленива. Что я выбрала легкий путь. Что он в этом гнусном компромиссе, в мерзком отказе от труда и упорства. Чтобы общество меня принимало, я должна проводить большую часть своего времени, утруждаясь в бутике. Заработная плата, что мне переводили бы скрепя сердце, позволила бы мне тогда читать, писать и заполнять мои ночи более или менее удовлетворительными, более или менее посредственными встречами. То, что я ухитряюсь работать и соблазнять одновременно, — это, по всей видимости, непростительное оскорбление трудолюбивому функционированию общества. Но, видя, что это же самое общество находит приемлемым, я с еще большим удовольствием заказываю очередное свежее пиво, которые выпью за здоровье всех шлюх на свете.

Мне трудно закончить эту книгу, и причина только в том, что мне неохота покидать Дом. Когда я нахожусь внутри него, я буквальном вижу, как книга пишется сама собой у меня перед глазами: все нюансы точны, нужное количество нежности и юмора, именно столько, сколько я себе воображаю темной ночью, когда не спится. В такие моменты мне кажется, что девушки слетели прямиком с цветных страниц, словно стая редких птиц, подлетевших к моим рукам настолько близко, что связь между ними и мной не могла не появиться. Но стоит лишь выдаться свободному деньку, когда, кроме как писать, и делать-то нечего, и я словно заколдована. Как курица-несушка, которая не может больше нести яиц, я не могу разродиться строчками. Все потому, что я поняла, что в тот миг, когда я закончу эту книгу, Дом станет мне больше не нужен. Они будут мне больше не нужны. И это заставляет меня возвращаться за новым глотком их кислорода. Моя кровь стынет, так как в момент пьянящего вдохновения я решила разобраться во всем самостоятельно.

Теперь же я прогуливаюсь в своем напоминающем сумку платье с округлившимся животом, задрав ремень под грудь, чтобы никто не упустил из виду, что я на пятом месяце беременности. В руке — книга Ромена Гари. Мои лучшие друзья, мужчины моей жизни, за исключением Жюля, — все полностью находятся в книгах. Я как никогда раньше наслаждаюсь их компанией, сидя на залитых солнцем террасах в состоянии внутренней радости, в которой целиком и полностью растворяется мое осознание собственного тела. Я мирно отпраздновала траур по сексуальной части своей личности. Теперь она живет только через мой живот: в нем я порой чувствую, как что-то двигается.

Представляю будущее, когда я снова буду худой, как все эти девушки, что окружают меня. Чувственность, эта ежеминутная навязчивая идея, теперь кажется мне далеким прошлым или странным, почти выдуманным будущим. Наверняка причиной тому скорее возраст, чем беременность. На меня находит сильная ностальгия по тем бешеным пробежкам по Парижу, когда каждый мужской взгляд был для меня как воздух. По тому, как они оборачивались мне вслед. Ровно как и я сама. Меня оглушала возможность, что… Я сходила с ума оттого, что, как мне казалось, они представляют себе. Это осознание своей плоти, этот бесконечный комфорт существовать и двигаться, эта любовь к себе. Взгляды, что я уносила с собой в глубину своего квартала, вся горя потому, что проплыла у них под носом, словно изящный запах. Внутренние тайные мысли о первом встречном, которого я больше никогда не встречу, и о тех, с кем я общалась каждый день, ожесточенная подрывная деятельность в борьбе за улыбку, что покажется мне более откровенной, чем обычно. Какой я себя от этого чувствовала всемогущей. Эта патологическая необходимость знать, что меня хотят, — худшее и самое сладкое из моих рабств.

Удивительно, как могу я сегодня настолько наплевать на это. Скажем лучше, что я отказалась от этого развлечения на время беременности.

Я заперта внутри самой себя, рядом со мной — книжка Ромена Гари. Я заливаюсь смехом. По истечении данного срока ваш билет не будет действителен. Какая тоска все эти обыденные людские заморочки, не так ли? Эта мания твердого члена, в то время как для соединения сердец, черт возьми, достаточно лишь любви, и сполна! Оргазм — ну да. Это так ограниченно, так узко. Часами изгибаться и тяжело дышать, просто чтобы кончить вдвоем, от руки другого, когда ту же работу можно блистательно выполнить самостоятельно. Столько шума ради простого спазма — любой благоразумный человек отказался бы от этого.

Теперь, когда секс кажется мне бесполезным занятием, надо сказать, что я, возможно, нахожусь в идеальных условиях, чтобы неожиданно столкнуться с отношениями беспрецедентного размаха. Все и вся назначают меня кандидатом, и я почти способна представить себе лицо того мужчины, ради которого я рассмотрела бы возможность оставить мужа и ребенка. Настоящая невозможная любовь. Наконец-то узнать, о чем говорю. Представляю себя сидящей на подоконнике и вздыхающей по мужчине, что лежит позади в кровати, пропитанной соками наших тел. Я совсем не знаю, как поступить. А за этим окном я снова вижу парижские крыши. Я чувствую в своей умиротворенной груди малозаметное дыхание той женщины, что вернется домой, окутанная запахом другого. Мои пальцы уже механически удаляют разговоры на фейсбуке. У меня ушла бы минута на то, чтобы все сломать и вновь стать такой. И, подумать только, этот тип наверняка уже существует где-то в этом мире и, возможно, ходит где-то в сотне метров от меня. Может быть, он даже проходил совсем близко, но увидел только беременную женщину. Чудесная ирония!..

За соседним столом расположились две супружеские пары, всем лет по сорок. Женщины разговаривают с одним из мужчин, другой же, тот, что скручивает себе сигаретку, вовсе неплох собой. В течение нескольких мгновений в моей голове происходит то, что бывает в голове у женщины, думающей о своем следующем любовнике. Он смотрит на меня: не должен бы, но все равно смотрит. Да и его жена не прерывает разговор, а он слышал все это уже тысячу раз. У него не спросят его мнения, потому что ему по барабану. На него плюнули, оставили в покое, чтобы он крутил свою сигарету. Эти четверо встретились на каникулах. Он с женой живет в Берлине, а другая пара приехала из Мюнхена. Да уж, по ним видно. Они познакомились в Испании, но не в той части Испании, где полно немцев, а на той стороне острова, где нет туристов: обе пары сняли виллу и ходили в один и тот же бар-закусочную. Обе женщины дружили в старшей школе — какое совпадение! И пусть они потеряли друг друга из виду на пятнадцать лет, выросли они, по сути, в одном и том же мире; они похожи друг на друга. Одна — блондинка, другая — брюнетка, но обе из одной категории красивых сорокапятилетних женщин: загорелые, накрашенные, в дорогущей одежде с претензией на раскованность, заметно ухоженные и с парой неброских украшений. Пьют они напиток Aperol Spritz. Эти женщины похожи на супруг врачей, адвокатов или каких-нибудь финансистов. Стой, да они, может, уже трахались все вместе. Во всяком случае видно, что они еще спят друг с другом, каждый со своим партнером. Это тип пар, которые хорошо ладят друг с другом в общем и целом и изменяют друг другу более или менее тайно, знаете ли, не желая задеть другого. Но тот, что крутит сигаретку, именно ему, кажется, было холодно всю зиму напролет. Может быть, он даже не думал об этом, но теперь с возвращением теплых деньков девушки прогуливаются по улицам полуголыми, и мысль о неразумном романе охватывает его, как медленное опьянение. Возможно еще, что дело в пиве: он пьет светлое пиво, как настоящий буржуй. Он из тех мужчин, кто хорошо занимается любовью с женой, но кого сводит с ума идея академического секса с другой — с незнакомкой.

В сущности, самым волнующим был не взгляд этого мужчины, а равнодушие, повисшее в воздухе. Дело в том, как разбегались взгляды, на миг встретившись. Понимание, что делалось это не специально. Посреди разговоров, ставших на время такими чужими, он смотрел на меня, а я — на него. И вот полная тишина. Стоило моргнуть, и на миг мы оказывались будто покинуты всеми. Нет, дело не в его взгляде, а в уверенности, что на тебя смотрят, и эта мирная уверенность шепчет тебе: читай свою книгу спокойно, я все еще буду здесь, когда ты поднимешь глаза. Я изучу тебя сполна, пока ты будешь притворяться, что меня не существует.

Venus in Furs, The Velvet Underground

Воображаемая плетка в руках Делили свистит в воздухе. Сегодня идет сильный дождь, и я в атмосфере предапокалиптического кокона восхищенно наблюдаю, как она разворачивает передо мной спектакль-ужастик а-ля театр «Гран-Гиньоль»:

— Что ты себе вообразил? Думаешь, что дотронешься до моей маленькой киски? Да, вот чего тебе хочется, ты хочешь, чтобы я дала тебе запустить свой отвратительный член в мою маленькую вагину? Опусти глаза, когда я с тобой разговариваю!

И я под впечатлением повинуюсь.

— С чего ты решил, что можешь поднять на меня глаза? Больной вроде тебя, который приходит сюда платить молодым девушкам, чтобы с ним обращались, как с говном. Ты мне противен!

Тут ее голос незаметно меняется, чтобы поделиться со мной руководством к действию:

— Можешь немного похлестать их. По члену, например. Не рукой, ну, по крайней мере, не в начале. Еще один хороший вариант — это уложить их на пол и пройтись сверху, выставив ноги по обе стороны. И на каблуках, ты должна быть всегда на каблуках. Выгодно тем, что так у них не получится не смотреть на тебя, и это даст тебе повод ударить их плетью.

Я вижу маленькие шелковые трусики кораллового цвета, натянутые в зоне бикини и дерзко прорисовывающие контуры толстых розовых губ, и этот хлыст, вновь и вновь. Он выглядит более чем натурально. Чувствую, как он касается моей шеи.

— Я разрешила тебе смотреть на мою вагину? Ты знаешь, что выводишь меня, когда не слушаешься? Извиняйся, мерзавец. Извините кто? Извините, мадам. Тебя не учили хорошим манерам? Будешь считать каждый удар вместе со мной, чтобы научиться оставаться на своем месте. А твое место — на полу с опущенными вниз глазами. Клянусь, что если ошибешься в счете, то я начну заново, пока твой зад не посинеет так, что ты не сможешь показаться жене. Я ясно выражаюсь? Теперь ты заставляешь их подняться и завязываешь руки за головой. Я разрешила твоему члену твердеть? Полоумный! Предупреждаю, что если снова возбудишься после наказания, то доиграешься. Извращенец! Ничто не раздражает меня больше огромного члена, у которого никто ничего не спрашивал. Что, думаешь, что я сяду сверху? Вот что ты задумал? Ну я-то отобью у тебя желание возбуждаться!

Делила снова садится и, широко улыбаясь, говорит мне:

— Любое его действие — причина для наказания. Загвоздка в том, чтобы приблизиться к нему чуть ближе к финалу. После того, как их полчаса мутузили, если они почувствуют твой зад или киску даже слегка, они сразу же кончат. Нужно просто помнить, что доминантша не трахается и, особенно, не отсасывает. Нельзя давать им что-то, кроме руки, никогда. И даже если это рука, вид у тебя должен быть такой, будто тебе противно.

— Я все равно не смогу сравниться с тобой.

— Ах, глупости. Я только что дала тебе базовую схему, с ней ты не ошибешься. И, к тому же, с этим французским акцентом.

Делила любезно имитирует передо мной мой экстравагантный немецкий. Я так и не смогла понять, издевается она надо мной или нежно подтрунивает, но, хоть она и в совершенстве пародирует высоту гласных и певучее звучание согласных, половина слов, которые она, изображая, вкладывает мне в уста, не знакомы мне. Но я не говорю ей этого.

— Естественно, — снова начинает она, — все проще, если у них есть какой-нибудь фетиш. Те, кто любит ноги, например, с ними легко. Заставляешь их лизать и гладить тебе ноги и в конце милостиво касаешься пальцами ног их члена, вот и все. За небольшую плату, если захотят, могут кончить тебе на обувь, без проблем.

— Как те, что хотят в зад, думаю.

— А вот это, знаешь ли, расслабляет меня. Именно так я больше всего чувствую себя самой собой.

Мне нетрудно это представить: Делила, трахающая своих клиентов со старанием, едва замечая веревочки вокруг талии, будто она вся сливается с фаллоимитатором. Она выбирает правильные слова, нужный ритм и, самое главное, надевает на себя маску безразличия, как все любовники из моих фантазий. Я с улыбкой решаюсь сказать:

— Так ты самую малость мстишь им, нет? В кои-то веки твоя очередь трахать их.

— Несомненно. Это очень естественно. Я давно трахаюсь и знаю, как это приятно.

Она в задумчивости давит свой окурок:

— Дай если бы я ничего об этом не знала! Когда они приходят сюда за этим, в сущности, разве они не хотят, чтобы им разнесли задницу?

— Думаю, да. Хотя не знаю, по правде говоря. Я всегда слышала, что, для того чтобы хорошо доминировать, нужно много любви и сочувствия.

— Да, рассказывай глупости! — трясет головой Делила. — Еще одна мужская выдумка, чтобы их жена ползала у их ног. Когда речь заходит о доминировании над мужчинами, я уверяю тебя, в любви нет нужды. Все гораздо проще. Что, думаешь, я люблю всех своих клиентов? Некоторые мне нравятся, но дальше этого не заходит. Они остаются мужиками, с которыми я не заговорю вне борделя. Нет, чтобы доминировать, нужно отсутствие всякой жалости. Эти мужчины хотят, чтобы им напомнили, что они ничтожны с этими их членами и их жалкой нуждой засовывать его в девушек. Потому как они забывают об этом.

Делила потягивается. На секунду зевок деформирует ее лицо, отчего оно становится нетерпеливым, а ее рот широко раскрывается, обнажая беспощадные зубы:

— Только вот женщины не забывают. Да как это можно забыть? Особенно нам.

Подходит время ее рандеву. Она убирает свой сотовый в чехол, к которому подвешен брелок в форме мишки.

— Честное слово, не знаю, как это происходит снаружи, но мне кажется, что в борделе все очень просто. Ты либо милая, либо злая. Все зависит от девушки, но мне приходится прилагать гораздо меньше усилий, чтобы быть злой, чем для того, чтобы быть доброй. Смотреть на них свысока и грубо разговаривать с ними — это почти автоматизм. Именно поэтому я хороша в Студии.

Именно поэтому она хороша в своей профессии. Дело в презрении.

