Священник Тимофей Алферов

Апология церковной веры

Апология церковной веры

Предисловие

В добрые старые советские времена, когда крах капитализма был неизбежен, а в советской стране не было секса, в той далекой сказке жили-были люди только двух сортов: неверующие, которых большинство, и верующие, которые скоро должны были вымереть или перевоспитаться. Когда сказка кончилась, капитализм и секс пришли, куда надо и не надо, оказалось, что и верующих очень много разных сортов, и неверующих тоже. Религиозная область заблистала своей цветущей сложностью. Оказалось, что она очень не проста. Во-первых, нашлось много разновидностей религиозной практики, во-вторых, блеснуло разнообразием и обилие около-религиозных мировоззрений.

Постараемся рассмотреть здесь те вопросы, которые ставят и решают люди, не принимающие христианскую веру и историческую христианскую церковь. Вопросы эти ставились автору в прямом и порой напряженном диалоге. Уровень дискуссии далеко перерастал, как атеистическую литературу прошлого, так и христианскую апологетику времен социалистической сказки. Новое время требует от христиан и новых усилий по защите и отстаиванию своей веры.

Но нужна ли вообще вере защита с позиции разума? Ведь есть немало людей, которые привыкли разносить в разные стороны веру и знание, науку и религию и даже не желают искать между ними точки пересечения. Да еще и приводят себе в оправдание топором обрубленную цитату из Тертуллиана: «верую, потому что абсурдно». В оригинале, у древнего христианского автора эта цитата не звучит апологией абсурда. Смысл ее в том, что в мире, один раз за его историю, может произойти какое-то чудо, абсурдное с точки зрения неверующих людей. Например, рождение от Девы, воплощение Бога или его смерть и воскресение. И такие положения принимаются верою. Вот мысль автора, верная и не глупая. Но для веры в какие-то чудесные события или идеи должны быть весьма серьезные основания. Допуская возможность каких-то чудесных, необъяснимых событий, человек все-таки должен избегать обманов и мистификаций. Всякий из нас имеет право столь же афористично парировать цитирующих Тертуллиана:

– Но не всякому абсурду верю!

Для тех, кто с этим согласен, и предлагается все дальнейшее наше изложение.

Глава 1

Вера и знание

Само слово «апология», внесенное в заглавие книги, предполагает обращение к доводам разума в защиту христианской веры. Однако соотношение между верой и разумом остается весьма сложным. Мы живем и продолжаем жить в том мире, о котором знаем очень мало. Особенно о главных основаниях нашей жизни: откуда мы взялись и зачем? И уместен ли здесь вообще вопрос: зачем? Множество положений по ходу нашего дальнейшего изложения так и останутся в мире неведомого. На множество вопросов не будет ответа: знаю. Волей-неволей прозвучит ответ: верю.

В области религии вере принадлежит решительное господство. Верою мы принимаем гораздо больше положений, чем определенно можем понять разумом. И, казалось бы, осознав этот факт, верующий обретает в нем повод к унынию. Но это преждевременно. Атеист знает столько же, объем совокупного человеческого знания является общим, особенно в век Интернета, и атеист, со своей стороны, точно так же стоит на громадном объеме веры. У него те же самые вопросы, где знание отсутствует, а ответ дается верою. Просто у атеиста другие ответы на те же самые вопросы.

С самого начала было бы целесообразно очертить примерно круг того, что мы о нашем мире знаем. Где кончаются силы нашего разума, и где начинается область веры. В этой области мы вынуждены строить предположения. Эти предположения могут быть более или менее разумными. Но разрешить их с помощью знания уже невозможно.

Итак, мы знаем, что разум у нас есть. Мы все-таки мыслим, причем абстрактно, следовательно, существуем, как люди, а не как животно-растительные организмы. Разум позволяет нам приблизительно познавать окружающий мир. Реальный окружающий мир. Реально его познавать, хотя и не точно. Это самое первое наше знание. Если и это не есть знание, если мы неразумны, если мы познаем только собственные иллюзии, или нет вокруг нас реального мира, то разговор заканчивается уже здесь. Не веря в реальность своего разума, или веря в его иллюзорность, мы отказываемся от того, что отличает нас, как людей. Очевидно, в эту область идти нет смысла.

А если наш разум существует, и окружающий мир он способен понять, то в область нашего знания должен быть включен тот факт, что наш мир устроен очень разумно. Причем в целом разумность мира соответствует разумности нашего разума. Наша математика, зачастую опережающая физику и кажущаяся нам только игрой воображения, как оказывается дальше по ходу развития науки, вполне применима к описанию окружающего нас мира. Хотя, конечно, тоже приблизительно. Наша вселенная оказывается построенной «математично». В ней действуют универсальные законы, четко согласованные друг с другом. Мир подобран по фундаментальным постоянным очень точно. Он настроен одним Разумом, много высшим человеческого, но этот Сверхразум вполне адекватен нашему малому разуму. Законы мышления у Инженера мира и у нашего инженера – одни и те же! Это одна и та же математика. Просто человек познал математику слабее, чем тот, кто ее создал. И это неудивительно, так и должно быть. Написавший на нашем мире целый учебник математики, конечно, знает предмет лучше любых своих учеников.

Законы природы универсальны. Строительные кирпичики нашего мира – атомные, субатомные частицы, тоже одинаковы повсюду. Конечно, мы не можем знать о границах нашей Вселенной, мы не можем измерить заряд электрона в другой галактике прямым опытом. Но все наблюдаемое в космосе говорит о том, что законы природы во всей вселенной одинаковы. Физика и химия в этой вселенной одна. Кроме того, и вся жизнь на нашей планете устроена на основе одних и тех же живых строительных молекул. Генетический код жизни, точнее, алфавит и синтаксис генетической информации, один. Один язык наследственности, если уж совсем просто сказать. На уровне молекул от вируса до человека все живое едино – и в частности по этой причине существует круговорот биологической материи на земле. Грубо говоря: хищники едят червей, черви разлагают трупы хищников. Планета не завалена умершими останками растений и животных – по этой самой причине. Из этого должен вытекать единственный и очевидный вывод: биология земли сделана одним Разумом, причем тот же разум создал и основу для нее во всей вселенной.

Еще одно научное знание стало достаточно убедительным и достоверным в XX веке. Наш мир не является вечным, он однажды возник и не рассчитан на вечное существование. Похоже, сейчас в этом никто уже не сомневается. Возможно, было время, когда нашей вселенной не было. Вероятнее, впрочем, что само время возникло вместе с нашим миром.

Один разум и один план одного таинственного Математика создали в этом мире его физику на основе математики, химию на основе физики, биологию на основе химии. На верхушке как-то оказался человек, способный понять изначальную математику этого мира. И круг замкнулся.

Один разум и один план – это на нашем сегодняшнем уровне науки уже знание.

Вариант пантеизма и материализма

Но не спешите. Это не значит, что мы доказали бытие библейского Творца, бытие Того Бога, как Он представлен в Библии. До этого еще очень далеко. Забегая вперед, скажем, что Библейский Бог-Творец – это предмет веры, а не знания. И по этой причине никому не удается дать исчерпывающее доказательство Библейского Бога; ряд апологетических работ в Его защиту растет параллельно ряду работ, опровергающих Его, и такая картина сохранится, видимо, надолго.

Пока перед нами только разумно устроенный наш мир. Но не решена (и вряд ли разрешима наукой) еще куча вопросов. И они не скрыты от людей, эти вопросы часто ставятся и озвучиваются.

Может быть, разумность устройства природы в ней самой? Пантеисты и, возможно, некоторые атеисты именно так и считают. Поэтому свою богиню Природу пишут с большой буквы. С их точки зрения Природа разумна сама в себе. Нет стороннего источника разума по отношению к этой Природе. Нет личного носителя разума, кроме ограниченного в своем знании человека. Нет такой концентрации разума в одном «объекте» или «субъекте», который обладал бы всем знанием о мире. Природа – богиня собирательная, персонифицировать ее нельзя (следовательно, и помолиться ей невозможно), но она рассредоточена в мириадах объектов, хранящих общую разумность.

Есть такая точка зрения. Материализм в чистом виде и похожий на него пантеизм. Знание ли это? Нет, это тоже свое религиозное убеждение, своя вера.

Можно ли эту веру прямо опровергнуть, неким «ударом в лоб», применив достоверное знание? Едва ли. Мы уже вышли за границу знания в область веры.

Есть косвенная проверка справедливости такого воззрения. Это проверка мира на динамику. Мир развивается, он меняется. Если стороннего, трансцендентного разума нет, если весь разум природы в ней самой (имманентен), то такой природный разум должен напоминать самоустанавливающуюся программу, которая разворачивает сама себя, не нуждаясь в сторонней причине. Это вроде как подключить модем или принтер к компьютеру, а дальше он уже сам себя распакует и установит.

Саморазворачиваемость мира – вот было бы неплохое свидетельство в пользу материализма и пантеизма. Разворачивать – по-латыни значит эволюционировать. Эволюция – саморазвертывание. Если это свойство природного разума, то это было бы серьезным свидетельством против наличия у мира стороннего Творца. Поэтому, конечно, за идею эволюции материалисты стоят насмерть. Иными словами, в неживой природе должны быть заложены такие невидимые, скрытые возможности, которые при любых благоприятных условиях заставляли бы материю усложняться и прогрессивно развиваться ко все более и более развитым, структурированным формам, от неживого – к живому, от простого живого – к более сложному, наконец к человеку, существу, наделенному разумом. Человек в картинке восходящего мироздания является первым существом, способным понять основы мироздания, провести этим своим познанием некую обратную связь ко всем этажам материи. А, следовательно, он становится таким существом, которое (теоретически) может собрать воедино и персонифицировать весь рассеянный разум Природы. А значит, он получает власть над этой богиней, ибо, как привык он говорить, восхваляя сам себя: знание – сила. Высшим богом становится сам человек, властитель, покоритель природы и т. д.

И все это возможно, если разум Природы включает такую штуку, как эволюция, причем всеобщая, восходящая, прогрессивная. А если нет?

Так вот, вторая часть нашего знания об окружающем мире сводится к тому, что у веры в эволюцию существуют очень серьезные проблемы. Решительным и прямым доказательством эволюции могло бы служить только прямое наблюдение. Нужен наблюдатель, который видел бы возникновение жизни на земле, как бы она ни возникла и способный понятно нам донести свои наблюдения. Поскольку такого наблюдателя, очевидно, не существует, то и вопрос эволюции ни положительно, ни отрицательно не решится никогда. Извините, наша наука не видела ничего, что происходило здесь даже пару тысяч лет назад, не говоря о больших сроках.

И все-таки, наш мир гармонично включает в себя законы термодинамики, которые вместе как будто не разрешают материи усложнять и структурировать себя саму. Между тем простейшая живая клетка настолько сложна, что даже очень высокий человеческий разум, наделенный неплохой нанотехнологией, до сих пор не в силах создать даже крохотный фрагмент живой клетки совсем из неживой материи. При этом единицей жизни считают клетку, а не вирус. Только клетка способна к самовоспроизведению. Но при этом упускают из внимания, что первая и единственная клетка, которая каким-то образом возникнет, обречена в окружающем ее мертвом мире на немедленную смерть. Более того, практически все многоклеточные организмы связаны многочисленными симбиотическими связями с микроорганизмами. В человеке живут сотни видов разных необходимых ему бактерий, без которых он не сможет жить. И любой человек, накачанный хоть раз антибиотиками, это прекрасно знает на опыте. Создавая жизнь, нужно одновременно создать, как минимум, массу разных клеток, способных взаимодействовать друг с другом по принципу пищевых сетей. Чтобы, грубо говоря, одни амебы поедали других. А создать одновременно множество живых организмов в их взаимной связи – это еще менее вероятно, чем создать только один.

Рассуждая аналогично, можно прийти к выводу, что единицей жизни, способной к воспроизведению, является не одна клетка, а некая совокупность организмов, своего рода биоценоз, или «биосфера в миниатюре». И каков ее минимальный размер – сложно даже себе представить. Еще сложнее представить, как в нашем мире, где структуры стремятся к разрушению, любой порядок стремится к хаосу, где сама собой не возникает ни информация, ни структура, – как в этом мире может возникнуть сама собой столь огромная минимальная «единица жизни».

Но даже и возникнув раз по каким-то непонятным законам, эта единица жизни, эта «минимальная биосфера» вовсе не проявляет, как видим, стремления усложнять себя и развиваться. Против эволюции живой природы существует множество научных данных, которые здесь рассмотреть нет возможности. Есть, впрочем, и такие факты, которые допускают истолкование в рамках эволюционной модели.

Помимо этого, нельзя считать однозначно решенным вопрос и о возрасте самой земли, на которой протекает жизнь, о возрасте слагающих землю пород и о путях их возникновения. Главнейших проблем здесь две. Первая: океан за сотни миллионов лет должен стать насыщенным раствором (имеются серьезные расчеты накопления солей в океане). Вторая проблема связана с эрозией континентов и отдельных их участков. Грубо сказать: реки слизывают свои берега. И темп этой эрозии можно наблюдать. Он тоже говорит достаточно ясно и однозначно о том, что на планете не может быть мягких пород в бассейнах тех рек, которым можно было бы присвоить возраст даже в десятки миллионов лет. Все это ставит под сомнение традиционный в науке возраст жизни на земле. Это не 500 миллионов лет, а, как минимум, в десятки раз меньше. За такие сроки никакая предполагаемая эволюция живого не способна решить задачу превращения амебы в человека.

Короче, как минимум, эволюция не является однозначно доказанным процессом в природе, она ни разу не наблюдалась прямо, на живых объектах, и имеет немало проблем, как научная теория. А скорее всего, она просто невозможна, и никогда не протекала на земле.

Итак, перед нами новый вопрос веры. Одни верят в эволюцию, другие – в ее отсутствие. Свидетельства и косвенные доказательства приводят обе стороны, но на наш взгляд, эволюция скорее невозможна, чем возможна. И очень маловероятно, что, даже если она возможна, то она является таким универсальным процессом, который сформировал все разнообразие жизни на земле.

Но что это значит, для нас?

Это означает еще один разрыв в теории самопроизвольного усложнения материи. Живая клетка не могла возникнуть самопроизвольно, по законам мертвой природы. Теперь оказывается и возникшая как-то жизнь вряд ли могла усложняться, и в итоге из амебы вряд ли мог появиться человек. Но есть еще и иные точки разрыва теории непрерывного восхождения от протона к человеку. Один из них – это исчезающее малая вероятность возникновения солнечной системы с планетой, приспособленной под жизнь, расположенной и вращающейся строго там, где надо и как надо, и содержащей точный химический состав, атмосферы, земной коры и мантии. Все эти параметры на земле настроены удивительно точно и согласованно.

Все в совокупности это больше похоже на чудесно тонкую работу инженера, художника, архитектора со стороны.

Проклятые вопросы

Где-то здесь наше знание по большому счету кончается. Во-первых, наш мир разумен – это очевидно. Во-вторых, он имел начало, не существовал в прошлом бесконечно долго. В-третьих, его способность к самопроизвольному развитию, исходя из его внутренних законов, как минимум, крайне сомнительна. Вот, кажется и все, что мы о нашем мире знаем. Остальное не более чем подробности того, как мир устроен сейчас, как он функционирует. Для выведения двух сформулированных только что выводов потребовался огромный массив проанализированных фактов. Но никакие научные данные при этом не входят в область религиозных вопросов. Постараемся их кратко сформулировать, причем поближе к тому, как эти вопросы ставят противники библейского Бога. Допустим, что мы уже добрались до убеждения, что у мира нашего есть сторонний, разумный Источник. Хотя даже это предмет веры в большей мере, чем предмет знания. Но и после этого остаются следующие вопросы.

Является ли сотворивший нас Разум личностным началом? Или, может быть, мы творим бога по своему образу и подобию, перенося на него свои черты личности? Вполне ли разумен и непротиворечив его замысел, в который включена смерть? Жизнь находится в круговороте, она уравновешена со смертью – хорош ли такой замысел?

А может быть, Верховный Разум не есть тогда творец нашего мира? Может быть, наш мир создан разумом, высшим человеческого, но все-таки не совершенным, не абсолютным, даже не добрым?

И участвует ли Создатель в жизни этого мира сегодня? Может быть, создав мир, Творец устранился от него, заложив только мертвые и бездушные законы бытия?

И если даже Творец у мира есть, Он добр и разумен, Он обладает атрибутами Личности, то почему в его мире все друг друга едят, даже люди? Откуда такой мифологически наивный сюжет возникновения в этом мире греха и зла, как изложен в Книге Бытия? Разве все зло в мире происходит только от человеческого греха?

Правильно ли Библия описывает нам портрет Бога? Далеко не всем людям этот портрет симпатичен. Если Бог добр, не мог ли Он в Библии представиться как-то получше, более высоким, неизменным, не столь мстительным, не выбирающим любимые народы?

Этими вопросами мы дальше и займемся, но пока отметим, что ни один из них не решается научным путем. Наше знание здесь совершенно бессильно. Мы уходим в область веры. Каждому хочется, чтобы его вера была разумной, но мало этого, хочется, чтобы она и «душу грела». А разум и душа у всех очень разные. Соответственно, разными будут и оценки того, какой именно из ответов на любой из этих вопросов может считаться разумным и «греющим душу».

В самой жуткой форме ставятся главные религиозные вопросы – о вечности, о посмертном человеческом бытии. Именно эти вопросы по праву заслужили громкое название проклятых. Это вопросы цели. Еще одно важнейшее наше знание, единственно достоверное наше знание, которое мы не успели вывести на среду, придерживая до этого момента изложения. Это знание о том, что на земле мы не пребудем вечно. Если я – это только тело с рефлексами, а тело – только мешок с органами, то какой смысл в религии? Какой смысл и в жизни? Прожить земную жизнь можно и чисто биологической жизнью, без религии. Только и это – зачем? Разум, имеющий представления о вечности и бесконечности, сам ограничен и временен? Сгинет без следа – и ничего не останется? Тогда зачем он?

А с другой стороны, того же человека пугает и вечная перспектива. Что там? Мы привыкли напевать: «Вечный покой сердце вряд ли обрадует»… Неужели там – вечное подобие земной жизни, которая успела надоесть уже здесь и сейчас?

Страшное заячье наше существование: и жить, как есть, не хочется, и умирать страшно. Кстати, заметим, что никакая религия от этого не спасает, не снимает автоматически проклятых вопросов. Эти вопросы пугают и давят глубоко верующих людей, подобных Иову и его друзьям.

Недавно проведенный опрос ВЦИОМ показал, что лишь треть россиян верят в какое-то посмертное бытие, причем, в переселение душ – 5 %, в рай и ад – 7 %. Остальные 20 %, признающих за гробом хотя бы что-нибудь, теряются в догадках относительно всего этого. (Все проценты исчислены здесь от ста процентов опрошенных). Верующие в рай и ад – это и мусульмане, и любые сектанты, и возможно, еще кто-нибудь. Короче говоря, очень немного в России людей, готовых верить в то, что уготовал Библейский Бог верующим в Него. Мало того, что человеку трудно верить в любящего Бога, имеющего на заднем дворе ад, это само собой понятно. Но еще хуже то, что вечный покой библейского Бога почему-то совсем не радует человеческие сердца.

Это человек позапрошлого века рад бы в рай, да грехи не пущают. Современный человек и от грехов бы, может быть, как-то отпутался, – да в рай-то не очень хочет, не слишком будет там рад! Вот в чем настоящая проблема сегодняшнего дня.

Кстати, приведенные цифры неплохо бы сопоставить с результатами подобных же опросов относительно веры в Бога и причисления людьми себя к определенным конфессиям. Так себя считают православными в той же современной России не менее половины опрошенных, очень значителен процент других христианских исповеданий, а также мусульман. Незначителен процент идейных атеистов. Казалось бы, верующих много. Процент регулярно читающих молитвы и приступающих к религиозным обрядам и таинствам всех конфессий – этот процент далеко и широко перекрывает те семь жалких процентиков, которые веруют в рай и ад, у которых религия направлена на вечность. Явление интересное и наводящее на грустные мысли: религия существует, как некая общественная идеология, как сборник нормативов поведения, как основа культуры и традиции, – то есть всецело для земли и земного. Но ведь, если на минуту забыть о процентах и спросить любого человека: где же должна быть цель религиозной веры и деятельности? неужели не на небесах? – пожалуй, всякий признает, что «религия давалась ради небес». С таким внутренним раздвоением у большинства верующих, пожалуй, сложно говорить о духовном подъеме в нашем обществе. Можно говорить о религиозном подъеме, который, с социальной и государственной точки зрения, скорее хорош, чем плох. Но о духовном подъеме, в прямом смысле этого слова, говорить не приходится. Процент тайных верующих времен советской сказки, возможно, удвоился или вырос в полтора раза. Но должно честно и четко признать существующую цифру в семь процентов, и пока ни о чем большем не мечтать.

Ведь наша книжка и пишется, скорее, для этих семи процентов, чтобы им помочь сохранить свою веру. Ведь они и без нас сталкиваются в жизни с обозначенными нами выше вопросами, поставленными неверующими и не слишком доброжелательными к вере людьми.

Пока же видим, что место нашей веры в основах нашего мировоззрения очень велико. Поле нашей веры на порядок-два шире, чем поле нашего знания. Знаем мы гораздо меньше, чем то, во что мы верим.

И здесь-то мы найдем первое и неожиданное подтверждение христианской доктрине. Так и должно быть в том мире, где Бог дал внутреннюю свободу сотворенному человеку. Так и должно быть в мире, где человек не может представить Богу свои свершения и получить за них награду, где единственное, что мог бы Бог взять с человека, за что отметить его – это вера. Мне доводилось читать книжку одного апологета под таким наивным названием: «Зачем верить? Бог есть!», где речь шла о разумном замысле в природе. Уже и наших прочитанных страниц, пожалуй, достаточно, чтобы показать: верить очень даже есть зачем! Разумный замысел не дает ответ на все вышеперечисленные вопросы, которые ставит нам жизнь. Жизненные скорби, порой пытают и режут тот наш невидимый «орган ума и сердца», где рождается и живет наша вера, и проклятые вопросы встают перед верующим человеком снова и снова во всей их беспощадности. Эти вопросы достаточно абстрактны, но к каждому верующему сердцу они имеют самое прямое, жизненное отношение. Притом еще мы не добрались даже до еще более злых и противных вопросов, обращенных к Иисусу Христу и к Его Церкви. Это еще впереди. Мир мысли и помыслов, не покоряющихся Богу и Христу Его, этот мир обширен, он всегда оказывается шире, чем мы думаем. Двинемся же в него бодрыми стопами.

Глава 2

Разумный, добрый, единственный

Я и не Я

Итак, мы признали над миром существование разумного источника.

Но является ли Он существом, которое нас слышит, и к которому есть смысл обращаться? Может ли Он о себе самом сказать: Я, отличая его от всякого «не я»? Помимо разума есть ли у Него желания? Хочет ли Он что-нибудь и от кого?

Здесь, конечно, не может быть однозначного и научно доказанного ответа. Это область веры. Мы скажем: да, наши оппоненты скажут: нет, но каждый должен сказать при этом честно: мы так веруем.

Однако и в области веры должны быть какие-то разумные основания. В старичка-на-облачке и в розового слоника верить все-таки явно неразумно, хотя и про них никто не может представить исчерпывающего опровергающего доказательства, что таких персонажей не существует.

Итак, разумное обоснование нашей веры (хотя и не научное!) вытекает из принципа причинности. Этот принцип гласит, что чего-то совсем уж беспричинного не бывает, всякое явление или вещь имеет задатки в своей причине.

Мы видели, что наш разум в каком-то смысле конгениален Разуму Создателя. Он заложил математику в мир – мы способны ее отчасти понять. И это не иллюзия. Так и должно быть, если и нашему разуму причиной служит Он Сам. Тогда понятно, что принципы нашего разума Он подобрал под свои собственные.

Но в нас разум еще и персонифицирован. Наш разум не сразу занимается математикой. Сначала ребенок научится отличать себя от мамы, от других людей, от кошки, от игрушек. Сначала у ребенка появляется разделение «я – не я», потом входит всякое прочее знание. И в дальнейшем мы ничего не узнаем о мире иначе, как персонифицированным разумом. Любое новое учение или сведение понятно или непонятно лично мне. В том числе и Бог неведом лишь относительно нас, а не сам в себе – самого себя, вероятно, Он знает. А для нас любое знание субъективно, оно до какой-то степени мерится нашей личностью. Наш разум «работает» в личностном режиме. Газы в своем животе и сухость во рту мы познаем не так, как написано в учебнике или как нам объяснили. Любая информация, которую мы узнаем, касается нас или не касается, ни одна не существует вне этого личностного измерения.

Тогда почему бы не допустить, что и наш Творец тоже отличает свое Я от «не Я»? Иначе как бы Он смог научить этому нас? Ведь наш разум Его Разуму конгениален. Если Он не личностен, то попробуйте тогда отличить его от прочей, как бы им сотворенной природы? Во всяком случае, не личностный Творец не отличит себя от своего творения, и, следовательно, будет зависим от него. В таком случае нам надо возвращаться к пантеистам и верить в эволюцию, которая не наблюдается…

В принципе, большинство людей спокойно идут именно этим путем. Сознательно или бессознательно. Это удобно. Вроде, ты и ничего не обязан давать своему мертвому богу, и с возможным Творцом не идешь на прямую конфронтацию. Это вера в мертвого бога – природу, эволюцию или что-то такое. Этот бог не кто-то, а что-то, удовлетворяет он многих, но не всех.

Итак, разумна ли вера в Личного Бога? Да, разумна. Это не значит, будто мы имеем знание о том, что Бог обладает личностными свойствами. Мы не знаем, а верим. Но наша вера в данном случае разумна.

Здесь и далее по ходу не раз возникает такое возражение неверующих людей. Они говорят, что мы свои собственные качества проецируем на Бога, что сам метод нашего суждения: снизу вверх по аналогии, порочен в принципе. Ведь мы о причине судим по ее следствию, а не наоборот. И так поступать некорректно. В итоге мы творим себе совершенно человекообразного Бога. Вроде хватает ума не приписывать Богу хотя бы руки и ноги, но в душевном смысле антропоморфизм получается полный. Наш Бог – это просто идеализированный характер человека. В итоге, не Бог создал нас по своему образу и подобию, а человек создал себе бога по своему подобию. Что можно на это возразить?

Действительно, зная следствие судить по нему о его причине – это некорректно. По крайней мере, делать надо это очень осторожно. Но ведь и наука наша о прошлом постоянно занимается именно этим. Мы имеем следствия – ныне живущие виды растений и животных, ныне лежащие геологические породы, – и по этим следствиям гадаем об их причинах. И по-другому мы просто не можем. Если уж строго следовать этому принципу, то и вся эволюционная теория оказывается столь же некорректной, то есть, не научной.

С другой стороны, для нашей Вселенной ее Творец – причина уникальная и единственная. Вся некорректность в суждении о причине по ее следствию основывается именно на том, что наблюдаемое нами следствие могла вызвать другая причина. А вселенная создана по единому общему плану, создана одним разумом. Если так, то причина мира – одна. Мир возник, он не был вечно. Если так, то у Вселенной должна быть причина, причем универсальная, уникальная причина, в которой одной скрыты все частные причины всех явлений и вещей. Таким образом, натяжка в рассуждении от следствия к причине снимается. Если причина одна, то по следствию, по характеру следствия, об этой причине судить можно.

Итак, если мы мыслим только личностно, отделяя я от не я, то и у Первопричины нашего разума тоже должно быть где-то это самое фундаментальное свойство нашего мышления. Иначе, откуда оно взялось в нас самих?

Желательная сторона

Отличая Я от не Я, может ли Творец чего-то хотеть? Это просто Разум – или же разум с желаниями? Существует ли у Бога воля Божия?

Мы верим, что да: Бог хочет, Он ставит цели и их достигает. Опять же, не знаем, но верим. И вот, разумное основание и такой веры.

В творении вселенной масса всяких частных целесообразностей. И деятельность человека полна целесообразностью. Что это означает? Целесообразность подразумевает, что для обеспечения бытия и функционирования какой-то игрушки требуется четкий план и четкое по нему исполнение всех деталей, входящих в игрушку. Возьмите простой амбарный замок, мышеловку, авторучку, часы, компьютер – что угодно. Чтобы механизм работал, все его детали должны быть продуманы и подогнаны для единой общей задачи. Соответственно, если игрушка входит в состав другой игрушки, более высокого порядка на правах сложной детали, (как двигатель в автомобиле), то она, став сама деталью, подчиняется тому же принципу: среди других деталей она должна встать точно на свое место и обеспечить согласованную с другими деталями работу.

И так возникает целая иерархия целей и целесообразностей. Конечная цель одна (автомобиль поедет, а самолет полетит), но все из чего сложная игрушка состоит, все системы, все их узлы, все агрегаты узлов и все детали агрегатов должны быть изначально продуманы сверху вниз, и каждая деталь соответствовать своей цели.

Иерархическая система целей – вот признак наличия целесообразности. Это признак того, что кроме вопроса «почему?» имеет смысл вопрос «зачем?» Это значит, что некий разум ставил цели.

Живой мир, начиная с клетки и кончая всей биосферой в целом, буквально набит иерархическими системами. Детальки в маленьких деталях, маленькие детали в больших и так далее, пока клетка не заработает и не станет отвечать своей цели: клетка питается, дышит, растет, размножается. Принципы Божьего творчества очень похожи на принципы нашего технического творчества, причем именно в отношении целесообразности. Только вместо Единого Божьего разума, у нас коллективный. Генеральный конструктор планирует, допустим, самолет в общем эскизном плане, распределяет места, где должны быть вписаны двигатели, баки, кабина, оружие и так далее. Эти задания раздаются по отделам: такую-то систему с таким-то весом и такими-то параметрами сделать и вписать в такой-то габарит и вес. В системе разрабатываются агрегаты, разрабатываются детали для них. От главной цели мысль движется ко множеству частных идей. Конструкторские идеи иерархичны по самой своей природе.

Но то же самое, точь-в-точь, мы видим и в живой природе. Любая клетка и любой макроорганизм построены точно так же: общий план, в который вписаны системы и органы, обеспечивающие все необходимые функции. Все заточено под общий полет птицы, ее питание, дыхание, репродукцию. Для любого конкретного органа всегда можно указать его функцию в общем проекте: для чего эта кость или это легкое, для чего эти клетки или те. Полно вопросов: зачем? – и есть вполне корректные правильные ответы. Все эти вопросы не являются бессмысленными.

Итак, целесообразность существует.

Если есть целесообразность в разумно устроенной системе, значит, у Конструктора есть желания. Если не бессмыслен вопрос «зачем?», если у него есть внятный и точный ответ, значит, кто-то этого всего хотел.

Творец обладает волей. Верить в это вполне разумно. Тут вновь у неверующих возникает возражение об антропоморфизме. Нам говорят: это вы так захотели увидеть цели, а на самом деле целей нет, есть причины. Это только, мол, нам так кажется, потому что мы сами ставим цели, мы привыкли это делать, вот, и судим по себе. А природа лишена любых целей.

Что можно на это ответить?

У людей тоже есть разумная, но бесцельная деятельность. Разумная, но не целесообразная. И ее результатом не являются какие-то более-менее сложные функционирующие системы (изделия, инструменты). Пусть математики меня простят, но в пример такой разумной нецелесообразной деятельности я приведу решение задач по математике, не имеющих физического применения. Найти седьмой или сотый член арифметической прогрессии. Разумная задача? Да, конечно, нужно вспомнить правила, формулы, применить их. Но эта деятельность не целесообразна. Никому не нужно само найденное число. Только побочный эффект – бал в экзаменационной сумме или развитие способностей. Но это – цели побочные. На них не влияет само число, будь ли там семь или сто, не это важно. Важно отгадать верно, применив начатки разума. В итоге такой деятельности не получается никакая функционирующая система.

Тот же расчет по тем же формулам в инженерном деле уже будет иметь прямую целесообразность. Там сечение несущей балки в 300 или 310 квадратных сантиметров – уже огромная разница. Здесь найденное число важно само по себе. Потому что деятельность целесообразна, и расчетный результат в нее входит, как составная часть.

Итак, разумная деятельность целесообразна не всегда. А если она целесообразна, то эта целесообразность объективна. Подчинение мелких деталей и систем целому – это столь же очевидный, наблюдаемый факт, что в живой природе, что в технике. Это не есть плод нашего воображения. Разум, изумительно точно подобравший, как формулы законов природы, так и входящие в них фундаментальные постоянные, явно подобрал это все не случайно, а потому, что поставил какие-то цели для будущего. В результате все просто: мы появились, и сейчас существуем, мы пишем, вы читаете.

Мир целесообразен. Это объективно. Звезды зажглись. Значит, это Кому-нибудь нужно.

Завел часы и ушел

Итак, мы, похоже, нашли Бога сторонним по отношению к природе, разумным и личностным, желающим и умеющим устроить целесообразность. Здесь можно добавить еще и всемогущество Творца, как минимум, относительно своего творения.

Верить во все это вроде бы разумно.

Но что дальше? Человек вокруг себя видит слишком много зла. Человек с телевизором и интернетом видит ежедневно еще больше зла на всей планете. И, как показывает практика, именно зло в мире, начиная от сердитой бабки у церковного порога и кончая всеми мировыми злодеями, и служит главным, основным искушением для веры в библейского Бога. И так сложилось уже очень давно. Древнейшая книга Библии – книга Иова от начала до конца ведет речь именно об этом.

В мире есть переплетение добра и зла. Мы (хотя бы и не всегда правильно) умеем их различать. Добро воспринимаем как должное, не замечаем, (про благодарность лучше и вовсе промолчать), а на зло реагируем болезненно и не всегда адекватно. И над таким-то миром нужно допустить бытие и управление благого, разумного, неотступного Творца? Человеческий разум не спешит здесь покориться, выступает против. В следующих вариантах обвинений к Богу:

– не вполне разумен,

– не добр,

– не один, и даже не главный,

– не управляет.

Все четыре обвинения можно перечеркнуть одним доводом «божественного агностицизма»: не отчитывается перед людьми. (Кстати, это главный ответ книги Иова, коль скоро мы ее тут вспомнили). Разум Божий не вмещается в человеческий, поэтому Бог и не может довести до нас все тайны и пути своего действия в мире так, чтобы до нас это дошло. Неизмеримо меньший не может требовать отчета у неизмеримо большего. И хотя к этому доводу не раз прибегали библейские пророки, начиная с книги Иова, и он, разумеется, очевиден и справедлив сам по себе, он все же недостаточен. Ведь цель призыва к вере – примириться с Богом, а не просто, получив от него отказ в объяснении, продолжать терпеть, стиснув зубы.

Поэтому и протесты против Бога следует осмотреть и осмыслить все по одному.

Начнем с последнего из приведенных четырех.

Пока мы говорили только о происхождении мира и пришли к тому, что верить в личностного и разумного Творца – это разумно. Сверх Его творческой деятельности мы пока не продвинулись. Может быть, он завел мировые часы, поставил законы физики, задал константы и граничные условия – и ушел. Отстранился от мира?

Почему мы верим, что это не так?

Первое, что приходит здесь на ум – ссылка на чудеса. Изредка случаются необъяснимые и физически невозможные события, которые, тем не менее, фиксируются современниками. И хотя 99 % сообщений о любых чудесах сомнительны, все же это явление полностью исключить очень сложно. Как минимум, для этого нужно очень большое знание о всех такого рода событиях.

Но чудеса здесь не главное. Есть вещь поважнее. Это наша собственная свобода и непредсказуемость. Во власти человека, по крайней мере, некоторых людей, лежит способность выбирать пути и управлять своими действиями. Пусть, в рамках физических и социальных законов, но мы можем совершать некоторые поступки по своему произволу. Мог бы Наполеон не вторгаться в Египет или в Россию? Мог бы. И история пошла бы немного другим путем.

А раз такое может человек, то почему не может Бог? Откуда наша свобода волевых решений, если план Божий сам закован в кандалы? Дать своей твари свободу произвола и не иметь ее Самому? Разве это не странно?

Конечно, фаталисты имеют возражения. Мол, и Наполеонова свобода была иллюзорна, и он не мог бы поступить иначе. Но здесь есть явная логическая ошибка. Задним числом объявить, что свершившееся должно было свершиться – это некорректно. Ведь сам полководец прежде думает, проводит бессонную ночь в мучительных раздумьях: а не перейти ли Неман? А не сдать ли Москву? Вот в эту ночь этому человеку попробуйте доказать, будто его решение уже решено за него!

Нет, решение принимается человеком и принимается в свой момент времени, оно выбирается из небогатого, но вполне реального набора разных возможностей.

В мире людей все-таки дело обстоит именно так. А если так, то неужели мир отдан на управление от Разумного Бога неразумным тварям? На бесконтрольное управление-растерзание? Можно ли в это поверить?

Поверить можно. Но эта вера не будет разумной. Не будет она и конструктивной. Ведь человеку хочется иметь высокую цель жизни, найти в ней смысл. Вера смертного человека в Божественную бессмыслицу, подрубает человеку все крылья. Это извращение мысли, за которым логично должно последовать извращение жизни: тоска, депрессия, самоубийство. А если оно не следует, если человек как-то себя находит, значит не совсем твердо и последовательно верил он в свою «божественную бессмыслицу», не был вполне тверд в своей уверенности, что Бог завел часы и ушел.

Гораздо логичнее поверить, что и люди частично управляют своей жизнью, а над ними есть более высокое, Божие управление. И оно каким-то образом проявляется в человеческом мире.

В принципе древний мир прекрасно знал деистических богов. Луна и солнце – вот два из них. Солнце светит, дает все нужное для жизни, причем всем, от травы до человека. Даже радость подает, показавшись из-за туч. Ну, чем не бог? Тем более что и повредить ему никто из людей не может.

Так думали многие поколения многих народов. И строили солнцу храмы для поклонения. И познавали своего бога, рассчитывая наперед и календарь, и долготу дня, и даже время солнечных затмений.

Но некоторым, наиболее умным людям не нравилось такое поклонение. Заранее полностью предсказуемый бог, который не может сойти с орбиты своего размеренного движения, такой бог подчинен еще кому-то или чему-то. А подчиненный – не Бог. Настоящий истинный Бог должен уметь сделать что-то непредсказуемое. Он не просто управляет миром, Он должен управлять не всегда только по заведенному алгоритму.

Таков был довод и у христианских апологетов, и у одного царя инков (незадолго до пришествия к ним белых завоевателей). У всех, по сути, думающих язычников.

Итак, мы и здесь применили прием рассуждения от следствия к причине. Если мы сами располагаем свободой выбора осмысленных решений, то Причина нашего бытия тоже должна иметь в себе аналогичное свойство. Опять логически не вполне корректное рассуждение, но опять, точно так же, как прежде, единственность Причины снимает эту некорректность. Если причина заведомо одна, то по характеру следствия можно судить об этой причине. Бог – Создатель живой жизни не должен быть мертвым Богом. Он управляет миром. В мире должно ощущаться Его вмешательство, причем такое, которое невозможно заранее предсказать подобно тому, как люди предсказывают солнечные затмения.

А является ли Творец мира Высшим Богом?

Тоже далеко не простой вопрос. И он тоже поставлен еще в глубокой древности. В мире ощущается некая порча, некое наличие разрушительного, злого начала, некое несовершенство, становящееся уже трудно терпимым в мире людей. А может быть, Сам Творец виноват? Может быть, Он не является совершенным существом, не является абсолютным Богом? Разум, бесконечно высший человеческого, может быть, ограничен сам? Может быть, Он не может (или не хочет) создать мир совершенным?

Главная основа гностического мировоззрения здесь и заключалась: да, Творец мира не совершен сам. И этим, вроде бы, должно объясняться все мировое зло. Но идея требовала продолжения и это продолжение отыскивалось.

В самой человеческой природе отыскивалось абсолютное стремление к абсолютному совершенству. Обвинившие в несовершенстве Творца не могли на этом успокоиться. Они не могли сказать себе: да, наш Бог вот такой плохой, он хуже наших мыслей, наших к нему требований. И все, на этом точка. Нет, точка на этом не ставилась. Несовершенный Творец оставлялся несовершенным, но над ним человек продолжал искать высшего и Истинного Бога, Бога абсолютного, на этот раз уже совершенного. Будь ли это Единый Бог-над-Творцом, или будь это некая коллективная система богов, называемая в греческом гностицизме Плеромою (полнотою).

У человека оказалось в наличии неистребимое стремление к бесконечному, вечному и совершенному. Стремление это необходимо должно было реализоваться. И поэтому гностическая мысль никогда не останавливалась просто на констатации несовершенства Творца!

Кстати сказать, очень подозрительное свойство мышления как раз у противников Абсолютного Бога. Не избавились они от Абсолютного Бога, просто ввели его черным ходом в свои системы.

Но вот, что такое плерома, каков Абсолютный Бог над всем пантеоном, включающим Творца этого мира, – здесь среди гностиков появилось такое разнообразие идей и картин, которое совершенно ясным образом обнаруживает их несостоятельность, всех поодиночке и в совокупности. Десять, тридцать или шестьдесят божественных сущностей составляют плерому – это неизвестно, и разные версии об этом противоречат друг другу. Все подобного рода фантазии, хотя и претендуют на божественное откровение, отнюдь не обнаруживают его нигде. Напротив, самим своим разнообразием они свидетельствуют против изначальной идеи, единственной, объединяющей все варианты, а именно идеи несовершенства Творца.

Если бы над нашим миром был какой-то иной Бог, высший, чем Творец мира, то он каким-то образом проявил бы себя так, что у людей сохранялось бы об этом некое общее знание, универсальное для всех в своих основных чертах. Но такого знания нет. А без него и сам разговор становится, как минимум праздным, подобным разговору об инопланетянах. Нет о них вполне достоверной информации, ни в науке, ни в чьих-либо священных писаниях. Тогда какой смысл о них беседовать, зачем ходить этим философски порочным путем, который называется умножением сущностей, когда для объяснения видимой проблемы привлекаются некие ненаблюдаемые, но предполагаемые явления и отношения?

Вариантов гностического космологического мифа очень много – и в этом состоит первое свидетельство против него. Первое, но не единственное и не главное.

Не менее важно и то, что гностицизм еще в двух важных положениях идет прямо против общей человеческой природы.

Во-первых, согласно с идеей несовершенного Творца и творение Его, творение материальное, вещественное, объявляется изначально злым и несовершенным. Соответственно, таковыми же объявляются и все формы земной человеческой жизни. Само рождение человека во плоти – уже трагедия, ибо «злая материя» в этом акте продолжает себя развивать. Злом является и семья, и государство, и сама жизнь. Не злом, по сути, остается только смерть, которая освобождает нематериальную душу из материальной темницы – телесной оболочки. Согласитесь – это уже слишком противоестественный порядок ценностей. Человек не может из всей своей жизни ценить только смерть. В таких координатах смысла жизни точно не найти, он останется только у смерти.

Во-вторых, в гностическом варианте невозможно найти чего-то аналогичного заповедям Божиим, категорическим нравственным императивам. Вообще, идея несовершенного Творца полностью лишает смысла всю нравственную сторону жизни и поведения людей.

По Достоевскому, если Бога нет, то все позволено. Но здесь речь должна идти именно о библейском Боге, о Боге, который может четко сказать человеку, что должно, что разрешено, а что запрещено. А если Бог этого мира Сам не совершен, если Он, так сказать, «грешен» сам, то может ли он чего-то еще требовать, причем категорически, от человека? Разумеется, нет. Таким образом, если Бог этого мира не абсолютен, не совершен, то человеку тоже все позволено. Поведение человека тогда строится только на основе баланса его желаний и возможностей, с полным вычетом любых сторонних ограничений. Само нравственное измерение в этом мире злой материи пропадает; в таком мире и не может быть ничего хорошего. В нем любому материальному существу, от камня до человека, можно нанести любой ущерб – и это не будет иметь никакой оценки в категориях: хорошо – плохо, правильно – неправильно. В гностическом варианте любое «хорошо» лежит за пределами материального мира, в мире мысли и ведения. Если ты знаешь это оккультное, эзотерическое знание – лишь тогда ты имеешь что-то такое, о чем можно сказать: оно хорошо. Если же ты для достижения этого знания сжег полпланеты – ничего страшного, вполне приемлемая цена; ведь пострадало-то нечто принципиально плохое, материальное.

Достоевский сумел показать, насколько ужасен становится мир, в котором всем и все станет позволено. Или даже не всем, а неким избранным «отморозкам». Нет нужды много распространяться тут нам, после стольких исторических примеров, что отказ от нравственных начал равнозначен самоубийству человеческого рода. Последователи гностицизма никогда и ни в каком обществе не составляли не только большинства, но даже ощутимого и заметного процента, однако в религиозной сфере они постоянно и неистребимо во всякий век умели замутить воду, выдать свое богоборчество за самый высокий и утонченный вид богопочитания. Разумеется, не блистали они и чистотой нравов. И их малая численность в целом вполне объяснима противоестественностью их главной установки. Гностицизм – религия, устраняющая мораль, как таковую, но человек в целом не может жить без морали. Как не может жить и без религии. Мораль записана в человеческой природе ровно на той же самой глубине, где и религиозное чувство, где потребность верить и поклоняться – будь ли то Единому Богу или какому угодно еще.

Податель нравственных заповедей

Мораль универсальна в своих основных положениях – вот что хотелось бы здесь подчеркнуть. Это не вчера и не нами подмечено. Именно главные понятия людей о

категориях «хорошо» и «плохо», «должно» – «можно» – «нельзя», – в своей основе совпадают, несмотря на всю разность обычаев и предрассудков. Люди любых цивилизаций, культурных и диких, прекрасно знают, что убивать и воровать, обманывать и превозноситься, завидовать и блудить – это плохо, этого нельзя делать. Хотя при этом люди найдут себе массу предлогов, чтобы разрешить себе все такие действия. И главный здесь предлог, тоже поразительным образом общий для всех времен и народов: грешить можно по отношению к чужим, но не к своим. Своего человека нельзя убить, обокрасть, обмануть. А чужого – пожалуйста, потому что он не совсем человек.

Людям постсоветских обществ оскомину набило сравнение морального кодекса коммунизма с десятью заповедями Библии, причем утверждалось, будто коммунисты с Библии списали. Да ничего подобного! Это сходство только иллюстрирует положение об универсальности нравственного закона, записанного в человеке где-то гораздо глубже, чем десять библейских заповедей. Вообще, если суждение А похоже на суждение Б, причем Б было высказано раньше А, то есть подозрение, что А списано с Б. Но столь же логично для обоих положений предполагать единый общий источник В, из которого и А, и Б вытекают независимо. Это известное рассуждение о заимствованиях в исторических документах полностью работает и в данном случае.

Вспоминаются строки из «Законов пионеров Советского Союза». Первая строчка: «пионер предан родине, партии, коммунизму». Что это, как не первая из десяти заповедей: возлюби своего бога? И поставлена фраза на законное для нее первое место. Верность богам – любая мораль начинается с этого, отсюда вытекает и сюда же втекает. Я теперь уж никак не поверю, будто составители пионерских правил учились по Библии. Это не серьезно. Просто есть общая природа человека, размышляющего над моральными нормами. В ней уже есть некая общая матрица, общий план расстановки категорических императивов. Грубый план матрицы таков: возлюби Бога (богов) и ближнего. В зависимости от дальнейших религиозных убеждений, имена богов и «чины» «ближних» подставляются в узловые точки матрицы. Вот и все. Готов моральный кодекс.

Эта универсальность нравственного закона, наличие совершенно единой «нравственной матрицы» все-таки является очень серьезным нашим знанием о собственной нашей природе. Это уже не внешнее, а внутреннее наше знание. Во внешнем мире мы видим целесообразность и разумный замысел в природе, а в себе самих – наличие и универсальность нравственного закона.

И для очень многих людей свое собственное личное открытие нравственного закона служило решительным свидетельством в пользу бытия Бога. Пожалуй, даже еще более убедительным свидетельством, нежели разумный замысел в природе. Таким путем, например, движется Клайв Льюис в своих радиобеседах о христианстве, ставших впоследствии классикой под названием: «Просто христианство».

А рядом со знанием универсального нравственного закона стоит очень ясное ощущение, что я (как, вероятно, и любой иной человек) этому нравственному закону полностью или частично не соответствую. (Льюис там же замечательно развивает и эту тему). Наряду с чувством нравственного закона, наряду с нравственным законодателем в нашем сердце стоит и нравственный контролер – это наша совесть. Совесть – такая же универсальная духовная реальность человека, что и универсальный нравственный закон. То и другое очень убедительно свидетельствует, что именно наш Создатель, и никто другой, написал на человеческих сердцах, причем на всех, достаточно различимое свое письмо, некую нравственную «инструкцию по эксплуатации» человека. И поскольку эта инструкция в своих идеалах восходит к полному нравственному совершенству, то становится разумным верить в то, что и Создатель наш есть Бог совершенный. Новый Завет все эти вещи нам и открывает. Например, про универсальность нравственного закона апостол Павел пишет так: когда язычники, не имеющие закона по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них записано в сердцах, о чем свидетельствует и совесть их, и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую (Рим. 2, 14–15).

А про совершенство нравственного Закона и Самого Законодателя говорит Сам Иисус: Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Мф. 5, 48). Все это подтверждается широким и распространенным, общим, универсальным нравственным опытом людей.

К Богу, как Он изображен в Библии, еще остается очень много претензий у неверующих людей. Но пока мы все-таки можем констатировать, что хотя бы одно свойство у библейского Бога вполне подтверждается. А именно: Бог открывает Себя людям. Каким-то образом Он хочет с нами общаться. И существует самое простое и первое письмо, которое Создатель обратил буквально к каждому человеку, и заключается оно в том, что каждый человек, хотя бы в общих чертах, понимает, как нужно себя вести. И хотя он в большинстве случаев не ведет себя так, как дает понять это Божие письмо, но само письмо от этого не стирается из памяти.

Глава 3

Библейский Бог на фоне истории

Итак, пока добрались мы до того, что будет разумно и обоснованно верить в Единого Творца неба и земли, Который и есть Совершенный Бог, Создатель человека и Законодатель для него. Конечно, это все не есть знание, но вера. Однако альтернативные варианты веры, которые мы рассмотрели параллельно (не единый Бог, спящий Бог, несовершенный Бог), явно проигрывают выведенной на среду библейской версии.

Далее мы часто будем употреблять сочетание: библейский Бог. Под этим станем понимать просто духовный портрет, духовный образ литературного персонажа определенной книги. Библию станем рассматривать как любую книгу с повествовательным сюжетом. У этой книги есть главный Персонаж. Его мы и называем здесь библейским Богом. Это – определение понятия. Дальше нам предстоит рассмотрение вопроса: а разумно ли верить в такого библейского Бога? А тот бог, в которого мы готовы поверить, похож ли он на библейского Бога?

Конечно, такое наше отношение к библейскому Богу можно признать не уважительным, но у апологетики вообще нет другого выхода. Она и призвана обосновать то, что для слушателя не является ни фактом, ни авторитетным суждением (хотя бы для автора оно и являлось авторитетным). Поэтому и наша стартовая позиция выбирается не в русле церковного учения, а рядом с нашим слушателем (который временами будет и оппонентом).

Слушаем самозваных «прокуроров»

Доводилось ли вам слышать от разных атеистов, что лучшей хрестоматией по атеизму является Библия, в особенности – Ветхий Завет? Кстати, именно это собрание книг, написанных на иврите, для многих верующих и неверующих является заодно и хрестоматией по антисемитизму. Ненавидеть Израиль и его Бога люди учатся по Библии. Это не словесный парадокс, это просто факт жизни. Сначала надо зафиксировать и признать его. Потом попытаться найти ему объяснение.

Теперь настало время выслушать подробно претензии неверующих людей к библейскому Богу. Этих претензий довольно много и они переплетаются между собою, трудно поддаваясь систематизации. Еще сложнее будет и возразить на них «по пунктам», отделяя одну претензию от другой, ибо все они, как мы сказали, переплетаются между собою.

Главная проблема у библейского Бога в глазах Его отрицателей: это Его антропоморфизм. Почему Бог Библии столь человекообразен, столь многогранно отражает все человеческие свойства, включая даже страсти? То Он творит мир, и считает, что сотворил его хорошо, а затем вдруг раскаивается в этом своем творческом деле и погружает мир в убийственные воды потопа. Затем избирает одних людей в свои любимчики, а других проклинает. Чтобы спасти свой избранный народ, легко допускает геноцид против его противников – своими ли собственными средствами, или же руками избранников. Но и своих избранников мучает какими-то странными и безумными мелочными предписаниями, вроде правил кашрута: что и как можно употреблять в пищу, а чего (кого) нельзя. Как нужно устроить Его походный храм – со всеми мелочами вплоть до крючков и реек. И все это говорит библейский Бог. А затем уже в Новом Завете, в апостольские времена заводится речь о проклятии Закона, о том, что нет необходимости держаться за все заповеди Пятикнижия Моисеева, которых раввины насчитали аж 613 штук. Почему Бог Библии столь по-человечески непоследователен: то навязывает правила (причем практически бессмысленные), то никак не может освободить людей от рабства этим правилам…

Неудивительно, если все это наводит на мысль, что библейский Бог, именно как литературный персонаж книги, придуман людьми. При этом, существует ли в реальности Бог, какой-то другой, не похожий на библейского персонажа, или Он не существует совсем – не столь уж велика разница. В том и другом случае служение библейскому Богу объявляется делом бессмысленным. Если Он есть, но не сумел (не захотел) пробиться к людям сквозь библейскую выдумку, то как может требовать себе поклонения, если Он даже не объяснил, что это такое. А уж если Его и вовсе нет, то тем более все ясно.

Сопряженная с этим антропоморфизмом проблема заключается в том, что библейскому Богу предъявляют длинное, морализаторски подкрепленное обвинение в жестокости. Неимоверное количество убийств в Библии возводится к Божьему благословению или даже повелению. Одно завоевание Израилем земли хананеев чего стоит! Для чего Бог допускает столько жестокости, включая совершенно не мотивированную жестокость?

Еще одна проблема у Ветхого Завета видится в том, что почти что до времен Самого Иисуса Христа не ведется серьезный разговор о потустороннем мире и о вечных воздаяниях, о душе (бессмертна она или нет?) о рае и об аде. Есть некий шеол, царство мертвых, но о нем практически ничего неизвестно. Почему или для чего вроде бы религиозная книга настолько безрелигиозна? Умер человек, отправился в шеол – и сгинул. Сравните с другими религиями, где даны описания царства богов, описания посмертных странствий людей, как люди обожествляются в этих странствиях. Захватывающее чтение! И вдруг такое смертельно скучное, вплоть до материализма скучное, как бы религиозное учение по самому важному религиозному вопросу. Почему библейский Бог так ничего внятного не говорит о будущей вечной участи человека?

Указанные претензии к библейскому Богу являются главными, но, возможно, нами при этом нечто упущено. Сознательно откладываем в сторону вопрос о вечности мучений для грешников. Пока у нас выписаны претензии именно к Ветхому Завету. В Новом Завете Бог и Отец Иисуса Христа раскрывается так, что указанные выше проблемы либо снимаются вовсе, либо существенно притупляются в остроте своей постановки. Проблема вечности мучений остается и в Новом Завете и требует особого и дальнейшего рассмотрения, на основе разбора уже выдвинутых и перечисленных нами претензий к Богу Авраама и Моисея.

Отметим, что все перечисленные нами обвинения библейскому Богу выдвинуты очень давно, еще в античные времена. Античные язычники, то есть, не евреи, читали Ветхий Завет – и получали совершенно одинаковое впечатление: портрет библейского Бога их смущал и отталкивал. Так неизбежно рождался гностицизм. Так он рождается и до сего дня. В стан гностиков люди приходят, читая именно Библию, и ужасаясь от первого прочтения. И лишь потом они находят собственно гностические тексты, типа библиотеки из Наг-Хаммади. Соответственно, требуется и серьезный ответ.

Попытки разрешения претензий

Какие же предлагались попытки выйти из затруднения?

Одна из первых и самая, пожалуй, радикальная – это попытка гностическая. Она предполагает провести между

Богом Авраама и Отцом Иисуса не просто разграничительную черту, а прямо-таки линию фронта. Отец Иисуса

– Бог, прежде не явленный никому, а творец мира – вообще не бог, а некое вторичное божественное существо, Демиург, в крайних толках – просто дьявол. Попытка эта неизбежно в истории вела к многобожию, к хуле на Творца и Его творение, к ложной духовности, явному фанатизму, сектантству, к полной раздробленности адептов и между собою.

Не похоже это на путь к истине. У истины должна быть какая-то общая убедительная основа, так что держащиеся ее согласны в чем-то главном и расходятся лишь в деталях. У гностиков этого нет, степень расхождения слишком велика. Воевать против Творца мира – дело бесперспективное и опасное. И еще здесь есть опасность иная: в отрыве от Бога Ветхого Завета сам Иисус становится совершенно мифической фигурой, и все дело Его теряет смысл. Реальный гностицизм ни разу не обошел этой опасности.

Итак, захочешь «улучшить» Библию, оторвав от нее и выбросив Ветхий Завет, – в ту же корзину невольно и неизбежно полетит и само Евангелие. Таким путем, конечно, ходить не стоит.

Есть другой путь. Условно назовем его: включить попугая. Это путь прямого и довольно тупого оправдания любой библейской строки, вызывающей вопросы. Утопил? – значит, надо было всех утопить. Приказал убить? – значит, они заслужили. Не успели еще заслужить? – так из них выросли бы будущие супер-грешники. Ты – глина, Он – гончар. Глина вопросов Гончару не задает.

Можно двинуться таким путем. Он хорошо работает для людей, которые и так-то, по жизни не задают вопросов, а вместо этого тихо занимают свое место в строю. Но дело в том, что при таком подходе в принципе несложно найти в Библии оправдывающий прецедент на любое человеческое злодеяние. Например, на геноцид каких-нибудь американских индейцев. Приравнять их к хананеям, присвоить себе некий пророческий статус Иисуса Навина – и все готово, можно пушки к бою выкатывать. Все моральные проблемы уже сняты.

Строго говоря, это не путь решения проблемы, это просто отказ от решения. Таким путем мы, разумеется, идти тоже не можем. Он вообще не стоит книжного формата, ведь в нем остаются одни командные восклицания.

Третий путь – демифологизация Библии. Он скользкий и опасный. Вообще, это не одна тропинка, это некий пучок разных тропинок в каком-то секторе. Оправдать и защитить библейского Бога в рамках буквального и прямого понимания каждой библейской строки, да еще и в современном культурном контексте – дело совершенно невозможное. Это очевидно думающим читателям тоже с античных времен. Значит, надо как-то правильно Библию понять.

Скользкость этого пути в том и состоит, что он заведомо предполагает компромиссы: какие-то строки Писания придется понять не совсем прямо и буквально. А собственно, где тут будет разница между нами и нашими оппонентами? Они ведь тоже рады выбросить из Библии все чудесное, все ссылки на что-либо Божественное и оставить сухой, чисто материальный, сюжет еврейской истории. Демифолгизированная до конца, Библия теряет всякий смысл, кроме самой общей исторической канвы. Здесь стоит известная опасность под названием: «потерявшийся миссионер». Подразумевается, что апологет, пытающийся донести слушателям библейскую весть наиболее доходчиво, раз за разом переиначивает текст в угоду слушателям настолько, что под конец уже и сам теряет веру в священность и истинность библейского

Писания. Вполне вероятно, что многие комментаторы Библии до нас, апологеты ее перед отрекшимся от Творца сообществом, пробовали двинуться именно таким путем, отбрасывая из Библии все, смущающее собеседников. И на этом пути все сакральное и значимое из Писания выбрасывали до нуля, со временем теряя и свою собственную веру в библейского Бога. Или изобретая какую-то еретическую библейскую трактовку.

Мы сознаем такую опасность.

Но в то же время нельзя отмахнуться и от всех претензий к библейскому Богу, которые мы перечислили. Поневоле мы встаем перед дилеммой: или Богу приписать нечто, явное не соответствующее Его достоинству, или же приписать людям приписки к священному тексту, редакцию этого текста. Ничего третьего не получается отыскать.

На этом пути осторожной библейской критики мы имеем помощницей и древнюю святоотеческую традицию. Церковные толкователи Ветхого Завета замечали, что о Боге говорится слишком антропоморфически, т. е. человекообразно и предлагали раскрывать эти человеко-подобные образы. Не глаза и уши Бога, а Его всеведение усматривать в тексте. Так вот, страстность, жестокость, несправедливость библейского Бога – если они где-то бросятся нам в глаза – это такие же антропоморфизмы, как глаза и уши. Библейский текст записывали люди и для людей. Как люди, эти авторы, даже направляемые Святым Духом, не были всеведущими и вполне свободными от общих заблуждений своего времени (например, считая землю плоской). Как пишущие для людей, библейские авторы вынуждены были приспосабливать свои мысли к уровню читателей и слушателей. Вкратце сказать, отсюда и «растут божии ноги», приписанные библейскому Богу. Это лишь самый краткий и общий ответ.

А далее мы постараемся рассмотреть в Библии этот человеческий фактор, пройдя по важнейшим ее сюжетам. И с самого начала заметим, что далеко не всякая строка Библии претендует на то, чтобы быть продиктованной Богом. Древнее Писание писалось в расчете на человека своего времени, а впоследствии подвергалось редакции.

И теперь, чтобы разобраться с поставленными вопросами, нам придется двинуться вдоль по генеральному библейскому сюжету.

Начало библейского сюжета

Люди нашего века, обученные кое-как в школе абстрактному мышлению, ждут от предполагаемого Божьего Откровения разговора на богословском языке. Возможно, они хотели бы услышать нечто на темы, о которых сказано нами в первых главах. Смотрите, мол, люди, Я существую и Я вот такой, а по таким-то соображениям в Меня разумно будет верить.

Но библейский текст говорит вообще не об этом.

Начинается с того, что о Боге не сообщается вообще ничего. Какие-то крупицы знания о Нем самом встречаются у пророков и далеко не на первых страницах. Начинается книга с изложения истории возникновения земли и человека, причем это изложение ведется языком мифа. Что такое: язык мифа? Это язык рассказа для детей и людей, практически не обладающих научными познаниями о своей земле. Они не знают географии, физики, химии, биологии. Не знают и философии. И вот им говорят, что сперва появилась земля, затем над ней появился свет, суша всплыла из-под вод, и на ней выросли деревья и трава – все по велению Божию. Современного человека, избалованного научными сведениями, корежит от этого рассказа, точнее, от готовности других признать за рассказом какую-то информативную ценность. Не говоря уж таких возвышенных слов, как Откровение Божие.

Всякий рассказ становится более или менее понятен только в своем правильном контексте. Если первые главы Бытия принадлежат Моисею (или кому-нибудь вскоре после него, сейчас это даже не важно), то очевидно, что рассказчик хотел утвердить слушателей в единобожии, поскольку это был главный духовный вопрос в тогдашней и последующей еврейской истории. Под эту мысль о Едином Боге все прочее повествование явно «подгоняется». Окружающие народы, не чтущие единого Творца, поклоняются или Солнцу (большей частью земледельцы), или Луне (большей частью кочевники). Отсюда и понятно, что писатель ставит создание небесных светил, солнца и Луны, лишь на 4-й день творения, уже после создания жизни. И при этом подчеркивает чисто техническую, служебную роль светил: чтобы светить на землю, и чтобы люди смогли начертать календари. Можно, если угодно, посчитать это место Шестоднева миссионерским обличением ложности чужих богов и оставить открытым вопрос о времени создания солнца. Довольно ясно и другое. Мир человека, излагающего Шестоднев и слушающего эту историю, довольно античный. Это не коперниканцы, не станем строить иллюзий. Для них в центре мира стоит земля, а вокруг нее находится неподвижный небесный купол тверди, по которому, подобно букашкам, ползают звезды. Для этих людей время тоже абсолютно, как Бог, а дни творения – простые земные дни, которые мы делим на 24 часа. А шесть дней важны, чтобы подвести религиозное основание под празднование субботы.

И понятно, что изложить этим людям, как на самом деле возникли небо, земля, жизнь и человек, с точки зрения какого-то научного знания совершенно невозможно.

Со стороны Разума, который это все знает, изложить этот сюжет доступно и для нас, современных людей, тоже было бы почти столь же трудно. Потому и не следует от древнего текста ждать хорошего согласования с современными научными теориями. Завтра эти теории тоже изменятся.

Нам следует задуматься о другом. В нашем гордящемся своей наукой веке мы знаем о начале возникновения мира, по сути, ненамного больше, чем слушатели Моисея. Мы больше знаем о том, каков современный мир – это верно. Но все версии происхождения мира – это не более чем наши гипотезы и предположения. Все они и остаются гипотезами, покуда не имеют прямой опытной проверки, а такая проверка о прошлом невозможна в принципе. Мы уже говорили о шаткости и неубедительности эволюционного сценария возникновения мира. Мир не мог возникнуть по тем самым законам, по которым функционирует сегодня, в особенности так не могла возникнуть жизнь. И все-таки она существует! Значит, как-то появилась. И если научной картины у нас все-таки нет, то ничего другого не остается, как из древних рассказов, написанных на языке мифа, выбрать наименее мифический. Двигаясь таким путем, мы упремся именно в библейский Шестоднев! В нем мир возникает по плану Единого и Разумного Творца, а не вследствие борьбы каких-то трансцендентных начал или богов, как в других космогонических мифах. И вот эта черта очень правдоподобна: наш мир похож на созданный по единому плану, что мы уже не раз отмечали выше. Возник он скорее в результате творческой стройки, а не конфликта и драки каких-то соперничающих потусторонних сил.

Здесь, как и впоследствии, нам не раз придется взывать к благоразумию читателя и критично оценивать наше человеческое знание. Мы на самом деле мало знаем.

Знаем мало об истории нашей планеты. И мало знаем о происхождении самого библейского текста. Открыл ли нам Моисей свое пророческое видение? Или он только отредактировал в ключе единобожия некий более древний рассказ, почерпнутый им в Египте? И вообще, восходит ли это описание к Моисею? Пожалуй, мы можем сказать, что достаточно определенно знаем, что Пятикнижие Моисея претерпело редакцию после него и, вероятно, не одну. Об остальном у нас нет знания, есть только версии и догадки. Более убедительные и менее убедительные, но знания нет все равно.

Если так, то вполне разумным выглядит следующее предложение к читателю.

Для начала просто отложить войну с 1 главой Бытия. До времени обретения заведомо лучшей альтернативы. Пока таковой нет, и не предвидится. Можно успокоиться на том, что вот, есть такое описание, доступное для древних людей, в котором заложена хотя бы основная подтверждаемая нашим опытом идея: мир строится по разумному замыслу, и этот замысел един. Если удастся договориться хотя бы на этой точке, то можно отложить в сторону протяженность дней творения и последовательность возникновения различных сотворенных вещей. Здесь открывается широкое поле для рассуждений о возможности или невозможности эволюции, но все это сейчас не является нашей темой. Наша задача – помочь преодолеть предвзятость к Библии.

Человек и грех

Попытка верить Библии «буквально в каждую букву» приводит к тому, что книга эта становится не проповедуемой современному слушателю. Им она отторгается. Прежде всего, благодаря антропоморфизмам. Вот лишь первый пример: Бог запретил первым людям кушать такие-то плоды, пригрозив им смертью – людям, которые еще не видели смерти. А потом, гуляя по саду, обнаружил нарушение запрета. А потом так жестоко наказал согрешивших людей – за какие-то плоды. Которые все равно опадут и сгниют.

Если мы начинаем утверждать с усилием буквальный смысл прочитанного, то у нас остается мало шансов на то, чтобы быть понятыми от скептиков.

Однако сейчас мы подошли к узловому моменту. История грехопадения людей, по сути своей, отвечает на главнейший религиозный вопрос о происхождении зла в мире. Можно уверенно сказать, что и основная идея христианства – спасение людей через искупление их грехов, покоится на этом начальном библейском рассказе.

Выдающийся церковный автор XX века о. Александр Мень среди прочего обращался и к этим страницам в книге «Магизм и единобожие». Автор придерживается полностью эволюционного взгляда, для него человек как-то происходит от животных предков. Но дойдя до сцены искушения в Эдеме, даже он вынужден признать, что христианская вера будет просто невозможна без признания за этим событием какой-то реальной основы.

И из его уст такое признание звучит более чем убедительно.

Действительно, если отвлечься от шума райских ветвей и змеиного шипения, то за этим библейским рассказом видится глубочайший внутренний смысл.

Во-первых, рассказ показывает, что человеку даны одновременно и свобода нравственного выбора и призыв подчинить эту свободу указанию Творца. Ведь то и другое мы ощущаем сами в себе! Каждый из нас слышит призыв совести, каждый имеет понятие о том, что такое добро, каждый сознает, что этому добру нужно следовать в жизни, и одновременно мы сознаем за собой способность этого не делать. Тем более, если какие-то внешние условия располагают нас не слушать внутренний голос совести. И заповедь, и свобода (ограниченная, но не отмененная) – это наши постоянные внутренние спутники. А начинается разговор о них именно со второй главы Бытия.

Во-вторых, только в этой библейской сцене мы встречаем удивительное, почти неподражаемое в нашей реальной жизни состояние человека: это состояние первобытной невинности, когда человек не знает еще ни греха, ни праведности, когда он свободен от того и другого. На этом примере мы и в себе начинаем различать эти понятия: невинность и добродетель, которые суть не одно и то же. Невинный человек стоит между смертью и бессмертием, гуляет по этому тончайшему мостику, а Бог наблюдает за этим, не вмешиваясь. Важнейший свой выбор в сторону праведности или греха невинность призвана совершить сама; выберет ли она святость и жизнь или согрешение и смерть, зависит только от нее.

В-третьих, эта сцена показывает нам отчасти и причину нашего собственного греха в виде искушения извне. Первые люди земли стали и ее первыми обманутыми людьми. Но это не избавляет их от вины.

В-четвертых, и главное, вся сцена дает нам объяснение происхождения всего мирового зла.

Здесь вернемся немного назад.

Мы показали, что если Творец мира недостаточно благ и разумен, если его творение изначально ущербно, то невозможно объяснить, откуда в нас взялись универсальные понятия о добре и зле, причем о добре совершенном и идеальном. Поверив в несовершенство Творца мира, мы вынуждены разрушить нравственную систему, вложенную в нас самих. Идти таким путем рискуют очень немногие духовные мыслители.

Но если Творец благ, то почему в мире так много зла, причем необъяснимого, бессмысленного, не педагогичного, наказывающего людей не избирательно? Откуда эти цунами и вулканы, потопы и эпидемии? Если уж нет смысла говорить о войнах и преступности, как вроде бы делах рук человеческих.

Третья глава Бытия и говорит, откуда все началось. Человек не послушал Творца – и мир повредился. Мир в наказание за грех человека преобразован по законам смерти и тления.

На ком лежит ответственность за все мировое зло? Все мы рождаемся, чтобы умереть. Религия только и может здесь вставить свое слово: нет, не только для смерти, но и для чего-то еще. Но на деле никто не остался еще на планете вечно, и люди знают об этом, несут это знание с младенчества и до самой смерти. Планета населена обреченными существами. Смерть, кажется, обессмысливает все. В нашей жизни мы научились игнорировать свое знание о смерти и рождаемые этим знанием проклятые вопросы: зачем? Мы живем, не думая о своем смертном часе. В день рождения, пеленая младенца, мать никогда не подумает о том, чьи руки когда-нибудь будут пеленать его в качестве мертвеца. В день свадьбы никакие супруги не задумываются, что кому-то из них в том самом браке, который все признают счастливым (еще бы: один раз – на всю жизнь!) придется хоронить своего супруга, оторвав кусок от сердца. Мы живем, повсеместно игнорируя смерть, где только можем. Поэтому род людской еще продолжает коптить небо. Если бы мы помнили о смерти неотступно, мы бы потеряли полностью всякую жизненную мотивацию.

Люди, осужденные на пожизненное заключение, очень часто мечтают покончить с собой. Но если рассудить здраво: ведь любой из нас является приговоренным в камере смертников. Только условия нашего содержания гораздо лучше, чем в тюрьме – вот и вся разница. И, обращая свое внимание на эти условия, на эти совершенно внешние вещи, мы научились игнорировать смерть.

Но при этом смерть не игнорирует нас.

Она возвращает нас к проклятым вопросам снова и снова. Так кто же ответствен за наличие такого универсального закона смерти на нашей земле?

Бог называет себя в Библии первым и последним. Понятно, что кто последний, тот и крайний. И потому велик соблазн все переключить на Творца. Но вновь повторим: пойдя таким путем, мы вынуждены отвергнуть нравственные императивы, а это – основа нашей жизни, отказавшись от них, люди полностью сожрут и друг друга, и всю свою планету.

И вот, Библия дает другое решение. Ответственность распределяется между Богом и человеком. Первый человек, поставленный над всей прочей тварью, в каком-то действии не оправдывает доверия Творца. Человек изменяет Богу, уходит из Его плана. Не желая, чтобы люди, а за ними и все творение, погибло навечно, Бог, так сказать, запускает план Б. Он изменяет мир, уравновешивая в нем рождение и смерть, и направляя, таким образом, историю мира на длительные циклы, в конце которых подается и какая-то отрадная надежда. И все это содержится в одной только третьей главе Бытия.

Да, и она написана языком мифа. Но если отвлечься от языка, то все-таки поражает, откуда же в ней такая глубина мысли? Попробуйте сами изобрести иной вариант объяснения происхождения зла. Или нет Творца – но тогда нет и морали, останется лишь что-то вроде буддистской практики и стремления к нирване, но и в эту жизнь «черным ходом» входят те же самые универсальные нравственные заповеди о том, чтобы поменьше вредить природе и человеку. Плох Творец – опять нет морали. Как быть?