Презрение! Я все еще думаю об этом, пока Янус, только связавший мне руки за спиной, рыщет в корзине для зонтов в поисках хлыста. Ну поглядите на это: мужик почти в два метра ростом согнулся над этой корзинкой и ищет незнакомый ему самому, согласно его россказням, предмет. С Янусом все происходит без сюрпризов: хлыст с тремя веревками или же другой — с плоской ручкой, похожий на мухобойку. На протяжении шести месяцев еженедельных встреч я ни разу не видела, чтобы этот мужчина пытался что-то поменять. Никакого соблазна попробовать многочисленные инструменты, забивающие ящики комода, да хотя бы другой хлыст. Например, тот — с рукояткой из бамбука, чья эффективность ошеломляет, в сравнении с другими приспособлениями, хорошими лишь для того, чтобы оставить розовый след на нежной заднице мещанки, возбужденной прочтением «Пятидесяти оттенков серого».

Каким бы заезженным ни был сценарий, Янусу не нужна ни помощь, ни развитие событий. Было время, когда я заранее выкладывала на столик подходящие мне наручники, веревки, презервативы, два его любимых хлыста, пока он усердно принимал душ. Он возвращался в чем мать родила, а я ждала его раздетая, с улыбкой образцовой сотрудницы на устах. Смотри, я уже все подготовила. В попытке все предусмотреть я выключала большое освещение, оставляя только полусвет от красных лампочек, как обычно делал он сам. Ставила музыку, выносила козла на середину комнаты, как на уроках физкультуры, клала полотенце на скамью, где обычно заканчивалась наша сессия. В процессе, связанную, меня смущало, что он прерывается, чтобы отыскать аксессуары, разбросанные остальными по всей Студии. У меня складывалось впечатление, что наш беспорядок стоит ему драгоценных секунд. Но в ответ на эту деликатность на лице Януса появлялась виноватая улыбочка благодарности, и в конце концов я поняла, что лишаю его удовольствия поискать самому.

Что эти потерянные минуты были для него изящным и необходимым разбегом. Тишина, полная колебаний, тяжелая, словно перед бурей, прерываемая только выдвиганием и задвиганием ящиков и звуками медленных шагов, придавала веса тому, что произойдет. Как же ликует этот гурман при мысли, что я томлюсь в ожидании. Отсрочка, постоянное оттягивание времени — вот оружие великих доминантов, доступное для простых работяг, посещающих бордель. Играясь от нечего делать своими запястьями, закованными в наручники, я понимаю, что, если бы действительно хотела освободиться, ничто не смогло бы мне помешать. И уж точно не Янус, который ни за что не завяжет узел, не убедившись предварительно, что мне не больно и кровь циркулирует. От этой вежливости я еще лучше к нему отношусь. Это факт: со мной не может случиться ничего ужасного. Правда, по этой причине он теряет в реалистичности. Если честно, со мной вообще ничего не может произойти. Единственное, чем я рискую, так это немного возбудиться, когда он заходит в мой рот глубоко и ожесточенно, а его возбуждение достигает критической точки. Он держит меня за волосы в районе затылка, и это единственный момент, когда Янус выглядит непокорным, когда непроницаемые черты его лица идеального дурачка, играющего в палача, вдруг подергиваются так, что могут испугать любую девушку, кроме меня.

И от этого его простые, детские радости в Студии становятся только более трогательными. Раскрутить веревки, опустить трусики, которые я перестала снимать сама, с тех пор как поняла, как ему нравится раздевать девушку, лишать ее застенчивости. Пусть перед ним и проститутка, для которой застенчивость стала лишь притворством, собранным по кусочкам на основе давнишних воспоминаний. Нажать на рукоятку, чтобы мои руки поднялись над головой, — вот наслаждение короля. Почти такое же, что он получает, хватая меня за подбородок и заставляя смотреть ему прямо в глаза, и я старательно выполняю это задание, усиленно дрожа и яростно выворачиваясь. В его глазах — бездонная пустота, небытие. И я должна признать, что у Януса талант: если бы все дело было только во взгляде психопата, у всех начинающих доминантов было бы чему у него поучиться. Янус мало говорит: он понял, как эротично молчание. Когда он приказывает, то делает это коротко, тихим голосом, подчеркивающим величие немецкого языка.

Есть еще кое-что, что он делает отлично. Крохотная, неменяющаяся деталь, которую он практикой отточил до совершенства, — переход между предварительной игрой и тем, что я бы назвала воронкой. Презерватив лежит наготове в коробке для мелочей в форме ракушки на столике. Янус начинает развязывать мне руки. Я показываю свои страдания на публику, массируя запястья и слабо постанывая, чтобы изобразить смесь облегчения и страха, словно провела в плену несколько часов (у нас же ушло восемнадцать минут, я считала). Значит, на колени. Он разворачивается, весь такой серьезный, и отправляется искать презик.

И гениально — он кидает его к моим ногам нарочито презрительным жестом. Не знаю, горд ли он своим перформансом, но эта часть игры — самая достоверная. Чтобы отрепетировать эту сцену как следует, ему понадобилось время. От одной встречи к другой он совершенствует то, как приближается ко мне, отрабатывает эту резкую подачу, чтобы иметь вид человека, с которым не поспоришь. Я бы хотела быть под стать этому короткому, неизвестному порыву, приводящему его в такое состояние, вытащить из своих закромов реакцию, которая придала бы его фальшивому отвращению дополнительную глубину, но мне на ум не приходит ничего лучше, чем многозначительно промолчать, опустив глаза и плечи. Я лихорадочно рву упаковку, словно отказалась от попыток сбежать от заслуженного наказания. Как только я заканчиваю натягивать на него презерватив, можно забыть про всякие сюрпризы. Даже это подобие доминирования и то рушится. Презерватив, а с ним подсознательно возможность оргазма, позволяет Янусу ослабить хватку. В этот момент он уже на краю пропасти. Он хорошо организован: ему даже не нужно смотреть на часы, чтобы понять, что осталось пять-десять минут. И его маска спадает по щелчку пальцев, как кожа ящерицы.

Все это смешно, однако ничего достойного презрения в этом нет. Лицо его становится красивым, когда он сдерживает этот момент. Однажды вечером Бобби, выходя после встречи с ним, сказала мне со смехом, что он становится по-настоящему красивым, когда кончает. Действительно, он становится красивым — от убийственного шарма очень мягких мужчин в момент потери контроля над собой, когда на их лицах со скоростью света проносится импульс удушенной смерти. И эта интригующая тишина, когда он медленно передвигается во мне, сжимая и разжимая свои пальцы. Сразу после этого, скромно заворачивая потяжелевший презерватив в бумажное полотенце, он спросит: «Все хорошо? Не слишком было трудно?»

Нет, я не презираю Януса. У этого парня нет желаний, идущих дальше, чем поддаться своей маленькой фантазии о девушке, которая отказывает ему. Янус вовсе не похож на тех, кого мы презираем в Студии. И это легко, когда мужчина привязывает вас как попало своими неловкими пальцами. Даже легче, чем находиться на нужной стороне кнута, как Делила.

Вот, например, Олаф. Олаф — специалист по убитому времени. Мы недоумеваем, зачем требовать музыку Сати для фона, приходить одетым с иголочки, переворачивать Студию вверх дном, разыскивая самые экзотические инструменты, если по истечении двадцати минут его активность медленно сходит на нет. Мужчина записывается на десять часов вечера, мы вполне законно предполагаем, что у него был весь день на то, чтобы подумать, чего же ему хочется, — но нет.

Обычно мое милостивое настроение испаряется довольно быстро, пока я, привязанная как попало, жду, что у него появится хоть какая-нибудь идея. Не нужно быть специалистом садомазохизма, чтобы догадаться, что он ничегошеньки в этом не понимает. Некомпетентность, возбуждение и желание, чтобы все прошло наилучшим образом, делают его криворуким. Какой толк, что он портной по профессии: узлы он завязывает слишком слабо или слишком туго. От этого хочется либо смеяться, либо врезать ему. Он добрый малый, да и я сама слишком добрая, поэтому я разрешаю ему привязать себя за шею, хоть и постоянно боюсь потерять равновесие и закончить повешенной, как Дэвид Кэррадайн, — незавидная участь. Спорим, что с его техникой и количеством времени, потраченного на завязывание узлов, я успею умереть пять раз, пока он сообразит, как освободить меня.

Даже его манера шлепать по заднице выдает нехватку техники: ему самому больнее, чем мне. Он быстро выдыхается и остается не у дел. Я раздраженно смотрю, как он с трудом барахтается в протоколе доминирования, в которое ввязался по собственной воле. Он ломает голову так неприкрыто, что мне самой становится неудобно. И так как он всегда приходит под конец моей смены, когда я уже истратила все терпение на других клиентов, мое смущение быстро превращается в бешенство. Или в презрение, раз мы об этом. Олаф, пупсик мой, дорого все-таки выходит: двести евро за то, чтобы выглядеть новичком! А он стоит как неприкаянный и думает, каким же должен быть следующий этап. Нет бензина — остановимся.

— Что мне теперь делать с тобой?

— Что тебе теперь делать со мной?! — плююсь я через плохо затянутый кляп.

— Чего тебе хочется?

Полностью привязанная, я ошарашенно таращусь на него:

— Но… я не знаю!

— Хоть какое-нибудь предложение?

— Но… нет, ну честно, нет у меня предложений! Я же тут в подчинении!

Олаф почесывает черепушку. Мало того, что я не помогаю ему, но я еще и осуждать его буду скоро, поэтому он, вооруженный гибкой плетью, использовать которую не решается, начинает прогуливаться по Студии со мной на поводке. Даже с запястьями, связанными за спиной, и щекой, касающейся теплого линолеуму, нельзя сказать, что я нахожусь в прямо-таки самой некомфортной позиции.

— Ну тебе же должно чего-то хотеться, — замечает он, присев на край скамейки и натянув поводок с другой стороны. Сидит он как старичок, остановившийся в общественном парке, чтобы его собака могла покакать.

Даже вне Студии наивно спрашивать у проститутки, чего ей хочется. Как и любой другой работяга, проститутка ответит, что ей хочется «на каникулы». В Студии же пресыщение всем принимает другие размеры. Я не особо сгораю от желания быть исхлестанной, и мне не хочется втихую шевелить пальцами ног и рук, чтобы избавиться от мурашек по всему телу. Я милостиво соглашаюсь на это, потому что это игра, только вот не надо заставлять меня проявить инициативу. Кто-нибудь уже слышал о господине, спрашивающем мнение у своей подчиняющейся партнерши? Или о доминанте, у которого кончились идеи? В таком темпе Олаф скоро начнет готовить себе шпаргалки для зубрежки накануне своего визита.

— Хочешь, я развяжу тебя и дам связать себя?

— Ну… нет. Я тут рабыня. К тому же я совсем не умею доминировать.

И главное, черт возьми, нельзя меняться ролями вот так, наугад, от отсутствия вдохновения. Нельзя требовать от проститутки компенсировать недостаток творческого потенциала клиента, особенно в Студии, где правила обговариваются заранее. Есть девушки вроде Маргарет, способные и на то, и на другое. Ее бы привела в восторг идея перехватить хлыст в свои руки. Она была бы рада заставить его искупить свою неловкость вот таким образом — спонтанно. Однако Маргарет — хамелеон публичного дома, одаренный ну просто восхитительной способностью адаптироваться. Хуже работника для Студии, чем я, не найти: когда мне дают роль, я не предпринимаю никаких попыток выйти за ее пределы. Моя инициативность засыпает, как старый кот перед камином. Но Олаф тонет и тащит меня за собой, так что мне приходится вздохнуть:

— Ну не знаю, почему бы тебе не попробовать бамбуковую трость?

Я дарю себе немного спокойствия и с радостью громко считаю вслух для Олафа, который перестал скучать. Когда он брызгает спермой мне на бедро, на смену раздражению приходит облегчение. Я даже оживляюсь. На часах видно, что нам осталось еще четверть часа, и я извиняюсь перед ним:

— Знаешь, все можно попробовать, но ты должен предупредить меня заранее. Если хочешь меняться ролями, я должна подготовиться к этому: я не могу прыгать от подчинения к доминированию вот так.

— Нет, все было отлично!

Олаф вежливо вытирает сперму с черного линолеума. Я замечаю, что он капнул немного мне на чулок, но он мой последний клиент, и я не драматизирую. В отличие от него, я не запачкала себе костюм, в котором мне придется ехать домой через весь Берлин.

— Выкурим по одной? — предлагает он, свалившись в длинное кресло, стоящее напротив козла.

После оргазма Олаф больше не вызывает презрения. Он образован, интересен, у него красивые черты лица. Открывая окна, я вдруг вижу его и Студию такими, какие они есть на самом деле: маленькая комната, которую наш разнорабочий обтянул искусственной кожей черного цвета, со стенами, наивно увешанными наручниками и колодками. Эти приспособления смотрятся угрожающе, но мы слишком часто полируем их антибактериальным спреем, чтобы продолжать бояться. Когда шайбы путаются или заедают, для починки приходится вызывать рабочего посерьезнее. В ожидании его прихода домоправительница вывешивает табличку «СЛОМАНО» на двери. Что до «Гимнопедий» Сати, неслабо прибавленных, они все равно плохо приглушают урчащие звуки труб в ванной, находящейся по соседству. Мы отчетливо слышим, когда кто-то из клиентов полощет рот. Когда я зажигаю сигарету, сквозь щель внизу двери до нас доходит немного приглушенный звоночек из коридора. Для проформы Студия герметично закрыта, но на всякий случай дверь изобретательно позволяет любому шуму просачиваться. То, что там происходит, не ускользает ни от кого: ни от девушек, ни от домоправительниц, которые за долгое время научились инстинктивно отличать поддельные завывания от фальшивой боли от гораздо более подозрительной тишины. Янус и Олаф наверняка не в курсе, но именно с этим стоило бы поиграть, чтобы напустить страху. Стоило бы поэкспериментировать с моментами затишья, убеждая девушку, что всего лишь за несколько секунд с ней может приключиться большое несчастье, и подкрадется оно безмолвно.