Вообще говоря, нравственность человека – такая штука, которая никак не может возникнуть эволюционным путем. Если в живой природе повсеместна борьба за существование, то главным правилом оптимального поведения в этой борьбе неизбежно должна стать безжалостность, иногда индивидуальная, иногда групповая, стайная. Выжить может не просто самый сильный, но самый безжалостный к другим, не только тот, кто сможет загрызть другого, но тот, кто загрызет, отнимет, оттеснит соперника от воды и кормушки наиболее спокойно и радостно. В таком процессе никакая человеческая мораль возникнуть не могла бы, даже мораль воровского сообщества. Ведь и в этом сообществе абсолютно исключается «крысятничество» – причинение зла своим, членам своего кружка. Между тем, реальные биологические крысы тем и выживают, что в их стае распространено именно это «крысятничество». Крысы обходятся совсем без сантиментов, даже по отношению к себе подобным. А люди так не могут, даже самые отъявленные преступники и грешники.

Значит, мораль вынесли люди не от обезьян, не из джунглей.

Если так, то нет ничего удивительного в библейском рассказе. Он говорит правду на каком-то очень высоком, жизненном духовном уровне. Человеку дана была свобода, была поставлена задача, он проходил испытание. И не прошел. От того и все.

Вот это важно. А с какого дерева срывали плоды, и как змей умел логически мыслить, мудрее человека – вот это не столь важно. В книге по апологетике здесь трудно что-то утверждать. Нас не было рядом с Адамом и Евой. У нас нет о них достоверного знания. Мы не знаем всей бездны их мыслей, чувств, переживаний, Библия не дает нам здесь ничего психологического. Здесь мы вынуждены рассуждать не над фактом, а над его идеей и последствиями. И по последствиям признать, что факт имел место. В этом факте есть две основных составляющие. Во-первых, реальность первой пары людей, ставших потом прародителями всех людей на планете. Во-вторых, само не преодоленное искушение и его последствия. О деталях же факта рассудить дополнительно, сверх библейского текста мы не можем. Этот разговор поневоле стал бы праздным – за неимением нужного количества первичной информации.

Всемирный потоп: Божия непоследовательность?

Следующая претензия неверующих к Богу связана со всемирным потопом. Помимо рассуждений о физической невозможности такого события, к Богу выдвигаются претензии нравственные: почему создал, а потом пожалел, что создал? За что всех вот так взял и потопил? И, в конечном счете, все сводится к тому, что Бог реальный, если даже существует, то к этому рассказу отношения не имеет, а вот, люди, выдумавшие библейского Бога, показывают свой низкий нравственный и духовный уровень.

А может быть, лучше было бы переадресовать такие претензии не к Библии, а к окружающей действительности? Еще раз повторим: в этом мире действует закон смерти. Никто здесь не останется вечно. Умрут все, и безболезненно дано будет умереть лишь немногим. Таков порядок, в котором мы живем. Это наше подлинное знание – и оно же есть нечто нам глубоко противное, в самых основах нашей души. Мы все знаем о смерти – и все же ее не принимаем. Вообще, всякая религия, всякое писание, почитаемое священным, существует только потому, что существует смерть, всеобщая и нами сообща же отвергаемая. Религия и пытается преодолеть это трагическое противоречие, не разрешив которого, мы не имеем никакой прочной жизненной мотивации.

Итак, смерть всеобща. И это совершенно не зависит от истории про потоп. Можете по этому поводу воздымать к небу кулаки, можете убить себя раньше, чем назначено, но смерть отменить не получится. Небеса хорошо умеют отражать направленные вверх камни, отражают их метко, прямо в головы мечущих, что прекрасно показал XX век.

Приговорены все.

Что же здесь добавил всемирный потоп?

Говоря о его нелепости, осуждая Бога, что Он раскаялся и пожалел, что начал творить мир, мы опять же беремся судить ту ситуацию, о которой не имеем ни малейшего представления. Слова о том, что Бог что-то передумал, – это явный антропоморфизм, рассчитанный на примитивного слушателя. Их можно просто исключить из рассмотрения. Бог, конечно, видел все заранее, для Него вообще нет прошлого и будущего. И Он не меняет решений. Если бы было не так, получилось бы, что Он зависим от времени, и само время теперь становится богом над Богом, подобно спящему греческому Хроносу. Но время тварно, о чем мы скажем дальше, а пока вернемся к потопу.

Единственный результат потопа, как сообщает Библия, (не подчеркивая этого вывода), состоит в том, что земная природа сама изменяется. И сразу после потопа существенно сокращается срок жизни людей на земле примерно до современного уровня. Между тем, до потопа долгота жизни указана в границах 800–900 лет. И библеисты, и просто неверующие люди не могут всерьез воспринять эти цифры, и, действительно, первые главы Бытия слишком переполнены этими странными числами. Но удивительно то, что именно после потопа продолжительность жизни мягко снижается по некой экспоненте с отрицательным показателем, что часто рассматривается в книгах по научной апологетике. И вот это поистине странно. Это повышает доверие к рассказу и заставляет полагать за ним реалистичную основу. Древний поддельщик вряд ли мог изобразить эти числа столь изящно. Тогда основа рассказа о потопе становится вполне ясна: земля снова переделана так, чтобы люди видели смерть чаще и задумывались о ней серьезнее.

А сколько и каких людей погибло в потопе, за что они так пострадали, мы не знаем. Как не знаем и того, чем они занимались, как выглядели, каковы были их нравы. Были ли среди них невинные дети? Или одни только «нетрадиционно-ориентированные» взрослые? Может они занимались колдовством или преуспели в техническом прогрессе настолько, что сами спровоцировали потрясение земли, приведшее к потопу. Не знаем мы об этом ничего определенного. А Бога при этом пытаемся осудить! Цунами, покрывшее не так давно побережье Таиланда и Бирмы, быть может, унесло больше жертв – мы не знаем этого. Наш мир таков; внезапные массовые катастрофы, уносящие всех без разбора, в нем существуют. И всегда есть соблазн: на этом-то основании и посвятить свою жизнь борьбе против Бога. Вопрос только в том, что это даст? Ответ очевиден: ничего нового. Смерть не отменится, умереть придется. В свете грядущей смерти, по-прежнему и жизнь на земле лишается какого-то высокого смысла. Известно, правда, что некоторым людям сама борьба с Тем, Кто «Главный и Крайний» дает некое внутреннее удовлетворение, но все-таки это состояние – психическая патология. Свернув на этот путь, человеческое общество вновь двинется к ускоренному саморазрушению.

Надежда на вечность

Религия, повторим, имеет главной своей целью примирить человека с фактом смерти и порождаемой этим фактом отсутствием жизненной мотивации. Большинство осужденных на пожизненное заключение, потеряв надежду на помилование, желают покончить с собой. Человеку настолько отвратительна смерть, что он не может жить без надежды, которая простиралась бы за пределы земной жизни. Имея эту надежду, человек получает с нею и смысл продолжения земной жизни. За порогом смерти должно маячить нечто, придающее смысл нашему пребыванию здесь в качестве заложников или узников смерти. Поэтому всякая религия выводит нас в область посмертного бытия. Только варианты этого бытия рисуются нам в разных религиях разными.

Вариант первый. Перевоплощение души из одного человеческого тела в другое с окончанием этого круговорота в нирване. Есть такое учение, мы его обсуждать не будем.

Вариант второй. Бессмертное бытие души, как уникальной личностной сущности. К этому варианту мы подойдем позже, поскольку он в мире религий не первичен.

И третий вариант, как ни парадоксально, свойственный раннему библейскому взгляду и атеистической религии коммунизма. Это значимость коллектива, а не личности. Из крохотных человеческих жизней шьется народ. В данном случае – Израиль. Каждый еврей, если живет хорошо, улучшает будущность Израиля, а если плохо – отягощает ее. Народ, в отличие от конкретного человека, как будто, может жить на земле неопределенно долго – при благоприятных к тому условиях. Поэтому-то в Библии народы и именуются по своим основателям. Собственное имя конкретного человека-предка (Иаков-Израиль) становится именем всего его потомства (так же, как Моав, Ассур и др). Израилю, как народу, при соблюдении им, как народом, определенных заповедей, обещано счастливое будущее. Неважно какое, важно, что в этом будущем участвует каждый израильтянин, до него не доживший, но генетически связанный со своими потомками.

Череда поколений – лишь навоз для счастливых потомков. По сути, так. И в коммунизме, разумеется, точно так же, только место Израиля занимает некий «пролетариат», избранный народ Марксова завета.

Возмущаетесь, читатель? Но ведь Вы же хотели поменьше мифа! Вы же хотели побольше реальности. Ну вот, Вам и реальность. Начиная с Книги Бытия, мы и видим летопись смерти. Вот в 5-й главе перечислены потомки Адама с годами жизни. И каждое имя, кроме взятого на небо Еноха, пропечатано этим страшным приговором: и он умер. Никто не стал Гераклом, никто не принят на Олимп. Никто не отправлен превращаться ни в царя, ни в раба, ни в лягушку. Ничего не рассказано о его загробном бытии. Перед нами летопись смертей и убийств. Убийцей становится третий человек планеты и первый из рожденных на земле людей, у которых есть папа и мама – люди. И дальше весь фон точно такой же. Пока-то все дойдет до избрания Авраама и ему вроде бы обещается благословение – нет, не его самого, а его потомства, народа, исходящего из него.

Вот такой библейский реализм.

Как раз мифа в Библии меньше всего, по сравнению с другими религиями. Язык мифа есть в первых главах, но и только. Дальше все слишком тягостно-реалистично.

Надежда на личное бессмертие и даже воскресение в обновленном теле возникнет лишь незадолго до явления в Израиле Иисуса Христа, о чем скажем ниже. А Ветхий Завет тем и тяжек для случайно взятого читателя, что в нем дается крайне мало личной надежды. Человек – ничто, народ – все. И будущее принадлежит народу, ради этого счастья народа, причем отдаленных поколений, и следует терпеть все жизненные трудности, исполнять веления Божии, не чая ничего для себя лично.

Может ли согреть душу такая надежда?

Вопрос не из легких. Для кого-то может, для кого-то нет.

Во всяком случае, современному человеку, выросшему на базе христианской культуры, очень полезно будет осознать, что идеи христианского рая и ада не являются простыми и естественными, ибо человечество подбиралось к ним долго и извилисто. Если Библия в какой-то мере отражает рост религиозной человеческой мысли, то это уже есть серьезный повод задуматься над нею и ее происхождением. Духовный мир человека достаточно сложен, не линеен, лишен простых решений.

Итак, рай и ад – это совсем не такие идеи, которые легко рождаются в человеческой голове, так сказать, «от пустоты», от отсутствия надежды или как успокоительное средство. На нас, хотим мы того или нет, в той или иной мере простирается наследие предков, веровавших в христианский или мусульманский рай и ад. Для нас эта идея уже дана, причем чаще всего, с детства. Мы оцениваем эту идею теперь на свой вкус, но мы сами до нее не доходили. Доходили до нее очень долго и трудно не мы, а наши далекие предки.

Человеческий фактор в Библии

Пока мы подбираемся с разных сторон к главной претензии неверующих. Заключается она в том, что библейский Бог выдуман (хотя какой-то бог, может быть, и есть), а сама Библия – тоже чисто человеческое произведение, не содержащее в себе ничего сверх обычного авторского поэтического вдохновения. Нужно вернуться к библейским истокам и подумать: а какой был смысл все это выдумывать? Что человек сам виновен в смерти, что у него нет никаких личных надежд, что его самоцель – в жизни его народа. И вдобавок необходимо этому человеку совершать массу ритуальных правил, сторониться всех иноплеменников, быть верным своему Богу поистине беззаветно. Без завета, без обещания. Есть в Библии завет Бога с народом Израиля (потому и книга называется Ветхий Завет), но личного завета с конкретным человеком там нет. Это появится лишь во Христе, во времена Нового Завета. Завет предполагает некие, хотя и условные, обещания Бога второму субъекту завета. Так вот, отдельная человеческая личность в Израиле до Иисуса Христа не является субъектом завета, таковым является лишь избранный народ, а потому от личности требуется только беззаветная преданность.

Всем известна классическая песня В. Высоцкого про «хорошую религию, которую придумали индусы». Что-то не доводилось нам слышать аналогичное рассуждение о библейской вере. В индуистской идее переселения душ автор песни сумел показать чисто человеческое происхождение: как надо себя вести, чтобы в будущей жизни не родиться ни свиньею, ни баобабом. И вроде бы у автора получается все логично. А вот про религию Израиля подобный сюжет в голову почему-то никому не приходит. Видно, не «хорошая религия», потому что не «придуманная», как у тех «индусов».

Религия эта не человеческая, потому что во многом она даже античеловеческая. Придумывать такое ради мобилизации людей на какие-то морально-социальные подвиги явно не следовало. И библейская история показывает, как непросто внедрялась эта религия, и как вдруг почему-то впоследствии именно она легла в основу христианства и ислама (не только иудаизма), охватив тем самым подавляющее большинство населения планеты.

Поистине, это все неслучайно. Такое к способностям человеческой фантазии свести невозможно.

Правда, здесь требуется важная оговорка.

Мы не считаем каждую букву Библии продиктованной Богом. Наипаче это касается диетарных, гигиенических и прочих правил, высказанных в Торе, или Пятикнижии Моисея. Боготворить эти слова не нужно, даже если их возводит к Богу сам библейский текст. Тем более, и на протяжении самой библейской истории некоторые заповеди такого рода подвергались ревизии и уточнению. Например, поначалу камни для жертвенника Единому Богу могли быть только природными, не тесаными (ведь каменотесы делают идолов – как же таким орудием прикоснуться к камню для Божьего жертвенника!), а потом, ко временам Соломона, жертвенник строился уже из тесаных камней.

Вполне вероятно, что запись Пятикнижия, этих первых книг Библии, действительно восходит к Моисею, или, по крайней мере, идет от него в устной традиции. Моисей – это именно тот человек, благодаря которому происходит духовное, национальное, религиозное становление израильского народа. Именно Моисей выводит народ из египетского рабства к самостоятельному национальному, а затем и политическому бытию. Но нужно помнить, что Моисей не был каким-то простым пастухом. Он как-никак наследный принц Египта, человек получивший образование, как приемный сын дочери фараона, то есть на высшем по тем временам уровне. Весьма вероятно, что именно Моисей является единственным образованным человеком во всем руководимом им Израиле. Народ рабов вряд ли мог бы похвастаться своими учеными и мудрецами. Кроме того, Моисей до своего явления Израилю прошел еще и многолетнюю школу пастушеской жизни с кочевниками, переняв и у них определенные практические навыки выживания в пустыне, те навыки, которых рабы-израильтяне в его времена не могли получить сами в Египте и которые так пригодились евреям в их пустынническом путешествии в обетованную землю. Поэтому ничего удивительного нет в том, что Моисей применяет свои прикладные знания, открывает их людям, – и приписывать такого рода знаниям божественное происхождение и передачу нет никакой необходимости. Например, правило потребления мяса животных без крови. Очевидно, оно отражало подмеченную закономерность, что в таком виде мясо может быть сохранено дольше и приготовлено чуть лучше, особенно в жарком климате, и не вызовет определенных заболеваний. Вполне вероятно, что Моисей поделился такого рода знанием с людьми. Но впоследствии оно в самой Библии обросло «божественной философией»: во-первых, было приписано непосредственно Божьему откровению, во-вторых, получило такое метафизическое обоснование, как в крови всего живого душа его есть (ер. Быт. 9, 4, Лев. 3, 17, 7,26).

Такого рода «человеческий фактор» в Библии следует признать. Более того, его следует признать сильным. Моисеевы правила нет смысла распространять на все века, народы и культуры (о чем христианство в самых своих истоках дает, как минимум, важное указание). Любые поступки вождей Израиля, особенно связанные с убиением ненавистных язычников, тоже не нужно вслед за библейским текстом приписывать Божьему повелению. Евреи вполне могли сначала убить некоторое количество своих противников, а потом приписать всю ответственность Богу, что Он якобы это им поручил. Смакование всяческих стихийных бедствий, которыми якобы Бог карает Египет – эти страницы тоже вполне можно считать преувеличением, плодом человеческой фантазии, пышущей ненавистью к своим многовековым поработителям и обидчикам.

Это страстное настроение библейских авторов (а их много и не все нам известны, как например, редакторы Торы) не следует приписывать Библейскому Богу. И если мы двинемся таким путем, отводя от Бога явно жестокие, неразумные, явно человеческие мотивы и повеления, то мы снимем большую часть претензий к Богу со стороны неверующего ума.

Однако из этого никак не следует, что все библейские идеи, особенно основные, духовные, религиозные суть чисто человеческие измышления. За сверхчеловеческое происхождение Библии ручается ее «неудобство», ее нарочитая трудность, отмеченная нами выше. Из всей Библии постараемся далее выделить главное – эти сверхчеловеческие идеи, используя тот контекст, в котором Библия приходит в мир.

Вообще говоря, мы здесь вступаем на проторенную дорогу древних христианских апологетов. Когда современные им язычники читали Ветхий Завет, они, как и современные нам читатели, поражались мелкости, страстности, ревнивости и жестокости племенного бога евреев, который претендует на пост Единого Творца всех миров. Апологеты и предлагали аллегорическое или типологическое понимание библейского текста, сознавая, что только буквальное его прочтение может оттолкнуть от Библии (а с нею и от христианства) большую и лучшую часть язычников. Конечно, мы вынуждены констатировать, что сами библейские летописцы в огромном большинстве случаев не пытались вложить аллегорию в свой текст, они рассчитывали на буквальное понимание их слов. Это очевидно. Не очевидно другое, а именно расширение в приписывании Богу таких повелений, которые уж слишком сильно «пахнут» чем-то человеческим.

Бог и боги природные

Ветхозаветная история – это история борьбы библейского Бога против окружающих Его языческих богов. «Окружающих» – разумеется, в сердцах израильтян. Единый Бог на этом поле выходит на бой с богами Египта и Междуречья, бросает им вызов и побеждает. Но момент начала этой борьбы таков, что за библейского Бога – только некая память о предках, и очень немногие пустынные кочевники эту память как-то хранят. А все видимое торжество – за «вражескими» богами.

Атмосфера этой борьбы и окрашивает библейское повествование в особые, апологетические тона. Тора и книги пророков – это не только летопись этой войны, эти книги – сами воины на ней. Во времена их написания борьба была нисколько не закончена. В наши дни, когда мы это все читаем, обстановка уже иная. Современные боги, противостоящие Богу Библии, выглядят и называются иначе.

Начало библейской летописи возводится к самому сотворению мира и человека, но вся эта древняя история преломляется через созерцание Моисея – реального ав-тора-вдохновителя основного массива Торы, сколько бы редакторских рук ни потрудилось впоследствии над его текстом. Поэтому и вся книга Бытия пишется на фоне освобождения от египетского рабства. Взгляд автора поневоле подкрашивает в соответствии со своей современностью и само древнее повествование. Идет борьба богов, и она же просматривается ретроспективно.

Поэтому без понимания сущности религии Египта и Междуречья библейского Бога понять трудно.

Давно подмечено, что единобожие исторически свойственно кочевникам скотоводам, как и отсутствие городской цивилизации, а оседлым земледельцам свойственно не только строить города и развивать в них ремесла, но и умножать пантеоны богов. Израильский народ, если отсчитывать его от Авраама, и становится народом кочевым, не цивилизованным, но держащимся за Единого Бога. А вокруг него – устойчивые и оседлые цивилизации Египта и Междуречья.

Кстати, на этом фоне читателю уже может кое-что подсказать указание на профессии Каина и Авеля. Авель – скотовод, а Каин – земледелец, потомки коего уже строят города.

Действительно, такая закономерность отмечена в истории: единобожие кое-как сохраняется лишь у кочевников. Земледелие дает большой прирост продуктов питания, что позволяет перейти к городской цивилизации. По меньшей мере, это касается древних плодородных земель, описанных в Библии, так называемого «плодородного полумесяца» – области на карте, охватывающей долину Нила, Тигра и Евфрата. А цивилизация, как и богатства при ней, развращает людей. С другой стороны, земледелие продолжает зависеть от погоды и постоянно развивает культ богов (богинь) плодородия. Они переходят в фаллические культы, а нравы адептов таких культов нет нужды описывать. Не так давно прочитанные археологами ханаанские записи показывают безумный культ всяческого разврата.

Первые библейские люди, вернувшиеся после Ноя к почитанию Единого Бога – это скотоводы. Один из них Иов, богатство которого перечислено в книге в головах скота, а другой – Авраам. Они жили примерно в одну эпоху, около двух тысяч лет до Христа. Споры о Книге Иова, как и о времени жизни Авраама, ведутся тоже давно, но уже ясно, что и книга Иова – древнейшая в Библии, возникшая еще в доизраильские времена, и что Авраам жил примерно в ту же эпоху. Авраам становится первым после Ноя описанным в Библии человеком, кто, движимый призывом свыше, оставляет городскую цивилизацию и идет в пастухи-кочевники. Идет, разумеется, в поисках Бога.

Таков же будет и Моисей. Он тоже призывается тем же Богом Авраама не в Египте, а в изгнании, когда уже пожил несколько лет с племенем своего тестя Иофора, верующего в Единого Бога. Удивительно, но та же история повторяется спустя две с половиной тысячи лет в Коране. Мы видим в житии Мухаммеда и его откровениях, что и он встречает ханифов – стихийных поклонников Единого Творца, которые изредка, но еще встречаются среди арабов, и именно среди кочевников-скотоводов, а не в богатых торговых городах, вроде Мекки. И они ревностно хранят свое поклонение Единому Богу, не придавая Аллаху сотоварищей!

Значит ли это, что человеческое бытие настолько сильно определяет человеческое сознание, что такие закономерности действуют даже в области религии?

Единобожие первично у всех народов земли. В каких бы племенах ни начать выяснять родословие богов, все исходит из Единого Бога. Но, по-видимому, сытая жизнь или даже только погоня за сытостью неизбежно закрывает человеку Бога Единого. Человек ищет бога, не охватывающего всего мира, а ответственного за насущную и конкретную проблему. Поэтому с роковой неизбежностью и выходят на сцену богини плодородия, они же – Матери богов. А за ними и множество прочих божественных образов, среди которых непременно найдутся покровители войны и разврата.

Война и разврат – характерные черты оседлых цивилизаций. И они никак не могут ужиться с единобожием. Война и в древности, и до сих пор многими мыслится, как сражение богов, лишь косвенно отражаемое в армиях людей. Воюющие боги – никак не один Бог. И наши воюющие боги должны победить и даровать победу нам. Мы и победить-то можем только божественной силой. Значит, с нами – боги нашей войны. А если они проиграют, мы будем иметь полное право поклониться побившим их богам наших поработителей. Если уж люди бьются до победы или смерти, то тем более – их боги. Проигравшим богам почтения нет.

Все это рассуждение никак невозможно состыковать с идеей единобожия. По крайней мере, для первичного, ненаучного склада ума людей древних.

А вот кочевники воюют в среднем гораздо меньше, если только им хватает простора. (Опустошительные набеги больших кочевых орд относятся ко временам более поздним, чем Авраамовы и Моисеевы времена). Жизнь кочевников беднее, а семьи вынуждены быть крепче. Ни проституции, ни гаремов в палаточном лагере не заведешь. И что в результате? Именно то, что мы и видим: умственная работа по разработке мифологии и культа чужих богов у кочевников несколько затруднена по сравнению с цивилизованными земледельцами. Так все-таки бытие определяет работу человеческого сознания?

Да, почему бы и нет, если речь идет скорее о человеческой фантазии.

Впрочем, мы не утверждаем, что кочевники всегда верны Богу и нравственны. У нас речь о самых ранних библейских временах. Тогда еще кочевникам хватает пастбищ, пустыни еще родят достаточно пищи для скота, а население самой земли еще мало. И среди кочевников Авраам и Иофор – это немногочисленные Божии избранники. Остальные люди более грешны, как земледельцы, так и скотоводы. Поэтому единобожие кочевников мы отмечаем не как некий социальный закон человечества, а просто как тенденцию. К вопросу о кочевниках нам предстоит еще вернуться по ходу повествования.

Мифы о богах и о Боге

Итак, Единый Бог библейских пастухов бросает вызов богам цивилизаций.

На том этапе религиозной мысли, чем больше богов, тем больше мифов о них, тем развитее религия.

Если убийство почти современно человечеству, если первое убийство совершает первый из рожденных женщиной, столь же современна человечеству и война. Боги воюют – это нормально, это простая проекция человеческого сознания. И потому сам материальный мир в вавилонской и египетской космогонии появляется на фоне борьбы богов. И так, в общем-то, повсюду в древних религиях. Мир рождается в борьбе, улучшается борьбой, достигает ею совершенства. «Только в борьбе можно счастье найти!», – знакомый с детства революционный коммунистический напев. И как же он стар! Это поистине Каинова песня.

А по Библии мир рождается в полной гармонии мира. Бог творит все по единому плану – и ничто, никакая тварь (а вне Творца все остальное сотворено!) не мешает Ему. И что Он ни делает – все получается хорошо. А все вместе – даже очень хорошо. Вот первая и серьезная черта библейской уникальности в мире религий. Подчеркнем еще раз: мирное сотворение это не правило в мире человеческого религиозного мифа, а исключение в нем.

Стоит задуматься.

Если какая-то черта рассказа выбивается из общего порядка, если в этом общем порядке почерк человеческой мысли очень хорошо заметен, а указанная отличительная черта как раз лучше согласуется с данными науки, доступными нам и не доступными древним людям, то о чем это говорит?

Далее в очень тесной логической связи с этим стоит и происхождение зла. Мир, рождаемый в борьбе, следы борьбы на себе и несет. В рамках этой космогонии любой человек с полным правом произносит о любом своем грехе классическое оправдание уголовника:

– Не мы такие, – жизнь такая.

А в Библии, где зло, грех и смерть в мир внесены человеком, все совсем наоборот:

– Жизнь стала такою, потому что мы стали плохими, причем по своей воле.

И вот эта единственная история (о падении прародителей и об их изгнании из рая) написана в Библии языком мифа. В ней нам всем чудится некий реальный факт, как-то прикрытый странной аллегорией. Но без этого факта зло человеческой натуры, неподвластное педагогическому воспитанию, просто необъяснимо. Смерть универсальна ровно настолько, насколько и грех. Это – основополагающий факт нашей человеческой жизни. И лучшего ему объяснения, чем в Библии, в других источниках не найдешь. Пренебрегавшие этим фактом и его библейской трактовкой приложили массу усилий, чтобы социальное устройство общества исцелило человека от греха, – но все тщетно. Кроме истории о грехопадении, никакого лучшего объяснения нашей склонности грешить не найдешь.

Вообще, в Библии заметна эта тенденция: развенчать нечто мифическое и чудесное до уровня совершенно земного, ничтожного, низкого. Это все – апологетика против множества чуждых богов. И начинается она с Шестоднева, с первой страницы Бытия.

Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою (Быт. 1, 2)

Первозданная тьма, окутывающая бездну, над которой носится Дух Божий, обнимая ее, владея ею, эта тьма мгновенно рассеивается при сотворении света: и отделил Бог свет от тьмы, и назвал Бог свет днем, а тьму – ночью (Быт. 1, 4–5) В Библии эта тьма – просто отсутствие света, некая ничтожность сама по себе, нечто, совершенно мнимое. Свет Бог видит, как добро, а про тьму вообще ничего не говорится, ведь сама по себе она – ничтожество. А между тем, в иных, дуалистических религиях, эта тьма, первоначальная материя, персонифицируется и возводится в ранг изначального, глубинного злого, хаотического, разрушительного начала.

В первых же строчках Бытоописатель поражает чуждого бога и его разработанную мифологию.

Кстати, ев. отцы Церкви, комментаторы Библии, множество слов посвятили именно этому месту в борьбе против современных им дуалистов, манихеев, многобожников, для которых некое злое начало в материи универсально, божественно, современно изначальным божествам. Эти лжеучители и библейскую тьму пытались представить в своем языческом статусе, совершая смысловое насилие над текстом. И вот, учителя церкви противились этим попыткам мифологизации Библии, утверждая ее первичный и прямой смысл.

Затем солнце и Луна в Шестодневе тоже подвергаются лишению своего Божественного статуса, развенчанию. Они всего лишь светила, их сотворение возводится лишь к четвертому дню. Жизнь растительная создана раньше них. Во всем этом тоже видится и автором священного текста, и христианскими отцами-комментаторами именно низвержение богов. Солнце и луна – основополагающие боги множества народов, окружавших Израиль. Более того, и сейчас легко опознать, предки каких народов больше почитали бога-солнце или бога-луну. Достаточно всего лишь взглянуть в их календарь. У почитателей Солнца – год в 365 дней и месяцы не совпадают с фазами луны. У лунных почитателей – лунный же и календарь.

У древних евреев календарь тоже лунный – но это, скорее, оппозиция Египту, народу подчеркнутых поклонников Солнца-Ра.

В любом случае, сотворенные для календарей и освещения земли, солнце и луна в Шестодневе низвергнуты со своих пьедесталов. Переведены в лампочки дневного и ночного освещения. На большее их роль уже не простирается.

И наконец, еще одним ниспровержением ложного божества, по-видимому, является обряд обрезания. Археологи многократно доказали, что эпоха библейского Авраама наполнена культами плодородия и блуда, среди которых процветают и фаллические культы. Какой же еще смысл мог быть вложен в такую болезненную, непростую хирургическую операцию, бессмысленную в медицинском и любом ином прикладном значении, как не оскорбление и ниспровержение извращенного и чуждого культа? Во времена Авраама – это вполне понятная и вполне достаточная мотивация поступка для почитателя Единого Бога, сторонящегося языческого разврата и мерзости, и опасающегося за своих детей и домочадцев.

Может быть, мера крайняя, но результат ее заманчив: после операции обрезанных уже не примут в свое сообщество служители мерзких божков.

И здесь же еще раз, кстати, подчеркнем, что Бог Единый – это и единственный Бог во всех мировых пантеонах, для которого нравственность человека – самая важная вещь.

Единственное, чего этот Бог требует от первого человека – послушание заповеди. Послушание просто по приказу, даже когда смысл такого послушания (для чего именно нужно не трогать эти плоды) совсем не ясен человеку. Согрешение человека привлекает Божьи наказания, как на Адама, так и на Каина, так и на допотопных людей. Блуд и многобожие ставятся Библией на одну сторону (и осуждаются), верная семья, почитающая одного Бога, ставится на другую сторону – и благословляется.

Первая чета людей, несмотря на непослушание, все-таки сохраняется, как образ созданной Богом идеальной семьи, где один муж, одна жена и много детей. Затем осуждается первое убийство вкупе с запретом на ответное убийство. И осуждается блуд и разврат в поведении предпотопных людей.

В наши дни мы привыкли уважать ценность семьи, ценность человеческой жизни. Но в мире современников Авраама или Моисея эти ценности отнюдь не были традиционными. Свободная человеческая мысль, не связанная какими-либо традициями и наставлениями в стиле единобожия, отнюдь не ценит ни другую человеческую жизнь, ни семью (в понимании союза между одним мужчиной и одной женщиной, которые любят и воспитывают своих детей). Мифология народов не почитает практически нигде ни такой семьи, ни чужой жизни. Боги древних мифологий практически нигде не требуют от людей выполнять какие-то заповеди нравственного характера.

Не противоречит ли это тому, о чем мы говорили выше, а именно универсальности нравственного закона в сердцах людей? Не противоречит. Действительно, люди знают в глубине души, что убивать нехорошо. Но дело в том, что это сознание в культах богов не доводится до уровня божественного повеления. Боги язычников убивают сами и людям подают пример. До уровня религиозного запрета универсальное нравственное человеческое чувство обычно не доходит.

Библии в этом отношении принадлежит историческое первенство.

Это факт. И его стоит обдумать. Вряд ли свободная человеческая мысль сама собою двинулась бы по библейским рельсам, ибо так она не двигалась в библейские времена ни у кого.

Может быть, кто-то ее, эту мысль, подтолкнул в библейском направлении?

Если мы это признаем, значит, Библия уже не есть чисто человеческое изобретение!

Народ Бога

Библия не претендует на то, что с самого раннего периода ее летопись всюду составляется очевидцами. Это не так. Первым человеком, бросившим взгляд назад, в историю людей от самого ее начала, считается Моисей. Книга Бытия восходит к нему. И логично предположить, что известную ему, единственному образованному израильтянину своего поколения, историческую информацию он излагает и осмысливает в форме исторической хрестоматии по единобожию. И книга обнаруживает следы мысли, явно не укладывающиеся в рамки человеческого мышления, как мы уже видели выше.

Но с Моисея, его собственной истории, начинается и нечто новое. Это неимоверно трудная задача: воспитание Божьего народа уже не в форме племени собственных потомков (как это было у Авраама), а из уже существующих реальных единоплеменников, сердца которых глубоко отравлены многобожием и рабской психологией. Мы помним, что библейские книги – это книги о войне богов и сами книги – воины в этой битве. Битва длилась еще минимум тысячу лет после Моисея.

К сожалению, борьба была настолько тяжела, что велась не в белых перчатках.

А когда книга вернулась с полей войны, прошла три тысячи лет и упала на стол современному изнеженному читателю, то он вдруг воскликнул:

– Если ты от Бога пришла, почему у тебя перчатки грязные?

Ответ прост: потому что книга в них воевала.

Серия соблазнов на Библию связана с теми страницами, где описывается Божий народ. Как Творец вселенной опустился до уровня племенного божка? Что это за любимчики у него, которым все позволено? И почему так низки в нравственном отношении Его служители? Подобных соблазнов у людей масса. Для их преодоления потребуется терпение.

Итак, становление народа Божьего в Ветхом Завете проходит два основных этапа.

Первый этап – Авраамов, второй – Моисеев.

На первом этапе единственный в своем поколении почитатель Единого Бога слышит призыв Его и уходит со своей семьей от цивилизации в пустынное странствие, чтобы там из его потомков родился и сложился новый народ. Народ во имя Единого Бога. Задача на этом этапе: дождаться потомства и воспитать его в вере. Частично Аврааму удается ее решить.

С Моисеем чуть похожая, но иная история. Он тоже сознает себя единственным поклонником Бога в своем народе. Того самого Бога, который открылся Аврааму. Но теперь Бог судьбу Моисея связывает с его народом и велит ему вести весь народ за собой, а не только свою семью, как это было у Авраама. А это уже гораздо сложнее.

Аврааму не ставилась задача – вывести за собою все население древнего Ура и обучить его поклонению Единому Богу. А вот перед Моисеем встает именно такая задача.

Библейский текст не дает нам ясной информации на эту тему, но вполне возможно, что именно тесть Моисея, пустынный пастух Рагуил (он же Иофор) и научил Моисея единобожию. Воспитанный при египетском дворе с младенчества, человек, весьма далекий от традиции своего народа, вряд ли мог где-то самостоятельно узнать о вере своего уже далекого предка Авраама. А вот пустынное жительство в большой семье, подобной Авраамову племени, тут вполне могло заполнить пробел. Моисей в своем личном изгнании из Египта прожил с тестем довольно долго, имел, по крайней мере, двух сыновей от его дочери. И вероятно, именно от пастуха-кочевника научился почитать Единого Бога. И лишь потом сам пережил таинственную встречу с Богом при купине и осознал свое новое призвание и задачу, поставленную ему Богом.

Как бы то ни было, пустынный бродяга возвращается в столицу огромной страны, вступает в переговоры с ее царем, фараоном, и в итоге все кончается освобождением целого порабощенного народа и его удалением в пустыню – на служение Единому Богу.

Конечно, ради такого освобождения Моисею приходится показать от Бога ряд чудесных знамений. Очень вероятно, что знамения эти были весьма болезненными для зрителей. Если вы думаете, что освобождение народа было возможно человеческими силами (небольшое восстание), или человеческими убеждениями, значит, вы верите в нечто невозможное.

Избыточное число чудес на страницу исторического повествования не должно нас смущать. Вполне возможно, что количество и качество чудес дополнено задним числом, но это нисколько не меняет сути дела. Важно, что порабощенный народ в конечном итоге покидает страну своего порабощения. И происходит это наверняка при помощи особых Божиих чудес. Вопрос может стоять лишь об их количестве и качестве.

Дальше тоже говорится о многих чудесах, и все же при этом духовная эволюция евреев описана психологически весьма правдоподобно. Медленное, с обильными возвратными ходами, движение людей от привычного многобожия к почитанию Единого Бога. Вот здесь все очень естественно и реалистично, никакого чуда нет.

Итак, мы теперь осознали всю сложность задачи Моисея: создать народ во имя Единого Бога, причем создать этот народ из людей, весьма отравленных многобожием (а других просто нет). Не пора ли теперь поставить вопрос: не приходилось ли и самому Моисею при решении этой задачи действовать медленно, осторожно, с возвратными ходами, порой идя на явный компромисс со своими язычествующими соплеменниками?

Ответ может быть только положительным: да, приходилось. И примеров этому в тексте хватает, нужно их только разглядеть.

Один раввин выразил это запоминающимся афоризмом. Моисей вывел Израиль из Египта за несколько дней. А вот Египет из Израиля, в смысле из сердец израильтян, выводил аж сорок лет, но так до конца и не смог его вывести.

Здесь мы введем ключевое понятие, благодаря которому, на наш взгляд, многое удается объяснить. И не только в поведении Моисея.

Это понятие

Миссионерский компромисс

Что сделать Моисею с соплеменниками? Вырезать одну половину, страхом подмять другую? Сменить египетское рабство своим личным господством, занять место фараона? Ведь эти люди продолжают любить вражеских богов – и именно в этом вся проблема. Бог Авраама ничего хорошего им лично еще не показал. Ну, допустим, вывел из рабства, но ведь не дал изобилия продуктов, не дал того, чего они ждали. А они бы как раз хотели наоборот: лучше в рабстве, но зато при кормушке. И не стеснялись Моисею это открыто высказывать. Мало людей на свете подобных Аврааму, которые могли бы ждать обещанного Богом десятки лет. Остальные люди – обычные. Жили как-то зарабатывая хлеб и мясо в Египте, хотя бы и в рабстве, а теперь живут в дикой пустыне впроголодь. Как-то маловато этого для того, чтобы полюбить Моисеева Бога. Попробуем поставить самих себя на место этих людей. Они видят на примере египтян, что Бог Моисея хорошо умеет наказывать, но упростить своему народу его собственную трудную и голодную жизнь не очень-то спешит. Даже манна (как бы ни объяснять это явление в реальной истории) служит лишь для того, чтобы только не помереть с голоду. А земля, текущая молоком и медом, обещана лишь далеко за горизонтом. Как бы мы сами поступали в таком случае?

Наверное, как и те евреи. В присутствии Моисея боялись бы его Бога, который, как мы сами видели и помним, наказывать умеет очень больно. Но отлучись Моисей на гору на несколько дней, – кому бы стали мы молиться? Не думаю, что Моисеев Бог пленил бы любовью и наши сердца…

И вот, вполне закономерная в пустыне драма перед золотым тельцом. Психологически вполне понятная. Как и реакция Моисея, пребывавшего в общении с Богом. Моисей спускается со скрижалями с горы откровения и видит, как народ внизу поклоняется золотому тельцу. Виновные наказаны, кровь соплеменников пролита, первый прилив священного гнева проходит. Теперь время и Моисею задуматься над объемом своей задачи. Глядя на собственного брата, Аарона, тоже причастного к изготовлению истукана, Моисей вполне мог бы сообразить, что, уповая только на свой пророческий энтузиазм, вдохновляясь только своей памятью о горящей купине, ни до какой обетованной земли он народ свой не доведет. Только ему лично Бог открылся так, как открылся. Все остальные люди вокруг него не знают этого Бога, побаиваются Его – и не любят. Заставить любить невозможно. Заставить разлюбить тоже невозможно, даже если человек любит собственную смерть. Что остается делать? Как быть на следующем привале, когда отойдешь помолиться Богу, а вернувшись, увидишь нового тельца, которого все-таки любят? Сколько соплеменников нужно будет вырезать на этот раз? И в который по счету из таких привалов соплеменники уже не захотят подставлять свои шеи, а зарежут самого Моисея, навсегда проклиная его жестокого Бога?

Не станем забывать, что эти евреи еще не имеют пока никакого высокого понятия о Божием единстве и единственности. К Богу Моисея они относятся точно так же, как привыкли относиться к богам Египта. Яхве для них – очередной бог в длинном списке. Их убеждал Моисей, что это – Бог их предков. Для язычника менять богов по мере разочарования в одних и увлечения другими – это совершенно обычное и привычное дело. Взглянуть на Бога, как на абсолютного и уникального Творца и Царя, эти люди еще не были способны. Что же смогло их исправить?

Теперь, быть может, читателю не покажется странным ясный библейский ответ «без чудес»: довела евреев до единобожия продолжительная кочевая жизнь в пустыне. Одно поколение умерло, другое родилось под звездами и шатрами. И сработал этот странный, таинственный закон: кочевники скотоводы легче веруют в Единого Бога, чем оседлые земледельцы. По мере блуждания в пустыне, мало помалу, капля за каплей, яды многобожия вытекают из сердец. И верность Единому Богу достигает в народе высшей точки как раз перед завоеванием земли Ханаанской. Став оседлым земледельческим народом, Израиль в святой земле быстро переймет все обычаи окрестных многобожников, вплоть до самых мерзких. Жизнь «по Аврааму и Моисею» быстро кончится. Но это еще впереди.

А пока перед Моисеем непростая дилемма: навязать единобожие силой, убивая братьев и, в конце концов, самому погибая на этом пути, или отступиться от своей миссии совсем. Похоже, что Сам Бог, понимая сложность задачи, научает Моисея большей мягкости в отношении к соплеменникам и, прежде всего, в отношении к их душам, несчастным душам, страждущим язычеством. Многобожие – зло, это очевидно. Но Бог идет с ним неоднократно на компромисс, потому что ни силою, ни наказанием, ни чудесными благодеяниями такое зло не побеждается. Богу легко растоптать любое зло, но при этом нужно не растоптать, а спасти его носителей – грешных людей, пока еще любящих зло.

И что же делает Моисей (или Бог, если хотите)? Он снисходит к людям и дает им некие старые, привычные формы религии, пытаясь постепенно заполнить их новым духовным содержанием. И такими примерами полна вся священная история. Можно даже резче сказать: она практически сплошь из таких примеров и состоит.

Новые мехи человеческого сердца, похоже, создал только Сам Христос, налив туда новое вино. А до него пророкам приходилось иметь дело только с ветхими мехами, прекрасно понимая, (как и Иисус понимал), что нового вина туда наливать сразу нельзя: и вино прольется, и мехи порвутся.

Компромисс Бога со злом?

Конечно, в этом месте рассказа уже можно предвкушать топот ногами и скрежет зубов от собратьев, почитающих Писание священным и безошибочным источником всякой истины. Как так? Неужели Бог вынужден идти на компромисс с дьяволом? Ведь начальник всякого зла – именно дьявол, никто другой. (Я и действительно, выслушал таких речей немало).

На это есть простое возражение: скажите, какой педагог, общаясь и «воюя» с непослушным, испорченным, притом еще не своим родным ребенком, бывает бескомпромиссным? Нет такого педагога. На его месте может оказаться мучитель и садист, он не пойдет на компромисс со злом ребенка, он будет упорно, сквозь его слезы и злобу, словом и розгой преподавать ему уроки добра. И чем спокойнее будет при этом его тон, тем больший стресс и ненависть будет он вызывать у ребенка, который станет вредить и лгать, закатывать истерики и все более отчаянно сопротивляться проповедуемому добру. Ну и чем закончится такое общение? Смертью ребенка? Самоубийством? Сумасшествием? – Будем надеяться, что чуть полегче, конкретно – отстранением бескомпромиссного «педагога» от воспитательного процесса.

Правильно действующий педагог вынужден будет многое простить, на многое не обратить внимания. Наказывать он будет избирательно, за какие-то вопиющие провинности, а прочих не заметит. В первую очередь терпеливо простит все личные оскорбления и выпады воспитанника в свой адрес. Большую часть времени употребит на построение позитивных отношений. Педагог вынужден будет пойти на то, чтобы занять ум и волю ребенка тем, что самому ребенку нравится. Рассчитывать на чувство долга, на жалость и сострадание воспитанника к кому-то поначалу не приходится. Этому ребенку не скажешь: сделай вот это, потому что оно нужно кому-то. Для ребенка это не аргумент. Он учится или трудится только в игре и в свое удовольствие – за чей бы счет оно ни шло. Приходится строить с ним отношения в том занятии, которое дитяти еще нравится, если это занятие относительно невинно. И лишь начав с этой точки, постепенно можно построить с ребенком контакт, понемногу отучая его от вредных привычек и мелких гадостей и приучая к чему-то доброму и полезному.

Педагогу паче всего нужно терпение. Но что такое терпение, как не умение прощать и не замечать совершенно явное зло со стороны воспитанника, направленное против себя и других? Это именно компромисс со злом, и ничто другое, но компромисс во имя спасения его носителя от зла.

А Бог и есть педагог своего народа. С учетом того, что Его взрослые подопечные любят зло уже гораздо глубже и серьезнее, чем дети. А Его, Педагога своего, в грош не ставят. Можно ли перевоспитать их, не спустив им никакое злодейство, а всего лишь просто и прямо повелевая им делать одно и запрещая делать другое? Ну вот, Моисей под изваянием тельца в пустыне что-то в этом роде попробовал к ним применить. Трупы были налицо. Как увидим далее, со временем ему пришлось применять совсем другие методы.

И все-таки, чтобы пример такого педагогического или миссионерского компромисса из самого Писания был бы совершенно бесспорным и очевидным, мы возьмем его из более поздней библейской истории. Это история о начале монархического правления в Израиле. Старейшины Израиля просят пророка Самуила, чтобы он поставил им царя, как это принято у прочих народов. Ответ Господа на молитву пророка настолько поразителен, что его следует дословно процитировать:

И сказал Господь Самуилу: послушай голоса народа во всем, что они говорят тебе; ибо не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб я не царствовал над ними, как они поступали с того дня, в который Я вывел их из Египта, и до сего дня оставляли Меня и служили иным богам, так поступают они и с тобою. Итак, послушай голоса их, только представь им и объяви им права царя, который будет царствовать над ними (1 Цар. 8, 7–9).

Что мы здесь видим? С одной стороны, оценку Богом человеческой просьбы, как явно вредной, как глубоко греховной, как граничащей с отвержением самого Бога, ничуть не меньше! – и с другой стороны, прямое повеление исполнить им эту просьбу. Если это не есть компромисс, то что такое компромисс?

При этом важно еще и то, что в данном случае исполнением греховной человеческой просьбы Бог не стремится наказать этих грешников. На помазанного Самуилом царя Саула поначалу приходит Божие благословение, а в еще большей мере – на Давида. Царь Давид от Бога благословен – хотя сама форма царского правления Богу, как видим из приведенных слов, не нравится. Как иначе это можно расценить, если не как долговременное продолжение того самого компромисса, на который Бог пошел со своим народом?

Здесь можно было бы долго рассуждать о том, какая форма правления: теократическая или монархическая более предпочтительна, но не это сейчас важно. Важно, что Бог готов пойти навстречу людям, даже не считая добрым и хорошим их человеческое начинание.

А не было ли чего-то подобного во времена Моисея?

Наблюдая за спорами протестантов и православных, я заметил, что те и другие вынуждены взбираться по скалам истории до самых времен Моисея и там искать и находить доводы в свою пользу.

Протестанты говорят: запрещены религиозные изображения. Православные указывают на херувимов в скинии, поставленных Моисеем по велению Божьему.

Протестанты говорят: церковь – это собрание, а не святое место, нельзя локализовать Бога в каком-то рукотворном храме. Православные показывают на скинию, сооруженную при Моисее в пустыне, и указывают, что именно это место отмечено схождением славы Божией (шехины; от этого еврейского слова происходит и само греческое слово: скиния, перешедшее и в славянский язык).

Протестанты разоблачают фетишизм. Православные указывают на ковчег завета и его содержимое. Ковчегу покланялись, как величайшей святыне Израиля. А это именно ящик с фетишами – святыми предметами.

Протестанты напирают на то, что Бог не ест тельцов и козлов (см.: Пс. 49). Православные указывают на установления о жертвах времен самого Моисея.

И наконец, на пике споров высится Нехуштан, медный змей, изготовленное Моисеем изображение чужого, египетского бога, изображение, венчающее главы всех египетских фараонов. Не знаю, насколько же надо быть слепцом, чтобы даже в этой истории не увидеть, что Моисей вынужден был в критическую минуту пойти на компромисс с чужим божеством, лишь бы народ не разбежался во все стороны от новой напасти.

Разумеется, впоследствии в Торе будет сказано, что и это изображение было изготовлено по прямому повелению Бога, как и все предыдущее. А потом по велению Бога и было уничтожено, когда стало само предметом поклонения. Разумеется, сказано, что одного взгляда на этот идол (а это именно идол в самом прямом смысле слова) было достаточно, чтобы исцелиться от укусов змей. Но если отложить всю эту «священную лирику» и встать на место Моисея в пустыне, среди народа, хранящего все еще добрую память о египетских богах, то придется признать голый факт: изготовлено изображение египетского божества (или точнее, символ ряда египетских богов) ради спасения от нашествия змей. Если это повелел Моисею Сам Бог, прямым, вербальным откровением, значит, Он это делает тем же голосом, что и повелевал впоследствии Самуилу помазать царя над Израилем. То есть, пойти на поводу у народа и исполнить его, человеческую просьбу, которая на самом деле неугодна Богу. Ибо Богу не могло быть угодным изготовление изображения египетского божества.

Более вероятно другое объяснение факта. Общение Бога со своими пророками, вероятно, далеко не всегда является вербальным. Мы же этого не знаем. Мы не знаем, по каким именно сердечным настроениям Моисей в тот момент отдал такое повеление. Однако и до этой странной истории с медным змеем прослеживается совершенно определенная тенденция, которую мы выше обозначили в нескольких пунктах. Понимая, что Всевышний не в рукотворенных храмах живет (Деян. 7, 48), и не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь, дыхание и все (Деян. 17, 25), Моисей, тем не менее, сооружает рукотворный походный храм, в котором устанавливает служение рук человеческих. Для чего он так поступает?

Не очевидно ли, что приучить израильтян, отягощенных египетской памятью, к служению Единому Богу в духе Авраама или в духе последующих пророков было совершенно невозможно. Требовалось приспособление к их немощи. Они привыкли к священным изображениям, к локализации божества в определенном месте. Они не понимали, как можно умолять бога, не принося чего-то к его алтарю, тем более не понимали, что алтарь Творца стоит на Небесах и не доступен нашему взору. Полторы тысячи лет должно было пройти, чтобы людям было бы повелено поклонение Богу в духе и истине, не привязанное к какому-то конкретному святилищу. Человек, молящийся невидимому Богу, без храмов, жертв и идолов, в те времена никак не мог бы восприниматься всерьез. Такого все считали бы явным безбожником, никак не меньше! Более того, предлагаем задуматься: что о таком человеке скажут сейчас? Еще того хуже: а сколько вообще на планете найдется людей, которые могли бы молиться Творцу, абсолютно не нуждаясь в каких-либо материальных атрибутах, и при этом не противопоставляя себя остальному человечеству, не впадая в сектантство и гордыню? Сочтите таких по пальцам – если сможете хотя бы кого-то найти!

Племенной Бог

Интересно и то, что в Ветхом Завете Бог чаще представляется, как племенной бог: Я – Бог Авраама и Исаака и Иакова, – нежели чем именует Себя Творцом Неба и земли. И это тоже снисхождение к глубокой и греховной человеческой немощи. Бог предков еще как-то понятен для человеческого сознания, Бог Единый Вседержитель доступен для осознания гораздо меньшему числу людей. Племенной бог – понятие сугубо языческое, такая же «традиционная ценность», как и идолослужение, поклонение земле-матушке, как национализм, как человеческие жертвоприношения и ритуальная проституция. Все это в разной мере было у всех народов, ничего удивительного тут нет. Племенной бог – это средство консолидировать народ, оградить его ежовыми колючками копий и мечей от всех остальных народов. Племенной бог – это средство войны. Разумеется, войны справедливой (а какую же еще войну может вести наш народ?), войны за сохранение народа – во имя этого самого племенного бога. Племенной бог – этот тот бог, который принимает молитвы за победу в войне и жертвоприношения в виде верениц пленников. Наиболее кровавый бог. Это вам не земля-матушка или великая матерь богов, дающая урожай и благословляющая сексуальные утехи. Племенной бог – это бог войны и кровопролития, бог национализма, нацизма и расовой дискриминации.

Так принято в мире людей.

И что же мы видим? Бог Единый и сам захотел, чтоб и у Него все было, «как у людей»?

Получается, что так.

Многократно и многообразно Бог говорит народу через пророков, что Он есть Бог отцов их, что ради отцов Он избрал свой народ, сделал свой народ любимчиком, поставил выше других народов. Прощает этому народу то, чего не прощает другим, хотя и наказывает порою всех. Закрепляет только со своим народом завет, защищает народ от всех врагов. Проклинает врагов Израиля только за сам факт их неприязни к Израилю.

Такое отношение однозначно воспитывает националиста из любого поклонника еврейского Бога. И здесь нет абсолютно ничего, что принципиально отличалось бы от любого языческого культа. В любом языческом культе национализм так или иначе присутствует. Если народ не будет защищаться от других народов, то он исчезнет, уйдет и растворится в других народах. А люди живут семьями, племенами и народами, по-другому не живут даже Авраам и его родственники. Благословить национализм должны и обязаны любые жрецы в любом народе. Это совершенно непреложная истина, горькая правда о падшем человеке на проклятой за него земле.

Взглянуть только в книгу Псалтири, сколько там слышится молитв и воздыханий к Богу Израиля, чтобы благословил свой народ и разогнал его врагов! Таких воздыханий наверняка не меньше, чем аналогичных молитв в любом ином народе. С этой точки зрения Яхве воспринимается именно как племенной бог Израиля со стороны всех его поклонников (ну, разве что, кроме самого Моисея!).

В этом как раз ничего удивительного нет. Племенной националистический бог – это совершенно нормальное и целиком всеобщее явление в человечестве. Очень глупо было бы упрекать Библию за проповедь национализма, – в этом нужно упрекнуть любого потомка Адама.

Удивительно другое. Библия, показывая нам Яхве Богом племенным, Богом еврейским, все же глубоко превосходит это узкое, националистическое видение. Многие пророки, Исаия прежде всего, но далеко не только он, созерцали будущее благословение разных народов, хотя и мыслили это благословение через Бога Израиля. Если выписать все пророческие цитаты на эту тему, получится целая книга. Общий смысл в том, что люди разных народов поклонятся Богу Израиля потому, что Он и есть Творец вселенной и единственный реально Сущий Бог. И когда народы так поклонятся, они получат Божие благословение, они уравняются с Израилем.

Итак, картина сложна, как минимум, она двойственна. С одной стороны, библейский Бог – Бог племенной и националистичный. И здесь нет ничего ненормального, как мы уже сказали. Это не что иное, как очередной и серьезный миссионерский компромисс Творца с потомством Авраама.

С другой стороны, библейский Бог превосходит эту языческую, националистическую рамку, утверждая себя через пророков, как Бога всех племен. Однако время благословения всех племен во времена библейских пророков еще не настало. Это время пришло позже.

Вот эта двойственность библейского Бога в национальном вопросе в очередной раз показывает нам педагогическую стратегию Бога в мировой динамике. Сначала избрать маленькое племя, семью одного кочевника-скотовода, чтобы в ней сохранить веру в Творца, затем подарить эту веру целому племени, затем через это племя распространить веру во все уголки земли и все народы.

Как хотите, но тут очевиден единый общий замысел!

И Бог проводит этот замысел постепенно, через многие препятствия, идя на многие компромиссы с испорченным, немощным человеком, душа которого в нынешнем ее состоянии язычница, а по старой-старой памяти о первоначальном творении она все-таки создана по образу Божию и на служение Ему.

Миссионерский компромисс в христианстве и исламе

Итак, мы нащупали важное понятие: миссионерский компромисс, педагогическое снисхождение. Далее мы постараемся проследить конкретное проявление этого понятия в священной истории, но уже есть смысл заранее указать на это же явление в христианской и исламской миссии. Пусть нам придется сделать небольшое отступление, зато мы лучше сможем понять историю становления самого библейского текста. А это и должно послужить, по нашему убеждению, к его защите от воинствующего и невежественного обвинения.

Принцип миссионерского компромисса оказывается вполне универсальным в истории религиозной проповеди. И поэтому на него нужно обратить внимание.

В истории христианской проповеди мы встретим этот принцип многократно. Сама проповедь библейской веры философски образованным эллинам вынужденно перешла на язык философии. Это известный факт. Далее мы видим, как почитание христианских мучеников вытесняло культ древних языческих героев. Мы видим, как почитание Девы Марии Богородицы заменяло и вытесняло древнейший культ великой Матери богов. Невозможно было загнать в голые стены храма крещеного вчерашнего язычника, с детства впитавшего культуру художественного изображения, – и так на помощь христианским проповедникам пришли иконы. Заимствовались, повторялись формы, к которым люди привыкли, эти ветхие мехи. В них по капле добавлялось новое вино христианского откровения. До тех пор, пока Сам Господь не обновлял человеческое сердце, превращая его в мехи новые.

Да, настанет момент, когда христианин, приходивший к Богу через вещественные пособия, вдруг осознает, что он уже перестал в них нуждаться. Икона для его молитвы перестает быть необходимостью. Но при этом, уже не делая культа из миссионерского пособия, он не станет разрушать само это пособие. Посмотрел на Нехуштана, вспомнил, как этот змей спасал израильтян от змеиных укусов в пустыне, вспомнил, что это все-таки египетский бог, – и прославил Единого Бога. А изображение медного змея оставил в музее. Ни поклоняться ему не стал, ни сжигать его тоже не стал.

Мне кажется, это нормальное поведение взрослого человека.

В домах, где еще недавно выросли дети, остаются порой на диванах их мягкие игрушки. Ребенок уже не играет и не спит со своим мишкой, как прежде. И это нормально, он вырос. Но если вы заметите, что подросток отрезает голову своему плюшевому бывшему «товарищу» по играм, то, наверное, обеспокоитесь о его психическом состоянии, не так ли?

Таким образом, предание Церкви сохранило нам множество подобных миссионерских пособий, к которым взрослый христианин должен отнестись по-взрослому, не как ребенок и не как психопат. И каждое из них на своем этапе имело характер миссионерского компромисса, педагогического снисхождения.

И тот же самый принцип многократно проявился и в истории миссии исламской. Мухаммед был великим миссионером своего времени, чем обусловлен и величайший конечный успех его проповеди. Казалось бы, весь пафос его учения направлен на очищение единобожия от всего лишнего и суетного, но при этом пророк ислама удивительно деликатно сохранил в религии предков все то, что только можно было сохранить. Это и святилище Каабы, и обычаи хаджа с жертвоприношениями, и целебный источник Зам-зам при Каабе, и лунный календарь, и изображение луны, и почитание предков, в том числе и предков самого пророка. Само по себе все это давно лишено религиозного смысла. Например, в толковании исламских богословов, барашек, которого режут на праздник Курбан-байрам, не имеет религиозного значения, это не искупление чьих-то грехов, не заместительная жертва, не угощение Аллаха (как думали древние арабы). Это всего лишь угощение для людей нуждающихся. Тем не менее, обычай свято хранится, хотя и этих нуждающихся в такой день найти порой сложно: вроде бы все сыты, все режут своих барашков. Что это иное, как не миссионерское снисхождение к людям, когда-то чуждым Бога или придававшим Аллаху сотоварищей? Древний обычай, сохраненный в миссионерских целях, хотя сам по себе уже достаточно пустой.

Грубыми и широкими мазками мы очерчиваем общую картину, в которой существует некое универсальное явление, универсальный принцип. Просто для того, чтобы отнестись к нему серьезно. И понять, что и сам Бог тоже относится серьезно к этому принципу и использует его.

Кстати, идея Божьего снисхождения к немощи людей – это одна из центральных идей в святоотеческом толковании Писания, это, можно сказать, экзегетический принцип. Именно этим снисхождением принято у отцов Церкви объяснять все библейские антропоморфизмы, эти Божии руки, уши и глаза, слова о том, что Бог раскаялся в том, что сотворил мир, и так далее. Этим снисхождением христианские отцы стремились снять тяжкие обвинения невежества в адрес самого Творца. И это – похвальная цель! Сама мысль о том, что Божье слово, библейское слово нарочито приспособлено к немощи людей, – это не наше открытие. Мне следует лишь взять ответственность за некоторое расширение этого принципа: Бог не только говорит, приспосабливаясь к немощи людей, но Он и делает нечто, когда ведет судьбы мира, руководствуясь тем же снисхождением к греховным слабостям человеков.

В конечном итоге Бог снисходит к человеку настолько, что уже Сам становится человеком и принимает по-человечески смерть за грехи людей. Так учит христианская вера, так учат христианские наставники. И они не раз отмечают, что это снисхождение Бога к человеку началось именно в ветхозаветные времена.

Народная религия

Итак, если мы уяснили, что не просто пророки, вожди народа, порой идут на миссионерский компромисс, что, как минимум, не возбраняет им этого сам Господь, то снова подчеркнем важнейшую цель компромисса. Цель эта – необходимость возглавить целый народ, большую общность людей.

Ной, Авраам, Лот, Иов, Иофор, тесть Моисея, Мелхиседек – это все одиночки в своем достаточно нечестивом окружении. Коран именует этих идейных, крепких монотеистов особым арабским словом: ханифы, и, собственно говоря, показывает далее, что Мухаммед призван к тому, чтобы восстановить и возродить их веру и традицию. (Вообще, нам приходится часто ссылаться на Коран и историю Мухаммеда, говоря о Ветхом Завете, потому, что в некотором смысле эта история переносит библейские времена на полторы-две тысячи лет ближе к нам, она неплохо документирована, и в некотором смысле служит ключом к пониманию мотивации библейских персонажей).

Но в том-то и дело, что подлинный ханиф остается бесконечно одиноким в своем окружении. Он бредет со своими стадами по пустыне, не имея где главу преклонить, не имея почти никакого иного богатства, кроме своего Бога. В самом лучшем случае его веру и чаяния разделяет хотя бы его семья. От Авраама до Мухаммеда – это типичная картина. Более тяжелый случай получается тогда, когда Бог посылает такого ханифа, уже не просто пустынным странником, а пророком и свидетелем перед людьми в пользу Единого Бога. В таком случае неизбежный конфликт интересов грозит обернуться неминуемой смертью пророка. Здесь ярким примером может служить пророк Илья, но, конечно, и другие пророки также.

Если в библейской истории Ветхого Завета существует какой-то общий Божий план, то наиболее схематично его можно выразить примерно так: Бог стремится создать народ, служащий Ему, Единому, народ монотеистов, сделать веру в Единого Бога верой народной.

Ханифы и пророки своею жизнью показывают, сколь неимоверно сложна такая задача.

Почему она сложна?

Потому что ханифы – это всегда малая часть духовно одаренных людей. А народная вера – это всегда многобожие, может быть, видоизмененное и приукрашенное, но именно многобожие.

Душа человека по природе христианка, – так сказал христианский автор II–III века Тертуллиан. Мы, вообще говоря, не обязаны тотчас соглашаться с такой формулой, тем более, делать ее пословицей. Ибо этот автор далеко не всегда выражал учение Церкви, страдал неимоверной пылкостью характера, что бросало его в крайности; под конец жизни он увлекся монтанизмом, сектантским учением, затем разорвал и с ним и кончил жизнь в собственной секте, в разрыве с церковью. Может быть, Тертуллиан имел в виду, что по своей первозданной природе, еще не испорченной грехом, душа человека привержена к Единому Творцу. Но на самом деле, по своей эмпирически данной природе, душа человека среднестатистического – это самая настоящая язычница и много-божница. И такова она по причине греховного повреждения своего, наследованного со времен Эдемского сада. И это есть постоянно повторяющаяся, хорошо прослеживаемая в библейской, христианской и исламской истории закономерность. Столь же объективная, как и принцип миссионерского компромисса, тесно связанная с ним, в сущности своей – прямо объясняющая этот принцип компромисса. Для того и компромисс, что душа – язычница. Хотите привести ее к Единому Богу – идите медленно и постепенно, путем компромисса.

Иначе народная религия Единого Бога у вас просто не состоится. Вас убьет этот народ или просто выгонит в пустыню – молиться Единому Богу без алтарей и под звездами.

Если вернуться к Моисею, то он еще мог себе позволить такую молитву под звездами, пока жил в шатрах своего тестя. И ему там не нужны были ни скиния, ни резные херувимы, ни скрижали, ни ковчег завета. Ни тем более, медный змей на палочке. Бог слышал его и без всего этого.

А вот тот же Моисей в качестве народного вождя – это уже совсем другое служение, совсем иной поворот дела. Как мы видели, одну только грубую силу здесь применить невозможно.

Народ не будет долго стоять при горе завета, ожидая, пока Бог говорит с Моисеем. Народу нужно для религии определенное место, определенное жреческое сословие и определенный богослужебный чин. Ни место, ни жречество, ни жертвы Самому Богу не нужны, и не нужны были бы Его ханифам, но народу, еле-еле собранному во имя Божие, это все необходимо.

Вот все эти старые, глубоко знакомые и близкие по недавнему языческому прошлому, атрибуты религии устраивает Моисей своему народу. Библия утверждает прямо: это все было по повелению Божьему: походная скиния, ковчег завета в ней, религиозные рукотворные изображения, жреческое сословие – Аароново священство и система жертвоприношений. Если кому-то сложно согласиться с тем, что Бог это Моисею повелел, то, по крайней мере, должно согласиться на ослабленную формулировку: Бог это Моисею разрешил, не осудил его за это. И не осудил потому, что содержание привычных религиозных форм становилось постепенно уже другим.

И все это совершенно неизбежно, когда во имя Единого Бога собирается целый народ.

Помимо миссии Моисея в Израиле, у нас есть еще два гораздо больших по масштабам примера воспитания народа во имя того же Бога: христианская миссия и исламская. В обоих примерах мы видим очень небольшое, узкое меньшинство людей, собравшихся вокруг проповедника (Иисуса или Мухаммеда), беззаветно ему преданных, полностью и без оглядки разделяющих его учение, взгляды и цели. И вокруг большая толпа, которая осторожно приглядывается к Посланнику, иногда верит ему, иногда просит помощи или знамения, но в целом ведет себя, как три категории почвы из известной притчи Иисуса Христа. Слово либо склевывается из их души, либо засыхает, либо заглушается сорняками, не принося плода ни в одном из трех случаев. «Чистое» Евангелие и «чистый» Коран не захватывает сердца широких масс. Иисус сокрушается о непоследовательности слушающих Его, и Мухаммед постоянно обличает лицемеров в Коране.

В итоге миссия в народе складывается лишь на базе откровения, но всегда применяется некое «плюс нечто».

Христианская миссия после Иисуса очень быстро распространилась по всей Римской империи (это мы документально можем проследить) и, по всей вероятности, далеко за ее пределами (чего проследить документально мы уже не можем). Быстрое распространение и легкое принятие раннего христианства во многом объяснялись его эсхатологическими ожиданиями. Люди и без того ждали конца света, и такая новость на некоторое время могла их мобилизовать. Но очень вскоре, уже в первом веке и далее, оказалось, что искренних и твердых последователей воскресшего Христа, чающих воскресения мертвых и жизни будущего века, не так уж и много. Три первых века христиане составляли самый незначительный процент населения в империи. И одними только гонениями этот факт объяснить невозможно. Сами гонения бывали в основном локальными и эпизодическими. Далеко не все римские императоры вообще прибегали к крутым мерам против христиан. По сути, только Декиево и Диоклетианово гонения задумывались, как тотальная война на уничтожение христиан по всей империи, но и те продлились довольно недолго, по два года. Главная же причина непопулярности христианства лежала и лежит в нем самом: в своей первооснове это не есть народная религия. Тертуллиан оказался неправ относительно души человека, – вот и все. А потому слушателей Лукиана и Цельса, опровергающих и осмеивающих христианскую веру, всякий раз было в сотни раз больше, чем учеников у христианских апостолов и мучеников.

Приходит император Константин, благоволит христианской вере, бескорыстно и усердно, с имперским размахом отстраивает церковное благолепие, создает условия, при которых христианином быть выгоднее, чем язычником – и церковные притворы тотчас набиваются толпами оглашенных. Огромную роль при этом играет и восстановление Иерусалима и его святых мест в то же самое время. Паломничество, «поход за божественным», этот неотъемлемый атрибут народной религии проявляется и здесь. Непопулярная и непонятная «религия под звездами» теперь становится понятной, когда выкладываются святые места, на которые можно прийти, поклониться, прикоснуться, взять камушек на память и на защиту. Тут уже гораздо больше людей тянутся к церкви. А если при этом какие-нибудь серебряники Димитрии в славном городе Ефесе получают заказы на изготовление икон Девы-Богородицы и окладов к ним, то что удивительного, если они с радостью возьмутся за новые заказы, а поделки в честь Артемиды – коль скоро те вышли из моды – делать перестанут? Сделать сребреника Дмитрия христианином можно только через его ремесло, ведь он и защищал свою языческую веру против Павловой проповеди именно по ремесленно-экономическим мотивам (см.: Деян. 19, 23–40).

Так постепенно создавалась народная христианская религия.

Канва исламской проповеди выглядит иначе, но та же закономерность прослеживается и здесь. Первые десять лет пророк Мухаммед проповедует в Мекке. Внешне его проповедь выглядит, как поэтическая импровизация с глубоким религиозным смыслом. Неграмотный поэт – это вообще-то, неслыханное явление, тем более поэтически проповедующий. На Мухаммеда, человека не из последнего мекканского рода, обращают внимание. О нем знают все, прислушиваются к нему многие, но последуют за ним единицы. По сути, это примерно те же три процента, что и были в Римской империи христианами до времен Константина. Потом проповедь Мухаммеда начинает затрагивать основы народной (языческой) религии арабов. Непопулярное меньшинство становится гонимым. Мусульмане вынуждены переселиться в Медину. Начинается затяжное вооруженное противостояние. И разрешается оно тем, что Мухаммед совершает мирное паломничество в Мекку, по старым обычаям народной религии. Он не ниспровергает, но лишь очищает веру отцов, убирает идолов, убирает культ богинь – дочерей Аллаха, а все, что в религии арабов не противоречило Единому Богу, оставляет в прежнем почтении. И этим завоевывает сердца многих. Затем последовать пророку становится политически выгодно. Распространение ислама дальше, уже после Мухаммеда, мыслится путем завоевательных походов. Завоевание вполне укладывается в понятие народной религии. И в таком виде ислам уже захватывает массы. Чистый же и первоначальный ислам Пророка, его попытку возврата к Ибрагиму-ханифу, библейскому Аврааму, его удивительное по силе и новизне примирение с «людьми Книги», признание возможности спасения для этих людей, – всего этого раннего мекканского периода в служении Мухаммеда уже почти никто не помнит. Это и не нужно. В народной исламской религии нужно стать мусульманином, принять шахаду и обрезание, соблюдать пять столпов благочестия, и желательно вести джихад. Больше никаких сложностей не требуется: обряды и действия обозначены четко и ясно. Народная религия сформирована и здесь. Причем даже при жизни самого пророка, как и в древности – при жизни Моисея.

Теперь, если вернуться с учетом всего этого опыта к Моисею, то мы уже легко поймем его и те действительно важные противоречия в Библии, которые обращают на себя внимание.

Противоречия в Библии есть серьезные – а есть и вздорные. Ко вторым можно смело отнести возможные исторические ошибки, вроде подсчета точного числа колесниц у царя Соломона. Повторим: богодухновенность текста не исключает ошибок подобного рода. Ведь эти ошибки не имеют ни малейшего смыслового значения. А вот по-настоящему серьезное библейское противоречие лежит именно здесь, в области народной религии.

Почему Запретивший второй заповедью делать религиозные изображения повелевает сам сделать именно такие изображения на крышке ковчега завета?

Зачем велит сделать сам этот ковчег с артефактами – прямое знамя самого настоящего фетишизма?

Зачем провозглашающий себя Творцом неба и земли велит создать палатку в качестве места своего присутствия и обозначает это присутствие особыми знаками?

Вот эти противоречия, действительно серьезны. И разрешение им одно: необходимость сделать веру в Единого Творца верой народной. А для этого пойти на миссионерский компромисс.

Но и это еще не все из серьезных противоречий в Ветхом Завете.

Мы уже видели, что единобожие более или менее принимается кочевниками пустыни. Мы уже поняли, для чего Бог устроил так, чтобы вышедшие из Египта евреи пожили этой кочевой жизнью целых сорок лет, – так выветривался из них дух идолопоклонства. Можем ли мы теперь предсказать, что будет с такими людьми, если их после этого взять и поселить на земле, текущей медом и молоком, да еще так, что соседями их будут последователи самых грязных языческих культов? Надо ли иметь пророческую прозорливость, чтобы заранее угадать, что с ними произойдет именно то, что и произошло в библейской истории, то есть, что они развратятся и забудут Единого Бога в первых же поколениях?

Разумеется, такой исход дела был очевиден еще до вступления Израиля в Палестину.

И вот вопрос: зачем же Бог ввел евреев в такую землю для оседлого проживания? Ведь знал же, чем им это грозит! Более того, Бог не просто ввел их туда, как бы в последний момент, Он манил их всю дорогу, все эти годы, Он обещал им эту землю заранее. Во всяком случае, Тора, а с нею и вообще, все еврейство, считают землю Израиля уже духовной, непреходящей ценностью, доколе стоит мир.

Народная религия в форме государственной

Итак, Бог со времен Моисея попустил людям верить в Себя, в Единого Творца, в привычных формах народной религии. Бог пошел на такие миссионерские компромиссы, как фетишизм, святилище, жречество и система жертв, установил (разрешил?) пищевые ограничения, благочестивые обычаи (особенно вокруг субботы), а затем еще и паломничество к единственному Храму, когда, наконец, Храм стал стационарным.