Вот уж кто мог бы показать всем остальным, так это Герд: одно его имя способно всколыхнуть наше заведение. Как правило, он записывается заранее, но порой ему случается прийти спонтанно: хочет удивить нас или чтобы мы удивили его, и тогда дружеская конкуренция тихо разобщает нас на время «презентаций…». Все те, кто соглашается работать в Студии, не обращая внимание на занимаемую там по обыкновению позицию, толпятся в коридоре, поправляя волосы руками. Дело не в деньгах, потому что Герд не оставляет больше чаевых, чем кто-либо другой, и не скажешь, что его внешность компенсирует все остальное. Со своим большим портфелем и длинными шерстяными пальто, которые зрительно укорачивают его рост, Герд напоминает эдакого старого семейного доктора, присутствовавшего при рождении каждой из нас. Однако, когда домоправительница открывает ему дверь и, радостно журя, будто актриса в роли влюбленной дурочки, помогает ему нести розы, что он приносит всем без разбора, слух о его появлении быстрым шепотом разносится по всему Дому: Герд!.. Герд пришел… Нет, без предварительной записи!.. Слух доходит до зала, и от внезапного волнения чулки начинают шуршать на пяти-шести парах разгоряченных бедер. Звонит телефон, но всем наплевать, и какая-нибудь несчастная расстроенным голосом заявляет: «У меня уже назначен клиент…»

За все то время, что он ходит сюда, Герд догадался о хитрости с занавесками. И пусть из коридора он не может разглядеть ничего, кроме теней и туфель Биргит, немного выступающих наружу, он поднимает шляпу и, глядя в нашу сторону, здоровается с коридором движением подбородка. Его розы всегда красивы, одет он — не придерешься. Ему характерна молчаливая любезность: результат — даже самые щепетильные из нас забывают, что ему как минимум тысяча лет. Но самое главное — Герд знает свое дело. Любая из его счастливых избранниц подтвердит. Любая, кроме Делилы, которая не даст подвергнуть себя гнету ни за какое золото в этом мире и, надо сказать, пропускает кое-что стоящее.

Может, она боится его портфеля. Мы все боялись его. Я помню нашу с ним первую встречу. Герд специально попросил маленькую сиреневую комнату в глубине коридора, ту, что дальше всех. Оттуда мне было слышно все, что происходило с девушками, но сама я была связана таким образом (шея привязана к рукам, а они — к щиколоткам), что невозможно было издать ни малейшего предупредительного звука. Понемногу я стала ощущать тревогу. Я смотрела на него краем глаза с низкого шкафа, окруженного шторой, на который Герд поставил меня в буквальном смысле этого слова, а он, возбуждаясь, смотрел на меня. Вид у него был непроницаемый. Он явно прекрасно отдавал себе отчет в том, насколько тяжело мне было дышать. Через несколько секунд я бы обессилела и, возможно, задохнулась бы. Мне показалось, что вот она — конечная станция. Никогда еще трагический конец не казался мне таким близким. Ну, хотя бы, думала я, меня найдут в теплом и гостеприимном месте. Здесь будет по меньшей мере одна заплаканная домоправительница, которая объяснит моим родителям, что мы следим, мы внимательны, но у нас не получается быть повсюду.

Я вытаращилась на Герда глазами бешеной лошади. У меня сжимало горло от желания сказать ему: отвяжи меня, отвяжи, я сейчас упаду. Теперь он ходил вокруг меня почти впритык, и кончики его холодных пальцев гуляли по моей коже. Я закрыла глаза, чтобы не видеть своей собственной смерти, в то время как он шептал мне на ухо «Успокойся», и я почти поверила, что это был последний звук, который я слышала в своей жизни. Герд казался ангелом смерти, пытающимся успокоить меня, пока я испускала свой последний вздох. Ноги отказывали мне. В сознании у меня промелькнули все те прекрасные воспоминания, что, должно быть, мелькают там перед самой смертью: дом в Ножане, закат солнца на пляже в Сент-Максиме, улыбки любимых мужчин. Времени, в сущности, всегда недостаточно, или же слишком много приятных воспоминаний в голове. Но тут Герд одним взмахом руки развязал узел, соединявший мою шею с крючком на потолке, и я, как посылка, упала в его руки, которые неожиданно перестали казаться мне такими уж хилыми. Мое сердце билось так сильно, мне было так страшно, что я почувствовала, как волна благодарности и подобострастия по отношению к этому мужчине захлестнула меня, так бывает, когда слезы подкатывают к глазам. После он принялся больно обматывать веревками мои груди, будто делал замысловатое макраме. Мои колени были на одном уровне с ушами, и я чувствовала себя безвольным куском мяса, но что-то прислужническое и абсолютно тупое во мне пускало слюни при мысли о том, что же Герд сделает дальше. Я могла бы рассердиться, как это бывало со мной очень часто, видя, как он надевает перчатку из латекса, прежде чем запустить в меня свои пальцы. Сколько их? Не знаю. И даже если бы я захотела посчитать, наволочка, которую Герд нацепил мне на голову, делала меня слепой и глухой по отношению ко всему: к моему жиру, выступающему между веревками, к моему внешнему виду, к стыду, который я бы испытала, если бы рассеянная домоправительница открыла дверь. Все, что я помню, что кончила так сильно, что прикусила язык до крови. И потом, увидев меня, возвращающуюся в общую комнату с красным лицом, Эсме и Хильди расхохотались: «Все в порядке, Жюстина? Немного шнапса, чтобы прийти в себя?»

Покраснела я, однозначно, не от гнева и не от утомления. Странным образом у меня, привыкшей без малейшего намека на смущение прогуливаться нагишом в окружении этих женщин, сработал рефлекс укутаться в плед, будто мое тело так и орало об удовлетворении. В том, как порозовели мои щеки, было что-то интимное, и дело было далеко не только в моей наготе: мне хотелось остаться наедине с самой собой и помечтать, заснуть глубоким, как смерть, послеобеденным сном. После этого дня, как и все остальные девушки, я отслеживала появления Герда в борделе.

Герд, кстати, не рискует вызвать у нас презрение своими речами: он просто не разговаривает. Несколько фраз в самом начале ради должной вежливости вот и все. Отважный мужчина. Он принимает душ, доводит девушек до оргазма со страшной эффективностью и отправляется восвояси, освободившись от роз, двухсот евро и своей спермы, которую ни разу не видела ни одна из нас. Ему вполне хватает спектакля с женщиной в оргазме, у которой просто выбора не остается, которая сдалась. И после он довольствуется своей маленькой ручкой: мы даже и не думали, что она способна на подобное. В этом небольшом старичке есть какое-то благородство. Как-то утром мы пели ему оды на кухне: Хильди, Таис и я. Он в это время мучал Бобби (которая не заслужила этого, потому что в любом случае кончает от малейшего прикосновения). Делила, зашедшая выкурить сигарету, слушала нас, а потом стала скрипеть зубами:

— Вы все просто смешны с этим типом, годящимся вам в дедушки. Нет, да вы видели его портфель? Я бы взяла плату даже за то, чтобы дотронуться до него. Вы ни разу не задавали себе вопрос, в какое количество девушек он запихивал все эти игрушки? Мерзость. Кто знает, вдруг он ходит во все отвратительные бордели этого города, а вы, стоит ему прийти сюда, чуть ли не с ума сходите, чтобы он пошерудил в вас вибратором, который только что вынул из дешевой проститутки, зараженной хламидиозом.

— Он все чистит у нас на глазах, — отвечает Хильди. — У него с собой бутылочка с антисептиком.

— Да, его бутылка… Кто гарантирует тебе, что там не просто вода?

— Ты и твое желание покривить душой!.. Он надевает презерватив на все секс-игрушки, а еще сам надевает пластиковые перчатки всегда, когда может.

— Я ему не доверяю. Он сбрендил, этот тип. И к тому же он не оставляет ни евро на чай.

— Да, но он доводит нас до оргазма, — говорю я, решительно настроенная сражаться за честное имя Герда.

Делила пожимает плечами:

— Мне не нужен старикашка, чтобы найти свой собственный клитор, дорогуша.

Этому комментарию не удается испортить мне настроение, но я отчетливо вижу, что Делила обижается на наше единодушие и особенно на то, что в наших беседах нет ни капли насмешки над Гердом. Это против естественного порядка вещей, чтобы проститутки вдруг тепло отзывались о мужике, который принуждает их. Это пошатывает ее представление о профессии: парни — это одно, клиенты — другое. Презрение Делили распространяется на само понятие мужского пола. Только ее любовь к ним конкретно спасает ее молодых людей, и эта любовь пропорциональна ненависти ко всем тем, кто платит.

Jack on Fire, The Gun Club

Какой сладкой иногда может быть обратная дорога! Летом, когда небо, полное звезд, показывается между уродливыми зданиями, окрашенное в цвет фиолетовых пузырьков. Выходя из дома, я бываю в таком приподнятом настроении, что готова здороваться с людьми на улице. И вот, как и каждый вечер, я жестом руки приветствую хозяина соседней турецкой закусочной, который прекрасно знает, чем занимаются эти красивые, слишком накрашенные клиентки, всегда заказывающие донер без лука. И что с того?

Как же я люблю свой маленький вагончик в берлинском метро. Нет ничего более пьянящего, чем знать, что ты, проститутка, сидишь посреди этой толпы респектабельных людей, а те ни о чем не догадываются. Потому что, пусть я и отношусь к своей работе с известным прилежанием, в такие поздние часы в этом квартале города я часто больше кого бы то ни было похожу на студентку. Представьте себе! В то время как я провожу целый день в ночной рубашке и на высоких каблуках, с решительно откинутыми за спину волосами и с большим количеством туши, чем нужно, для меня роскошь снова натянуть на себя чуток растянувшиеся джинсы, бесформенный свитер, мои облезлые тенниски Bensimon и собрать волосы в высокий неблагодарный хвост. В эти минуты мне нравится смотреть на других девушек, которые едут на вечеринку и, кажется, прилагают бешеные усилия, чтобы походить на собственное представление о нас — проститутках.

И у кого же легкие нравы, дамы и господа? У них с их настолько узкими и облегающими промежность джинсами, что никакого воображения больше не нужно, или у меня, преспокойно читающей книжку и выражением лица напоминающей нянечку? Я раздаю вежливые улыбки старушкам, кучкующимся рядом со мной. Видимо, я кажусь им более надежной соседкой по сравнению с группками напудренных девчонок, опустошающих бутылки пива Berliner Kindi, прежде чем их выгонят из клуба Berghain. Этот смутный запах мужского пота может исходить только от них. Должно быть, он въелся в их чересчур длинные волосы. Они шумно смеются, и это заглушает мою музыку. Я вижу, как крохотные старушки поднимают брови: молодые женщины сегодня разучились вести себя. А я своим заговорщическим видом подразумеваю, что это молодость и нужно как-то ее пережить.

Как читать в таких условиях? Я чувствую себя суперменом в гражданской одежде, я только что спасла мир, а всем единодушно наплевать — и мне интересно, в курсе ли люди вокруг. Макияж не может выдать меня, ведь я умылась перед выходом с работы, однако мои глаза до сих пор хранят смелость борделя, раскованность, которую можно принять за дерзость. Сама я только что слезла со своего последнего клиента и прекрасно знаю, что это еще чувствуется. Это потихоньку затухает во мне, очень медленно, если предположить, что такого рода вещи вообще могут во мне погаснуть. На линии U7, кроме старикашек, всегда краем глаза посматривающих на девушек, ездят исключительно засыпающие старушки. Когда Бобби и Таис возвращаются домой тем же путем, они выходят на «Иоркштрассе», подмигивая мне. Но самый интересный путь лежит через линию U1: именно здесь мое бордельное опьянение впитывает веселье толпы, забуривающейся в метро в Кройцберге. Шанс примерно один из трех, что в куче молодых жителей Берлина, использующих метро, я встречу своего клиента или нашего общего клиента с Полин (пара француженок чаще привлекает бедных молодых артистов, чем деловых мужчин с Запада). Тогда как я узнаю их всех тотчас же, им для этого нужно больше времени. Мужчины украдкой кидают на меня взгляды, пытаясь установить связь между волосами, которые я собираю в такой хвост перед тем, как наклониться над ними и отсосать у них, и книгой на французском языке, что я вот уже несколько минут читаю лишь по диагонали. Как Вернер, например: он садится в метро на «Халлешес Тор». Сорок восемь часов назад он кончил мне на лицо, и мы оба вспоминаем об одном и том же, но если он от этого краснеет, то я просто улыбаюсь ему в ответ. Я прикасаюсь к краю моей смешной шапки вместо приветствия. Вернер делает знак подбородком. После каждый из нас вновь погружается в чтение своей книги: в моем случае — это Золя, а он утыкается носом в справочник по работам Ле Корбюзье.

Посмотри на меня, милый друг. Оторви глаза от телефона. Не опускай их под давлением откровенного взгляда, если осмелишься. Ну как в глазах такой девушки в шапке, как я, может читаться столько всего? Я скажу тебе: это потому что я трахалась весь день. Я доводила мужчин до оргазма с четырех до одиннадцати и, по правде, могла бы продолжить, если бы захотела. Может быть, я и хочу, между прочим говоря. Я знаю в точности, с чего начать, чтобы в итоге ты стал умолять творца не дать мне сожрать твою душу.

Ох, у меня никогда не было такой мирной и порочной связи с мужчинами, как те, что строятся в метро с абсолютными незнакомцами. Я вышла с работы измотанная, думала, что во мне больше нет места для чувственности, но в голове у меня и сейчас играет Девятая симфония Бетховена, как в финальной сцене «Заводного апельсина». Она буквально орет, пока пассажиры метро, голые и покрытые жемчужным потом, делают друг с другом неописуемые вещи.

Words of Love, Buddy Holly

Я в Доме. Стоит раннее розовое утро.

Сара зевает, заталкивая всякую всячину в свой шкафчик. Бобби наклоняется, чтобы подобрать свою обувь: она садится на корточки без всякой грации, и ей абсолютно наплевать на открытые чужим взорам телеса. Они трогательны, как телеса женщины, едва поднявшейся с любовного ложа, которой как минимум на какое-то время наскучивает игра в обольщение. Биргит складывает полотенца в ванной комнате: она надела наушники и слушает радио. Обутая в тапочки, я тащусь на кухню, чтобы приготовить кофе, но Паула, явно пребывающая в бешенстве, уже взяла эту миссию на себя. Только раздавшийся звонок отрывает нас от ее жалоб — это ее первый клиент, который, по всей видимости, хотел быть пунктуальным. Он, не двигаясь, уже ждет Паулу в Зеленой комнате.