Все эти атрибуты народной веры не нужны ханифам, а нужны народу.

Но это еще не все.

Народная религия сохраняет народы. Но народы плохо сохраняются, если они не имеют своего государства. Государство – вот еще одна традиционная ценность людей, которая хранит религию и которая сама сохраняема религией. Чтобы храниться лучше, народная религия должна отлиться в государственные формы. Может быть, именно для этого и ввел Бог свой народ в оседлое существование на обетованной земле? Не беремся утверждать такое предположение в качестве однозначного ответа на вопрос: зачем Бог вывел Израиль из пустыни. Может быть, здесь в судьбах Промысла есть еще что-то непонятное нам. Но очевидно, что, вводя Израиль в землю

Палестины, Бог идет на очевидный риск, жертвует духовным качеством своего народа. Значит, это делается с какой-то целью?

Здесь мы видим волю Божию на создание уже не только народной, но и государственной религии, чтобы народ Божий достиг какого-то общего социально-политического статуса, чтобы он имел свою землю и свое государство посреди других народов и государств, чтобы вышел из бродячего, нищенского, униженного состояния. И при этом оставался бы Божиим народом.

Задача, несущая противоречие в самой себе. А потому крайне трудная. Пустыня хранит единобожие ханифов, но нужно единобожие ханифов вывести из пустыни и поселить в государстве! И именно в контексте этой задачи находит свое разрешение и тот парадокс благословения Богом царства в Израиле, о котором мы уже размышляли. Бог идет на новый риск, разрешая евреям иметь своего царя. Бог понимает, что это их отдалит от Него еще больше, – по крайней мере, на какое-то время. Тем не менее, Он готов идти на то, чтобы его народ имел свое нормальное государственное устройство. Ведь государство, по идее, должно защищать и оберегать народ и его веру.

Таким образом, все подлинно серьезные противоречия в поступках Бога по отношению к своему народу ложатся на одну смысловую линию. Религию Авраама, Ибрагима-ханифа, Бог хочет сделать религией целого народа, образующего при этом свое государство. Ради этого Он идет на глубочайшее снисхождение к грехам людей, на великий миссионерский компромисс.

Но и это еще не все в таинственных делах библейского Бога.

Палестина и тогда была чем-то вроде центра заселенной людьми Евразии, но самое ужасное в том, что она находилась в этакой «тектонически напряженной» зоне, точнее, напряженной политически. Это зона столкновения Египта и Передней Азии, могущественных монархий Африки и Востока, постоянно сжимавших Израиль в своих тисках. В таких условиях Израиль, как народ, жил в постоянной опасности, а как государство был, по сути дела, заранее обречен на уничтожение. Которое, разумеется, не замедлило прийти.

Ведь если поразмышлять над библейской хронологией, то окажется, что некоторая государственная самостоятельность была присуща Израилю весьма недолгий срок: это примерно от завоевания Палестины и до завоевания Северного Царства ассирийцами, когда десять из двенадцати израильских колен навсегда потеряли всякое подобие самостоятельной государственности. Внутри этого срока (а он, с учетом разной в науке датировки Исхода варьируется от четырехсот до семисот лет) правление судей еще нельзя считать временем израильской государственности в полном смысле слова. Так что более или менее сносное государственное устройство было в Израиле, по сути, только при трех первых царях: Сауле, Давиде и Соломоне. Из этого срока только в правление Соломона Израиль получил хотя бы какой-то серьезный политический вес в глазах соседей. Сразу после кончины Соломона последовало разделение Израиля на два царства. Северное царство просуществовало очень недолго, и было завоевано. Еще век продержалось южное Иудейское царство – и тоже исчезло. И больше своего государственного суверенитета Израиль не увидел уже никогда – вплоть до 1948 года. Но и в наши дни очень серьезно звучит такой вопрос: а может ли государство, которое на глобусе можно разглядеть только в хорошую лупу, в нашу эпоху сверхдержав считаться суверенным государством?

Так или иначе, но опыт государственной религии Израиль, как народ, все-таки поимел. Что мы можем извлечь из этого опыта?

Извлекаем мы то, что государственная религия – это, по сути, та же народная религия, ограждаемая более жесткими формами, элементами принуждения. Здесь не только обычай предков и пример старших показывают, что и как нужно исполнять. Здесь и государственный аппарат вступает в свои права и защищает существующий порядок. В таких условиях всякому новоявленному «ханифу», истинному или ложному, любому религиозному реформатору или диссиденту грозит уже не просто осуждение со стороны официального жречества, но и политическое разбирательство в соответствии с государственным законом.

Израиль испробовал и эту штуку – государственную религию. Бог, предвидя, что это все добром не кончится, разрешил через пророка Самуила монархическую государственность в Израиле. И действительно, ни к чему хорошему это не привело по одной простой причине: единобожие не утвердилось в качестве народной религии Израиля на тот исторический момент. И государственная машина стала сохранять тот странный синкретический культ, сложившийся на тот момент в Израиле, который мы наблюдаем в истории пророка Ильи. Народ, по его выражению, хромает на оба колена: тщится совместить почитание Яхве и Его противников – богов Ханаана. Выражаясь языком Корана, придает Аллаху сотоварищей. Государственная власть защищает это сложившееся двоеверие, как умеет. И вроде бы ему удается подавить таких пророков, как Илья и его ученики, но беда для государства приходит не от них, а совсем с другой стороны, как мы видели. Ведь Израиль зажат в тисках своих могущественных противников, которые в конце концов окончательно добивают остатки еврейской государственности.

Народная религия – явление не однозначное в истории. Подлинное единобожие принимает формы народной религии, в порядке миссионерского компромисса, с очевидными издержками в пользу язычества. Государственный статус такой народной религии единобожия эти издержки только увеличивает. Не только история Израиля подталкивает к такому выводу, – христианская и исламская история его также подтверждает. Государственная поддержка религии при всей своей полезной, охранительной, функции ложится тяжким бременем на самую сущность охраняемого сокровища веры. Поэтому такой тяжкий «щит веры» Бог попускает далеко не всегда, а вот расплата за «государственную крышу» как раз бывает всегда, причем иногда становится весьма тяжелой.

Тем не менее, ввести свой народ в государственное устройство Богу, действительно, хотелось, о чем говорит священная история. Путь этот был сложным и не прямым, однако Бог ведет свой народ именно по этому пути. Ниже мы еще вернемся к этому вопросу и отметим хотя бы одну, но важную причину этого.

Народная религия в трактовке римского права

Снова на некоторое время мы оставим Израиль и его Бога на пороге вавилонского плена и сделаем отступление.

Введя понятие народной религии, мы описываем реальность, которую люди понимали всегда, в разных народах и притом приблизительно в одинаковых общих чертах.

Возьмем, к примеру, римское законодательство о религиях. Известные своей величайшей веротерпимостью римляне обозначили тремя характерными чертами такое понятие, как разрешенная религия. Эти три черты суть следующие: древность религии, народ, объемлемый ею, и наличие святилищ. Иудаизм времен второго Храма вполне попадал под это разрешение, а христианство не проходило ни по одному из трех пунктов, – и сего ради считалось религией не разрешенной.

И это потому, что Рим, как никто другой, понимал толк в государственной религии. Религия именно в Риме была частью государства, очень значительной его частью, а еще важнее то, что само государство имело глубоко религиозное значение и осмысление. Римляне прекрасно чувствовали, что на волю верующего свободно сердца никак нельзя отдавать такую штуку, как религия. Религия должна быть именно народной, потому что только народная религия поддается «огосударствлению». Предмет религии может быть, в принципе, любым, но долг государству религия отдать обязана всегда, от имени любых народных богов. И потому все три черты, все три признака народной религии, подмечены очень точно. Определенный народ должен хранить веру своих отцов, причем достаточно долгое время. Религия не имеет права быть новой, только что измышленной, она должна быть традиционной. И как таковая, она должна иметь свои святилища и культы. Все очень точно. Спонтанных вмешательств Небес здесь быть не должно. Никакой ханиф от Авраама до Мухаммеда не имеет права здесь появиться ни по какому Божьему призыву. Моисей и Сам Иисус – здесь все они оказываются товарищами по несчастью. Никто из них по римскому законодательству не имел права на легализацию. А все их потомки, спустя пару веков, обзаведясь своим культом и святилищами, легко бы получили такое право. Характерно!

Еще одна общая черта для трех монотеистических религий.

Итак, народная религия, будучи по своей природе делом языческим, как и человеческая душа – по ее правильной, а не Тертуллиановой оценке, всякий раз берется Господом и используется для заполнения ее новым содержанием. Будучи поначалу самым главным препятствием на пути ханифов и пророков, она помощью Божией, окультуривается этими пророками, ее элементы используются, и в конце концов она дарится народу.

Со всеми издержками духовными, со всеми языческими уклонами. И со всеми достижениями социальными.

Ведь именно в качестве народной религия формирует в народе культуру, воспитание, нравственные ценности и традиции. Без формирующей культуру религии мы получим народ дикарей, притом еще и постепенно деградирующий.

А в рамках народной религии, прививаемой с детства всем, мы, скорее всего, никогда не увидим пророков и ханифов. А если они вдруг появятся и покажут жрецам народной религии, что, вообще-то, Бог ждет от верующих в Него чего-то большего, то, скорее всего, именно жречество таких «выскочек» и ликвидирует, – по возможности с привлечением государственных кураторов религии. Примеры из истории предоставим вспомнить читателю самостоятельно.

Чудо в духовной эволюции Израиля

Теперь снова вернемся к историческому пути Израиля.

До сих пор почти все в его духовной эволюции было более или менее объяснимо, понятно и не требовало особых небесных вмешательств и чудес. Разве только исход из Египта и странствие в пустыне не могли бы осуществиться одними только человеческими силами и требовали какой-то небесной помощи. Но эта помощь, как мы видели, совершенно не касалась человеческих сердец. Духовная эволюция израильтян шла по самым обычным человеческим «рельсам». А именно требовался целый ряд миссионерских компромиссов, чтобы Моисею и его преемникам – с помощью Божией – создать народную религию Единого еврейского Бога.

Удалось ли ее создать до времен Вавилонского плена? – Пожалуй, да. Во всяком случае, в Иудейском царстве.

Удалось ли обратить в эту народную религию сам народ Израиля? – Скорее, конечно, нет. Даже в таком ослабленном и разбавленном виде на том этапе «народная религия Яхве» не была принята большинством Израиля.

Совершенно закономерно Израиль попадает в плен и теряет свое маленькое государство в опасной политиче-ски-тектонической зоне. Тут тоже ничего удивительного. И если бы дальше следовать по «законам жанра», с народом Израиля следовало бы распрощаться навсегда. Точнее, с Иудиным коленом. Ведь остальные колена Израиля уже за век до него спокойно исчезли из истории, остались лишь пророческой символикой. Гены Рувима, Заву-лона и Неффалима чем-то обогатили кровь самарян – и все! Так же должно было случиться и с коленом Иуды.

Но произошло чудо. Чудо, которого нееврейский читатель Библии вовсе не склонен замечать. Состоит это чудо в том, что иудейство не исчезло, ни как народ, ни как религия. Этого мало. Иудеи возвратились на родину, отстроили Храм, и что всего удивительнее – вернулись к той самой народной религии, которую с очень малым успехом пытались им навязать (подарить) все пророки допленовой эпохи, начиная с Моисея. То, что не получалось за прежде бывшую тысячу лет, вдруг получилось за два-три века, причем в менее благоприятных условиях.

Вот это настоящее чудо!

Нил не тек кровью, не вскипал теперь жабами или песьими мухами. Никакие Иерихонские стены не падали от гудения в трубы. Не сыпалась манна с неба. Но в истории произошло чудо, гораздо большее по масштабу, и притом совершенно необъяснимое. Потому что чудо это было внутренним. Что-то случилось в самих глубинах сердец иудеев. Заметить, что это подлинно чудо, быть может, не столь легко, но что гораздо важнее, – еще труднее его оспорить! Потому что оно зафиксировано в событиях истории крупными золотыми буквами, в истории, уже не только библейской, но и языческой.

Можно, сколько угодно не верить в этих жаб или в манну, можно придумывать какое-то иное объяснение, почему Израиль был отпущен из Египта. Но нельзя, невозможно отменить простую цепочку исторических фактов: иудеи уведены в вавилонский плен – раз, в плену они сохранили свою веру – два, из плена они возвращены – три, восстановили Храм и служение в нем – четыре, стали гораздо более ревностными служителями Единого Бога – пять.

По «нормальному» психологическому сюжету ни один из пяти пунктов не должен был состояться, кроме первого. Да и первый под сомнением. Во всяком случае, сами израильтяне, отвоевывая ту же самую землю во времена Иисуса Навина у хананеев, пленных не брали. Вавилоняне пленных взяли. Это, положим, еще не чудо, но уже особенное событие.

Далее. В плену евреи не должны были бы сохранить веру в своего Бога, которого воспринимали (не забудем) племенным Богом. Слишком долго воспевали они Яхве, как победителя языческих богов – и вдруг такое позорное поражение. Народная религия проигравшим богам обычно не прощает их проигрыш. Здесь опять получилось иначе. Явились новые пророки и сумели – поистине непостижимым образом! – убедить иудеев, что виноваты они сами, и призвать их к покаянию. Разве не чудо?!

Еще одно чудо – что каким-то образом в этом плену не погибли книги завета. Сохранились ли они в записи, или только в памяти пророков, потом их восстановивших, – чудом следует признать и то, и другое. По нормальному ходу сюжета не должно было бы быть ни того, ни другого.

Следующее. Евреи за семьдесят лет в условиях рабовладельческой системы не исчезли в Вавилоне, не растворились в городе, который переводится, как смешение и растворение, в этаком имперском плавильном котле. До царя Кира хотя бы дошло, что вот существует такой народ, который, кстати, никакой политической опасности для его царства не представляет, и что семьдесят лет назад этот народ еще жил на окраине его нынешней персидской империи, и что на этот народ можно обратить хоть каплю внимания.

Не должно было дойти до царя такого известия – по «нормальному» ходу сюжета. Такого тоже не бывает.

Небывалое начинание затеял и сам царь Кир, разрешив этим людям вернуться на родину и отстроить свой город и Храм. Зачем такие царские милости? Какой в этом политический смысл и расчет? Какие политические опасности надеялся царь этим предотвратить? – Извините, но ничего политически серьезного в ответ на эти вопросы привести не удается.

И наконец, самое удивительное, что евреи возвратились в Палестину, отстроили Храм и обратились к Моисеевой вере куда ревностнее, чем прежде. Как совместить это с поведением их еще не очень далеких предков, хромавших на оба колена? Неужели только политическим страхом возможного нового плена? – Нет! Ведь и в плен потом тоже попадали. Но вот, что-то «щелкнуло в душе» – раз и навсегда. Больше не было никаких идолов, никаких шатаний и хромоты в сторону многобожия. Почему? – Тоже нет объяснения.

Здесь хочется дать совет скептику, смущенному обилием библейских чудес в Моисеевой истории. Дружище, не морочьте себе голову ерундой! Для Бога раздвинуть море или навести в реке жаб и мух – это не чудо. Это Божьи игрушки. Или даже человеческие выдумки, если вам так больше нравится думать. Считайте, как хотите, а мне кажется, что «чудеса о жабах» не стоят вообще размышления. Не тратьте времени на такого рода сомнения. Озадачьтесь другой мыслью: настоящих библейских чудес, величественных, неоспоримых, подлинных, переворачивающих историю, – вы, быть может, еще и не заметили. А они вот здесь – в истории вавилонского плена и после него. И если они были, то на их фоне свершилось главное: Книга уже оправдала Бога! И теперь уже никакое «чудо о жабах» ничего не прибавит и не убавит.

Теперь поневоле встает вопрос к нашей схеме. Мы нащупали разницу между религией ханифов и религией народной. А как эта схема будет работать здесь, когда евреи вернулись из плена? Является ли их служение Единому Богу народной религией, и если да, то почему эта религия настолько прочно гнушается идолов и всякого многобожия?

Сразу признаем, что духовная жизнь и духовная история верующих в Единого Бога сложна. Ни одна схема здесь не окажется универсальной. На каких-то этапах схема удовлетворительно описывает события и помогает проникнуть в их смысл, а затем жизнь может оказаться сложнее.

Конечно, в эпоху Второго Храма религия иудеев была вполне и совершенно чиста от многобожия, но при этом она оставалась народной религией. Яхве прочно воспринимался как племенной Бог Израиля, хотя одновременно столь же прочно сознавался Единым Творцом мира, руке Которого подвластны все люди, и все возможные миры, видимые и невидимые. Важными признаками народной религии являются святилище, жречество, религиозный регламент, культовые предписания, – все то, без чего легко обходятся ханифы, как мы помним. И все это в иудействе Второго Храма достигло гораздо большего развития, чем прежде. Ко временам Иисуса – даже чрезмерного развития. И Христос выступил против перегибов в этом отношении.

Короче, по признакам национализма, регламентации и традиционализма, по охвату населения у иудеев в те времена сложилась развитая народная религия, но при этом подчеркнуто чуждая любого язычества. И сложилось это все, повторим, поистине чудесным образом, вопреки обычной логике исторического процесса.

Говоря о чудесах такого рода, необходимо вспомнить и о гонениях на иудеев со стороны наследников Македонской империи, Антиоха Епифана и других эллинистических царей. Иудеи с честью выдержали это гонение, добились политической и религиозной независимости, отстояли свой Храм и свою веру. Хотя, разумеется, понесли при этом потери, как обычные военные, так и в виде людей сломавшихся, отступников, не выдержавших насилия и пыток. Следует ли считать и эту совокупность событий чудесным избавлением или нет, но, во всяком случае, иудейская вера вполне могла бы исчезнуть из истории и на этом этапе. Однако она не исчезла.

Альтернатива ханифов

Говоря о народной религии уже на новом этапе, во времена непосредственно предшествующие явлению Иисуса Христа, мы должны вновь провести ее сравнение с религией неофициальной, с новыми попытками реанимировать религию ханифов. И должны это сделать потому, что именно эта эпоха являет нам религиозную альтернативу, глядя на которую, мы и понимаем преимущества и недостатки народной религии.

Альтернатива эта – сектантские еврейские движения эпохи Второго Храма. Это, прежде всего, ессеи, затем терапевты Египта и, возможно, некоторые другие сектантские течения.

Как мы помним, на любом этапе развития человеческого общества в нем всегда возникает маленький процент людей с духовными запросами выше среднего. Во времена Авраама и Иофора – это кочевники-скотоводы, живущие в пустыне и горах, может быть, бежавшие в эти пустыни из городов, пропитанных духом язычества и разврата. Примечает их Бог тогда, использует для своих целей.

Но исчезнет ли эта «ханифия» в последующие времена, когда родится новый процент духовно одаренных людей, готовых вновь бежать из города в пустыню? Во времена царств в Израиле ханифы являются в виде пророков и их учеников, они находятся в конфронтации с религиозной всеядностью и агрессивным язычеством. Их путь понятен. Пустыня порою скрывает и их, как спасала Илию. А когда язычество вроде бы исчезнет, а народная религия вроде бы останется, что тогда?

А вот тогда, как показала история, новые «ханифы» становятся религиозными сектантами. И, вероятно, пора уже будет снять с них это красивое арабское именование, приводящее на память Ибрагима. И вот, путь сектантов, наследников ханифов, показывает, что все-таки не напрасно магистральный путь Бога по страницам истории был проложен от ханифии к народной религии, а не наоборот. Потому что детская непосредственность, живая преданность, вполне очевидная в вере Авраама, в лице его потомков постепенно, но неизбежно подвергнется эрозии и сойдет на нет. Народная религия охватит не только большие массы людей, но и малые секты, а своим духовным качеством они практически уравняются с религией народной, перед которой поначалу, как будто, обладали духовным преимуществом.

Итак, ессеи. Люди, отвергшие народную религию Израиля, отвергшие официальное священство Храма. Почему отвергли? Потому что хотели большего. Потому что понимали, что Бог не ест жертвенных тельцов и козлов, потому что гнушались религиозной формальностью и казенщиной. Потому что хотели правды, потому что ждали (и имели?) Учителя праведности – эту загадочную фигуру Кумранских рукописей, которую не следует путать ни с Иисусом, ни с Иоанном Крестителем. Последний отсвет их высоких духовных исканий мы встречаем в проповеди Иоанна Крестителя, который, несомненно, какую-то очень значительную часть юности (а скорее и ее всю) провел именно в среде этих сектантов.

Отвергнув религиозный формализм, ессеи тянулись к аскезе. Большинство из них вели безбрачную жизнь. Реже встречались среди них семейные люди. Но те и другие довольствовались в жизни очень немногим, ценили воздержание и скромность, избегали богатства, почестей и удовольствий. Удалились в пустыни в поисках Бога, – и Бог питал их из-под ног. Эти люди служили прообразом христианского монашества или исламского суфизма. Правильнее сказать, вот такая «пустынно-параллельная» религия столь же универсальна, как и народная, и как бы всегда существует рядом с нею.

Но получились ли из них новые «авраамиты под звездами»? Иосиф Флавий, современник ессеев, приводит подробное описание их обычаев, (желая при этом приукрасить их для своего греческого читателя), из которого следует, что ритуализма не удалось избежать и им. Более того, по части религиозных омовений и своих особенных ритуалов они порою превосходили и самих фарисеев. Они выдумывали свои собственные обычаи и ритуалы, ничем не обоснованные – в отличие от гигиенически и практически обоснованных указаний Моисея. Очень странное место в их религиозной практике занимало почитание солнца. Вряд ли можно сделать такой вывод, что они уже возвели солнце в божественный статус, но их жесткая привязка молитв к солнцу, вкупе со всем остальным наводит на грустные выводы. Очевидно, что эти люди уже потеряли Авраамову простоту и непосредственность религиозного чувства – а ведь именно это было главным его преимуществом, большим даже, чем личная аскеза! По сути дела, получалось так, что ессеи создавали свою собственную народную же религию, но уже лишь для малого кусочка народа. И при этом с роковой неизбежностью повторяли те недостатки народной религии, от которых вроде бы надеялись убежать в пустыню.

Вот такая сложная картина и неоднозначная оценка этих иудейских сектантов складывается по результатам изучения исторических свидетельств и самих документов общинников по Кумранским рукописям. Да, это именно сложное явление, которое не изобразишь одной краской. А вот суд Иисуса Христа в отношении ессеев нам неизвестен. Иисус не ходил к ним, не посылал к ним учеников, и на страницах Евангелия мы вообще не видим о них никакого упоминания. Иисус призывал самарян (другое направление израильских «еретиков»), и общался даже с язычниками. Он предсказывал, что те и другие будут призваны в Божий народ. Но ни разу во всех четырех евангелиях мы не встретим, чтобы Он и ессеев признал бы чадами Авраама. Вот это странно и страшно. Конечно, евангелия не могут донести нам все до единого слова Иисуса, но все-таки с учетом прошлого Иоанна Крестителя и с учетом отзывов Христа о Крестителе, с учетом, наконец, всех аскетических мотивов в поучениях Иисуса, сходных с ессейскими, мы все-таки могли бы надеяться услышать о ессеях хоть что-нибудь. Ничего.

Странно. Но, вероятно, не случайно. Вполне возможно, что вдали от ессейских поселений Иисус говорил и с их представителями, но, так сказать, на общих основаниях. Свое ессейство такие собеседники не подчеркивали – не отмечает его и Иисус. Но, во всяком случае, факт в том, что к самому ессейскому течению, как таковому, Иисус не проявил ни интереса, ни отрицания.

Впрочем, ессеи – лишь один из частных примеров религии Единого Бога, альтернативной по отношению к народной. И далеко еще не самый плохой пример. С одной стороны, тяга к поиску Бога, тяга большая и высшая, чем обыкновенный народный культ, всегда живет и проявляется в некоторой малой части верующих душ. С другой стороны, со времен после пророков у этих течений хронически не получаются две вещи: это избавиться полностью от родимых пятен народной религии, ее ритуализма и формализма, а также избежать собственных еретических и духовно сомнительных учений и практик. И над всем этим всегда стоит главное и наиболее опасное: это ощущение собственного духовного превосходства над «плотскими» согражданами, избежать которого не легче, чем выйти сухим из воды. Всякий бежавший от Храма в пустыню по факту самим этим делом уже осудил Храм и служащих в нем, и приносящих в него. Это так. И это всегда представляет духовную опасность – как бы ни было грустно и тошно верующему человеческому сердцу в сплошном окружении выхолощенного ритуала народной религии!

Промежуточный итог о библейском Боге

Закончив наш не очень краткий экскурс в библейскую историю, мы возвращаемся к главному вопросу о библейском Боге, к вопросу, поставленному в начале главы. Повторим его снова, если он уже успел у читателя позабыться.

Оправдано ли верить в того литературного персонажа, который на страницах Библии выступает Богом и Вождем Израиля?

Вопрос к апологету может быть именно таким: разумно ли верить в то и другое? Не более чем так. Ни в коем случае вопрос не ставится так: обязаны ли мы верить чему-то, как в теорему Пифагора или теорию относительности.

На мой взгляд, положительный ответ на поставленный вопрос в его скромной формулировке уже есть. Он состоит из нескольких частей.

Во-первых, мы отдаем себе отчет, что Библия дошла до нас через руки редакторов. Глупо представлять себе дело так, будто у нас есть то самое Пятикнижие, которое букву за буквой продиктовал писцу Моисей, а сам Моисей диктовал то, что букву за буквой диктовал ему Бог. Ни того, ни другого процесса диктовки могло вообще не быть. А вместо этого есть просто записанная когда-то (?) устная традиция рассказа, подвергшаяся потом восстановлению и редакции. Поэтому не стоит соблазняться на все библейские антропоморфизмы, на все места, где Бог предстает жестоким, мстительным, колеблющимся и т. д., короче, слишком «человеческим». Вместо этого следует на Писание Ветхого Завета посмотреть в целом, уже не при помощи улучшенных переводов, подстрочников и частных пособий по частным книгам Библии. Посмотреть именно в целом, как на общее историческое описание: есть ли в этом общий разумный замысел, подобный генному коду в природе?

Во-вторых, смею надеяться, что именно этот общий разумный замысел в общей ветхозаветной истории от Авраама до Христа, мы с Божьей помощью уяснили. И поняли, что единобожие – тяжелая для падшего человека форма религиозного сознания (хотя и исторически первичная). И мы проследили, как эта религия, хранимая вначале единицами, героями духа, ханифами, медленно и постепенно возводится Богом в чин народной религии Израиля. Мы разобрались с самими понятиями народной религии и с теми приемами, которыми Бог через людей ее строит. Мы поняли, почему Бог создает именно народную религию, какую цену за это приходится платить, и даже оценили альтернативные пути. В ходе этого строительства мы видели и непосредственную руку Божию, такое тайное, но чудесное вторжение в историю извне, которое никак невозможно объяснить одними человеческими мотивами.

Мы видели Бога, во-первых, строящим по плану, во-вторых, строящим чудесно, с неким превосхождением естественных законов человеческой психологии и историософии.

Разумный замысел, осуществляемый сверхъестественной силой!

Для апологета немало. Думаю, вполне достаточно. Вполне достаточно для того мира, где самое главное невозможно потрогать руками и приборами, или вычислить логическими рассуждениями, для того мира, где все, в конце концов упираются в собственную веру, и максимум, чего удается добиться, это убедительно показать: да, такая вера вполне разумна.

Но при этом в стройке Божьего замысла мы прошли еще только «нулевой цикл». Мы осмотрели залитый фундамент: единобожие, основательно победившее в одном, отдельно избранном народе. Но ведь и в самом Ветхом Завете полно пророчеств, что на этом дело не кончится, что через этот избранный народ благословятся все племена Земли. Все получат благословение, первоначально поданное только Аврааму. Это все тоже совершилось через Иисуса Христа и заслуживало бы отдельной апологетической книги, (которых написано немало), но сейчас мы просто должны увидеть, что этот новый этап расширения Творцом веры в Себя служит совершенно четким и однозначным продолжением начатого и осмотренного нами процесса. То есть, проще говоря, здание соответствует фундаменту, а фундамент – зданию. Разумный замысел не прерывается.

Значит, все-таки в Библии мы имеем подлинный потрет Истинного Бога. Портрет написан человеческой рукой, с чем и связано его несовершенство. Подобно тому, как ребенок пытается нарисовать портрет папы, не зная перспективы, не владея цветом. Вообще, получится только детский рисунок, схватывающий лишь отдельные детали оригинала. Но несовершенство портрета не отрицает его подлинности, а сам подлинник – не человеческий! Если читатель с этим согласится, можно будет двинуться дальше.

Глава 4

Вечные воздаяния у библейского Бога

Нами был затронут и отложен еще один важнейший вопрос. Почему религия библейского Бога, точнее, сам Ветхий Завет, практически ничего не говорит о посмертном бытии души, о вечной жизни, о вечных воздаяниях за гробом?

На это оглушительное молчание Ветхого Завета о вечной жизни не раз обращалось повышенное внимание. По этой причине библейского Бога отвергали и отвергают многие. Существует ли здесь какое-то внятное, непротиворечивое решение?

Личное и вечное

Действительно, следует признать, что библейский реализм нарочито обходит стороной тему вечных воздаяний. Равно, как и тему свободы человеческой личности. Взгляд назад из нашего культурного контекста туда, в глубокую древность, нас в этом смысле шокирует. Мы привыкли к тому, что у нас любой Акакий Акакиевич, хоть и маленький, но все же человек, и вообще-то, если он не сделал ничего преступного, его нельзя схватить, скрутить и принудить. С ним нельзя разговаривать на уровне команды: смирно, шагом марш туда-то. Мы разговариваем иначе:

– Если ты хочешь того и сего, то тебе следует поступить вот так, а не эдак.

– Сделай вот это, потому что тогда тебе будет вот то. В противном случае, «вот то» тебе не будет.

И на всякий грех человека подводим резюме:

– Ну, это был твой (его, ее) выбор.

Иисус, заступившись за социально униженных (а в этом-то факте не сомневаются даже Его противники), в некотором смысле нас разбаловал. Одни лишь глаголы в повелительном наклонении: вставай, пошел! – мы теперь не понимаем. Мы считаем, что такой тон приложим лишь к явным преступникам. А с прочими людьми признаем возможными лишь те формы речи, которые в древнем славянском языке назывались условным и желательным наклонением глаголов, – согласно приведенным нами выше примерам.

И совершенно нормальным признаем такое положение дел, когда и Бог с нами говорит на языке предложений и согласий. А это автоматически предполагает возможность неких наград. Иными словами, любые разговоры о вечности непременно предполагают и разговоры о личности. Личность должна обладать свободой, и при хорошем употреблении этой свободы личность вправе рассчитывать на что-то там хорошее за гробом. Нет личности – нет и вечности. Так получается.

А что мы видим в Ветхом Завете?

А там, скажем помягче, несколько занижены и роль личности, и роль вечности.

Конечно, иногда Бог своему народу ставит некий выбор. Самое классическое тут место – вся 28 глава Второзакония, построенная по единому плану: Если ты (это сказано народу!) будешь слушать глас Господа Бога твоего, тщательно исполнять все заповеди Его, то… Идет список благословений с первого стиха на полстраницы. А если не будешь слушать глас Господа Бога твоего, – так начинается 15 стих и идет список проклятий, вчетверо, кстати, более длинный.

Да, вроде бы какой-то выбор предоставляется, условные наклонения глаголов вроде появились. Но тут важны два момента.

Во-первых, это не сказано лично человеку. Это сказано народу. Ни к какой отдельной человеческой личности приложить это невозможно. Остается нерешенной и подвешенной такая ситуация, что половина народа слушается голоса Божьего, а вторая половина не слушается. Как в таком случае (а это еще не самый плохой случай!) исполнятся предложенные обетования благословений и проклятий, – решительно непонятно.

Во-вторых, во всем приведенном перечне ничего нет про жизнь вечную. Все награды и угрозы касаются земли и временной жизни на ней. Да и сами они человека нашего времени могут особенно и не увлечь. Например, такое благословение, что сделает тебя Господь твой главою, а не хвостом (Втор. 28, 13), лично еврейскому пастуху или виноделу ничего не обещает: он и так, лично, навеки хвост, а не глава на своей социальной лестнице.

В общем, даже это классическое место выбора, «обетование выбора» еще никак не дотягивает до того, к чему приучил нас наш свободный век, чтобы человека призвали на деяния путем обещания каких-то наград. Да еще и касающихся личной вечной жизни.

Вот на коммунизм, причем теоретический, это, как раз, очень похоже. Во-первых, коллективной ответственностью, во-вторых, сугубо земными обещаниями. Если пролетариат, условный коллектив избранных, найдет в себе силы на такие-то свершения, то его потомки будут счастливо жить на счастливой планете Труда. Все это мы слышали в нашей, так сказать, «предыдущей жизни». Принципиально ничего нового тут нет.

И вот, в той жизни коммунистических химер, мы, помнится, больше всего мечтали, чтобы нашелся кто-то такой, «очень старший», кто обратился бы лично ко мне, а не к нашему коллективу, предложил бы сделать что-то и обещал бы награду или суд лично мне, а не нам, всем коллективом. И кто бы потом разобрался в коллективе с каждым отдельно его членом по справедливости. Мы искали хоть каких-то отношений на личностном уровне – и нашли христианского Бога, у Которого наконец появился этот личностно-дифференцированный подход к отдельному человеку. Открывая же Ветхий Завет, еще в те времена видели мы другой, и, к сожалению, до боли знакомый, коллективистский подход.

Есть, впрочем, и обращения Бога в Ветхом Завете к отдельным личностям, к Его избранникам и пророкам. Но эти речи вообще не содержат никаких условных наклонений. Это просто команды: ты сделай ковчег, ты изыди из своей земли и родства, ты пойди к фараону и скажи. И все это под таким лейтмотивом, что Бог твой твоими руками или устами делает свое важное дело, которое ты в принципе, можешь отчасти понять, но которое абсолютно ничего лично тебе не обещает. Ну, почти ничего. В редких случаях, о чем-то догадаешься сам: если будет водный потоп, то в ковчеге не погибнешь сразу, а если огненный, то не сгоришь со всем Содомом.

А таким, как Авраам и Моисей – им лично просто ничего. Потомство твое сделаю благословенным! Какой современный человек так уж сильно заинтересуется таким предложением? Не думаю, что таких найдется много. Твой народ получит свободу и плодородную землю! Тоже вроде высоко звучит, но опять же ни малейшей личной мотивации такое обетование не предлагает.

Понятно, что с установками современного человека это все явно вступает в конфликт. Мы давно уже на таком языке не говорим, мы его почти не понимаем. Но встает законный вопрос: а действительно ли, это с Богом что-то не так? Или это все-таки с нами что-то не так?

Беззаветное послушание

Пожалуй, разумно будет предположить, что создавший нашу внутреннюю природу Бог лучше ее знает, чем мы. И если Он ищет тех, кто останется верен Ему без всякой награды, без всякой личной мотивации, – значит, Он имеет на это лучшие основания.

Если найден такой праведник, как Авраам или Моисей, то с ним разговор на языке «пойди и сделай» нравственно оправдан. Этот человек выполнит волю своего Бога, имея о будущих наградах самое отвлеченное и смутное представление. Ведь важно не само это представление, а то обстоятельство, что в критических моментах, в тех «точках послушания», когда Бог повелевает, служитель Божий вообще не думает о наградах.

Даже если поручено ему такое ужасное дело, как заклать собственного сына.

Но это – разговор с праведниками, с Божиими избранниками.

С прочими людьми разговор иной. Им обещаются те подарки, которые они могут понять, осознать и возжелать: плодородие земли, мир на ней, благоденствие детей и прочее в таком же духе. И эти благословения, по самой сути своей, не подлежат индивидуальной раздаче. Плодородие земли и отсутствие войны невозможно подарить одному человеку, но только всему народу сразу, народу, живущему на такой-то конкретной земле. Хотя, конечно, в этом даре коллективном каждый и лично имеет свою долю. Если не пришел мор или не пришли завоеватели, то этими фактами каждый в народе облагодетельствован и лично. Так что коллективность мотивации не означает отсутствия мотивации.

А о чем-то большем, о чем-то вечном и индивидуальном с этими людьми и говорить-то, быть может, еще рано. Быть может они еще и не поймут такой разговор? Оставляем вопросительный знак, потому что точного ответа у нас нет, мы не знаем психологию и мотивацию людей, живших три тысячи лет назад. Но предположение это допустимое, – потому как раз, что оно вполне согласуется с текстом библейских обетований.

Быть может, Бог рассчитывает, что люди, постепенно привыкшие Его чтить ради земного подарка, отсюда перейдут и к беззаветной Ему преданности, по примеру Авраама и Моисея. И уж тогда можно будет им говорить о персональной ответственности и вечной награде за гробом.

А пока о ней – глухое молчание. Какое-то смутное представление о царстве мертвых как будто в Библии есть. По крайней мере, есть ему название – шеол. Но что-либо более конкретное обо всем этом неизвестно. Зато есть неоднократно высказанный запрет на любые попытки разгадывать такие тайны.