Она агрессивно и с потрясающей вульгарностью закуривает Winston и, хмуря брови, делает первую затяжку, а после набрасывается на меня:

— Просто выводит из себя, когда они вот так приходят вовремя. Ты ничего не можешь сказать им: везде написано, что мн открываемся в десять. Но я только пришла! Сразу спрашиваешь себя, не шел ли он по пятам за тобой по лестнице. Сейчас, задумавшись об этом, я уверена, что слышала его!

— Невыносимо, — добавляю я с понимающим возмущением, довольная тем, что моя первая встреча назначена только на полдень.

— Уже оттого, что им хочется трахаться с утра, до работы, можно опешить. С женой еще ладно: она лежит рядом с тобой в постели, только руку протяни. Но заскочить в бордель перед тем, как поехать в офис! До меня не доходит, хоть я и стараюсь, черт, это выше моего понимания. Утром тебе хочется, не знаю, спокойно выпить кофе, почитать газету! Прийти в полдень, урвав время от обеденного перерыва, ладно. Но приходить ровно к открытию, просто потому что ты имеешь право так поступить!.. Что он себе вообразил, что я с утра до вечера хожу в подвязках и на высоких каблуках?

Честно сказать, я уже забыла, в какой одежде она пришла. Ее каре еще не было уложено, и она нацепила туфли, как тапочки. Смотря на Паулу, можно было представить, что она живет в подвязках и на высоких каблуках. Сейчас кажется, что ее только вытащили из кровати.

— Не успела я отворить дверь, как Биргит накинулась: «Тебя ждет клиент». Мне пришлось побыстрее переодеться и накраситься, к счастью, я приняла душ дома, потому как мыться ради него я бы и не подумала.

Она с еле скрываемым раздражением широко раскрывает свои маленькие, оттененные краской глаза:

— Да, потому что я подсмотрела в замочную скважину — хотела увидеть его рожу! Интуиция именно это мне и подсказывала: я была уверена, что это он. Прибить могла бы этого типа. Он нежный, клеится к тебе, с ним невозможно, уходит уйма времени на то, чтобы дать ему понять, что надо бы и честь знать, да поживее. А как же мой кофе?

— Да попей ты кофе! Десять пятнадцать — это десять пятнадцать. Как с почтой. Вот попробуй прийти на почтамт раньше времени.

— Кофе будет только через десять минут, а я не могу ждать, зная, что он тут, положил свои малюсенькие ручки на малюсенькие бедра и сверлит взглядом дверь. На меня это давит. Лучше уж отвязаться от него побыстрее. Но могу сказать тебе, что меня бесит такое поведение. У меня тоже есть своя жизнь по утрам.

И, раздавив сигарету в чистой пепельнице, Паула с кислой миной снова надевает свои туфли. На секунду она замирает на корточках, и дым соблазнительно вылетает из ее изумительных ноздрей, этакий выдох прекратившего борьбу человека.

— Когда день начинается вот так, не буду говорить тебе, сколько времени после у меня уходит на то, чтобы вернуть себе хорошее настроение.

Между шторой и кухонной дверью я вижу, как она шагает впереди своего клиента по направлению к ванной комнате, а тот, большой мальчик, с обожанием смотрит на нее. Ему не видно, как она хмурится поверх обязательной рабочей улыбки. Пока он моется, Паула заполняет бланк посещения, вздыхая:

— Он хитер, зверюга: принес мне подарочный сертификат в торговый центр KaDeWe. Ну это мило с его стороны. Только теперь у меня вдвойне плохое настроение. Во-первых, потому что так оно и есть, а во-вторых, потому что не до конца могу на него сердиться.

Он уйдет из борделя довольным, как всегда. В буквальном смысле этого слова. И по тому, как Паула будет хохотать на балконе с Геновой, окутанная поднимающимися вверх клубами дыма и ароматом кофе, можно будет заключить, что в итоге этот клиент забудется, как и все остальные. Они раздражают и волнуют нас, пока находятся здесь. Но как только за ними захлопывается дверь, кажется, будто они никогда и не существовали.

Tainted Love, Gloria Jones

Порой бывает трудно притворяться, что забываешь, что такое проституция. Смотришь на эти двигающиеся тела у себя между ног, слушаешь чрезмерные, измотанные звуки от усиленной работы, которые мы издаем, даже не задумываясь, и понимаешь, насколько все это, в сущности, абсурд.

Я хотела написать — чувствую это на кончиках своих пальцев, — что наше изнеможение должно быть похожим на усталость нянечки, которую заставляют беспрерывно играть с чужими детьми и потакать всем их прихотям, сдерживая то, как она сыта всем по горло. Бог свидетель, для меня оба занятия требуют одинаковой нешуточной энергии, одинакового отрешения. Но я сильно сомневаюсь, что на этой планете существует усталость, сравнимая с усталостью проститутки, даже среди профессий, больше остальных требующих физической отдачи. И это не говоря об умственной энергии, мобилизуемой для того, чтобы поддерживать беседу с восемью разными мужчинами, быть одинаково любезной и улыбчивой с каждым из них, а для этого нужна титаническая энергия!

Никто не знает, насколько голова соединяется с телом после восьми мужчин, насколько устает вагина. Никому не понять, что значит открывать эту вагину по заказу и сдерживать гнев при каждом ударе мужской задницы: каждый раз, когда член бьет по ее дну, как новый удар кулаком по лицу насмерть забитого человека, потерявшего способность двигаться и чувствовать. По правде, мы перестаем что-либо чувствовать. Или чувствуем только плохое: то, что осталось от бодрствующих нервов, отныне передает мозгу только сигнал о вторжении, дискомфорт, грозящий стать мучительным, примерно такой, как был в эпоху, когда не существовало интимной смазки. И это — насилие над самим собой тоже, самоотречение, с которым ты вводишь внутрь себя смазку, чтобы эта штука входила туда вопреки всему, чтобы подавить автоматические рефлексы сжатия мышц. Чтобы хотя бы та улыбка сохраняла свой блеск, когда лицу уже тяжело улыбаться. Мы, женщины, сами навязываем себе это насилие, повторяя, что эта дырка уже сделана, что сделана она именно с этой целью и, даже если для тебя это уже восьмой раз за сутки, для него — это кульминация дня. Другой не будет. Подумай о нем, подумай о нем, потому что мысли о деньгах не утешают. Это умение жертвовать собой толкает нас на то, чтобы подставить другую щеку, чтобы хоть один из нас был счастлив.

Почему я задумалась об этом именно сегодня? Да потому что запуталась в своем расписании и вместо того, чтобы прийти к двум часам, как я сказала домоправительнице, я пришла ровно в десять утра. За то время, что мне понадобилось, чтобы осознать свою ошибку, встречи со мной расписали вплоть до самого конца смены, и с учетом того, что в последнее время я часто отменяла, у меня не хватило наглости начать менять расписание без всякого резона. Смена длиной в одиннадцать часов — мои сестры, работающие в кафе, сказали бы, что это пытки, но, когда ты работаешь в публичном доме, к этому ощущению добавляется впечатление, что весь мир решил проявить по отношению к тебе полную бесчеловечность. В первую очередь это мужчины, но отнести сюда можно и домоправительниц, из благих побуждений загрузивших меня работой.

На кухне я встречаю Генову, которая только начала свою смену. Она не спеша наносит макияж, рассматривая свое отражение в маленьком двухстороннем зеркале, подвешенном над столом. Я курю, сидя напротив нее, тихо восхищаясь многочисленными этапами ее преображения. Сначала она наносит медного оттенка основу для макияжа. Можно было бы подумать, что на ее светлой коже этот оттенок будет слишком бросаться в глаза. Однако вопреки всем ожиданиям ей идет: у нее целая коллекция губок и кисточек, которые превращают два брызга тонального крема в незаметную вторую кожу. Мне бы так никогда не удалось. К тому же она параллельно разговаривает: насколько же естественной должна быть для нее эта процедура! Она делает это так же непринужденно, как я скручиваю идеальный косяк, но это, если уж на то пошло, не решает проблему с цветом моего лица.

— Как дела, Жюстина?

— Хорошо, как у тебя?

— Все отлично, ничего не меняется.

Она быстренько подводит карандашом брови. Похоже на переодевание маленькой девочки в ведьму. Тут есть и серый цвет, и черный, и коричневый — широкими плоскими мазками она творит настоящее чудо. Должно быть, все дело в этой странной губке в форме суппозитория.

— Ненавижу их, — вставляю я внезапно в порыве откровения.

— Ну уж нет!

— Все было бы еще ничего, если бы не заявился этот парень. Есть один такой: я предпочла бы сама заплатить ему, лишь бы он остался дома. Он милый, но я говорила ему, что у меня сегодня нет времени, однако он все же исхитрился и выскреб два часа со мной. У меня весь день испорчен, ты не можешь представить.

— Просто скажи ему это, скажи, что не хочешь видеться с ним сегодня.

— Да, но что делать? Сегодня ты не хочешь его видеть, но, может, в другой раз тебе будет все равно или ты встретишься с ним с удовольствием?

— Но ведь ты спокойно можешь сказать ему и так: «Сегодня у меня нет настроения».

— Да, но это немного смахивает…

Рука Геновы замирает на полпути: она ждет, пока я ищу нужное слово. Им оказывается слово «каприз». Ее брови приподнимаются от одного жирного мазка кайала. Кажется, она смотрит на меня свысока, и я, немного смущенная, вздыхаю:

— Не знаю…

— Слушай, детка, я скажу тебе одну вещь. Возьми мой пример: я занимаюсь этим, чтобы зарабатывать на жизнь. Мне нужно платить по счетам, платить за квартиру, за медицинскую страховку — мне нужны эти деньги, и обычно я не привередлива, когда речь заходит о выборе клиентов. В этом весь принцип, скажем так. Но если я в один прекрасный день выдохнусь, если от этого у меня испортится настроение, я точно знаю, что на следующий день я все отменю и потеряю деньги, которые никто никогда мне не возместит.

— Да, я знаю, что ты права…

— Извини, но мы здесь не круассаны продаем. Мы говорим о человеческом взаимодействии. И иногда, ничего не поделаешь, тебе неохота. Тут и говорить не о чем. Они спокойно могут пожаловаться домоправительнице или даже написать хозяйке, никто не найдет, что добавить.

— Постараюсь сделать так в следующий раз. Сейчас все уже позади, мне уже лучше, но работать одиннадцать часов подряд — это слишком.

— Прекрасно понимаю, о чем ты говоришь.

Она приступила к помаде. Нейтральный оттенок словно лакирует ее полные губы, хоть и не скажешь, что она накрасила их.

Бывают такие дни. Знаешь, когда наступает ночь и ты понимаешь, что всего было просто слишком много. Меня выводят из себя зеркала. Те, что в Золотой комнате, например, вспомнила их? Вот они, можно сказать, новый адский круг. Ты уже изнемогаешь, но должна смотреть в зеркало, на то, как этот тип хватает тебя за ягодицы, за талию, вертит тебя из стороны в сторону… Обычно мне это нравится, нравится, когда секс немного животный. Но в такие дни я чувствую, как во мне поднимается такой гнев, что хочется заорать: «Убери с меня свои чертовы руки, грязный мерзавец!» Понимаешь, о чем я?

Я молчу, довольствуясь тем, что улыбаюсь в ответ Генове, которую я бы никогда не представила теряющей терпение, охваченной той ненавистью к мужчинам, что я чувствую в себе сегодня. Это именно оно. Это как вспышка посреди благих намерений: ты вдруг видишь, как в зеркале отражается поломанная кукла — красивая упругая розовая кожа, придавленная телом зверя. Первобытные звуки убийства: едва различимый голос женщины, раздавленный ревом мужчины. Голос женщины, угнетаемой мужчиной, страдающей под ним от нетерпения и усталости. Сквозь свои волосы я смотрю на занавески, на зеркала, на свет и цветы, на то, как вокруг меня шатается целая комната в выбранном ею ритме. И хочется сказать, что эти декорации лишь попытка стереть из памяти то, что здесь действительно происходит. Неудивительно, что порой на короткий миг реальность возвращается. Комфорт и деликатность на какое-то время могут создать ошибочное впечатление, но наша точка отсчета — это абсолютно не гуманные условия; и это ремесло никогда не было по-настоящему гуманным. Законодательство стоит на стороне проституток и может смягчить условия работы, но это неимоверные усилия, на которые идет общество в попытке подсластить изначальный постулат: проститутка — объект для утех. Возможность для проститутки сказать «нет» довольно ограничена. Да, конечно же, мы можем сказать «нет», особенно в таком месте, как это, но о каком «нет» идет речь на самом деле? «Нет» чему? «Нет» чему в частности?

Вдобавок есть и такие дни, когда я перестаю что-либо понимать в этом деле. Когда прихожу слишком поздно и первый клиент уже ждет, когда начинаю смену, не успев ни нанести макияж, ни выкурить сигаретку, а именно это позволяет мне преобразиться и стать Жюстиной… И мне нужно тотчас позаботиться обо всем: о полотенцах, о музыке, об интимной смазке — хоть в моей голове еще полно литературных размышлений или фантазий о каком-нибудь придурке, встреченном пару минут назад.

Объяснения этому нет никакого, но мыслями я отсутствую. Одному богу известно почему. Я не здесь, мои стоны звучат фальшиво, я не готова… и кажется, что мужчины догадываются об этом, потому как у них не такой хороший стояк, как обычно. Я чувствую это: они медлят, прежде чем кончить. Помучившись недолго угрызениями совести, я вскоре начинаю презирать их, как официант, который внезапно начинает ненавидеть клиента, указывающего ему на небрежность или оплошности по неосмотрительности. Я виню во всем их, и самые мелкие детали физической любви становятся для меня невыносимыми: у одного член недостаточно твердый, другой потеет, как осел, и просто нет возможности терпеть прикосновения его голого, лоснящегося торса (кстати, если хоть капля его пота попадет мне на лицо, я, черт побери, расцарапаю этого осла до крови). Он хочет поцеловать меня и, так как я уворачиваюсь, довольствуется тем, что лижет мне ухо. Другой, которому я ясным текстом запретила любые анальные приветствия, никак не хочет убрать свой палец от моей задницы. У еще одного запах, который, пусть и нельзя назвать ни хорошим, ни плохим, действует мне на нервы, и, к тому же, какой шум этот тип издает, полизывая меня внизу. Такой, что мне приходится затыкать уши. Надеюсь, что это выходит незаметно, — а если это не так, то пусть катится куда подальше!

Может, моя внезапная холодность делает их недееспособными, оттого что они привыкли к моей доброте? Я устаю чередовать вялые объятия и бесполезный минет. Моя глотка в дни плохого настроения сверхчувствительна. Тогда я вытаскиваю презерватив из упаковки так, как отклеивают пластырь, и смазываю себе руки интимным гелем. Я начинаю нежно, а потом продолжаю с необдуманной верой в силу жаркого прикосновения моей голой кожи и в неописуемые изыски массажа. Но мужчина медлит, и я начинаю растрачивать свой талант: умелые ласки превращаются в яростную тряску руками доярки. Все это продолжается до тех пор, пока его неуверенный приятель в моих руках не сжимается, словно шагреневая кожа. Полное поражение с моей стороны. Черным по белому — недостаток профессионализма. Вот что случается, когда работаешь плохо. Ты хотела разделаться с этим побыстрее, приложить как можно меньше усилий, и вот что ты получила. Где, по твоему мнению, ты находишься, ну в самом деле? Это работа для художника, черт возьми. А ты что думала? Посмотри на себя: у тебя нет ни малейшего желания разговаривать, тем более заниматься любовью. Ты здесь только потому, что ненавидишь себя за то, что потратила шестьсот евро в бутике Agent Provocateur. Глупая курица! Шестьсот евро за один комплект. Не замечаешь, как действительно становишься шлюхой, это уж точно. И ты думаешь, что этот парень может позволить себе час с тобой? Он социальный работник, е-мое, женат, и у него дети. Он идет на жертву прямо сейчас, а ты пыхтишь от бешенства? Он оплатил час твоего времени, — а это в два раза меньше, чем время, проведенное тобой вчера в Tinder, когда ты, сидя в кресле, красила ногти на ногах. Где твое сердце? И уж не говоря про сердце, где твои принципы? Те знаменитые принципы, которые отличают тебя от других проституток?

Тогда я снова становлюсь любезной. Достаточно любезной и нежной, чтобы мои руки, по сравнению с его собственными, стоили потраченных денег. И от того, как он кончает, рыча в экстазе, меня охватывает порыв благодарности, смешанной с привязанностью. Он выглядит таким счастливым. Благодарит с усталым упоением на лице. Тебя не трогает, тебя, каменное сердце, что за секунду нежности он прощает тебе пятнадцать минут, в течение которых ты ожесточенно доила его? Не трогает, что все это могло быть так просто?

И раз уж я худо-бедно закончила свой шедевр, то решительно стану ласковой с ними со всеми, сколько бы их ни было. Буду гладить им волосы, воркуя, смягчившись и опьянев от осознания того, что презерватив полон, от моих сожалений и от странной солидарности по отношению ко всем этим мужчинам, пришедшим сюда, чтобы, уходя, почувствовать себя красивее. Это немного напоминает поход к парикмахеру: нет ни единой гарантии, что сработает.

Strange Magic, Electric Light Orchestra

Когда в начале сентября мой друг Артур стал отцом, меня не было рядом, чтобы отпраздновать это. Нет, я бездельничала на юге родины, сама уверенная в том, что беременна. Поэтому шампанским это дело, сидя на диване в квартире близ Венсенского леса, отметила другая. Это была Анна-Лиза: после десяти лет любви и смутных обид она в конце концов решила смириться с тем, что она не та самая. В течение этого десятилетия было немало кровавой мести и трагических диалогов, произнесенных на лестничной клетке возле ее квартиры, и так часто эти встречи казались последними. Однако, зная его так давно, Анна-Лиза поняла Артура. Пусть она плакала и кричала порой, Анна-Лиза знала, что ничего стоящего и долгосрочного не родится из гнева по отношению к этому парню. Поэтому она и была всегда поблизости, когда он не хотел быть один, а он всегда открывал свои двери ей, когда от одиночества уставала она. Они общались ежедневно. Анна-Лиза была из тех бывших, с которыми подружки Артура не знали, что делать, и в итоге мирились, соглашаясь жить с этой тенью. Они были смутно уверены, что трусливо подписываются на некую измену, доказательства которой никогда не обнаружатся. В сущности, Анна-Лиза была вроде лучшей подруги, знающей про Артура все, и именно ей он позвонил тем вечером, когда родилась его дочь.

Какой бы ни была смутная, более или менее осознанная боль, вызванная звонком Артура, провозгласившим «Она родилась!», — Анна-Лиза пригласила его к себе через три дня после рождения девочки. Из холодильника достали шампанское, и подруга, у которой еще не было детей, проявляла энтузиазм. Такой, какой ждут от женщин в присутствии молодого отца. Артур, опьяненный своим новым статусом и разомлевший рядом с благосклонным слушателем, немного позабылся, углубляясь в скучные рассказы об эпизиотомии[14] и разрезании пуповины, о том, как не помнишь себя от радости и начинаешь любить всю человеческую расу. Не задумавшись ни на секунду, что в этих размышлениях не было места для Анны-Лизы.

Он не удивился, когда она сняла рубашку, сказав, что надо бы произнести еще один тост. Артур раскрыл ей свои объятия с умиротворенной радостью, убежденный, что тем самым празднует торжество Женщины, чудесную плодовитость ее отверстий, эту слепую и глупую радость, что создает детей. Она занималась с ним любовью на славу, полная общительного транса, придумывая ради него опасные позы, лишающие его дыхания, пока он цеплялся руками за ее молодое гибкое тело. Новоиспеченный отец подумал про себя, а после сказал ей вслух: «Я никогда этого не забуду».

Потом, упав на него, с трудом пытавшегося отдышаться и отупевшего от обильной эякуляции, она улыбнулась и погладила его щеку. Она вдруг полностью контролировала себя: «Была рада сделать тебе приятное». Вот такой подарок она преподнесла ему — перформанс по случаю праздника. По их объятиям никак нельзя было заподозрить подобного, ну, ничего конкретного, ничего осязаемого. На груди у нее еще краснели пятна, под отяжелевшими веками сверкал насмешливый взгляд. И Артуру стало интересно, откуда появилась эта насмешливость. Была ли причина в оргазме? Или в том, что она довела его до оргазма? Ей было приятно подарить ему эту пылкую страсть: она сделала это от чистого сердца, кстати, можно было бы даже сказать, что любя. Она осознавала каждый жест, каждую позу, каждый разгоряченный взгляд сквозь длинные темные волосы. Возможно, она осознавала и каждое сжатие своего влагалища в тот момент, когда, может быть, кончила, может быть — мир внезапно стал полон предположений. Не то чтобы это что-то меняло: удовольствие оставалось удовольствием, даже если в случае с Анной-Лизой его спровоцировало не только простое желание. И он подумал про себя: «Возможно ли в действительности, что они могут быть такими двоякими, иметь три или четыре лица? Могут ли они быть настолько устрашающими, что их лицемерие никак нельзя проконтролировать? Вправду ли нужно мириться с тем, что с ними ты никогда не можешь быть уверенным на сто процентов, что нужно просто слепо доверять им или вечно сомневаться, тем самым рискуя никогда не познать счастья?»

Вслед за этим он решил, что, возможно, если копнуть поглубже, нам повезло, что для решения этой проблемы есть пенис. Чтобы насытиться, пусть даже поверхностно. Это уменьшит важность правды. Повезло, что в конце концов победа всегда на стороне пениса, в то время как разум утопает в бесконечных дилеммах. И пока Анна-Лиза спокойно засыпала, прижимаясь к нему своим жарким телом, он внезапно на короткий миг (даже если он и не сможет забыть результат) осознал, как женщины несчастны. Их сексуальный мир настолько сложен, что они сами довольно часто ничегошеньки в нем не смыслят. Потому что у них-то нет глупого члена, который укажет на физическое удовлетворение. Мужчина может соврать о чем угодно, но не скроет спермы даже в тех случаях, когда удовольствие оставляет желать лучшего. Семяизвержение — это финальная точка, в то время как женщина способна удовлетворить себя везде и нигде. Она безостановочно бежит за Удовольствием по дороге, захламленной тысячью собственных личностей. Для женщины существует миллиард причин, чтобы потрахаться, но ни одну из них нельзя назвать однозначно физической. Эти причины благородны и эгоистичны: стереть воспоминания о его бывшей, сделать комплимент, продолжить собственное существование или отпраздновать рождение ребенка той, которую Артур предпочел ей. Возможно, что физическое удовольствие в тот или иной момент спровоцировано этим альтруизмом. Возможно, женщину, начинающую дело, твердо решив довести партнера до оргазма, затягивало в собственную игру. Может, поэтому киска Анны-Лизы, плотно прилегающая к его бедру, была такой мокрой.

Хотя, может быть, она была влажной просто потому, что это характерно для любой киски, даже для той, что возбудилась лишь наполовину. Может быть, ее привели в такое состояние звуки, что издавала она сама, и произведенный на него эффект. Лучше уж оставаться в неведении. Мои циничные рассказы о борделе отяжеляли его размышления. Артур считал, что я могу заниматься сексом и думать совершенно о другом. Значит, женщины могли по определению быть цельными и состоящими из множества частей, присутствуя одновременно в разных измерениях.

Шла ли речь именно о несчастье? И если так, было ли оно женским несчастьем или мужским? Потому как последние пребывали в отчаянии, пытаясь отличить правду от лжи. Не в этом ли было единственное настоящее горе, если подумать? И, скорее, не сродни ли магии то, как женщины способны быть одновременно тут и там, как умеют вкладывать душу во все?

Да, вот о чем он подумал, засыпая: должно быть, это магия.

В его жизни была Анна-Лиза, и я, и все те женщины, коих он заставлял кричать и, возможно, испытывать наслаждение. Воспоминания о них вертелись внутри него вокруг собственной оси, опьяняя его. Тогда он подумал, что если уж называть это магией, то, значит, и относиться к этому спектаклю нужно было по-детски: без хитрости, без недоверия, не пытаясь искать, в чем загвоздка. И самое главное — не поддаваться на взрослое сумасбродство, мол, необходимо знать, почему кто-то становится волшебником, что он пытается скрыть, какой глубоко зарытый голод он пытается усмирить. Достаточно ведь просто сказать себе, что волшебнику нравится видеть, как блестят глаза у публики, что его собственное удовольствие заключается в том, чтобы доставлять его другим.

Always See Your Face, Love

Мне не трудно понять, почему можно захотеть прийти в бордель разок. Если туда возвращаются, это доказывает, что заведение функционирует удовлетворительно, что оно предоставляет достаточно обширный выбор и может приспособиться к разнообразным и переменчивым мужским фантазиям. Если бордель перестают посещать навсегда или на короткий период — это обязательный этап, понятный таким, как я, постоянно предпринимающим попытки уменьшить вредные, но приносящие удовольствие привычки, как сигарета, или травка, или розовое вино.

С тех пор, как я начала работать в Доме, я повторяю себе, что широкая палитра, которую мы представляем собой, предлагает любому мужчине семь разных супруг на неделю. Главное, чтобы бюджет позволял. Бордель — это полигамия, доступная честному гражданину. Но отработав более девяти месяцев, я отмечаю, что в моем расписании на день, забитом до отказу, очень мало новеньких. В большинстве случаев имена клиентов мне известны, и редко Дом случается зайти в зал для знакомств, не проворковав по-немецки: «Ой, это ты! Как у тебя дела? Давно не виделись». Немецкий дается мне все проще день ото дня.

Многих я обнимаю, как могла бы обнять друзей. Друзей с большой натяжкой, несомненно. Друзей, без которых я обошлась бы довольно легко. Друзей, с которыми я спокойно могла бы не заниматься сексом. То, что они настойчиво возвращаются ко мне, могло бы быть объяснимо огромной силой человеческой привычки. Большая часть из них считает выложенные сто шестьдесят евро за час приличной суммой и предпочитает не рисковать в страхе разочароваться (или оказаться довольными) с другой. Мудрое решение, поддержанное бы среднестатистической супругой, в объяснениях для которой эту инвестицию скрывают под предлогом иных трат. Однако что сказала бы жена о связи, как ни крути формирующейся в этих стабильных отношениях, длящихся порой более полугода?

Ввиду того, что за это берется плата, все должно казаться неважным, как в случае с тайским массажем, но Лоренц приходит ко мне вот уже восемь месяцев и знает мое настоящее имя, Роберт читал мою книгу, а у Йохена есть мой номер телефона. И мои поцелуи потеряли профессиональное равнодушие, теперь они похожи на поцелуи жен, которыми те награждают их по приходе домой с работы. Только благодаря деньгам я все еще продолжаю отличаться от любовницы, хоть верим в это лишь я да они сами. Эти деньги прячут нас в ограниченном пространстве времени. Они платят за право иметь любовницу; с XIX века ничего особо не изменилось. Они платят, чтобы она была одна, та же самая каждый раз. Ничто не поменяет тот факт, что мужчины, как и женщины, вечно придают какое-то иное, дополнительное значение там, где речь должна была идти лишь о деньгах.

Да, ну а те, кто не женат? Заставляет ли тебя бордель разлениться, когда находишь там себе девушку по вкусу? Возьмем в пример Теодора. После полугода встреч с ним его посредственная внешность больше не вызывает у меня ни малейшего неудовольствия. Напротив, огромное количество других параметров сделали его симпатичным мне, даже более — достойным любви. Теодору должно быть — сколько же? — не больше тридцати пяти лет. Он биолог. Профессия эта для одиночек и звучит совсем не привлекательно. Теодор ничто так не любит, как странствовать в одиночестве по разным уголкам Германии, из которых он привозит черенки таинственных растений. Я уже запомнила имена друзей Теодора, но не знаю ни одной самки в его окружении. То есть не было бы большой ошибкой воспринять меня как что-то наиболее близкое к подружке в контексте его одинокого существования. Теодор — блистательный большой мальчик, полный запасов энергии.

Нежный, смешной, терпеливый, и те долгие месяцы, что я знаю его, открыли мне, что он далеко не плох и не эгоистичен в постели, Теодор — один из тех клиентов, считающих своим долгом довести меня до оргазма. Скажем, что в общем и целом в этом мужчине есть все, чтобы осчастливить честную женщину. И факт в том, что порой я спрашиваю себя, не ворую ли я в какой-то степени время, проводимое с Теодором, у какой-нибудь настолько же нежной и одинокой женщины, как и он сам. Ведь она бы не взяла с него за поцелуй ни копейки. Я ломаю себе голову, не держу ли я его в плену ошибочного мнения, согласно которому нет для него любви, возможной без предварительной платы.