Египетский фактор

Молчание это невозможно свести к тому, что Писание что-то не договаривает, а про себя будто бы люди имеют и хранят тайну загробных воздаяний. На такое не похоже. Лучшим показателем здесь должны служить не законодательные или повествовательные страницы Библии, а псалмы. Псалмопевцы (а это, конечно, не один автор, что свидетельствуется не раз в переводе 70-ти и в славянском тексте), молясь Богу, выражают не что иное, как свои к Нему чаяния и надежды. В таких текстах автор всегда будет искренен. И вот именно эти тексты и приносят современному читателю разочарования в наибольшей степени.

Оказывается, что молящиеся псалмами просят Господа о помощи и сохранении временной своей жизни на том основании, что, по их мнению, мертвым не дано возможности славить Бога (см., например: Пс. 6, 6; Пс. 87, 11–13; Пс. 145, 4, – список сей далеко не полон). Эта мысль высказывается в псалмах неоднократно. И в каком-то смысле, она уже разрешает весь вопрос.

Значит, если мертвые в своем шеоле Бога славить не могут, то «положительных» загробных воздаяний все-таки нет, и точка. Это не умолчание, это реальное убеждение людей. Причем людей, верных Богу, молящихся Ему и получающих от Него откровения, причем именно в тот час, когда они взывают к своему Богу и, следовательно, наиболее открыты и искренни пред Ним!

Значит, о вечных воздаяниях молчит не книга, молчат не пророки. О них молчит Сам Бог. И если бы Он позже никогда об этом не возвестил бы, то следовало бы соглашаться не только что с адвентистами или «свидетелями Иеговы», а прямо-таки с атеистами. Точнее, все-таки с саддукеями. Саддукеи отличаются от атеистов лишь тем, что для них Бог все-таки есть, и что-то такое на земле человеку может дать, чем-то наказать человека и что-то потребовать от него.

Чем такое умолчание Бога может объясняться?

Приведем одно лишь возможное историческое соображение в дополнение к уже сказанному, понимая, что мы, конечно, этим не исчерпаем вопрос ни вглубь, ни вширь.

Библейская вера, Моисеево откровение, возникает на фоне религии Египта и возникает не иначе, как нарочитое противоположение этой религии. Египет для еврея тех времен – это нарицательное понятие, ругательное слово. Египет – воплощение рабства, порока, любого зла и всякой нечистоты. Из Египта в обетованную землю, в землю правды и свободы, в землю почитания Бога, нельзя брать ничего. Совсем ничего. Особенно из области религии, религиозного знания.

Между тем, весь Египет живет как бы уже за гробом. Этот факт общеизвестен всем нам от школьной скамьи. В Египте читают Книгу мертвых, она там и есть «египетская библия». Фараоны, не успев вступить на престол, не успев «родиться царями» (а коронацию они воспринимали, как второе рождение, даже имя меняли), готовятся к смерти. Причем известным странным образом, собирая целый гипермаркет всяких промышленных и продовольственных товаров в свою пирамиду или гробницу.

Можем ли мы представить себе, как эти бедные евреи в своем рабстве годами и десятилетиями сначала строят эти гробницы, а потом натаскивают туда зерно и масло, и все прочее? При этом они в буквальном смысле облизываются на эту пищу, предназначенную на уничтожение, в то время как им самим, евреям, так не хватает этой пищи и одежды! Да, картина достойная сочувствия. Наверное, мы легко поймем, когда еврей, всю жизнь живущий в такой ситуации, сам и без всякого Моисея захочет послать к дьяволу всю эту мерзкую египетскую религию! Он навсегда выбросит этот отвратительный культ смерти и после него возжелает хоть глотка свободной, временной жизни. Той жизни, в которой хлеб растят, чтобы его есть, а не закапывать в чью-то могилу. Да еще и за десять лет до погребения в ней ее владельца!

Еще рассматривая Шестоднев, мы отмечали в библейском тексте различные «антиегипетские» миссионерские черточки. Не разумно ли будет и теперь провести логическую связь между отсутствием упований на вечность и противостоянием египетскому культу мертвых?

Кроме того, нельзя не отметить и то обстоятельство, что Бог, действительно, желает отучить вчерашних египетских рабов от всякого оккультизма, спиритизма, колдовства, от постоянных попыток заглядывать за полог вечности, гадать о неведомых загробных судьбах. Прямых запретов на эту тему в Библии достаточно. И запрещает это Бог своим людям именно потому, что духовный мир сложен, что мир демонов реально существует, а общение с ним для человека смертельно опасно. И первое, что нужно сделать грешному человеку, еще только делающему первые шаги к постижению своего Творца, так это наглухо забить, запереть и сваркой заварить дверь в этот таинственный мир мертвых. Ту дверь, которая и в Египте, и у хананеев, и у халдеев никогда даже не прикрывалась.

Вот и любые разговоры о всяком посмертии оказались под замком. Сурово. Но справедливо и педагогично. Воспитанникам непослушным, слабым, или просто еще маленьким запрещают больше, чем уже опытным. Маленьким детям спичек не дают совсем, подросткам уже разъясняют правила пользования спичками. Логика здесь есть, и вполне понятная.

Молчание понемногу нарушается

Однако и в этом вопросе мы видим сложность Библии, как общего свода еврейских Писаний до времен Иисуса. Как и в вопросе национализма. Тогда, напомним, мы видели, что Библия одновременно и националистична, и в то же время сама размыкает свои же жесткие рамки еврейского национализма. Ни то, ни другое обстоятельство невозможно игнорировать.

Так и в вопросе о вечных воздаяниях.

С одной стороны, надо признать, что практически все библейские книги или молчат об этом или прямо отрицают вечные воздаяния и даже надежду на них.

С другой стороны, все-таки несправедливо было бы утверждать, что весь Ветхий Завет настолько в этом смысле бездуховен. Дело в том, что надежды на счастливую участь праведников за гробом в нем все-таки появляются. Правда, не сразу, а на своем, положенном этапе. Не раньше, чем нужно.

Однако сначала возникнет вопрос, в каких именно священных книгах такие мысли высказываются, – и здесь-то главная трудность.

Оказывается, что немногие положительные утверждения на указанную тему появляются лишь после возвращения из вавилонского плена. Содержатся они в книге, называемой «Премудростью Соломона», которую современные библеисты почти единодушно признают написанной на тысячу лет позже царя Соломона, во времена, непосредственно предшествующие явлению Иисуса Христа. Книга эта не вошла в священное собрание (канон) библейских книг, как в иудейской традиции, так и отчасти в христианской. Исключение книги из иудейского канона вполне понятно. Тому есть следующие объективные причины.

Во-первых, это, действительно, псевдоэпиграф, то есть, авторство указано заведомо ложно. Книгу не мог написать царь Соломон, тем более что ее еврейский текст вообще не известен. С другой стороны, автор книги, несомненно, еврей, преданный Богу Израиля, но отражающий такие мысленные веяния в своем народе, которые пришли в иудейство позже, уже во времена Второго Храма.

В самом деле, попробуйте сопоставить мысли автора этой книги и автора «Экклезиаста», книги канонической, как раз по вопросу о загробной участи! Контраст разителен! Экклезиаст, вполне в библейском духе, ничего за гробом не видит. А ведь обе книги почему-то приписываются одному автору.

Во-вторых, книга Премудрости на протяжении нескольких глав описывает, возвращаясь к теме, неправедные страдания некоего праведника, которого отвергают некие «нечестивые», но отвергают его и даже предают смерти – на основании писаного Божьего закона, как якобы нарушителя этого закона, хотя на самом деле нарушители закона, как раз, они сами. И вот это удивительно! Если это написано до страданий Иисуса Христа, то можно гарантировано утверждать, что во всей Библии не найдется пророчества, которое исполнилось бы на Иисусе Христе настолько дословно и буквально, как именно эти страницы, – почти что целых четыре главы! Если это написано после страданий Иисуса, то, очевидно, что имеет в виду именно Его и тайно сочувствует Ему. Тайно – потому что не называет по имени.

Но скорее все-таки перед нами пророчество на близкое будущее.

После этого, конечно, очевидно, что иудеи не могли такую книгу включить в свое священное собрание, а ранние христианские авторы, по-видимому, ее не знали и заимствовали иудейский канонический список достаточно не критично. А когда книга, наконец, получила в христианской церкви хождение (в качестве так называемой «второканонической»), то тогда достаточно быстро приобрела популярность. Настолько, что в православном богослужении именно эти ее страницы про страждущего праведника читаются очень часто в качестве паремий на вечерне в память множества разных святых. Литургически это самые используемые в православной церкви ветхозаветные страницы, после разве что Псалтири.

И все это обширное предисловие к данной книге нам необходимо потому, что именно на этих страницах, из-за которых книга не смогла попасть в иудейский библейский канон, и содержится учение о вечном воздаянии праведникам.

Что же говорит книга Премудрости Соломона?

Здесь следовало бы последовательно выписать целых три-четыре главы, начиная со второй, но поскольку такое гиперцитирование считается для современного литератора неприличным, то приведем краткий пересказ.

Автор, хотя и не Соломон, но он все-таки премудр. И смотрит в корень.

Начинается вторая глава со вполне естественного и глубокого размышления о смерти. От лица неправо умствующих автор приводит такое рассуждение: если жизнь наша коротка и нет спасения от смерти, а после смерти тоже ничего нет, то станем жить на широкую ногу, не откажем себе в наслаждениях. А это неизбежно приведет к тому, что мы обидим бедных и слабых, – ну и пусть! Но тут найдется нам некий противник, праведник, который станет обличать наше беззаконие. Но мы уберем его с пути, замучим его, и посмотрим, поможет ли ему Бог.

Так они умствовали и ошиблись! – подводит итог их мыслям автор, – ибо злоба ослепила их, и они не познали тайн Божиих, не ожидали воздаяния за святость и не считали достойными награды душ непорочных (Прем. 2, 21).

Значит, это все-таки тайна Божия, согласно утверждению автора, что праведника за гробом ждет награда. И подлинно! Автору тут нет возможности сослаться на библейские книги, где такая мысль утверждалась бы положительно. Но тайна в том и состояла, что воздаяние за святость все-таки существует, хотя о нем умалчивают книги!

В следующих строках Премудрый высказывает такую мысль, которая уникальна в Библии именно для этой книги, и между тем лежит в основе христианского воззрения на грех и смерть. Эту мысль (забежим вперед) потом подхватит и разовьет апостол Павел в Послании к Римлянам. А пока вот она:

Бог создал человека для нетления и соделал его образом вечного бытия Своего, но завистью диавола вошла в мир смерть и испытывают ее принадлежащие к уделу его (т. е. диавола же – Т.) (Прем. 2, 23–24).

Вот в чем дело! Смерть не создана Богом. Человек, созданный по образу Божию, создан и бессмертным – по образу вечности самого Бога. Но дьявол внес в человеческий мир смерть, а внес ее, конечно, преступлением Адама и Евы в Эдемском саду. И потому смерть не вечна, не абсолютна, она в принципе побеждаема. Праведники выйдут из-под ее владычества, о чем и продолжает наш автор прямым текстом:

А души праведных в руке Божией, и мучение не коснется их. В глазах неразумных они казались умершими, и исход их считался погибелью, и отшествие от нас – уничтожением, но они пребывают в мире. Ибо, хотя они в глазах людей и наказываются, но надежда их полна бессмертия! (Прем. 3, 1–4).

Надежда полна бессмертия! Вот, наконец, ключевое слово. Поцелуйте вашу Библию в эти строки – они в ней уникальны!

В последующих двух главах тот же сюжет еще раз повторяется, как бы пересказывается заново, как и любая мысль, которая долго и мучительно вынашивалась автором, и, наконец, нашла себе выход. Добавляется еще одна существенная деталь. Погибший праведник воскреснет, и сам будет судить своих судей:

Тогда праведник с великим дерзновением станет пред лицеем тех, которые оскорбляли его и презирали подвиги его, они же, увидев, смутятся великим страхом и изумятся неожиданности спасения его, и, раскаиваясь и воздыхая от стеснения духа, будут говорить сами в себе: «Это тот самый, который был у нас некогда в посмеянии и притчею поругания. Безумные, мы почитали жизнь его сумасшествием и кончину его бесчестною! Как же он причислен к сынам Божиим и жребий его со святыми? (Прем. 5, 1–5).

Не увидеть здесь параллелей с жизнью и кончиною Иисуса, в самом деле, достаточно трудно. А чуть раньше говорилось и прямым текстом о суде того праведника над нечестивыми:

Праведник, умирая, осудит живых нечестивых, ибо они увидят кончину мудрого и не поймут, что Господь определил о нем и для чего поставил его в безопасность; они увидят и уничтожат его, но Господь посмеется им (Прем. 4, 16–17).

Умонастроения в Иудее времен Второго Храма

Итак, мы видим то место в Библии, где, наконец, прямым текстом, достаточно ясно выражена надежда на вечное блаженство праведников, (заодно говорится и об осуждении нечестивых, хотя и без живописания адских мучений). Эта надежда очень вскоре стала ключевым пунктом вероучения, как в иудаизме, так и в христианстве, а также, конечно, и в исламе. У всех людей, кто чтит Единого Творца.

И при этом все основание надежды содержится в канонически сомнительной библейской книге. Протестантский мир, издающий Библию без второканонических книг, не знаком и с этой книгой, точнее, не признает ее авторитет. Что и привело его к такой трагедии, как появление сект адвентистов, свидетелей Иеговы, и других подобных, которые отрицают бессмертие души, считая это учение не библейским, однако при этом как-то ухитряются веровать в воскресение мертвых – учение, совершенно определенно выраженное в Новом Завете. Между тем во времена Иисуса те, кто верили в воскресение мертвых, признавали и бытие души, как особой самосознающей сущности, служащей «переходным мостиком» от нынешнего века к веку воскресения. И Иисус тоже поддержал такое верование притчей о богаче и Лазаре, где Авраам и богач сохраняют свое личностное самосознание и по разлучении со своим земным телом. Если бы Иисус считал такое бытие души полным мифом, Он вряд ли бы рассказывал такого рода притчи, да еще и без особых пояснений к ним.

Вернувшись к Книге Премудрости Соломона, поясним еще важные обстоятельства. Кто бы ни был ее автор, мы поверим библейской науке, что это был иудей времен второго или первого века до нашей эры. В это время в Иудее, напомним, происходит полное и единодушное возвращение к Богу и Его Закону, отвержение всех рецидивов язычества, особенно после Маккавейских войн. Об этом мы уже упоминали. С другой стороны, именно в это время (может быть, сразу после возвращения из вавилонского плена, но особенно теперь, по очищении Храма) в иудаизме возникает не одна только эта книга, как бы родившаяся случайно. Нет, возникает целое религиозное движение, где уже прямым текстом утверждаются будущие вечные воздаяния для человека, причем человека отдельного, взятого как личность, а не целым народом. И воздаяния эти зависят от праведности самого человека, от его нравственного состояния. И более того, представители этого течения утверждают, что в конце мира Бог воскресит всех мертвых в их телах, и они получат свои воздаяния, будучи в теле.

Это учение, и именно оно, было главным и характеристическим в учении фарисеев. Одни производят слово фарисей от еврейского пуришим – отделенный. Другие от фарси – самоназвания персов, то есть, в этой версии фарисеи суть «персидствующие», заимствовавшие мировоззрения персов. Как бы то ни было, именно это течение появляется в Иудее, а потом даже становится главенствующим. Вместе с ним появляется и такой письменный источник, как книга Премудрости Соломона. Иисус много критиковал фарисеев за ритуализм и формальное отношение к Закону, но никогда Его критика не касалась их веры в воскресение. А однажды в прямом столкновении с саддукеями, именно по вопросу воскресения, Иисус прямо поддержал идею воскресения, обличив саддукеев в неправильном понимании Писания.

Напомним: этому повороту мысли предшествует возвращение иудеев из плена, обращение их к единобожию. А последует за ним важнейшее событие: появление Иисуса Христа и такая вера людей в Него, которая была бы совершенно необъяснимою, если бы верование в Его воскресение из мертвых не было бы основано на реальных фактах.

Но и это еще не все.

Еще одно важнейшее обстоятельство состоит в том, что Иудея теперь, хотя и не имеет полной самостоятельности, но является уже государством, а религия Яхве в ней со второй попытки (как мы уже видели) утверждается в качестве государственной.

И вот в чем важность государственного характера религии. (Выше мы откладывали рассмотрение этого вопроса до подходящего момента, который настал теперь). Государственное бытие мыслимо только в системе общих писаных законов, а законы формируют такое понятие, как личность. Но мы и начали главу с того, что личность идейно связана с вечностью. Нет личности, нет и вечности!

Всему свое время. Кочевники, будь они даже искренними ханифами, живут вне писанных законов. Строго говоря, они живут по понятиям. У них есть лишь довольно общие понятия о справедливости, а решает все совет старейшин кланов и племен. Причем каждый клан несет ответственность за поведение каждого своего члена. И субъектом наказания служит не всегда человек, как личность, а весь его клан. Такая система первобытного права прекрасно прослеживается в истории Мухаммеда и раннего ислама. Она включает кровную месть, разрешение на покражу скота или женщин у чужих племен, а так же запрещенные для таких деяний периоды и места, где месть невозможна – определенная территория вокруг Мекки, например.

Здесь нет правового государства, здесь нет и граждански ответственной личности. Есть круговая порука и коллективная ответственность.

А вот у оседлых народов, в государственных цивилизациях библейских времен, в Греции, Риме, Персии, как раз и появляется личная ответственность перед законом. Появляются не просто дети, допустим рода Хашим в племени курайшитов, а граждански ответственные личности, в каких-то правах вообще равные. И суд над ними вершится на основе четко прописанных законов, когда гражданина нельзя бить, убить, продать в рабство за долги – как это было у древних греков и римлян.

Понятно, что первую систему подобного гражданского законодательства желал подарить Израилю сам Моисей, помнивший законодательство Египта. Но на этом поприще у него получилось не так уж много, не большими он мог бы здесь похвалиться успехами, чем успехи в плане обращения Израиля к Богу вообще. И это независимо от того, сколько законодательных положений Торы реально принадлежат Моисею, а сколько дописаны позже – такое не исключено, но не это важно. Важно, что именно в те времена, когда родилась Книга Премудрости Соломона, иудеи уже вполне покорились определенной правовой государственной системе на основе Моисеева Писания. В них сложилось уже правосознание, которого не было прежде, даже во времена Царств.

Личность каждого иудея уже оформилась, сначала как гражданская личность. Перед судом синедриона отвечает уже лично каждый иудей, а не только весь Израиль. А уже на основе гражданского самосознания личности складывается и религиозное ее самосознание. Если синедрион судит уже человеческую личность, а не просто Яхве обещает благословения и проклятия всему народу, то тогда и Бог станет судить человеческую же личность, отличая праведника от не праведника в одном и том же своем народе.

Вот она – связь прямая и понятная. Личная ответственность – и вечные воздаяния. Не для этого ли так хотел Бог дать народу Своему государственное бытие, причем дать его прежде, чем раскрыть обетования о вечных воздаяниях праведникам? Мы видели очевидные заранее риски и издержки государственной религии. Понимает их Бог, разумеется, но идет на них твердой поступью. Не здесь ли Его главная цель, ради которой оправданы эти риски и издержки?

Священная первичность Писания

Иными словами, сначала Бог подготовил людей к принятию идеи вечных воздаяний, потом, в нужное и удобное время, открыл ее им (не простым образом, не каким-то единичным видением кому-то, а разными путями откровения, размышления, убеждения), а затем, очень вскоре гласно и ясно утвердил эту идею определенными историческими событиями.

Опять же: если это не есть разумный замысел в истории, то что такое тогда разумный замысел?

Сюжет разворачивается. И хотя он остается таинственным и неведомым нам в своих деталях, но общие и главные его черты очевидны. В них и есть оправдание Библии, как не просто человеческого Писания. Это богочеловеческое Писание. Оно написано людьми, которые пользовались человеческим разумом, доступными понятиями своего века, которые разделяли заблуждения своего века. Но Писание это священно и направляемо Богом, и мы утверждаем это именно на основании прослеживаемого в нем общего разумного и великого исторического замысла, который важнее всего, любых возможных частных разночтений, ошибок, даже фальсификаций отдельных мест (если они будут обнаружены и доказаны).

А вот примеры чисто человеческой работы мысли тоже от нас не скрыты. Это огромные комплексы вторичной литературы, отношение к которым явно ниже, чем к библейскому корпусу. В приложении к Ветхому Завету – это Талмуд и мидраши. В приложении к Евангелию – апокрифические «евангелия» и многочисленные легенды, окружающие фигуры апостолов. Даже в приложении к Корану (при всей проблеме, насколько его можно считать вдохновенным от Бога), тоже есть свой вторичный пласт – это хадисы, рассказы о Мухаммеде и его высказывания по разным случаям. Все три вторичных слоя обнаруживают подражательность и чисто человеческую ограниченность мысли, что прекрасно сознают сами верующие в каждое из трех направлений.

Раввины не поставят мидраши на одну доску с Торой.

Христиане не уравняют новозаветный текст с легендами об апостолах и житиями святых.

Мусульмане тоже никогда не уравнивают Коран с хадисами.

Слово откровения возвышается над всем. Человеку, приходящему к вере, будет важно это увидеть и понять. Давно верующему человеку полезно было бы отрешиться от такого неисторического взгляда на Библию, словно каждая ее буква непосредственно продиктована Богом, или будто бы библейские авторы сами собой прозирали на тысячелетия вперед, излагая безошибочно продиктованные Богом глаголы. Нет, библейские авторы – это люди, причем не безгрешные и понятные в своем историческом контексте. Но само слово, сам сюжет общего повествования высоко превосходит записавших его людей. При сравнении с чисто человеческим, даже мудрым писанием это становится заметно.

Вот почему мы ценим Священное Писание Ветхого Завета – пока речь шла только о нем.

Глава 5

Явление Иисуса и становление христианства

Само название главы для раскрытия обозначенной в нем темы потребовало бы не только что отдельной книги, но целой библиотеки. Вера в Иисуса Христа апологетически обосновывается изучением исторических событий того времени. Такая работа проведена давно и подробно. Более или менее сосредоточенно и доступно мне хотелось ее обобщить и подвести под единый план в своей книге «Почему именно Иисус?» Здесь лишь повторим общую канву той книги, которая, собственно, отражает всю последовательность построения евангельской апологетики.

Как обосновывается христианская вера?

Пройдя «нулевой цикл» Ветхого завета, мы в той книге подходим ко временам Иисуса. Для начала осматриваем и сопоставляем все нехристианские свидетельства 1 и начала II века об Иисусе и христианах. Из этого осмотра уже можно сделать достаточно корректный вывод о том, что Иисус из Назарета, именуемый Христом – личность историческая, Его современники и ранние потомки в этом нисколько не сомневались. Так же из этих нехристианских источников (главные авторы тут Иосиф Флавий, Корнилий Тацит и Гай Светоний) следует, что христианская вера начала распространяться при жизни своего Основателя и сразу после Его, так сказать, кончины. (Вводное слово здесь обязательно, ибо именно с кончиной связано нечто крайне необычное).

Иосиф кратко проговаривается, что последователи Иисуса верят, что Он воскрес из мертвых. Мы далее постепенно подбираемся именно к этому вопросу.

Итак, анализ нехристианских источников показывает, что хотя бы какая-то человеческая основа Евангелий вполне исторична. Но надо учитывать, что перед нами авторы, враждебно настроенные к христианам. (Кроме одного Иосифа, он к Иисусу достаточно равнодушен). Поэтому из их уст все сведения, признающие историчность Иисуса, факт Его распятия при Понтийском Пилате в Иерусалиме, – эти сведения следует считать вполне достоверными.

Далее мы переходим к анализу самих евангельских текстов и других христианских источников первого века. Даже методы внешней критики на современном этапе исторической науки позволяют сделать однозначный вывод, что все четыре канонических евангелия написаны именно в первом веке, причем Иоанново в самом его конце, а остальные еще раньше. Более того, есть существенные свидетельства, внутренние и внешние, что евангелия Марка, Луки и Матфея, хотя бы в какой-то первичной редакции, были записаны еще до Иудейской войны. Из этого делается вывод, что эти тексты выражали, как минимум, веру первых христиан, современников Иисуса и Его непосредственных учеников. Это повышает общую достоверность евангельских повествований в наших глазах.

Следующим шагом является анализ речей Иисуса из евангельских текстов. Здесь мы видим следующие важные обстоятельства.

Во-первых, Иисус не претендует на раскрытие неких «вечных истин», на особую ученость или философию. Как религиозный учитель, Он не слишком оригинален. В этом отношении Он критикует фарисейский ритуализм, формализм и лицемерие, проповедуя внутреннюю, искреннюю приверженность к исполнению заповедей Божиих. Но в любом случае, эта тема у Него является лишь попутной. Стержень свидетельства Иисуса в другом.

Во-вторых, и это особенно важно, Иисус свидетельствует, что исполнились времена, предсказанные пророками, приблизилось Царство Божие, и что именно Он и есть Мессия, избранный Царь Израиля, которому надлежит стать и духовным вождем всего мира (но сие последнее сказано кратко и иносказательно). Таким образом, становится важно не то, чему Он, Иисус научит людей, но то, что Он сделает для них. Он же обещает, что сделает Он нечто крайне важное, через свою мучительную смерть и предсказывает свое воскресение. Если, впрочем, мы не станем приписывать пророчества о воскресении самим авторам Евангелий, писавшим несколько лет спустя.

В-третьих, средствами утверждения провозглашенного Царства Божия Иисус ставит чисто духовное делание и нравственное исправление. Он подчеркнуто отказывается от какой-либо политической борьбы, особенно с применением всякого насилия. Он показывает, что существующий политический миропорядок Он совершенно не собирается менять, но это не мешает пришествию и победе Его Царства.

И четвертое. Иисус прямо и неоднократно предсказывает и свое отшествие из этого мира через крестную смерть, и свое возвращение в Божественной славе, когда изменится весь мир, будет воскресение мертвых и Божий суд над каждым человеком. То есть, иными словами, Иисус ставит в центр своего свидетельства эсхатологические ожидания. На них основываются и все Его нравственные, точнее аскетические наставления. Все строится примерно по такой схеме: не будьте сребролюбивы, потому что богатство скоро сгорит, становитесь нищими, потому что скоро всему конец, вам ничего не понадобится. Не дорожите и социально-семейными связями, следуйте за Мною, потому что очень вскоре конец и этим связям. Свидетельствуйте, проповедуйте Царство Божие, потому что и на это дело у вас тоже мало времени. Копите дела милосердия, потому что они очень скоро вам понадобятся в час общего суда.

В общем, нравственное учение Иисуса целиком аскетично, но эта аскетика обеими ногами стоит на Его эсхатологии: этот век проходит, очень скоро кончится, поэтому нужно не быть к нему привязанным во всех отношениях.

Рассмотрев общий план такого евангельского учения, мы задаемся вопросом: а каковы же суть причины, что такому Учителю люди все же поверили, причем поверивших было не мало?

И приходим к выводу, что без серии удивительных прижизненных чудес такой проповедник имел бы мало шансов быть услышанным. Ни философов, ни знатоков Закона, ни сторонников национально-освободительной борьбы, никаких вообще активных людей, которые могли бы составить авангард нового движения, такая его проповедь точно не привлекла бы.

Это есть основание нашей веры в то, что Иисус при жизни творил чудеса. (Не считая указаний на это же со стороны Иосифа Флавия, если у него эти строки подлинны). Без чудес не смог бы приобрести никаких сторонников.

Мы осмотрели в той книге и возможные иные версии: что Иисус не считал себя мессией, или Он не творил чудеса. Во всех таких случаях Он не имел шанса остаться в анналах истории: именно потому, что не создал ничего политически важного и не создал никакой школы или интеллектуальной системы. Такие люди обычно в историю не входят.

Затем мы перешли к рассмотрению обстоятельств кончины Иисуса.

Никто из его друзей, врагов и равнодушных не сомневался в факте Его распятия и смерти на кресте. Однако совершенно несомненным остается так же тот факт, что иудеи очень строго верили в бессмертие Мессии. Он не может умереть. И если умирает, то, значит, не Мессия. По этой причине несколько ярких исторических личностей в Израиле, претендовавшие на это звание, но умершие, считаются лжемессиями, хотя при этом героями Израиля. И, в общем, вера в бессмертие Мессии – это не просто какой-то еврейский предрассудок, это все-таки учение пророков.

И при всем этом, с распятием Иисуса вера в Него отнюдь не исчезает. Его практически сразу начинают проповедовать Его последователи и именно в качестве бессмертного Царя. А бессмертного – потому что воскресшего из мертвых. Подчеркнем: эта вера рождается прямо сразу у Его гробницы, она не отстоит от жизни Иисуса на полвека. Через двадцать лет уже в самом Риме Светоний знает большую и крепкую христианскую общину, в основном из евреев. Так быстро и эффективно достигнуть столицы христианская вера не могла бы, если бы новое движение не приобрело бы сразу множества сторонников у себя на родине.

Как соединить эти два факта: Иисус предан позорной смерти, призванной самим своим способом казни привлечь на Него проклятие, – и тут же, практически в те же дни ширится проповедь в Него, как в бессмертного Царя? И эта вера не оказывается праздной, она переживает множество испытаний, гонения от людей, казнивших Иисуса – и постепенно, по историческим меркам очень быстро, охватывает всю Римскую империю, затем сопредельные страны, а потом практически весь мир.

Исторические события должны быть связаны историческим событием же, не какой-то другой связкой. Так мы приходим к обоснованию воскресения Иисуса из мертвых. Несмотря на чудесность события вера в воскресение Иисуса в теле разумна. Ибо противостоять ей может только вера в явный абсурд. Абсурд этот заключался бы в том, что человека, не совершившего ровно ничего ни в военной, ни в политической, ни в культурной области, погибшего самой позорной казнью, возвели бы в ранг божественного существа его современники и робкие ученики. А ученики Его, действительно, не представляли из себя ничего особенного, будучи людьми низкого звания, они тоже не имели шансов свершить такие свершения, которые вводят человека в историю. В общем, эта «свита» явно не «играла своего короля».

Думается, рассмотреть все эти обстоятельства подробно необходимо любому христианину. Мы приводим здесь лишь общий план и краткий конспект такого исследования, чтобы можно было бы считать твердой опорой нашу веру в воскресение Иисуса Христа из мертвых. Если бы Он не воскрес, никакого христианства на планете не было бы. Оно просто не могло бы возникнуть. И с вероятностью в 99 % можно было бы утверждать, что мы даже не знали бы имени Иисуса. Потому что простые плотники, даже с непростыми претензиями, в этой истории не остаются.

От Основателя – ко всему зданию христианства

И все-таки остается еще большой вопрос, чем можно обосновать веру исторической церкви. Христианство, как система догматов, верований, традиций и институций, не сводится к одному факту воскресения Христа из мертвых, хотя вроде бы и основывается на нем. В начале книги мы учились не путать понятия реального Бога и библейского Бога. Мы постарались показать, что, с учетом людей и их способностей, вера в реального Бога могла осуществиться только через веру в библейского Бога, что разумно библейского Бога воспринимать, как истинного. Подобно тому и теперь мы не смешиваем понятия Благой Вести, так сказать, непосредственного наследия Иисуса, с одной стороны, и исторической церкви, исторического христианства – с другой. Но при этом стремимся показать, что принятие исторического пути христианства (с учетом тех же человеческих факторов) – это настолько же разумно, насколько разумно признавать Ветхий Завет, как Божью работу с людьми на своем историческом этапе. В самом заглавии книги мы задались целью дать апологию именно церковной веры, той веры, которую хранит историческая церковь. И пройдя уже достаточно большой путь повествования, до рассмотрения собственно христианской церковности еще не добрались.

Но наберемся еще немножко терпения. Все из сказанного прежде нам понадобится и очень скоро.

Генеральная наша линия – уловить разумный замысел в религиозной истории человечества, хотя бы той его части, что верует в Единого Творца.

Вот, мы видели, как режиссерский Замысел подводит людей к единобожию: от пустынных ханифов до целого народа, верующего в Бога. Видели, как точно и вовремя подается народу откровение о будущей вечной жизни. В Иисусе Христе эта вечная жизнь подтверждается Богом на уровне исторического факта, величайшего космического чуда – Его собственного воскресения из мертвых. Все разумно и последовательно: ничто не забегает вперед и не опаздывает.

Что дальше? Теперь эту веру надо дать всему человечеству. Как это сделать? Как это получилось в реальной истории?

Читатель, вероятно, заметил, что, главным образом, мы опираемся на самые общеизвестные факты и оценки истории, пытаясь согласовать их между собой и увидеть за ними эту самую генеральную линию замысла. Вот и далее перед нами ложатся два общеизвестных факта.

С одной стороны, – это напряженные эсхатологические ожидания ранних христиан, не только апостолов, но и их учеников.

С другой стороны, первые три века христианство в Римской империи распространяется большей частью в качестве гонимой, иногда едва терпимой, но никогда официально не разрешенной религии, вплоть до Миланского эдикта императора Константина.

Каждое из положений рассмотрим подробнее, потому что между ними существует некая, не очевидная на первый взгляд, связь.

Эсхатология – двигатель миссии?

Христианство распространялось по империи и вне ее, как весть, как новость, причем весть самого важнейшего содержания и с немалой ответственностью за ее принятие или отвержение.

Любому современному человеку, кто пытался бы рассказать о Христе неверующим людям, крайне не хватает именно этого фактора новости. Мы рассказываем историю, о которой слышали наши далекие предки от еще более далеких своих предков. Весть слишком не нова, чтобы производить резкое и сильное впечатление.

И совсем другое дело эта же весть для апостолов и их ближайших потомков. Для них это, действительно, новость, нечто неизведанное, нечто не бывшее в прежней культуре, непривычное для слуха и ума. И плюс к тому, эта новость еще и заводит часы обратного отсчета. Новость содержит призыв подготовиться к приближающимся потрясениям, к концу мира и отчету перед Творцом. Тут прислушаешься уже поневоле, даже если, в конце концов, не согласишься поверить.

Удивительно ли, что у апостолов и их учеников аудитория все-таки собиралась. Конечно, далеко не все слушатели, даже меньшинство из них, соглашались с проповедью, но слушали-то многие, а это очень важно.

Современного читателя Нового Завета нередко соблазняет тот факт, что практически все документы этой книги пропитаны ожиданием близкого конца, а конец, тем не менее, до сих пор не наступил. Причем это касается не только Апокалипсиса, автор которого свой градус ожидания подвел к точке кипения: вот-вот, сейчас, скоро гряду, ей гряди! Ни один новозаветный писатель не обошел тему близкого конца, причем некоторые из них ждали конец при своей земной жизни, как, например, Иоанн и Павел.

Если бы мы по машине времени передали апостолам письмо: «Спасибо отцы, мы через две тысячи лет напряженно ожидаем возвращения Господа Иисуса, как вы нас и научили!», – они бы нам не поверили. Они явно не готовы к тому, что христианство просуществует на земле две тысячи лет.

Что это? Введение людей в заблуждение?

Наш ответ иной. Эсхатология – это стартовый ускоритель для новой, христианской веры. Во всяком случае, очевидно одно: прямой лжи по этому вопросу ни один новозаветный автор не высказывает, хотя, быть может, поневоле, создает впечатление напряженного ожидания, которое в итоге не оправдывается. Самому Иисусу не раз и даже не два на страницах Евангелия задавали вопрос о сроках. Характерно, что Он не назначал никаких дат. А однажды даже прямо сказал, что о дне том и часе никто не знает, ни ангелы небесные, ни Сын, но только Отец (Мк. 13, 32). Такой ответ прозвучал накануне Его распятия. А после воскресения на аналогичный вопрос учеников Иисус уже отвечает без упоминания о своем неведении: не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в своей власти (Деян. 1, 7). Согласитесь, это совершенно разные ответы: не знаю и не скажу.

В Церкви за многие века шла долгая дискуссия о том, обладал ли Иисус божественным всеведением, будучи на земле, до распятия. Здесь нет единого мнения, нет согласия отцов. Даже если вопрос о Его всеведении отложить, как праздный, не имеющий для нас значения, то все равно важен и интересен иной, более конкретный вопрос: знал ли Иисус на самом деле час своего пришествия, или этот срок был скрыт даже от Него? Как объяснить ответ Иисуса, приведенный выше?

Некоторые (как ев. Иоанн Златоуст) полагали признание Иисуса в незнании, как способ отмахнуться от назойливости вопрошающих. Тогда все-таки получится, что Иисус сказал неправду. Другие полагают, что слова Господа надо принять в их прямом значении: не знал. Этой точке зрения содействует и то обстоятельство, что в 4-м веке была осуждена ересь Аполлинария, который учил, что ум и дух человеческий Логос, Сын Божий, при воплощении своем не воспринял, оставив ум Божественным. Это учение отвергнуто на основании такого довода: что не воспринято Богом при воплощении, то и не исцелено в человеке. А в человеке после грехопадения Адама повреждено все: от ума и духа до тела, и все нуждается в исцелении. Чтобы спасти человека целиком, Бог и стал человеком всецело, а значит, воспринял и человеческий ум, который поневоле, по самому исходному замыслу Творца, ограничен. Если Логос, воспринимая тело человека, делает себя ограниченным в пространстве и подчиненным законам телесной природы, от силы тяжести до биохимических процессов организма, то по тому же снисхождению к падшему человеку Он принимает и человеческий ум с его свойствами, с его законами.