С Теодором, как и с другими, мне с каждым днем все труднее и труднее определить, какое же место я занимаю в их жизни. Деньги, что должны были защищать нас друг от друга, представляют собой лишь последний лживый барьер, сохраняющийся между нами в надежде, что мы не сможем полюбить друг друга. И когда пропадает эта иллюзия, правда являет свое лицо — как никогда настоящее, как никогда ранящее. Речь никогда не идет просто о мужчине и женщине, коим никакое золото мира не мешает проникать друг в друга во всех смыслах этого слова (и самый буквальный — не тот, о котором вы подумали, далеко не тот). На работе, после того как задача с сексом решена, наступает мой самый любимый момент: они начинают говорить, смеяться, поглаживать мне бока. Они комментируют мою музыку, рассказывают мне о том, как прошла их неделя. Их удачи. Их печали. Ничтожные детали, составляющие их личность в этой жизни, частью которой я являюсь и не являюсь одновременно.

На дворе декабрь, я и Лоренц только что закончили заниматься любовью, и теперь я ворчу по поводу рождественских праздников. Они неумолимо приближаются, а с ними вместе, сверкая и блестя, — вся моя семья и дьявольские родственные обязанности по случаю рождения младенца Иисуса: подарки, ужин, сочельник… Я пытаюсь втянуть Лоренца в разговор, и желательно, чтобы он был на моей стороне, но мужчина не перестает улыбаться, скрестив руки за головой, уставившись на красную лампочку над нами.

— Я думаю, что это Рождество будет хорошим, — бросает он мне под конец.

— Ах так? С чего же?

— Моя девушка беременна, — отвечает Лоренц, и его щеки вмиг розовеют.

Он становится похож на жену, объявляющую мужу о своей беременности. И, словно я была этим самым мужем, я чувствую, как моя грудь наполняется эйфорией:

— Неправда!

— Правда! Это близнецы!

Лоренц так прям и сияет. Мы оба на седьмом небе от счастья: он и я. Говорим о его девушке, для которой это первая беременность. У него самого уже есть два взрослых сына, и от осознания того, что скоро родятся две крохи, он молодеет лет на двадцать.

Вначале я все же немного ошеломлена где-то глубоко внутри тем, что порыв желания, то есть радости, направляет будущего отца не между ног своей беременной жены, а в пустой и настолько равнодушный, насколько это только возможно, живот другой женщины. То, что эта женщина — проститутка, не имеет ни малейшего значения.

В Париже несколько десятков месяцев тому назад у меня были тайные и, поверьте мне, доставлявшие незначительное удовлетворение отношения с женатым мужчиной. Этот мужчина, уточняю, не фигурирует ни в одной из моих предыдущих книг, в общем — один из многих. Этот сорокашестилетний мужчина женат с двадцати лет, и в этом возрасте у него родился первый сын. Однажды вечером мы встречаемся по-быстрому (это было нашим любимым вариантом). Я спрашиваю у него точную дату рождения его ребенка, а он вместо этого рассказывает мне одну историю: той ночью молодой отец выходит из клиники в состоянии транса, его всего трясет оттого, что он только что держал в руках маленький красный рыдающий сверток — своего сына. Возможно ли это? У него-то? Сын? Нет в этом мире более мощного чувства радости и тревоги, не существует более заразной эйфории. Даже экстази не идет ни в какое сравнение, а он-то щедро его опробовал. Ничто не заставит вас так влюбиться во все: в Париж, в мир, даже в Бога, который вдруг странным образом кажется существующим. Мужчина покупает вино и садится на свой мотоцикл, едет через весь город, и рот его расплывается в широкой улыбке. И куда, вы думаете, он едет?

Направляется он в квартиру девушки, с которой трахался в дополнение к своей благоверной и чье имя помнит только потому, что именно она была с ним в тот вечер, когда он стал отцом. Он с бутылками под мышкой поднимается по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Берет девушку со спокойствием и мужественностью императора. В это время его жена с синими кругами под глазами и надувной подушкой под ягодицами ощущает биение своего сердца в месте разреза эпизиотомии. Вот что приходит мне на ум, и ему тоже, потому как он тихо посмеивается:

— Странно, да? Я задавался вопросом, не тварь ли я. Мне часто случалось вести себя как мерзавец, я не пытаюсь обелить себя. Но мне тяжело объяснить, что я чувствовал в тот вечер. Во мне было столько любви, так много ее. Мне казалось, что я лопну. И мне нужно было поделиться ею с кем-то. Виктория была в клинике, она устала…

— А твои друзья?

Мой тон более суров, чем я сама, потому что нечто первобытное во мне понимает парадокс этого мужчины, во всяком случае хочет его понять. Есть в этом что-то несомненно человечное, может, даже трогательное.

— Да, мои друзья… Мы с ними увиделись после. В тот момент мне не то было нужно. Мне нужна была женщина. Ты понимаешь?

— Женщина, но не твоя жена. Не та женщина, с которой у тебя дети.

— Предполагаю.

— Ты не думаешь, что это был страх? Я хочу сказать, что ты отчаянно цеплялся за то, что больше остального напоминало тебе свободу в тот самый момент?

— Конечно, — отвечает он послушно. — Я умирал от страха. И что-то в этой любви было страшное.

Да. Что-то похожее на захлопывающийся капкан, очень мягкий и комфортный капкан, в котором ты мог бы с удовольствием задремать. Возможно, до конца своей жизни. Ощущение того, что сама любовь — это капкан. И от этого мы идем трахать других, потому что этот глоток воздуха, в отличие от того капкана, не кружит голову, не подкидывает вас на километры ввысь над простыми смертными. Это ли плата за то, чтобы иметь хорошего отца, присутствующего отца, влюбленного в свою жену и детей? Оставаться в неведении или понять, что сумасшедшая любовь, смешавшись со страхом оплошать, может сделать молодого отца неверным?

Что он сказал своей любовнице? Что можно сказать любовнице? До какой степени можно признать, что нам страшно? Что, может быть, мы совершили ошибку? Возможно, эрекция, пронзающая эту тревогу, достаточное признание, если уж на то пошло.

Я прекрасно вижу, что Лоренц немного смущен тем, что находится здесь со мной, а не у кровати своей жены, которую тяжело протекающая беременность принуждает оставаться в лежачем положении на протяжении шести месяцев. И речи в данный момент не может быть о сексе, ну или же это нужно делать очень мягко, очень аккуратно. Даже предприняв все меры предосторожности на свете, когда знаешь, что малейший поворот ставит в опасность жизнь двух плодов, предполагаю, что внезапно член начинает казаться тебе самому слишком толстым или слишком длинным, и ты начинаешь трястись, проникнув глубоко.

(Находясь в процессе написания этих строк в тысяче километров от Дома и моего статуса проститутки, я повторяю про себя: Боже, ниспошлите мне легкую беременность. Ниспошлите мне счастливую беременность, полную чувств, беременность, которую можно и нужно будет встряхивать порой. Для женщины так страшно стать вдруг телом, целиком и полностью предназначенным для поддержания жизни ребенка. Страшно, когда тебе предписывают эту серьезную роль, страшно чувствовать кишащие вокруг тебя тени женщин с порожними животами, чувствовать тихий страх, хватающий за горло твоего партнера, и знать, что именно то, что ты Жена и Единственная, приговаривает тебя к роли жертвы измены.)

Вернусь к моему отправному пункту, пусть ничто и не доставляет мне большего удовольствия, чем отступления. Кажется, что с небольшой долей прагматизма можно было бы сказать, что проститутки — это своего рода Uber-любовницы для буржуазных пар. А почему бы и нет? Сто шестьдесят евро в неделю — это мелочь по сравнению с общей стоимостью не совсем позорного номера в отеле, шампанского, трат на обеды и ужины, подарков — в общем, на все глупости, предназначенные для того, чтобы сгладить и приукрасить тот факт, что женатый мужчина никогда не уйдет от своей супруги. Такое вложение денег кажется лучше по всем параметрам. Мне понадобилось время, чтобы понять, что, по мнению многих мужчин, мой статус — статус проститутки — будет решающим аргументом, который они представят своим партнершам, если вдруг однажды, бог знает каким образом, их поймают с поличным.

Есть, конечно же, и те, что приходят просто заняться любовью. Их мне тоже сложно понять. В частности, сейчас я думаю о том молодом динамичном начальнике, с которым порой доходит до того, что он звонит, чтобы предупредить о своем скором приходе. Хочет, чтобы я была готова, умыта и свежа. В первый раз меня это прилично взбесило. Он улыбнулся и объяснил, что если есть возможность проводить тут меньше получаса, то он все сделает так, как нужно.

И, кстати, с ним часто так и выходит. Он прыгает в душ и, как только заходит в комнату, задрав глаза к потолку, трахается так, будто вселенная разрушится с минуты на минуту. Это как короткое наводнение, после которого он всплывает немедля. Пока я перевожу дыхание в кровати, он уже натягивает обратно свои штаны и застегивает ремень. На губах у него улыбка человека, получившего хорошую услугу. Он не принимает повторный душ, предпочитает делать это дома, спокойно. Порой я все же вытягиваю из него пару фраз. У него есть девушка, которую он любит, но от которой он устал, как устают от всего. Походы в бордель — его вредная привычка, он бы с удовольствием отказался от нее, ведь она обходится ему в кругленькую сумму. Но не из-за денег он приходит и улетает как торпеда. С этим не ошибешься. Он как подсевший на героин выходец из благородного дома, опустившийся до этого по какой-то омерзительной случайности. Ни разу никоим образом он не чувствовал связи между собой и братьями по несчастью. Раз в неделю ему приходится смешиваться с этим сбродом, чтобы получить дозу, но на это он отводит немного времени. Туда-обратно: в спешке и не без презрения, ненавидя себя при мысли, что удовольствие может читаться на его лице, убеждая себя, что это в последний раз. Однако такого не бывает. Доказательство? Мы продолжаем говорить друг другу «до свидания». Пару раз на наших встречах мы говорили о его девушке, о том, что не так или стало не так. Не скука ли убивает то, что, казалось, всегда будет приносить удовольствие? Если существует архетип проститутки, то должна сказать, что подружки и жены тоже сделаны из одного теста. И эпитафия на могилах, где они покоятся по полчаса пару раз в месяц, полна серьезных слов: когда-то я была мечтой, потом я стала единственной и умерла от этого.

Мужчины говорят, что раньше она любила секс. Раньше мы проводили ночи напролет, занимаясь любовью. Раньше я трогал все ее отверстия. Раньше она мне отсасывала. Раньше. Раньше чего? Не у всех ведь жизнь похожа на жизнь того молодого турка, отца уже трех девочек и женатого на верующей, чей пленительный рот вытворял такие чудеса, когда они были помолвлены, а на следующий день после свадьбы сказал: теперь с минетом покончено. Редко встретишь женщин, по собственной воле заколачивающих себя в гроб под названием замужество и уносящих за собой своего мужа.

Настоящая проблема — это время. Как можно противостоять времени? Быть может, мужчины выбирают бордель в качестве оружия в борьбе против этого сильного, невидимого и непобедимого врага. Он кажется им меньшим грехом, простить который будет проще, чем любовную историю на стороне, только вот презирать его тоже будет легче.

Публичный дом — часть неизбежной скромности общества: это мужчина и женщина, сведенные к своей прямой сущности — к плоти. И эта плоть чувствуется на вкус, пахнет и дергается без тени задних мыслей, без малейшей попытки думать рационально. Есть лишь плюс и минус, глупо проникающие друг в друга, потому как в этом состоит конечная цель, финишная прямая этого сумасшедшего бега. И в этой глупости, в этой плоской энцефалограмме желания одних животных обладать другими, никто из них не осознает наличия в высшей степени умственной борьбы двух человеческих существ со временем. Время. Потому что ничего другого и не существует. Есть время, а в самом конце — смерть, старшая сестра скуки, которая знает, что такое честность.

Все это заставляет задуматься. Любой, кто состоял в паре, знает или предполагает, в какой мере потеря себя может иметь двойной эффект. Мы даем себе соскользнуть туда с наилучшими намерениями, будто опускаемся в горячую ванну. И вдруг чувствуем, как уменьшается необходимость казаться. Именно вместе с этим в колыбели взаимной любви медленно стирается вежливость, обычно сглаживающая острые углы. Потихоньку мы уже ни к чему себя не принуждаем, и это хорошо, думается мне.

Или же? Ну кто не был хоть раз одним из двух: ТОЙ, ЧТО С ТВИКСОМ во рту, в бесформенных леггинсах, или тем, кто в похожей одежде вслух громит Bayern[15] во время Лиги чемпионов УЕФА, — и при этом не чувствовал вспышки неосязаемой опасности, давящей на либидо в паре? Кому как не мне знать. Это не значит, что качество секса обязательно портится, просто он становится выигранной заранее партией. Не хватает именно возможности провала.

И, видимо, эта возможность промазать обладает феноменальной привлекательностью. Помню, как однажды Маргарет провожала клиента до дверей. Я тогда услышала, как этот мужчина спросил у нее шепотом, понравилось ли ей проведенное с ним время. Стоя на кухне у приоткрытой двери и поедая шоколад, предназначенный для клиентов, я почти рассмеялась от смелости и в то же время наивности его вопроса и уже представляла, что будет стоить Маргарет ответить ему с улыбкой: «Все было замечательно, дорогой». Но вместо этого она выдержала неуютную паузу, а после вздохнула:

— Могу ли я быть полностью откровенной?

— Ну… конечно же, — ответил клиент, уже наверняка жалея, что открыл рот, тогда как мог просто своровать прощальный поцелуй и уйти полным иллюзий.

— Если бы это было, например, свидание, назначенное в Tinder, скажем так, я не уверена, что я перезвонила бы тебе.

Держу пари, что даже по разные стороны кухонной стенки я и ее клиент остолбенели в одинаковой ошарашенной позе. Я даже жевать перестала.

— Но… что же не сработало?

— Дорогой, не принимай это на свой счет. Я не говорю тебе больше не приходить. Если хочешь, ты можешь снова прийти, когда угодно.

— Я так хотел тебя, я что, был слишком быстрым?

— Было немного. Но это нестрашно. Это не мешает тебе попытаться снова. Ты не можешь прийти на встречу со мной в первый раз и с разбегу попасть в яблочко.

— Однако вид у тебя был довольный.

— Да, вид. Но раз вида тебе было недостаточно, я предпочитаю сказать тебе правду.

— Что я должен сделать? Скажи мне.

— Ах нет, я ничего тебе не скажу. Ты должен научиться, как быть со мной. Как с любой женщиной. А теперь, дорогой, нам нужно прощаться, у меня много дел.

Он вернулся через несколько дней.

Обычная ли женщина, проститутка ли — когда мужчина оказывается один на один с кем-то из них, обе они являются одним и тем же таинственным созданием, на лице которого мужчине хотелось бы видеть улыбку.

Bold As Love (instrumental), Jimi Hendrix

В работе над этой книгой не проходит ни дня, ни часа без того, чтобы я не осознала, что наверняка выбрала плохую сторону истории. Нет, не плохую — скажем так, не ту. Не самую интересную. И это подталкивает меня к вопросу, не родилась ли я не по ту сторону баррикад. Я должна была родиться мужчиной, боже мой, в этом конкретном случае: я должна была быть мужчиной.

Я была бы королем клиентов. Если бы только я могла на один день (на очень долгий день) переместить свой женский мозг в тело молодого человека — не сильно молодого, не слишком красивого. Отнюдь не слишком красивого: не этим больше всего удается восхитить проституток, не этим добиваются от них драгоценной вещи — чтобы они дали волю своим чувствам.

Я бы поднималась по лестнице, ведущей к Дому, и у меня бы гулко стучало сердце и, может быть, пенис тоже пульсировал бы. Там, будто красный ковер, расстилается щедрый мускусный запах свежевыстиранных подъюбников, облегающих горячие ноги, и детское, материнское и порочное дыхание молодых и чистых девушек, втихаря покуривающих в прачечной. Как клиент, я бы понятия не имела, откуда идет этот запах, не больше чем, будучи девушкой, я знаю о том, каким образом, через какое микроскопическое отверстие он просачивается сквозь нашу бронированную дверь. Именно эта загадка притянула бы меня, как муху, и на звонок я нажала бы дрожащим пальцем. Одна только мелодия этого звонка прервет на секунду смех и беседы и спровоцирует приглушенный тарарам, как среди школьниц, затыкающих одна другую, чтобы всем вместе произвести впечатление тихого класса.

При входе я почувствовала бы, как они все притаились за шторой, чтобы увидеть лицо нового клиента. Занавески немного всколыхнулись бы, ненароком одна из девушек, не такая осторожная, как другие, мельком показала бы длинную ногу, затянутую в черный нейлон, и несколько прядей волос.

Я не стала бы записываться заранее. Я пришла бы в такое время, когда девушки маются. Я бы точно знала — когда.

«Я позову дам», — сказала бы Инге своим радостным голосом четко, но деликатно, подчеркивая слово «дам», которым она обозначает женщин, хоть их часто и девушками-то не называют.

Я бы села ровно напротив замочной скважины, чтобы дать девушкам возможность рассмотреть меня и решить, выйти представиться или нет. Я бы стала притворяться, что не вижу их щепетильные голубые, зеленые и карие глаза, сменяющие друг друга, чтобы оценить клиента. Не стала бы слушать их перешептывания, когда одни докладывали бы свое мнение другим. Ах, какое бы это было счастье — сидеть тут в охристом свете лампы, когда внутри все сжимается, слушая глупую и возбуждающую музыку.

А потом бы медленно открылась дверь. Кто вышел бы первой? Биргит со своим решительным голосом и длинными ногами, с каблуками, которые она надевает и скидывает, словно тапочки? Или же Таис со своей полной меркантильной порочности улыбкой, круглой и упругой задницей юной кобылы и безошибочным взглядом девушки, явно находящейся здесь не ради того, чтобы с ней сюсюкались? Может, Мануэла с ее добрыми глазами, пышной грудью под немного своенравным, но всегда веселым лицом, прощающим самые неприличные просьбы? У Одилии бюст как у девы с картин Мурильо и очень широкие бедра, может, даже слишком широкие. Она прекрасна спереди и ошеломляет, когда выходит из комнаты, благодаря своему монументальному заду, весь жир на котором трясется. Или Маргарет? Метр восемьдесят золотисто-черной кожи, пахнущей жасмином. Генова! Генова — королева проституток, она придумывает разные нежные прозвища для каждого клиента, у нее выражение лица хищницы. С ней нет места сомнениям. А ямочки на ее бедрах так и хочется укусить. Есть еще Эдди с походкой респектабельной женщины, случайно оказавшейся в борделе, и элегантно вытянутыми пальцами, будто подготовленными для того, чтобы их поцеловали. Всех, шлите мне их всех. Я пожму их руки с благоговением. Я раздену их в собственной голове с самым глубоким уважением, так деликатно, что они почувствуют это.

Я выбрала бы одну из них — не слишком красивую, не слишком уверенную в себе. Ту, чей живот слишком вздут, или ту, чьи чулки скатываются. Ту, которую я потревожила бы прямо посреди перерыва, ту, которая принесла бы с собой запах сигарет и нетерпения. Я выбрала бы ту, которая не была бы слишком благостно расположена, немного лентяйку, ту, что вздохнула бы, когда домоправительница бы объявила ей: «Он твой».

Соня говорила мне как-то, что, если бы Дом принадлежал ей, она бы попросила переделать интерьер комнат под мужской вкус: кожаные кресла, красивое темное дерево, сталь. Запахи бобов тонка, сероватые оттенки — никаких цветов, ни воланов, ни розового белья. Дать мужчинам почувствовать себя как дома. Однако гениальность и успех Дома заключаются как раз во впечатлении проникновения в женский мир. Если бы я была клиентом, то не захотела бы менять там ничего. Я бы не передвинула в другое место ни единого пластикового пиона, не сдвинула бы ни одной занавески из сливового цвета органди, потому что здесь живут девушки, потому что каждый помпон, каждый предмет мебели знаком их взгляду, потому что часть их присутствует в каждом наивном цветке на каждом покрывале. Потому что тут они у себя, в этой скромной иллюзии без претензий, и кажется, что они оказывают клиентам жест милосердия, принимая их в своей комнате. Мой взгляд увлажнялся бы от нежности при виде всякой побрякушки. В моих глазах цены не было бы всем этим узорам, небольшим усилиям, которые приложили эти женщины с целью придать красоты и поэзии комнатам, служащим исключительно для секса. Мне бы пришлись по нраву фонтанчики из дешевых материалов, фальшивые камины, снабженные кнопками, зажигающими искусственное пламя и включающими имитацию потрескивания огня. Диваны, на которые присаживаются лишь для того, чтобы зашнуровать обувь, и на изношенном велюре которых внимательный взгляд разглядел бы призрачные улыбки кисок, коснувшихся его когда-то давно по неосмотрительности.

Я приняла бы душ заранее у себя, но послушно согласилась бы снова сполоснуться, пусть даже в итоге я бы просто открыла кран, чтобы дать ей немного времени на подготовку. Присев на край ванны, взволнованная, словно это случается со мной в первый раз, я представляла бы, как она раскладывает полотенце на кровати, кладет повсюду презервативы большого и среднего размера, потому что никогда не знаешь, что готовит тебе судьба. Я заставила бы ее ждать чуть дольше положенного, чтобы она подумала о том, где же я застряла, чтобы подумала обо мне, именно обо мне. Чтобы задумалась, что я за птица: из тех, у кого не встает, из тех, кто кончит только по прошествии тысячи лет, или из тех, кто захочет воспользоваться своим обговоренным заранее правом получить оргазм дважды. Заходя в комнату, я прочла бы все эти вопросы за маской профессиональной любезности.

Раздеваться я бы не стала. Я сказала бы: «Не хочу заниматься с тобой сексом, не хочу, чтобы ты трогала меня, не хочу, даже чтобы ты смотрела на меня. Не хочу ни чтобы ты притворялась, что я тебе нравлюсь, ни чтобы ты говорила мне что-либо. Я хочу, чтобы ты закрыла глаза и стянула с себя трусики, если они на тебе есть».

И на ней их не было бы. Только боди, у которого она бы отстегнула центральную часть, смехом выражая согласие на любую ложь. Даже на ту, что говорит ей, что ты пришел не за тем, чтобы овладеть ею. Она бы прилегла на кровать и оказалась в кругу желтого света от солнечного луча, запутавшегося в занавесках, под попой у нее была бы подушка, самую малость приподнимающая ее тело. Меня не особо заботило бы, какая у ней вагина, просто потому что она была бы первой в моей коллекции, но меня растрогало бы то, как она раскрывает ее передо мной, то, как она раздвигает ноги. Она не стала бы долго и нарочито оттягивать момент, именно так мне бы хотелось, чтобы все произошло. Она бы показала ее мне как женщина, немного позабывшая, насколько все это божественный дар, хоть и данный за деньги.

Плевать, какая у ней вагина, но мне бы хотелось, чтобы она была мясистая, полная, окруженная кустистой растительностью. Вагина настоящей женщины, обрамленная плотными бедрами, будто переплет Библии. Вагина, которую ей было бы немного стыдно и совестно показывать в шестнадцать лет, но после ремесло сделало бы девушку гордой и равнодушной. У ее киски были бы длинные половые губы цвета свежего мяса, будто глубокий разрез посреди густых волос. Когда она раздвинула бы ноги, эти губы жили бы своей собственной жизнью, одна независимо от другой. Одна свернулась бы, другая чуть отошла бы в сторону, самую малость открывая розово-красные глубины. Оттого, что она не придает значения этому хаосу, от ее смирения у меня слезы навернулись бы на глаза. Молчаливый разрез посередине, потускневший от взглядов сотен мужчин, надавил бы на меня в полную силу, словно картина великого мастера, которую предназначено было увидеть лишь мне. Мне даже понравилась бы ее искусственная влажность — капелька смазки, нанесенная, пока я была в душе, на тот случай, если вдруг мне захотелось бы овладеть ею сразу. Я поцеловала бы ее сюда — поцеловала бы обман, который другие мужчины проглатывают, ни о чем не догадываясь. Она немного задрожала бы, и я не смогла бы понять, настоящая ли эта дрожь или же это часть ее обычного сольного концерта. Не зная наверняка, я сказала бы: «Я не хочу, чтобы ты притворялась. Не хочу, чтобы ты кончала. Конечно, меня бы это осчастливило, но не хочу просить у тебя невозможного. Кончай, если хочешь, или не кончай. Я пришел, чтобы посмотреть на тебя. Ты красива».

Спрашивая себя, сколько мужчин были с ней, не задев ее сердца, я стала бы смотреть на нее. Сколько взволновали ее? Что нужно, чтобы потрясти ее? Какая доля равнодушия и эгоизма, каковы пропорции любви, требуемые для того, чтобы она отозвалась на чувства мужчины, который не платит? Я с осторожностью потрогала бы тонкую кожу, обрамляющую ее заснувший клитор. Рассмотрела бы каждую складку, каждую голубую венулу, спрашивая себя, какая же из них действительно соединяется с головой. Я мягко подула бы на волоски вокруг, чтобы увидеть, как все влагалище незаметно сжимается, словно устрица, сбрызнутая лимонным соком. Поцелуй посреди этого розового бардака кожи и волос. Именно так я провела бы отведенное мне время: разглядывая без прикрас со всех сторон, доверчиво следя за изменениями ритма ее дыхания. Я не спеша гладила бы каждую перламутровую растяжку, каждую особенность этого тела-алтаря, над которым столько мужчин ежедневно приходят изливать душу, принести этой богине жалости и равнодушия свои неудовлетворенные потребности, радости, капризы. Я не стала бы получать оргазм. Дабы выразить ей глубокое почтение, я прижала бы свой член к ее очень толстой заднице, слушая, как в другой комнате синхронно со стуком тел, как метроном, распевается другая девушка. Обязательно отправилась бы мастурбировать в ванную комнату, чтобы не мешать ни моей даме, ни той другой, что уже отправила восвояси клиента и теперь, напевая на ходу, занялась уборкой комнаты. Единственным моим алиби стал бы открытый кран. Меня все равно однозначно приняли бы за импотента. За того, кто не трахается. За того, кто приходит с религиозным фанатизмом лобызать гениталии с каштановыми, светлыми, рыжими волосами, гладко выбритые или взлохмаченные; за того, кто пополняет свой гербарий тысячью клиторов со сложными рисунками в форме кафедральных соборов. Запахами кисок и задниц. Они бы и не подозревали, что я облегчаюсь в туалете в жарком танце запястья.

Насколько мне известен их характер, они посмеялись бы надо мной. Но в результате запомнили бы мое имя. Они говорили бы обо мне, как о легком клиенте, пусть и странном, и, завидев меня из-за штор, самые непростые из них в итоге присоединялись бы к остальным для «презентации». С течением времени я выучила бы наизусть их привычки: какой парфюм они используют, какой стиль макияжа, какое белье им нравится. Я начала бы узнавать по их запаху изо рта, еле отчетливому и желанному, как у девушек, которых не целуют, из чего состоял их обед или ужин: самые хамоватые, те, что слопали кебаб, те, кто медленно попивали кофе, те, кто отправился здороваться со мной, забыв про крошки от пирожного в уголках губ. Я не стала бы много болтать: не была бы из тех клиентов, кто замещает половой акт нескончаемой риторикой, — и все же я многое узнала бы о них. Я прочитывала бы их настроение по складкам на влагалище, по чередующимся цветам. Их соски указали бы мне, на каком этапе их менструального цикла я посещаю их. Я почуяла бы медную каплю крови, скрытую за ароматом мыла, интимной смазки и плохим парфюмом предыдущих клиентов. По форме бровей я догадалась бы, болит ли у них живот, и приложила бы свои горячие руки к тем местам, в которых больно сжимается их матка. Я была бы молчалива и пикантно смиренна. Да так, что со временем обязательно нашлась бы такая, что бросила бы самой себе вызов укротить клиента, у которого неизвестно, есть ли вообще работающий член. Наверняка нашлась бы дерзкая девушка, которую стало бы раздражать мое молчание, или отважная дама с отменным эго. Она расстегнула бы мой ремень и заставила бы закрыть глаза: она отсосала бы мне из принципа, стоя на четвереньках надо мной, разумеется, раздвинув свою киску в нескольких сантиметрах от моей довольной морды. В конце концов, уж точно нашлась бы и та, которую медленно, но верно завоевал бы мой спокойный взгляд: это внушило бы ей доверие, и она бы дала волю эмоциям. И та, чьи порочные мысли я понапрасну пыталась бы отгадать, в то время как порхает ее клитор. Я не дала бы ей кончить в самую последнюю минуту, и она, втянувшись в игру, забыла бы, что я плачу ей, и продолжала бы стонать, протестуя. После оргазма эта дама стала бы ластиться ко мне, может быть, самую малость смущенная. Одну из них вдруг охватило бы желание твердого члена, но она не сказала бы об этом. Кем-то из них я овладела бы внезапно, не произнеся ни слова, втягиваясь внутрь нее, как в уста. Ради хорошего вкуса я не стала бы растягивать действо, чтобы она сохранила подозрительность. Кто-то из них в конце концов нашел бы меня сексуальным для клиента.