Это – классический отеческий ответ Аполлинарию, закрепленный авторитетом второго вселенского собора. Отсюда, как будто, должно следовать, что, если Иисус о чем-то говорит: не знаю, – значит, Ему следует поверить прямо, а не подозревать в Его словах хитрую педагогику. Однако повторим, что Церковью этот вопрос однозначно решен не был, и мы не рискнем здесь поставить какую-то последнюю точку. Хотя, если высказать чисто личное мнение, то я не могу понять, как можно одновременно и отвергать идею Аполлинария о неполном воплощении, и верить в божественное всеведение Иисуса, снисшедшего к людям и грядущего на страдания. Другое дело, повторим, Иисус воскресший, который уже не может страдать и умереть, который уже, как человек прошел Небеса и ад, и который, как мы видим по Его ответу, не выказывает больше признаков того, что Ему в этом вопросе что-то неизвестно.

Если Иисус не знал о сроках своего возвращения, то тогда понятно, что ученикам Он дал очень серьезные наставления о постоянной бдительности и постоянном ожидании: итак, бодрствуйте, ибо не знаете, когда придет хозяин дома (Мк. 13, 35). Впрочем, если Он об этих сроках знал, то меняется от этого не слишком много: все равно наставление о духовном бодрствовании нужно христианину в любом веке истории. Здесь возникает трудность несколько иного рода. Если бы Иисус знал, что история продлится еще две тысячи лет (плюс сколько?), то оказал бы огромную услугу потомкам тем, что позаботился бы хотя бы о какой-то прижизненной записи, о какой-то письменной фиксации своего учения, своей Вести. Как это делали и Моисей, и Мухаммед, и, вероятно, многие пророки, не рассчитывавшие на скорый и внезапный конец. Тот, кто пишет апологетические книжки, вынужден с глубокой горечью сознавать тот факт, что первые два десятка лет в христианской церкви вообще никто не думал браться за перо. (Между тем, как в исламе через двадцать лет по кончине Мухаммеда, была уже письменно зафиксирована окончательная версия Корана). А почему первые христиане ничего не писали? – Скорее всего, потому, что были совершенно уверены, что читателей уже не будет, что все Евангелие может быть проповедано только устно. А по мере ослабления напряженности в своем ожидании – начинали записывать хотя бы что-то. Считается, что самые первые записи изречений Иисуса, на основе которых потом написаны были книги евангелистов, до нас не дошли, а сами могли быть написаны где-то через 10–15 лет после Его воскресения.

Тем не менее, наши человеческие мысли отстоят от Божиих путей, как земля от неба. Господу было угодно «разогнать» христианскую веру и сделать ее мировой религией не путем собирания записей, а путем усиления ожиданий близкого конца. Возможно, Иисус насмотрелся на иудейских книжников. Возможно, предвидел, что если Его весть закопать в книжные страницы, рассчитывая при этом на долгие века, то до дальних веков она и не дотянется, даже будучи записанной. Всемирных проповедников подогревало и подгоняло ожидание близкого конца и отчета, – и этот стимул Бог счел более важным, чем письменность. Значит, так оно и было.

Это, по-видимому, и говорит нам история.

Оборотная сторона эсхатологии

Легко понять, что люди, ожидающие близкого конца, будут прохладны к государственной и общественной жизни, будут в полном смысле не от мира сего, – и что этот их настрой не слишком-то понравится государственным строителям.

Христианская эсхатология – вот корень и аскезы, и политически невыгодной, даже опасной позиции такой церкви в обществе. Апокалипсис в наиболее концентрированной, самой резкой форме сочетает обе эти черты: и напряженное ожидание, и отвержение римской государственности, вплоть до ненависти к земному отечеству.

Бог дал своей Церкви время пройтись этим путем. Получилось без малого триста лет. За это время накопился необходимый опыт того, как Благой Вести, Евангелию Иисуса Христа жить в этом мире.

Здесь бы снова хотелось выделить разумный замысел в истории. Ведь это и есть лейтмотив нашей работы: проследить разумный замысел от древнебиблейских времен и до позднейших – насколько это получится. При этом правда, приходится признать, что адресат у книги невольно меняется. Разные скептики и по-разному сомневаются в библейском Боге и в христианской Церкви. Возможно, что читатель первых страниц не доберется до последних. Тем не менее, автору все-таки требуется сохранить верность своему разумному замыслу, – а он состоит именно в том, чтобы проследить не свой.

Итак, триста лет гонимого и полугонимого состояния в напряженных эсхатологических ожиданиях, а затем относительно плавный (но все же, быстрый) переход христианской веры к статусу народной и государственной религии. Почему так? Есть ли тут своя историческая логика?

Логика эта в том, что становление христианской веры и церкви мыслилось в своем автономном существовании, а выполнение миссии для всего человечества призвано было послужить тому следующим этапом, связанным уже с государственным статусом церкви.

Что набрала христианская церковь за первых три века?

Очень много. И прежде всего, становление основ своего богословия, своих религиозных упований, своего миссионерского опыта. Затем, именно в эти годы церковь приобрела опыт основных ересей и основных сектантских движений внутри себя, т. е. опыт преодоления этих опасных уклонов. Теперь уже нельзя сказать, будто христианство есть изобретение неких сторонних сил: государства или общества. Три первых века оно сумело просуществовать почти что наперекор тогдашнему государству и обществу. Другое дело, что потом потребовался для Церкви уже новый этап.

И суть дела здесь именно в эсхатологии.

Напряженное ожидание, жизнь в состоянии «не от мира сего» очень трудно сочетается с какой-то минимальной социальной активностью. Смиренный, добросовестно трудящийся человек – основа любого общества, но если он станет эсхатологически асоциален («а-а, скоро всему конец, что тут на земле ковыряться!»), сможет ли он далее оставаться и смиренным, и добросовестно трудящимся? Проблема тут, конечно, есть, она нами не придумана. Первым (из дошедшего до нас письменного наследия) вскрыл эту проблему еще апостол Павел в самых ранних своих письмах к Фессалоникийцам, уже в самом начале 50-х годов! И у него там именно добросовестный общественный труд противопоставлен эсхатологической панике (2 Фес. гл. 3). Но эти две вещи: «отмирность» и «неотмирность», действительно, трудно сочетать между собою именно по их существу. Между тем, как христианство предполагает и то, и другое. Надо и любить ближних, и не любить их паче Христа. Надо и быть «не от мира», и не воевать против устоев этого мира. Сложно и противоречиво. Как сама жизнь.

И вот, требуемую меру и золотую середину в жизни и сознании христианина: насколько ему быть гражданином земли, и насколько – гражданином неба, могла прочертить и отмерить только практика в несколько веков. Похоже, что никак не иначе. Церкви на все будущие века требовалась галерея портретов, конкретных исторических персонажей, которая показывала бы: вот так нужно, а так, пожалуй, не нужно разрешать этот вопрос и соответственно с ним строить свою жизнь.

Вновь о вечных воздаяниях

Первые три века христианства явили и еще одно важное явление, прежде неведомое миру.

На историческую сцену вышли мученики, свидетельствующие, что за гробом они ждут великой награды – вечной и блаженной жизни с Богом через воскресение. Подчеркнем два важных обстоятельства:

– это было в истории впервые,

– это стало достаточно массовым явлением, хорошо документированным. Не только в житиях святых, историческая ценность которых невелика, но и у ранних церковных авторов.

Ни в одном народе, ни в одном религиозном учении прежде за порогом смерти люди не ожидали для себя ничего хорошего! Не станем об этом забывать. Поистине, пришествие и воскресение Иисуса Христа взломало некую темницу ада – хотя бы в области человеческих надежд. Это документированный и доказуемый исторический факт, засвидетельствованный ничуть не хуже, чем сам факт воскресения Иисуса из мертвых.

Христианское мученичество охватило, конечно, не большинство людей, но все-таки это было очень значительное явление: многие умирали или готовы были умереть с радостью, идя навстречу будущему блаженству. И настолько ярко воспринималось это будущее блаженство, что ожидавшие его свидетели не принимали мер защиты для своей жизни, и даже самое свидетельство о своем уповании ценили, как прямой путь к самой этой небесной награде. Первые три века дали христианству эпоху мучеников, а это была именно эпоха яркого свидетельства миру о том, что за порогом смерти открылась наконец прежде никому не ведомая радость!

О, это были уже не смутные прозрения автора «Премудрости Соломона». Можно сказать, что сама евангельская история повторялась на исторической сцене на судебных подмостках. В мучениках своих снова, и притом ярко, наглядно, ощутимо, говорил, умирал и воскресал сам Иисус Христос.

Не один факт евангельской истории, открывшей человечеству вечность, а целую серию многих таких подтверждений и свидетельств представил Бог человечеству. Он очень долго молчал о вечных воздаяниях, даже попускал своим верным рабам не надеяться на них, – и вдруг широким потоком излил это благовестие вечности на весь человеческий род. Пришло время – и Бог совершил определенные дела.

В таком случае и нам пришло время эти дела осмыслить. Почему Бог не говорил прежде своим верным о грядущей вечности? Мы уже ставили этот вопрос и отметили лишь один аспект ответа: чтобы верные Богу научились служить Ему беззаветно, не пытаясь себе зарабатывать рай.

Второй аспект показало пришествие Христа и Его споры с раввинами. Верующий в вечные воздаяния непременно будет искушаться на то, чтобы самому предвосхитить Божий суд, чтобы вечные блага в своем уме отделить неким избранным, а избранных этих назначить по своим понятиям. Именно фарисеи, веруя в вечность, показали, как они проводят такое деление человеческого рода, – за что и обличены были нашим Господом.

Теперь, раб Божий, вроде бы духовно подросший на этих уроках евангельских фарисеев, имеет полную возможность сам избежать таких ошибок, и теперь надежда благ вечных уже может не принести ему того вреда, которого без помощи и примера Иисуса Христа он избежать бы просто не смог.

Ну, а главное, конечно, в том, что христианское убеждение здесь оправдалось реально. А именно, что вечность человеку открывает именно воскресение Иисуса Христа, Его искупительный подвиг. Ключ от затворов вечности был именно у Него. Он пришел, повернул ключ – и хотя бы для кого-то, для значительной части людей, верующих в Него, грядущая вечность, впервые в человеческой истории засияла радостью.

А кто не веровал в Него, тот умирал по-прежнему.

Приведем пример. В книге Иосифа Флавия «Иудейская война» с неприкрытым сочувствием описана кончина еврейских повстанцев в крепости Масада, которые по призыву своего вождя Елиазара убили своими руками своих жен, детей, а потом и самих себя, чтобы только не сдаться римлянам, когда их положение стало безнадежным. Всего во взаимном самоубийстве тогда полегло 960 человек. Но важно то, что Иосиф приводит очень пространную увещательную речь Елиазара к этому самоубийству. В ней этот воин признает справедливость гнева Божьего на евреев и говорит нечто о том, что умереть будет лучше, чем жить. Говорит о бессмертии души, о том, что освобожденная от тела душа перестанет страдать с телом, что ей будет от этого легче и даже так: «тогда души имеют общение с Богом, которому сродственны». И тут же приводит в пример индусов, считающих смерть избавлением от страданий («Война», кн. 7, гл. 8, 7). Одним словом, перед нами решительно не библейские аргументы, во многом сходные с эллинскими. Отчасти речь может быть придумана самим Иосифом ради нахождения здесь религиозно-культурных мостов с грекоримским читателем. Отчасти и сам Елиазар также мог испытать подобное же культурное влияние. Но не это сейчас важно. Важно то, что для ожидающих скорой смерти людей приводится в качестве аргумента лишь некое освобождение от страданий этой, временной жизни – и по сути, больше ничего. Ничего из того светлого, что ожидали христиане тех же времен от своей приближающейся кончины. А ведь эти повстанцы были люди фарисейской традиции. Для них со смертью вроде бы ничего не кончалось. Но и светлого тоже ничего особо не просматривалось.

И это все не считая того соображения, что вряд ли христианин может для себя одобрить такой путь, как своими руками перебить всю свою семью, а затем убить и себя. Ничего подобного мы не видим в истории христианских мучеников. Нам, конечно, следует еще раз подумать и оценить тот дар, который открылся верующим в Иисуса Христа через Его смерть и воскресение.

Конечно, со временем и христианское мученичество находило и свои извращенные формы, типа самоубийства и коллективного самоубийства, почти как тогда в Масаде. Но извращение любого действия или доброго дела невольно свидетельствует, что было и то, что извращали. Было нечто высокое и светлое, что подверглось извращению, но имело само в себе иной, высокий и радостный смысл.

Для человека надежда благ вечных отложена Божиим Промыслом до определенных времен. На короткое время эта надежда приоткрыта пророчеством, чтобы очень вскоре реализоваться в пришествие Иисуса Христа, прямо заявившего о своей власти над смертью (см. Ин. 5, 21; 5, 25; 6, 44 и др.).

Здесь наконец реально и сильно положено основание надежды человека на блага будущего века, причем так, чтобы избежать тех духовных опасностей, которые эту надежду неизбежно сопровождают.

Константинова эпоха

Среди противников христианства принято считать императора Константина едва ли не самым зловещим персонажем христианской истории. Помимо известных трагических событий (и грехов?) императора в отношении членов своей семьи (а это совершенно обычные, увы, для любого монарха искушения), главным образом, ставится в вину Константину сам факт приведения церкви в государственное состояние. Это состояние, как принято считать, оказалось самым губительным для христианских нравов и церковных обычаев. Церковь в своем новом государственном положении оказалась как бы вавилонской блудницей, потеряла свободу, подчинилась властям светским. Причем все эти власти (без утруждения себя доказательствами) противники империи априорно считают языческими или безбожными. Представить себе какого-либо царя или князя искренним христианином они не могут. Стало быть, родоначальник христианских императоров становится самым лютейшим исчадием ада – в представлении таких современных противников исторической церкви.

Такая точка зрения широко распространена в неопро-тестантской среде, а также между внеконфессиональны-ми христианами и прямыми противниками христианской веры и церкви. При этом мы не утрируем здесь «градус негатива». Десятки собеседников, встречавшиеся нам лично и виртуально, свою неприязнь к Константину и государственной церкви ощущают именно на уровне ненависти, никак не меньше.

Такая оценка не выдерживает критики с трех сторон:

– во-первых, с исторической,

– во-вторых, с точки зрения Провидения,

– в-третьих, с библейской точки зрения.

Хотя при этом, конечно, нужно признать, что определенные доводы за себя неприязнь к государственной церкви все же имеет. Действительно, государственное положение церкви несет для нее совершенно определенные, даже неизбежные искушения нравственного характера. Тем не менее, если иметь их в виду, помнить о них, то они в принципе преодолимы. Пока же мы постараемся рассмотреть подробнее аргументы в защиту лично Константина и связанной с ним христианской эпохи по трем выше названным пунктам.

«Исторический Константин» – искренний христианин

Начать следует с того, что император Константин наконец уравнял христианскую веру с традиционной для Рима религией отеческих богов – в юридическом плане. Об этом, собственно, говорит его Миланский эдикт 313 г. Там нет никакого намека на какие-то церковно-государственные отношения, тем более, – претензий на государственный диктат в церкви.

Этот указ был принят после целого десятилетия периодических кровавых гонений на христиан, начатых предшественниками Константина и приобретших масштаб государственного террора против части собственного населения. Весь объем и ужас этого террора напугал даже некоторых соправителей и предшественников Константина, которые сами, своими указами, прекращали начатые ими же гонения, видя их отрицательные для государства плоды. Об этом подробно повествует «Церковная история» Евсевия, современника и участника церковно-политических событий той эпохи. У нас нет оснований ему не верить.

Константин не только прекратил гонения на христиан, но добавил к этому еще две важные вещи: во-первых, вернул церкви конфискованное имущество (прежде всего, церковные здания), причем за счет казны, во-вторых, впервые признал христианство разрешенной религией. То есть, объявил свободу совести, свободу вероисповедания.

Надо сказать, что в этом шаге Константин надолго опередил свое время. В античности, и еще полтора тысячелетия после нее, любому государству было крайне сложно всерьез замахнуться на такое дело, чтобы каждому гражданину законодательно обеспечить свободу религии. Для этого нужно было еще пройти весь путь и государственной церкви, и революций, и научно-технического прогресса; массам людей предстояло всерьез разувериться во всякой религии, сделаться религиозно-прохладными людьми, перемешаться с представителями самых разных религий. И только на такой базе восприятие личной свободы совести могло бы утвердиться на законодательном уровне. В нашей стране, например, такое состояние наступило лишь весьма недавно, не более чем три десятка лет назад.

Поэтому и свобода совести в рамках Миланского эдикта не могла просуществовать долго. Однако при Константине и его сыновьях, вплоть до Юлиана Отступника, около полувека, этот порядок реально действовал: разные религии конкурировали между собою только словом и примером, но в рамках единого правового поля, не предполагающего притеснений кому-либо по закону.

Иными словами, государственной христианскую церковь Константин не сделал. Хотя бы чисто юридически. Но его первая заслуга состоит в физическом спасении жизни многих христиан, возвращении им свободы и храмов, в прекращении государственного террора и гражданской войны, начатой его предшественниками и соправителями, в которую поневоле был втянут и он сам. Уже только за одно это церковь должна была ему быть благодарна. Да и была она благодарна – в лице современников, если уж не далеких потомков!

Итак, подчеркнем еще раз: при самом Константине христианская церковь не стала государственной. Это ясный и неопровержимый исторический факт. Так сказать, официальный.

Но было ли некое тайное, неофициальное влияние Константина на дела церковные? И насколько Константина можно считать ответственным за дела церкви?

Константин процарствовал после Миланского эдикта еще четверть века. И все это время он был некрещеным христианином, приняв крещение лишь незадолго до кончины. Этот факт свидетельствует в пользу его искренности и богобоязненности. Константин понимал, насколько его императорское звание поневоле насыщено искушениями, несовместимыми с евангельскими нормами, – а потому опасался принимать трудно выполнимые нравственные обязательства. При этом в жизни церкви он принял самое горячее участие. И прежде всего, обильной благотворительностью. Он не только вернул прежде отобранные храмы за казенный счет, но и даровал такие богатые подарки, как, например, пятьдесят экземпляров полных сводов Библии на пергаменте. Пергаментные рукописи были крайне дороги, для записи текста только Нового Завета в одном экземпляре требовалось переработать шкуры целого стада коз и овец. Какой огромный труд пастухов, кожевенников, писцов! И все это – совершенно бескорыстно. Дар не предполагал каких-либо ответных действий со стороны церкви.

Проблемы начались там, где сама церковь попросила, потребовала вмешательства императора. Сначала раскольники донатисты подали в суд на кафолических епископов. Потом начались споры и смуты вокруг учения Ария. Подчеркнем, что в оба дела император был втянут со стороны деятелей церкви, сам он не проявлял здесь никакой инициативы. Единственное, чего желал и ждал Константин от церкви – это ее мир и единство, чтобы свои внутренние дела христиане могли бы разрешить полюбовно и самостоятельно. Но если ни того, ни другого не получилось, то Константин в этом не виноват.

Когда все беды церкви современные скептики видят во вмешательстве мирских властей, то они существенно грешат против исторической правды. Правда в том, что во главе церкви стоят такие же двуногие люди, что и во главе государства, с теми же страстями и добродетелями, с теми же искушениями, которые приносит любая власть, любое первенство одного человека над другим. И не следует думать, будто гонимая церковь самими гонениями очищается и нравственно возрастает. В реальной истории получается почти наоборот: в гонениях погибают лучшие, а остаются – остальные. Во время вселенского собора в Никее Константину была подана огромная пачка жалоб на епископов и клириков, которую он не стал разбирать, но предал огню. Если эти жалобы были правдивы – значит, сколько виновных было в церкви, если же нет, то сколько церковь сама воспитала клеветников и ябедников! И это во времена гонений, когда она, церковь, свободная от давления государства, якобы должна была быть нравственно чистой. И каким же нужно обладать бесстыдством, чтобы теперь списать все это на государственную власть!

После доброжелательных, но бесплодных увещаний к миру церковному всех враждующих партий Константин собирает вселенский собор. И снова все издержки на дорожные расходы, на постой и питание участников собора, епископов с их пресвитерами, дьяконами и слугами, – принимает на казенный счет. Собор заседает целое лето в курортном месте Никее. Константину удается отыскать наиболее приемлемые для большинства вероисповедные формулировки, которые (как всем кажется) должны привести всех спорящих к согласию. Из около трех сотен участников собора несогласными с определениями собора остаются лишь четверо: сам Арий и трое поддерживающих его епископов, которых власть вынуждена удалить в ссылку. У императора нет другого выхода: церковные смуты и споры сотрясают империю уже несколько лет, грозя уличными беспорядками и поножовщиной, а не просто спорами с кафедры.

Судите теперь сами, кто в сложившейся ситуации ведет себя ближе к евангельской нравственности: император, или церковные деятели, прибегшие к его суду и помощи?

В этом отношении Константин был не одинок. Практически все последующие императоры, за редким исключением, жаждали церковного мира, и готовы были поддержать те догматические формулировки, которые наиболее приемлемы для большинства наличных епископов. За редким, повторим, исключением, никогда императоры не навязывали свою точку зрения епископам и богословам по каким-либо вероисповедным вопросам. Мир церковный для правителя всегда был гораздо важнее, чем какая-то принципиальная догматическая точность. Можно было бы, пожалуй, упрекать царей в том, что ради церковного единства они стремились всегда поддержать партию большинства силой. Или в том, что они не смогли правильно отгадать, за какой именно из враждующих церковных партий стоит большинство. Но и это не есть диктат гражданской власти, ведь сама-то «партия большинства» уже складывалась к тому моменту в самой церкви. А содержать в равновесии несколько ожесточенно враждующих церковных группировок и стремиться при этом к социально-государственной устойчивости, столь необходимой любому правителю, – это, знаете ли, выше всяких человеческих сил! Поэтому упрек власти в том, будто она свои порядки, правила или доктрины навязывала церкви, исторически совершенно не состоятелен. Сама церковь в своих нестроениях, раздорах и смутах виновата на порядок больше.

Заключил император Константин свои благодеяния церкви грандиозным делом – восстановлением Иерусалима и святых мест. Венцом его искреннего служения Церкви стал собор, освятивший храм Воскресения Христова над Гробом Господним. Деяние, имевшее гигантское миссионерское значение на века вперед! Впрочем, нам еще предстоит к этому вернуться.

Константин принимал империю, в которой христианская вера охватывала исчезающее малый процент христианского населения: может быть, три, пять или семь процентов, примерно так. Оставил же он империю, в которой христиан было в разы больше. Конечно, законно поставить вопрос: каково было духовное качество таких христиан, которые стали христианами, когда это стало безопасно и даже выгодно? Но об этом может судить только Бог. Очевидно, что даже если на одного искреннего христианина пришлось бы по одному лицемерному, – дело Константина уже было с лихвой оправдано перед историей и перед Церковью.

Провиденциальный аргумент

Этот аргумент может быть убедителен для тех, кто верит в Бога и осуждает государственную церковь с евангельской позиции. Каким бы ни был Константин, но после него церковь на 12 – 16 веков «нырнула» в эпоху государственного бытия. И везде далее сосуществовала с монархической властью в сложных отношениях: от союза, до гонимого состояния. Спрашивается: могло ли это быть случайным? Где Бог, который судьбы всего христианства, всей Церкви держит в своих руках? Как Он мог бросить на произвол случая и человеческих грехов столько судеб тех людей, за которых воплотился и принял смерть на Кресте? И если христиане развратились настолько, что уже никак не могли далее существовать, иначе как в «блуде» церкви с государством, то зачем Он продлил на века эту историю? Если Константин – уже антихрист, то почему не убил Его Христос, возвращающийся во славе, одним дуновением уст своих?

Двадцать веков никакая церковь не выдержала бы в гонимом ото всех властей состоянии, это очевидно. Если не пришел ожидаемый конец мира, но бытие церкви продолжилось в государственном или полу-государственном состоянии, значит, на то была явно воля Божия. Значит, и такое бытие Церкви служило спасению людей во Христе.

На это принято возражать, что будто бы церковь существовала тогда в виде отдельных подпольных еретических сообществ. Аргумент исторически слабый. Ведь сами эти сообщества возникли уже в период гонений, по сути, с самого первого века, абсолютно независимо от любой государственной власти. И были они настолько разнородными, настолько противоречащими друг другу, что усадить их за одну трапезу в Царстве Божием едва ли удалось бы. В самом деле, ознакомившись с историей этих сект, попробуйте сочетать, например, эвионитов с монтанистами, или новациан с манихеями. Уж и еж скрещиваются проще! Кучу этих сект никак невозможно считать некой «истинной церковью» в изгнании.

Вообще, не нужно защищать еретиков и сектантов, не ознакомившись с ними, с их идеями и нравами. А когда ознакомление приходит, то и сам изучающий подчас за голову хватается.

Для того церкви и дан опыт трех веков гонимого состояния, чтобы она познала опыт сектантской психологии и сектантского жития. Чтобы никогда больше, независимо от властей, этот путь не служил бы оправданием церковного бесчинства.

Библейский аргумент – вновь народная религия

Теперь, наконец, нам потребуется вся первая часть книги, где говорилось о Ветхом Завете. Наверняка, читатель уже догадывается, что в константиновскую эпоху сюжет начинает повторяться: религия избранников («ханифов», но уже не пустынных странников) превращается в религию народную. И этот процесс протекает через аналогичные же миссионерские компромиссы, через то же самое Божие снисхождение к людям, не являющимся подвижниками духа. И даже формы этого процесса во многом совпадают с далеким прошлым.

Конкретно у Константина все это началось с видения креста на небе и с изображения крестов на щитах. По рассказу Евсевия, в видении император видел знамение Креста на небе с надписью: сим победиши. Согласитесь, что даже этот самый первый и классический эпизод куда как наглядно показывает плавный переход от «чисто евангельской» установки к народно-религиозной. Для христианина крест – это, безусловно, знак победы, но кого и над кем? Кто и кого побеждает сим знамением? В Евангелии это Христос побеждает дьявола и смерть, но там все-таки речь еще не идет о воинской победе, тем более в гражданской войне, от которой (войны) Иисус так усиленно предостерегал учеников и современников. Согласитесь, это все-таки две довольно разные победы.

Удивительно то, что в последовавшей после этого битве Константин одержал неожиданно полную и безоговорочную победу над противником, превосходившим его силы вдвое. Его неприятель Максенций ухитрился совершить все возможные стратегические и тактические ошибки, был разбит и утонул при отступлении в реке. Исход битвы оказался таков, лучше которого не могло бы нарисовать победителю никакое воображение. Бессмысленно теперь гадать: чудо ли это Божие, или просто Промысел Божий. Факт в том, что произошло на редкость маловероятное событие, последствием которого стала буквально целая эпоха. Мораль тут не может быть иною: если вы признаете хоть какой-то разумный замысел в истории, разглядите же его здесь!

И все начинается с переосмысления Креста, как события и символа, с евангельского смысла на смысл народной религии. Можно слово «переосмысление» заменить здесь на «дополнение». Смысл добавляется, это очевидно. И очевидно, что этот добавленный смысл слишком «посюсторонний». Новое знамя и древко воздвизается, чтобы избавить народ от врагов чувственных, но не душевных и мысленных. И очень хорошо, что это знамя не чужого, не египетского бога, а знамя истинной евангельской веры. Хотя она и применяется уже не с евангельскими целями.

Даже если принять, что Константин никакого видения не видал, а просто велел изобразить кресты на щитах своих воинов, что, собственно, изменится от этого? Почти ничего. Удивительнейшая победа даруется ему все равно под знамением креста и никак иначе.

Собственно, далее Константин не пытался строить ни государственную церковь, ни народную религию. Он не ставил себе таких задач. Тем важнее понять, что процесс двинулся именно в этом направлении как бы сам собою. Люди хлынули в церковь. И тут же сама церковь, защищая себя от людей случайных и лицемерных, поставила на своем пороге шлюзы, то есть, ввела чин оглашенных. Не всех подряд допускали до крещения, но ввели повсеместно курсы для катехизации. Людей стали учить, им стали проповедовать евангельскую веру предварительно, прежде чем они сочетались бы Христу в святой купели. Это максимум, что могла бы сделать церковь, хоть как-то заботясь о «чистоте рядов». И она это сделала. Но само по себе средство это, оглашение с испытательными сроками, и не может быть надежным. Если христианином стать выгодно, то и не слишком искренние люди потрудятся, пройдут любые поучения и даже сдадут любые экзамены. При этом что происходит в их сердце – одному только Богу известно. А в целом церковь становится из общества лично призванных свыше людей, обществом с традиционной религиозной культурой.

Оглашение было, но параллельно с ним, именно с IV века набирала обороты практика крещения младенцев, которая и раньше существовала, но всеобщей не была. Впоследствии она стала доминирующей, (и по очень уважительной причине – младенческой смертности), так что институт оглашения потерял уже смысл. Христианами становились теперь по традиции и по воспитанию, а не по личному зову свыше.

Но разве не так было в Израиле в древние времена? Там тем более ни один младенец религию себе не выбирал. Согласия на обрезание не спрашивали у восьмидневных младенцев. И бар-мицву (обряд совершеннолетия с посвящением Закону) проходили тоже все юноши подряд. Личный фактор, личный религиозный выбор в народной религии даже не предполагался.

Казалось бы, в первые три века в христианской церкви доминировало другое отношение. Подавляющее большинство христиан это были люди именно лично призванные. И наверное, это было лучше, если судить по внутреннему человеку. Но таких всегда будет исчезающее меньшинство, значительно менее десятой части, – и вот Бог поворачивает руль истории в другую сторону.

Повторим: ни один человек в церкви, ни цари, ни епископы, в Константиновы времена не задавались такой сознательной целью: повернуть церковь лицом к народу, упростить вхождение в нее, сделать ее более обмирщенной и служащей земным и утилитарным целям. Однако же, Церковь в целом двинулась именно сюда. И когда мы замечаем совершенно аналогичный процесс во времена ветхозаветные, нам ничего не остается, как смириться с Божиим замыслом.

Константин, а особенно его мать Елена, оказали христианам и еще одну услугу – восстановлением святых мест. Он едва ли предполагал, какой огромный кладезь он этим открывал для развития именно народной религии. Вспомним, что до Константина обязательным требованием ко всякой разрешенной религии в Риме было наличие своих святынь и святилищ. Христианство именно по этому признаку лишалось статуса религии разрешенной. Потому что у древних христиан не было особых святилищ. Свою вечерю они совершали в жилых домах, а не в каких-то нарочитых культовых сооружениях, которые постепенно появлялись лишь позже. И вдруг на планете появляется место, совершенно аналогичное Храму Соломона. Это – Храм Воскресения Христа. Уникальное место. Гроб Господень. Крест Господень, положенный в храме. Первый в христианской истории центр паломничества. А паломничество, как мы помним, важнейший атрибут религии народной. Мы помним, что народное сознание разделяет пространство на сакральное и все остальное, разделяет время на хаджи и запретные месяцы – и все остальное. И тут, – пожалуйста, христиане, принимайте такой подарок.

Конечно, само по себе открытие святых мест Иерусалима дало огромный толчок христианской миссии. Люди потянулись в Святую Землю. Исаины пророчества о славе Иерусалима наполнились новым живым и звучным содержанием. Евангелие стали «читать ножками», проходя по тем камням, которых могла коснуться нога Иисуса и Его учеников.

Разве это не то же самое, что и установление Храма ветхозаветного, ковчега завета в нем и паломничеств к нему? Да, конечно, вера самого Авраама и самого Моисея не нуждалась ни в храме, ни в ковчеге, ни в паломничествах к ним. Да, конечно, если человек более озабочен обретением евангельских нравов, нежели посещением евангельских мест, то это лучше. Но скажите: разве логично за Давидом и Соломоном в их делах по устроению

Божия святилища видеть указание Господне, а за восстановлением Иерусалима, как Города Иисуса, такого указания не разглядеть?

Константин есть новый Соломон в строительстве Храма. И этот факт нужно спокойно признать. Спокойно видеть перст Божий за тем и за другим событием одновременно. Видеть миссионерский компромисс со стороны людей и миссионерское снисхождение к этому со стороны Бога.

Хотя при этом, конечно, и в том, и в другом случае открывались духовные опасности. Яхве начинали воспринимать племенным богом в сонме аналогичных ему богов у других народов. А в христианском благочестии, хотя к прямому многобожию не возвращались, но элементы фетишизма, погоня за «святыньками» со Святой Земли, двинулись, набирая обороты, и именно в связи с возведением Храма. И речь идет не о простом цветочке из Палестины, засушенном в Библии, а о повальном увлечении реликвиями, постоянными попытками отыскать гробницы апостолов и древних святых, а затем и вскрывать и переносить их мощи, расчленять и использовать для врачевания. Что в свою очередь породило поток реликвий явно поддельных, торговлю всеми этими предметами. Это, конечно, уже крайне негативная сторона «народной религии», не заслуживающая не только снисходительного согласия, но и простого извинения.

Остается только жалеть о том, что древние римские законы о категорической неприкосновенности любых захоронений, еще столь достопамятные во времена отцов IV века, ссылающихся на них в своих проповедях, как-то постепенно, то ли отменились, то ли забылись, но в любом случае, исчезли из сознания. Ибо пришло время, когда миссионерское действие святых мощей сменилось антимиссионерским действием, связанным со свято-торговлей и шарлатанством. И это антимиссионерское действие вылилось в иконоборческие смуты на Востоке империи (VIII–IX в) и в Реформацию на Западе во времена Лютера. Там и здесь пролились потоки крови, а от христианской веры и церкви отвратилось множество душ.

Оборотная сторона народной религии тоже нашла свое проявление.

В том же ключе народной религии следует рассматривать и иконописание, так сказать, новое изготовление херувимов над ковчегом завета. Иконы, особенно хорошо изготовленные, – это прекрасные миссионерские пособия для простых людей, имеющих все же эстетический вкус. И таковыми пособиями иконы остаются и до сего дня. Но народная религия, разумеется, окружает сами эти пособия сверхдолжным почитанием, вследствие чего миссионерский потенциал икон тоже исчерпывается и сменяется кое-чем прямо противоположным. Иконоборчество в разное время и в разных формах пережили и Восток, и Запад, по сути, все христианское человечество. И нашему времени пора бы уже на примерах древности выработать к этим пособиям в евангельской проповеди правильное, уравновешенное отношение. Помните, как мы говорили о подростке, который не спит уже со своим мишкой в обнимку, но и не отрезает ему голову.

Кто в большей мере «живет по Библии»?

Итак, нам пора обобщить все указанные частности.

В эпоху христианских царей, становления церкви, как государственной, неизбежно должна была выстроиться новая форма религии – народная религия. Новою она могла казаться в христианстве, будучи по сути своей достаточно старою, продолжением библейской традиции. И если в Ветхом Завете редакторы Писания времен второго Храма четко все миссионерские компромиссы Моисея приписали непосредственному повелению Божию, то у христианских авторов вместо этого доминировала ссылка на отцов и на традицию. Но суть оставалась тою же самой. Свободная вера «ханифов», вера по личному призванию становилась народной религией с соответствующими правилами, вещественными пособиями и неизбежными искушениями – и на все это была воля Божия. И тогда, и теперь. Воля Божия, как минимум, в виде благожелательного попущения.

В мире евангельских и внеконфессиональных христиан само слово «религия» зачастую является ругательством. Тем более в сочетании с прилагательным «народная». Народной религии, понимаемой как следование языческим и полуязыческим традициям, противопоставляется жизнь по слову Божию, по Писанию. Которая на самом деле есть жизнь просто по другим традициям, таким, в которых древних языческих элементов вроде бы поменьше.

Но на самом деле, нам ныне время всерьез поставить вопрос: а какая религия живет в большей степени именно по библейской традиции? И ответ получается неожиданный: как раз народная религия, в чем-то аналогичная религии древнего Израиля.

Очень важно, что написавший эти слова сам совершенно не в восторге от народной религии. Не хуже всех протестантов я понимаю ее опасности, те большие миссионерские минусы, в которые превратились бывшие огромные миссионерские плюсы. Речь не об авторских предпочтениях. Речь о том, что в истории читается разумный замысел. Да, приходится признать, что этот замысел сложен и не линеен. Да, в этом месте путь Божий с моими личными представлениями о нем не совпадает. Но это не повод отрицать очевидное: минимум дважды (а третий раз еще и в исламе) в истории единобожия мы наблюдаем совершенно не зависящий от воли конкретных исторических персонажей процесс: становление народной религии, расширение веры избранников в веру целого народа. Видя и признавая очевидные духовные издержки такого процесса, мы вынуждены констатировать, что воля Божия на призвание большего числа людей, даже с потерей духовного качества, все-таки существует.

Религиозная опора общества и государства

Необходимо еще раз отметить и такую закономерность.

Общества и государства стоят на религии. И, конечно, только на народной религии! Именно такая религия формирует культурную базу общества, такую штуку, которую принято теперь именовать «традиционные ценности». Тут складывается некий духовно-синтетический базис, не все традиционные ценности даже христианского общества будут евангельскими – и в этом надо отдавать себе отчет.

Например, такая «традиционная ценность», как семья, в традиционном обществе практически абсолютна, а в Евангелии очень относительна. Там безбрачное житие похваляется больше семейного, а иногда Иисус призывает и покинуть семью ради Царства Божия. Такой шаг, кстати, с социально-психологической точки зрения, весьма сомнителен, – если только мы не ждем конца света на следующей неделе.

Вера Авраама и вера евангельских аскетов сами по себе внесут ничтожно малый вклад в общественную нравственность и культуру. Ханифы от сектантов отличаются в этом частном отношении очень мало, и даже в самом благоприятном случае их мир – это пустыня, но не общество. Вера Авраама стала каким-то примером для кого-то, она хотя бы как-то оценена по достоинству лишь одним простым путем: расширением Авраамовой веры в народную религию. Теперь в прочитанную фразу вместо Авраама подставьте апостола Павла или преподобного Антония – и вы получите аналогичную констатацию применительно ко временам Нового Завета. Без разворачивания ханифии (благовестия) в народную религию мы не смогли бы даже узнать о призванных когда-то самим Богом носителях высокой веры и нравственных идеалов. Таким образом, приходится признать, что народная религия на спасение людей все-таки работает. Традиционные ценности, культура, основанная на них, образование и воспитание на той же основе – без всего этого никакой народ, заключенный в защитную государственную оболочку, просто физически невозможен. И не может сложиться эта культура на вере одного человека, по призыву Божьему бежавшего из своего Ура Халдейского искать Бога в пустыне и под звездами. Пока вера этого человека, со всеми неизбежными ее при этом повреждениями, не сделается народной верою.

Ведь природа человека такой пустоты не потерпит. Если не на Авраамовой основе сложится народная религия, то она сложится на магической основе, полу-сатанинской или полностью сатанинской. Там уже речь пойдет не о двусмысленной сложности фетишей и изображений, а о прямом и буквальном идолопоклонстве, не о сомнительном и двусмысленном признании ценности семьи, а конкретно, о ритуальной проституции, не о сложной проблеме смертной казни в христианском обществе, а о прямых человеческих жертвоприношениях. Ведь все эти вещи: и человеческие жертвоприношения, и ритуальная проституция, и убийство новорожденных – они многими веками в целом ряде обществ были вполне себе традиционными ценностями! Вот об этом стоит подумать нам. Потому что, если так можно выразиться, об этом же, кажется, подумал и сам Бог.

А если государственная религия сложится не на христианской «народно-религиозной» основе, а на магической, атеистической, то хватит ли пустынь на планете, чтобы покрыть всех ханифов, которых Бог желал бы поселить на лоне Авраамовом?

Ответ мы можем искать только в книге истории. Если бы священная история была бы описанием передачи эстафетной палочки от Мелхиседека к Аврааму, от Авраама к Лоту, Иофору, Моисею, – и больше ничего, – то в таком случае мы имели бы право говорить, что Бог занимается только своими избранниками. Но библейская история и христианская история (и исламская, конечно) раз за разом независимо рисуют нам совершенно иной сюжет, столь похоже складывающийся в веках. Сюжет этот настолько масштабен и грандиозен, что списать его на волю одного-двух великих людей нереально. Право же, смешно говорить, будто Моисей создал евреям народную религию, а христианам создал ее Константин или Феодосий. Конечно, процесс, покрывающий много людских поколений, явно делается не человеческой волей. Тогда чьей?

Проблема гонения на еретиков

Собравшись написать апологию церковной веры, мы никоим образом не ведем апологию церковной системы или даже церковной истории. Реальная история церкви, реальная иерархическая церковная система наполнена человеческими грехами, которые порою очевидны, и быть адвокатом греха я не собираюсь. В то же время справедливость требует признать, что эта история не является сплошным и беспросветным грехом, но весьма сложным явлением.

Важнейшее нарекание на церковную веру в этом же ключе состоит в том, что современному человеку, поверхностно знакомому с христианством, диким кажется обилие ересей в этой истории и жестокими кажутся меры против еретиков. На этом основании хочется бросить все, обвинить все спорящие стороны, встать над всеми этими ограниченными людьми, которые, мягко говоря, спорили и воевали из-за пустяков.

Не собираясь рассматривать здесь ответы на все вопросы, особенно богословские, скажем так, что для серьезного христианина далеко не все богословские разногласия видятся пустяками. Однако для начала мы взглянем на проблему с другой стороны, через простой и понятный пример.

Допустим, вы являетесь мэром большого города, и в вашем городе появились две больших партии людей, преимущественно молодежи, которые спорят из-за настоящего пустяка: с какого конца нужно разбивать вареные яйца. Но люди молодые и горячие уже устраивают возле вашей мэрии митинги, жгут сперва файры, потом покрышки, начинают бить друг друга дубинками и творить погромы. Ваши действия, как градоначальника?

Не надо быть чиновником такого ранга, чтобы сразу сообразить:

– ввести запреты на споры,

– арестовать зачинщиков, применить водометы и газ,

– а если толпа не утихает, то придется провести и законодательное решение, устанавливающее порядок разбивания яиц.

Если толпа требует референдум, придется идти и на референдум. Победившую партию придется поддержать, а проигравшую, извините, поставить под угрозу преследования.

И попробуйте в реальной общественной жизни решить проблему без всех этих мер. Как показывает и современная практика, у вас не получится обойтись без них ровно до тех пор, пока подавляющее большинство граждан не охладеет к самому вопросу настолько, чтобы спокойно разрешить любому своему соседу не только разбивать яйца с того конца, с которого он хочет, но даже пропагандировать публично свой способ разбивания яиц. Пока этого нет, пока любое «неправильное» разбивание вызывает конфликты, вам придется репрессировать часть граждан, поскольку они и так самовольно репрессируют друг друга, чтобы они просто не пришли к взаимному уничтожению.

Собственно говоря, если Вы обдумаете эту ситуацию серьезно, то вынуждены будете признать, что социологическая ее тяжесть на самом деле не зависит от степени принципиальности того вопроса, который вызвал полемику в обществе. Градус конфликта зависит не от сути вопроса, а от накала его восприятия гражданами. И в этом плане наше время смогло лишь частично сократить число жертв, придумав водометы, резиновые пули и слезоточивый газ, вместо которых прежде оружие применялось настоящее, боевое. Во всем остальном наше общество полностью идет по стопам предков.

Если вам безразличен вопрос разбивания яиц, то не думайте, что у вас появился повод для осуждения градоначальника и его правоохранительных органов. Обвинение мэра, будто он навязал свою волю по пустячному вопросу почти половине своих граждан, не есть справедливое обвинение. Общественный порядок необходим, и существуют люди, власть предержащие, которые за него отвечают. Если общество соглашается предоставить им монополию на насилие, то придется извинить им и само это насилие. Другого выхода нет.

Да, в истории церкви, в истории христианских государств цари и князья действовали, как мэр из нашей притчи. И они могут заслуживать здесь осуждение лишь в некоторых случаях, если допускали очевидно чрезмерное применение силы. Важно, что не бывало в истории безобидных филантропов-еретиков, свободных мечтателей, которые просто хотели бы жить спокойно, не подрывая социально-государственных устоев. Такие случались в истории, но и репрессии против них не применялись. Пример – сторонники разных догматических партий в эпоху арианских споров. Самое большее, что им грозило за неправильное тонкое богословское мнение – это потеря своего храма и высылка в другой город. С одного средиземноморского курорта на другой. Не так уж и страшно.

А как тогда сами богословские вопросы?

Итак, если проблема преследования церковного инакомыслия нам становится понятной, хотя бы просто на уровне ее сложности и неизбежности, то дальше логично возникает претензия и к самой церкви: а зачем так подробно было бы вообще развивать богословие? Не привела ли историческая церковь к моде на всякие умствования о непостижимых Божиих тайнах, а эти умствования, в свою очередь, горячо принимаемые толпами людей, неизбежно вели ко всем тем тяжелым мерам, что описаны нами только что? Грубее и короче сказать: может быть, вообще все богословие и есть лишь проблема, с какого конца яйца разбивать?

Здесь с неизбежностью приходится признать, что если вы даете людям реальную свободу мышления, если вы не запрещаете им думать вообще (чего не могли запретить даже самые тоталитарные в истории режимы), то мысли о богословии будут неизбежны.

Это показала самая ранняя история.

Так получилось, что христианская вера начала проповедоваться в том народе и на языке того народа, который хранил самую развитую в мире на тот момент философию, самую развитую на тот век науку, и был вообще самым интеллектуально развитым народом. Вот и попробуйте такому народу проповедовать, ничего из его наследия не зная. Поначалу апостол Павел, кажется, так и попробовал, придя в Коринф и решившись ничего не знать, кроме Христа распятого (ер.: 1 Кор. 2, 2). Но потом и ему пришлось в разговоре с такими людьми – эллинами, которые премудрости ищут – прибегать и к своему обширному знанию еврейских Писаний, и к мировоззрению собеседников. В частности, цитировать греческих поэтов. Без этого всего его миссия не была бы успешной. Он и сам это понимал, когда говорил, что с подзаконными хотел быть, как подзаконный, а с не знающими закона говорить на их языке.

Так вот, проповедуя греческим интеллектуалам и философам, нужно разбираться в философии и иметь определенный интеллектуальный уровень. Иначе ничего у вас не получится.

Не столь философски развитый иудейский народ евангельскую весть отверг почти единодушно (ко II веку), а принял эту весть философски богословствующий народ. Этот факт обрек дальнейшую церковь на богословские споры. Как того мэра из нашей притчи – на насильственные действия. В таком обстоятельстве бесполезно искать виноватого человека, такого Константина, на которого можно свалить всю ответственность. Да, дикари или рэперы не спорили бы о богословских тонкостях. Иудеи спорили не о богословских тонкостях, но о каких именно тонкостях спорили раввины, узнайте из соответствующих источников и подивитесь. Можно ли, извиняюсь, на горшок ходить в субботу, и как далеко может отстоять этот субботний горшок. Сами сравните, чьи споры вам в большей степени напомнят проблему разбивания вареных яиц.

Вообще, не было ведь в истории ни одного, религиозного, социального, политического движения, сторонники которого не поделились бы между собой, ведя достаточно жесткие споры о своих трактовках своих общих драгоценных всем адептам идей. Раскалывались все, речь может идти лишь о том, насколько жесткими бывают такие расколы в истории.

Семена Логоса

Евангельские события, как передали нам сами евангелисты, оставляют места для многих вопросов. Перед нами очевидный Человек из плоти и крови, Который иногда говорит и действует, как Бог от первого лица, а иногда – как обычный человек. И Бог, воскресив Его из мертвых, явно показывает, что такое поведение Иисуса приятно Небесам и утверждается небесным судом. Как это все понять? Неужели тут не будет вопросов, кто перед нами: Бог или человек?

Все христианское богословие вокруг этого простого вопроса и завернуто. Все из него истекает. Вопрос этот прост лишь в формулировке – и удивительно труден и сложен в ответе.

Что удивительного, если верующие в Единого Бога зададут об этом вопросы? И при этом привлекут те знания, которые у них уже есть и ту логику, которой уже обучены. А эти знания суть разного достоинства, не все верны, не все и ошибочны.

История Церкви первых времен показала нам и тех авторов, которые отрицали любое и всякое эллинское знание, любую философию (Тертуллиан), и таких авторов, которые признавали элементы разумного, буквально: «семена Логоса» в языческих верованиях и философии (Иустин и Ириней). Жизнь показала, что правы не первые, а вторые. Именно они добились успехов в миссии и оставили интеллектуально плодовитое наследие.

Здесь считаю необходимым привести простой и классический пример времен золотого века свято-отеческой письменности. Вот известный спор пресвитера Ария со множеством церковных деятелей, которых мы условно объединим в лице ев. Афанасия, епископа Александрийского.

И Арий, и Афанасий признают за источник своего богословия Новый Завет. Оба читали у евангелиста Иоанна пролог к его Евангелию: В начале был Логос (это переводится и как «слово», и как «разум»), и Логос был у Бога, и Логос был Бог. Оба не отвергают это положение, равно как и следующее, что все, что начало быть, начало быть через Логос. А потом Логос воплощается.

Но у Ария нет четкой разницы между рождением и сотворением. И поэтому у него и сам Логос рождается во времени (а было время, когда Логоса не было), и само его рождение равно его сотворению. Поэтому Логос, хотя и един с Отцом, но Он – сотворенный Бог, а через него и начало быть все прочее, что начало быть.

Согласитесь, что на основании Писания вы не найдете возможности возразить Арию.

По Афанасию же, Логос рождается из Отца, сохраняя природу, сущность Отца, причем это происходит прежде всякого времени.

Кто прав? На основании только Писания этот вопрос не разрешить. Приходится привлечь философию и логику. А это уже не библейский источник.

Афанасий берет два важных положения.

Первое. Все, что имеет бытие, или сотворено, или не сотворено. Логика договаривает: не сотворен только сам Творец. А Он Един. См. начало нашей книги. Это разумная посылка. Апологетически сильная.

Второе. Существует разница между рождением и сотворением. Рождающий и рождаемое – одной природы, а само рождение не есть акт воли рождающего, но опять же – акт природы. Поэтому Логос рождается от Отца, но не творится Отцом – и потому-то Логос, будучи одной Божией природы с Отцом, и сам есть Творец. А сотворение, между тем – акт не природы, а воли и замысла творца. Творить Бог может из ничего, или же из чего-то, но не из самого себя. Сотворенное имеет другую природу, чем Творец.

Логичное, правильное решение загадки Писания. Она дает Писанию наиболее логичную и разумную интерпретацию. Но попробуйте это все объяснить, не применяя такого не библейского термина, как сущность, природа, а затем еще и столь многозначное греческое слово, как ипостась.

Или же вам придется смириться с невнятностью всякой мысли. Если нет четкой грани между тварью и Творцом, между Богом и Его изделием, то вы будете обречены на множество вторичных богов, по сути, на многобожие.

Четкость мысли иногда все-таки необходима. Жаль, если Писание такую четкость дает не всегда.

Ну, и последнюю точку в споре Ария и Афанасия ставит, как ни странно, общая теория относительности. Она показывает взаимосвязь пространства, времени и материи. Показывает относительность времени. Время течет по-разному в разных системах отсчета, его ход зависит от гравитации и скорости системы отсчета. Это приводит к мысли, что вместе с началом нашей вселенной началось и время, что время сотворено со всей остальной материей и пространством. Без материальных объектов пустое пространство не висело и не тикали никакие «мысленные часы». Вселенная творилась не в пустом пространстве и в какой-то момент ровно шедшего до этого времени, а вместе с пространством и вместе со временем. Значит, не было времени до начала творения вселенной. Арий не прав, что и требовалось доказать.

Но ведь это доказательство пришло опять же из стороннего источника, не из Писания. В свои времена ни Арий, ни Афанасий не знали, что на земле и на «черной дыре» в космосе само время течет по-разному. Всем людям тогда казалось, что для любого момента времени существовал предыдущий момент. Стоило немалых усилий ума, чтобы предположить, что это не так, что до творения времени не было вообще (или оно было чем-то совсем другим).

Вот такой пример хорошо показывает, что разумные мысли, семена Логоса из небиблейских источников – это полезные и необходимые идеи. Что, если возможно, лучше ими пользоваться, чем не пользоваться и сползать в умственную путаницу, а затем и вовсе в пучину какой-то лжи. Ведь предмет богословия, как видим, это нечто более серьезное, чем вопрос о тупом и остром конце яйца. Человек до определенной меры способен истину о Боге и мире познавать, и призван к этому стремиться. Поэтому просто призывать к отказу от богословия и как бы простому нравственному житию – это довольно глупо. Без целостного мировоззрения человек не сможет держаться никаких принципов, в том числе и нравственных.

Границы богословия

Итак, будем надеяться, что читатель не станет воевать против богословия, как такового, под флагом борьбы за мир между людьми, а также примет спокойно тот факт, что в христианской картине мира Писание является не единственным источником. Оговоримся здесь, что в реальной истории христианские богословы пытались разрешить такие тонкие вопросы, на которые у них не было первичной информации ни в Писании, ни в других источниках. Например, уже поднимавшийся нами вопрос о всеведении Иисуса Христа, или вопрос о едином или двойственном Его действии (Божеском или человеческом). Здесь действительно у нас недостаточно знания из первоисточников, чтобы разрешить такие вопросы. Конечно, можно было бы богословские споры такого уровня «подморозить» на академическом уровне, когда сторонники полярных точек зрения могли бы уживаться между собою в спокойной обстановке. В реальной жизни этого не получалось. Да, это плохо, да, это печально. Да, это урок для нас, чтобы мы не повторяли прошлых ошибок. Но, в конце концов, никакая же «золотая серединка», в любом деле, в любой позиции не может быть нащупана без практического перегиба, то есть без такой ситуации, когда, продвигаясь к истине, «направо» или «налево», человек не проскочит той точки, где следовало бы притормозить. Только прощупанные опытом крайности дают саму мысль о «золотой середине». А опыт крайностей, увы, всегда будет печальным, это неизбежно. По своим печалям он и будет познан!

В конце концов, от нас требуется лишь умение учиться на чужих и своих ошибках. Нам никто не ставил задачи судить своих отцов.

Если еще раз философски взглянуть на историю богословских споров, такую не гладкую, а порой и кровавую, то придется признать, что люди всегда найдут для себя повод подраться. Драка из-за житейских пустяков не намного лучше, чем ссора по богословским вопросам.

Наша задача теперь не анализировать само христианское богословие по существу. Мы, вообще, обращаем речь не к тем людям, которые уже освоили его начатки и соблазняются на его тонкости. Пока речь о самом принципе: а нужно ли пытаться понять богословские вопросы? И можно ли при этом только строить умственные домики из цитат Писания? Надеемся, что обосновать ответ нам удалось: да, богословие христианское неизбежно, именно потому, что все дело Христово в мире не могло быть быстро, точно и полно осмысленно в самых первоисточниках – в Новом Завете. Новый Завет все-таки не смог разрешить и снять все вообще богословские вопросы. И этого не нужно бояться. Развитость богословия сама по себе не является аргументом против церковной веры. Хотя, повторим, в богословских тонкостях нужно помнить меру и ограниченность нашего человеческого ума, не дерзая делать последние и окончательные выводы, тем более, обращать такие выводы в обвинения в ереси всем несогласным.

Идея «высокой церкви»

Две претензии к исторической церкви, выдвигаемые давно, ставшие уже классическими, оказываются противоречащими друг другу.

Первая претензия выражается примерно так: вы, мол, создали народную религию и утопили в ней библейскую истину.

Претензия вторая: вы заигрались в богословие.

Для обеих претензий основания бывают, но ирония в том, что выдвигаются обе из одних и тех же уст, а противоречие самими обвиняющими не замечается. Чрезмерно увлекаются богословием как раз не сторонники народной религии, а ее сторонники богословия не любят.

Сопоставление этих двух обвинений на практике приводит к идее некоего разделения внутри одной и той же церкви. У англикан это реализовалось практически: церковь поделили пунктирной линией на высокую и низкую. Часть церкви (которая «высокая») пусть займется богословием, осмыслением истин евангельских. А другая часть обратиться к «народным приложениям». У обеих частей будет одинаковый символ веры, таинства, общее священноначалие. У них вообще будут одинаковые ответы на главные вопросы. Разница между ними будет не в ответах, а в самих вопросах.

Допустим, и в той, и в другой понимают икону, как средство восхождения к первообразному. Там и здесь основываются на решениях 7 Вселенского собора по этому поводу. Но в «высокой» части иконы просто висят в храме и вопрос о них, будучи когда-то в истории решен, вообще не ставится больше. В народной же церкви этот вопрос будет первым, вторым и третьим в повестке. Хотя теоретическое решение вроде бы то же самое, но очень различается степень внимания к той или иной тематике.

В православии в принципе и сложилась похожая ситуация: «высокая» и «народная» части церкви без всякого официального разделения. Мы не можем выбрать какие-то свои богословские ответы на уже решенные в истории вопросы – это называлось бы ересью. Но мы выбираем сами интересные нам вопросы, каждый из нас лично. Мы составляем себе свою религиозную повестку: будет ли это богословие вселенских соборов, нерешенные ими проблемы, будет ли это изучение Библии в свете новой о ней информации, будет ли это народно-культурное приложение православия к чему-то, – все это решает каждый христианин, подбирая себе единомышленников. С ними он сойдется не в ответах, а в вопросах. И это окажется решающим.

Единственная здесь наша просьба, наша обоснованная посылка: не навязывать свою повестку всем, понимать сложность религиозной картины общества, всю двойственность и неоднозначность народной религии, сектантские уклоны, искушающие современных «ханифов». Мы попадаем здесь в область, где нет примитивно-простых решений. Зато существует возможность выбрать свое духовное решение и принять ответственность за него.

Вопрос о «великом инквизиторе»

И наконец, мы подходим к последнему из выслушанных нами серьезных, глубоких вопросов, задаваемых к христианской вере. Мы даем ему условное именование, заимствованное из Достоевского. А суть вопроса в том, что развитая институциональная церковная система, церковная иерархия, получившая в народно-государственной религии свое прочное лидирующее место, волей-неволей неизбежно будет притязать на духовное лидерство над всякой христианской душою и вытеснять живое богообщение. Вплоть до реальной подмены Христа, до вытеснения евангельских заповедей тупым подчинением церковной системе. Между тем, церковная вера немыслима без признания церковной иерархии. Тогда получается, что давая иерархии определенное место, (а, по апостолам, это место служебное, для служения Божьему народу), мы смиряемся с тем, что рано или поздно иерархия вытеснит из душ самого Бога и Христа Его, заменив Его собою. На каковую подмену согласиться, действительно, никоим образом нельзя, недопустимо и невозможно.

Можно ли в рамках народно-государственной религии разрешить эту «проблему великого инквизитора», или нужно все-таки проповедовать взлом и слом иерархической церковной системы в христианстве?

Этот вопрос станет первым и последним в книге, когда мы, действительно, не можем предложить ясного и внятного решения. Потому что вопрос многократно ставился и до нас. И у Ф. Достоевского и у прот. Валентина Свенцицкого, и не только у них. Вопрос классический – и классически не решаемый. Авторы умели художественно раскрасить постановку вопроса, и это им удавалось, но реальный практический ответ так и не звучал.

А нам в очередной раз останется напомнить: мы пишем апологию церковной веры, но не церковной системы. Конечно, для начала следует напомнить, что сама иерархия родилась в церкви от апостолов, что любые общества делятся на учащих и учащихся, что и сами апостолы и первые епископы и пресвитеры были и первыми же кандидатами не только на служение, но и на мученичество. И только благодаря трудам церковных лидеров у нас есть теперь тщательно выверенное само Писание, и христианское богословие, и богослужение, – такие ценности, над которыми ни один христианин шутить не станет. Потому и не поторопится отрицать церковную иерархию в принципе.

Можно еще раз вспомнить все содержание написанного выше о народной религии и смириться перед неизбежной волей Божией на ее установление.

Придется, осматривая церковную историю, признать, что любая христианская конфессия, становясь народной и государственной, в каких-то формах непременно породит и представит миру своих «великих инквизиторов», которые мнят себя наместниками Христа и самому Христу готовы выдвинуть упрек. Мол, Ты не научил народ веками жить в стабильном обществе, Ты же велел ждать скорого Твоего возвращения, а сам так и не пришел, теперь уж мы научим народ Твоему Евангелию и его практическим применениям лучше, чем Ты сам. А Ты уж отойди и не мешай.

Невозможно отрицать и того, что в приведенном гадком по своей сути упреке Богу имеется значительная доля практической правды.

Приходится признать и тот факт, что любая устоявшаяся церковная система, поддерживающая христианство в качестве народной религии (причем в любой конфессиональной оболочке!) неизбежно «заточена» на то, чтобы порождать таких «инквизиторов» с их аргументацией, не лишенной оснований.

И невозможно принять таких церковных наставников!

Вот все отрицательные черточки в обрисовке самой проблемы: нельзя не признаться, нельзя не сознаться… А никакого положительного решения мы не можем предложить.

Сломать церковную систему и пойти сектантским путем? – Мы рассмотрели уже сектантский путь. Это не выход. Тем более что и сама Реформация, восставшая вроде бы против инквизиторов, в реальной истории породила инквизиторов своих, вроде Кальвина, который точно так же казнил несогласных с ним, как еретиков и точно так же сам занял место отрицаемых им «инквизиторов».

Бросить церковную организацию любую и принципиально? – Это кончится неизбежно выдумыванием собственной религии и неимоверной гордыней, вознесенной над всем миром.

Молить Бога, чтобы вернул свою Церковь в тотально-гонимое положение? Чтобы вырезал всех епископов, а остались бы прежние герои духа, кандидаты на мученичество? – Но советское время знало и такой прецедент и показало очень наглядно следующее. Очень быстро гонители вырежут как раз самых достойных из епископов и священников, а вот настоящих кандидатов в «инквизиторы» оставят себе «на развод» и на их-то основе и построят новую свою церковную систему, в еще большей степени страждущую этим самым духовным недугом.

Опять три отрицательных решения.

Быть может, в духовной области существуют такие вопросы, которые только лично Бог может разрешить лично для человека, всерьез столкнувшегося с данной ситуацией, когда вопрос ставится не абстрактно, а через личную душевную трагедию? И перед нами как раз один из таких вопросов?

Ну, тогда, если наш читатель сам и лично попал в такую ситуацию, под реальную власть «инквизитора», а не просто вычитал у Достоевского этот сюжет, то чем остается помочь нам, кроме указания на три не подходящих варианта ответов.

Где не помог сам Феодор Михайлович, да поможет только Господь Бог!

Заключение

Указав на известные духовные опасности в церковной жизни, и уяснив, что церковь – учреждение богочеловеческое, в котором много человеческого, мы все-таки посмотрим и на то, что в церковной вере осталось Божьего. В этом и была задача нашей работы: обосновать со стороны человеческого знания ту веру людей в библейского Бога, которую сохранила и пронесла христианская Церковь. Благодарение Богу, у нас есть и само Священное Писание, и нам известен контекст его появления. Как в природе, так и в религиозной истории человечества есть свой замысел и свои закономерности его развертывания, которые, надеемся, нам удалось уяснить, хотя бы отчасти. Познание чужого замысла, особенно Высшего Замысла, по идее, призвано дать нам надежду и компас.

Обнаружив Замысел, мы не утверждаем, что до конца его поняли. Более того, даже знание уроков истории никак не может нас избавить от необходимости решать наши собственные задачи, которые ставятся нам в рамках того же общего Замысла, и не повторяют задач, уже решенных нашими предками.

Но в своей жизни каждый из нас может отчасти повторить и одну важную сторону в духовном пути Иова. Когда Бог показывает ему мироздание, недоступное человеческому познанию и управлению, но полностью подвластное Богу, – Иов от одного только этого осознания величия Замысла вполне основательно признает, что он увидел Бога своими глазами (см.: Иов 42, 5).

Теми же глазами постараемся увидеть Бога и мы. Знание замысла, признание замысла добрым – это уже очень важное основание для благой надежды.

А пока-то стазис…

маленькое рассуждение о большой вечности

Против правил

По наторенным дорожкам религиозного парка мы привыкли ходить давно и спокойно. Тропинки эти лежат между газонов. На газоне темы, о которых не говорят, тропинки же вымощены готовыми формулами прошлого. Прогулка легка и удобна в любом случае. Даже если ходим в разных направлениях по одной и той же дорожке.

Но иногда в жизни мы встречаем момент, когда в наш парк вбегают какие-то странные люди. То ли хулиганы, то ли сумасшедшие. Они не ходят по дорожкам, они бегут по газонам топча цветы неведомого и ломая кусты непостижимого. При этом они орут, как резаные, от нестерпимой боли, источник которой на самом деле глубоко духовен. Они совершенно не соблюдают никаких правил и приличий. Если вы окажетесь у них на пути, то рискуете получить, извините за выражение, по своей спокойной интеллектуальной физиономии.

За тридцать лет своей прогулки я таких вторжений в религиозный парк видел только два. Оба раза это были женщины. И обе, к моему счастью, нарвались не на меня непосредственно. Интеллектуальная физиономия пострадала не моя. Но вообще, от прочтения такого рода исповеди неловко станет не только мне, но и вам, читатель. Судите сами. Вот это письмо таинственной незнакомки, имени которой я совсем не знаю, ибо само письмо приплыло ко мне по волнам вездесущей электронной сети. Я сохраняю всю орфографию и пунктуацию, только длинные строчки из сплошных вопросительных знаков ограничиваю тремя крючками – поближе к правилам.

Мы в ловушке? Некуда бежать?… Я не знаю, куда мне деться от этих мыслей… Я схожу с ума в уже прямом, а не переносном смысле слова…

Скажу, что на эти мысли меня наталкивает ортодоксально, принятое, догматическое христианство. Также такое есть в исламе, про другие религии не знаю.

Я каюсь перед Богом за свои мысли, потому что они ужасны, ведь мне Боженька всегда делал только самое хорошее…В такие минуты я так жалею, что полезла в христианство. Безумно жалею.

Я вижу то, что мы беспомощны перед Ним…Мы вообще НИКТО!!! В том смысле, что нам некуда бежать… Чувствуете, как безнадежно и отчаянно – некуда бежать. Совсем. Нет выхода, нет спасения…Если верить христианству, если верить ужасным и жутким свидетельствам – спасения и выхода нет!!!

И это вгоняет меня в ужас, отчаяние!

Мы созданы просто потому, что созданы. Мы не можем покончить с собой. Мы просто ОБЯЗАНЫ ЖИТЬ!!! Хотя можем этого и не хотеть…Но если мы все-таки покончим с собой, то нас отправят в ад. Если верить свидетельствам, то просто ОГРОМЕННОЕ количество людей терпит НЕСТЕРПИМЫЕ муки в аду, только потому, а сейчас самое главное, что угнетает меня больше всего – мы созданы с возможностью чувствовать боль. Ив аду мы чувствуем боль, потому что Бог наделил нас этим и потом обрекает на мучения??? А мучаемся мы как раз от того, что созданы такими – чувствующими боль! мне страшно писать слово Бог даже, потому что я хулю на Него. Но христианство я вижу именно так!!!

Нас бросают на планету, где нас воспитывают в грехе, где он окружает нас на каждом шагу! Мы обладаем телом, с которым можем совершать ГРЕХИ Многие наши грехи (пьянство, блуд, чревоугодие) возможны только потому, что у нас такое тело!!! И мы даже не уверены в том, что Бог есть! Мы можем лишь верить, но уверенности нет!! А далеко не каждый может поверить в догматику христианства!! Единицы среди миллиардов!!

Так в чем же мы так сильно виноваты перед Богом??? В том, что просто родились???

У меня раньше не возникало таких мыслей. ПРОСТО НЕ ВОЗНИКАЛО. Но христианство открыло мне глаза на то, что мир ужасен!! Что реальность отвратительна! Что мы в ловушке, из которой нет выхода. И некуда бежать! Для солидарности скажу, что в исламе еще хуже….

У нас нет никакой свободы воли. У нас вообще ничего нет. Мы никто, мы игрушки. Мы ничтожества. Я всегда вспоминаю святых…Я не буду судить. Но они все считали себя великими грешниками. Что уж говорить о нас!!! И были ли они счастливы? Я сомневаюсь, что человек, который считает себя грязным грешником может быть счастлив.

Если это действительно истина, то я бы хотела вообще не быть…Да, мне хорошо живется. Но жить в мире, где миллионы невообразимо страдают после смерти, а потом самой страдать…Это не мир, это кошмар. Это мрак, это тьма…

И самое ужасное, что некуда бежать… И нет в мире таких грешников, которые заслуживают мучений адско-

го огня. Есть лишь люди, которым не хватает любви в себе, любви со стороны и психические нездоровые. Наказания заслуживают многие порой, но не мучения, не ада, не геенны огненной.

Иногда мне хочется покончить с собой. Чтобы уж убедиться, реальность ужасна или все же нет…Если да, то какая разница, как умереть, такой дряни как я, разве светит какое-то там избавление от адских мук…Зато хотя бы узнаю, какой Бог на самом деле. И либо буду невыносимо мучиться от того, что смела хулить на Любовь и Свет, что Бог на самом деле прекрасен и нет в нем тьмы и нет вечного ада…Либо же мир ужасен, а бог тиран, и некуда бежать…И нет избавления, есть только безысходность и отчаяние. И вечная боль, только потому, что мы можем ее воспринимать…

Меня останавливает только то, что я стараюсь не верить в такое христианство. И любовь к родственникам и подруге. Но я схожу с ума.

Потому что я чувствую жуткий страх перед Великим и…надеюсь, что не ужасным….Я очень надеюсь. Иначе ЗА ЧТО??

Несанкционированное вторжение, правда?

Подлинные духовные вопросы встают неожиданно и болезненно. Не там, где мы спорим о Писании и о его понимании. А там, где у человека подлинные духовные раны.

Я, конечно, не считаю эту женщину правой. И дальше расскажу, почему. Но для начала я ей все-таки благодарен. Благодарен за эту размашистую оплеуху, за этот удар, нанесенный обыденному религиозному сознанию. Тех, кто пьян или бесчувствен, пробуждают удары. Две самые распространенные беды наших современников это равнодушие к религии снаружи и подобное ей равнодушие к ней внутри. Когда спокойно от того, что ничего не знаю, и когда спокойно от того, что знаю вроде бы все (необходимое). А на самом деле, путь к вере в Бога начинается через боль. Внезапную и острую, долгую и ноющую. Но боль обязательна. Кто ее не пройдет в том объеме, что ему отмерен, тот к Богу не подберется.

То в этом письме хорошо, что женщина (давайте для удобства дальнейших ссылок на ее письмо, назовем ее как-нибудь, допустим, Машей) мучится не своей, а чужой болью. Все остальное в этом письме плохо. Но, учитывая это единственное извиняющее обстоятельство, прошу вас, читатель: ответьте этой несчастной – взаимностью. Не судите ее за то, что она неправа. Не покрывайте презрением ее безумие.

А может быть, она по-своему повторила и ваше собственное мучительное сомнение?..

Не судите и меня за вольность языка в дальнейшем изложении. Да, я оставил церковный стиль, чтобы написанное воспринималось попроще, но это не от легкомыслия. Экзистенциальная боль от бессмысленности жизни, от ее самых глубоких и духовных проблем, – это то, что мне понятно и известно. Кому это знакомо по опыту, тот и сам согласится, что бывают и шутки от боли. Потому что в некоторых случаях это все-таки неплохой способ обезболивания.

Добрый Бог с горящим адом

И все-таки в этом крике души нужно выделить главные мысли и обдумать их спокойно. Как бы ни было больно и страшно, мы надеемся завтра проснуться, и тогда эти мысли о важном в тихой кротости вновь к нам вернутся.

Итак, во-первых, существует грех и наша к нему предрасположенность. Мы всунуты в тот мир, где грешат, и другого мира (как и другой плоти) нам не предоставлено.

Во-вторых, возмездие за грех (или просто одно из свойств грешного мира) – это боль. Мы созданы с чувством боли, мы созданы со способностью страдать. И страдаем.

В-третьих, это страдание – сущий пустяк, лишь маленькая иллюстрация к тому, что нас ждет в качестве расплаты за грех в будущей (и недалекой) вечности.

В-четвертых, даже если, каким-то чудом, по записке священника, по просьбе Иисуса Христа, мы лично будем избавлены от огненного озера, нам все равно будет предоставлено ради развлечения и отдыха душераздирающее зрелище. Мы засядем на крутом берегу бескрайнего огненного озера, в котором будут вариться миллионы мучающихся людей, в том числе, быть может наших близких и знакомых, а нам предписано будет вечно прославлять Бога за то, мы оказались не в их числе.

Прекрасная награда, приводящая в неописуемую вечную радость!

Вот четыре только самых первых проблемы, с которыми сталкивается религиозный поиск человека, не лишенного естественных задатков добродетели и сострадания. Более глубокие и серьезные проблемы из той же области мы рассмотрим еще впереди. Весь этот комплекс вопросов обсуждается в богословии давно, и получил название “теодицея", т. е. оправдание Бога.

Бог, у которого есть ад, да еще и вечный ад, представляется человеку чудовищем. И подчеркнем: не просто на первый взгляд. Такие сомнения не снимаются легким и простым обучением, прочтением какого-то катехизиса. Если боль той несчастной Маши – это ваша собственная боль, я не обещаю, что с последней страницей нашей книжки вам станет намного легче. Разве что приоткроется тропка, на которой со временем и снова с болью угаснет чувство безнадежности.

Моя рука здесь тянется к Библии, но невольно повисает в воздухе. Скорее всего, читатель уже держал в руках эту книгу, уже прочел в ней свидетельства об аде и вечных мучениях, и проблемы возникли не потому, что он не знает цитат, а