Сладкая застенчивость новеньких, послушность, равнодушие самых старших из них, знающих каждую складку своего тела и выставляющих его целиком, без малейшего намека на испуганную дрожь, без малейшего смущения, как вьючные животные, для которых платье имеет небольшое значение. Можно открыть для себя и неожиданные достоинства, а бывает, что сталкиваешься с недостатками, к коим был не готов. Тогда хочется вздохнуть про себя «Как жаль», — представляя, каким это тело могло быть раньше. Плохо переделанные груди с широкими шрамами — живое свидетельство тех лет, когда руки у пластических хирургов были тяжелые, — вы не выбрали бы эту девушку, если бы знали заранее. Только вот эти искренне и крайне дерзко обнаженные детали вдруг кажутся подарками. Бледная трещинка от давнишней эпизиотомии, которую я мягко поцеловала бы. Это создание, производящее на свет детей, продолжает находить время, доброту в самой себе, а в голове — нужду, чтобы сдавать это храброе и трудолюбивое влагалище тому, кто предложит больше. Я стала бы выслеживать плохо выбритые ноги под черными чулками, запах их пота из влажных подмышек. Я несказанно радовалась бы невероятным и грубым находкам: локонам, затвердевшим от засохшей спермы, в глубине приспущенных и снова надетых раз десять трусов — белые брызги взрыва энтузиазма, облупленному лаку для ногтей на ногах и немного покусанному — на руках. Сравнительная чистоплотность девушек, которые подмываются под струей воды между клиентами, а вечерами — уносят понемногу от каждого из своих мужчин.

Я сочинила бы рассказ из слов, что они произносят выразительными, смешливыми, прокуренными, уставшими, хриплыми или ласковыми голосами. Я придумала бы им детство, неблагодарный переходный возраст, семью и планы, целую жизнь, частью которой я не являюсь, ну или так незначительно. Я стала бы плутать в их квартале с таким постоянством, что в итоге начала бы встречать некоторых из них, одетых в гражданское: тех, что окончили свою смену, или тех, кто топчется вокруг перед началом работы. Я поздоровалась бы с ними почти невидимой улыбкой друга, который ни за что на свете не выдаст их секрет. Я видела бы их в джинсах, теннисках и в небрежно наброшенных на плечи жилетах. Они в это время смеялись бы и трещали по телефону, похожие на обычных женщин, — красочные пятна на серых улицах города. В конце концов я стала бы замечать их повсюду: дама, стоящая передо мной в аптеке, девушка в киоске, та милая девочка в метро, читающая детектив. Я стала бы замечать куртизанок в каждой амазонке, быстро разрезающей воздух, мчась на велосипеде в окружении тысячи таких же. Проститутки мерещились бы мне везде. Этой едва двадцать пять, и ее бедра качаются слишком вольно, у этой — слишком глубокое декольте, на которое сверху вниз смотрят мужчины. Эту последнюю выдало бы именно завидное равнодушие булочницы, чьи волосы постоянно пахнут сахаром. Или вот эта девушка, что отвечает на мужские взгляды на улице, провожая их, — вызов это или привычка, скорее, причина в том, что мужчины уже давно не пугают ее.

Я стала бы молчаливым биографом этих хранительниц мечты. Они понимают все без слов и никогда не врут нам, возможно, только чтобы сделать приятное. Я читала бы им стихи на языках, которые они, может, поняли бы, а может, и нет, но которые вызвали бы у них улыбку. Рассказала бы им о книгах, где они являются героинями, написанных в то время, когда существовала четкая грань между женами и проститутками. И я могла бы сказать им, раз уж я мужчина, что пишу книгу о них — книгу, в которой они все будут красивы и отважны. В этой книге грязное станет благородным, да и самой грязи вовсе не останется, ну или только та, которая однозначно возбуждает. Я объяснила бы им на своем посредственном немецком ссыльной француженки, как грациозно непристойны их позы на корточках, когда кажется, будто они мочатся. Как они поддерживают свои бедра, чтобы никакая часть их киски не скрылась от взгляда. Эти хитрости предназначены для того, чтобы довести мужчину до оргазма быстрее, и их хочется задержать в сознании вплоть до того, как мир рассыплется пылью. Я перевела бы для них страницы Миллера, Кала-ферта, Гарсии Маркеса в отчаянии оттого, что не смогу написать лучше. Я обязательно влюбилась бы, как мужчина, отдавшись во власть собственного лиризма. И от времени, проводимого с ними и внутри них, я вскоре без всяких сомнений позабыла бы, что есть на этой земле, на каждой улице, девушки, которым не платят (ну, не таким образом, не так честно, им платят иначе — хитростями, для которых я слишком ленив). Может быть, я из тех, кто женился бы на проститутке ради гордости быть единственным значимым пенисом из тысячи, быть тем, от чьих пальцев у нее перехватывает дыхание, розовеют щеки (хоть я и не делаю ничего особенного), — быть единственным, ради кого падает любое сопротивление.

Я пишу эти строки на террасе кафе по Боксхагенерштрассе. Стоит солнечный день, пусть и немного прохладный. Мимо меня плавно течет красочная толпа людей из элегантных и грязных уголков Восточного Берлина: хорошо причесанные бородатые мужчины, женщины с перекрашенными в розовый, голубой или зеленый цвет волосами, родители, держащие за руку взъерошенных деток, панки, от которых плохо пахнет пивом, старики и старушки в татуировках, мужчины и женщины, проститутки и их клиенты — все вперемешку, да так, что невозможно сказать, кто есть кто, кто что делает и кому. Вчера я начала писать этот отрывок после недели черной депрессии, с которой боролась, несдержанно читая Золя. Мой день был закончен: я только приняла душ в ванной для клиентов. И вдруг я увидела себя в зеркале коридора и стала рассматривать: вокруг бедер было повязано расписное полотенце, что я подвешиваю на собственный крючок, подписанный «Жюстина». Инге выключила свет на первом этаже, остановила музыку. Я слышала, как она громко разговаривает сама с собой, вспоминая, что она сделала и что еще предстоит выполнить. Она с большим пристрастием и участием относится к этой запланированной кутерьме и никогда не позволяет себе ни малейшего намека на раздражение.

Меня охватило ощущение, что я тут как дома — в этом борделе, и что здесь так приятно. С некоторым подозрением я спрашивала саму себя, когда же я изменилась, когда эта комната, эти запахи, эти девушки перестали пугать меня и стали страннейшим домашним очагом. Когда же я впервые приняла душ в мужской ванной? Когда я в первый раз, не заметив этого, принялась напевать, заправляя постель, когда впервые отказалась идти знакомиться с клиентом? Когда именно здесь, словно в хорошо знакомом месте, я позволила себе первую свободную выходку, свой первый каприз?

В общей комнате я попыталась примерно подсчитать количество ящиков на стенах и прочесть имена, указанные на них. На каждом были свои этикетки и свои украшения, каждый ящик был тихим голосом в общем хоре: «Нет сексу с нацистами!», «Иди ко мне!», «За право быть ленивым!»(наклейки на немецком), голый Дед Мороз со скошенными ногами возле имени Таис. Почтовые открытки, что они отправляли друг другу на каникулах. В куче этих имен было и мое. «Жюстина» с сердечком вместо точки над буквой і. Когда это я стала достаточно счастлива здесь, что мне хватило смелости, чтобы нарисовать что-то настолько глупое и детское, как сердечко? Когда открываем мой ящик, там есть два рисунка моих сестер: вот так смешивается моя семья с этой другой семьей.

В чем мать родила. Я воспользовалась мылом клиентов, и запах от меня шел такой, что можно было узнать среди тысячи. В тишине я прогулялась по этой пустой раковине — по закрытому борделю, похожему на деревенскую ярмарку в момент перерыва.

Я спрашивала себя, каков же смысл слова «семы». Действительно ли он применим к тому, что связывает нас друг с другом. Можно ли назвать семьей принадлежность к женскому полу — только это. Или же семья просто обозначает ту часть человечества, влажную и горячую, что заставляет мужчин двигаться вперед? По моему мнению, для каждого места, мига и обстановки есть семья — та, с которой мы смеемся, разговариваем и делимся сокровенным больше, чем где бы то ни было. У членов семьи одинаковые проблемы, одни победы и поражения. Семья — это место, где человеческая раса кажется красивее, благороднее и более хрупкой, поднимая какую-то группу высоко над тем, что принято считать сбродом. Вот уж точно обманчивый аргумент, его сущность — пуста. Ведь вне зависимости от контекста, в котором она родилась, в свете ли или в тени общего презрения, понятие семьи или братства расцветает, стоит только собрать вместе людей, разделяющих общую участь. Все мы были свидетелями моментов любви, понимания и единства в любом сборище мафиози, преступников, нищих, в любой прослойке общества с более или менее сомнительной моралью. И, я думаю, что для тридцати женщин, проводящих время рядом друг с другом голыми, объединенных тем простым фактом, что они родились женщинами и им платят за это, естественно считать друг друга сестрами, если нет места вражде. Семья, кроме своей собственной, не подразумевает никакого понятия морали: она процветает, следуя только своей цели, безразличная к тому, что думает об этом внешний мир.

Ничего не могу сказать о других благородных предпринимателях, открыто конкурирующих на благо общества и для его развития — в том случае, если погоня за величием сближает и укрепляет семьи, примкнувшие к ним. Но между очевидным общим благом и неоспоримым злом находится светлая тень, о которой мне хотелось бы рассказать. Я хочу рассказать об этом гнезде, состоящем из женщин и девушек, матерей и жен, убежденных, что своими телами и бесконечным терпением они тоже самую малость действуют на благо людей этого общества. Они по определению забывают самое себя, возвышаясь над собственными слабостями и отдавая в аренду на несколько мгновений радости это тело, о котором было решено когда-то во имя слепых и глухих небес, что оно может принадлежать либо мужчине, либо дьяволу. Я хочу рассказать об этих женщинах, создающих и разрушающих своими деликатными пальцами иллюзорное понятие того, что священно. Эти существа, возвышающиеся над женской сущностью, кажется, материализуются только в стенах борделя. Я хочу рассказать о них, потому что они есть, и когда они уходят из борделя, то оставляют на пустом корабле пьянящий, сводящий с ума запах тысячи видов разной любви, искомой и найденной неповторимым образом нежности, запах полноты, достигаемой ежедневно и вновь желаемой каждое утро. В этом нет никакого благородства, но там живет бьющая под дых правда, которую не найдешь нигде больше, истории о счастье и обещания радости, — ведь иногда так нужно, чтобы хоть кто-то об этом рассказал.

БЛАГОДАРНОСТИ

Спасибо моему агенту, Оливье Рубинштейну, человеку образцовой преданности, который спас нас — эту книгу и меня — своим прочтением и своими оценками. Надеюсь, смогу надолго сохранить милость твоей дружбы и твоего профессионализма.

Также благодарю прекрасную Элизабет Самама с ее драгоценным внимательным глазом, ставшую мне бесценной союзницей.

Примечания

1

Названия песен и исполнителей оставлены на языке оригинала, чтобы у читателя была возможность узнать и послушать музыку, которую автор выбрал в качестве саундтреков к этим моментам своей жизни. (Здесь и далее примечания редактора.)

2

Из «Песни о доме Рауха» (1972) берлинской рок-группы «Тон Штейне Шербен».

3

Знаменитое кафе в IX округе Парижа.

4

Бельэтаж (нем.).

5

«Шпигель» — одно из самых известных информационно-политических изданий Германии.

6

Немецкое название стиля «модерн».

7

Прекрасная эпоха — условное обозначение периода европейской истории между последними десятилетиями XIX века и 1914 годом. Для Франции это первые десятилетия Третьей республики

8

Пляжная корзина (нем.).

9

Персонажи романа Эмиля Золя «Нана».

10

Отдел по делам граждан (нем.).

11

Фиксированная ставка (англ.).

12

Школа любви (нем.).

13

Такова жизнь (фр.)

14

Эпизиотомия — хирургическое рассечение промежности и задней стенки влагалища женщины во избежание произвольных разрывов и родовых черепно-мозговых травм ребенка во время сложных родов.

15

Немецкий футбольный клуб «Бавария» Мюнхен.

Content

Беккер Эмма Дом

Беккер Эмма Дом

Vous qui passez sans me voir, Jean Sablon

Season of the Witch, Donovan

«Солнце светит слабо…»

Breezeblocks, alt-J

Monolith, T. Rex

Spicks and Specks, Bee Gees

Little Bird, The White Stripes

(Sometimes You Gotta Be) Gentle, Heavy Trash

I'm So Green, Can

If There Is Something, Roxy Music

Beware My Love, Wings

Who Loves the Sun, The Velvet Underground

Bluebird is Dead, Electric Light Orchestra

Mambo Sun, T. Rex

Июнь 2014

«Подобных заведений…»

«В первые дни я старалась…»

«Таких, как Полетт…»

«На следующий день я оказываюсь…»

The Hell of It, Paul Williams

Come on, The Rolling Stones

Is She Weird, The Pixies

Au coeur de la nuit, Telephone

Twist and Shout, The Mamas and the Papas

Dead Leaves and the Dirty Ground, The White Stripes

Love Me or Leave Me, Nina Simone

Summertime, Janis Joplin

Ballrooms of Mars, T. Rex

Memory of a Free Festival, David Bowie

Wir müssen hier raus, Ton Steine Scherben

Venus in Furs, The Velvet Underground

Jack on Fire, The Gun Club

Words of Love, Buddy Holly

Tainted Love, Gloria Jones

Strange Magic, Electric Light Orchestra

Always See Your Face, Love

Bold As Love (instrumental), Jimi Hendrix

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания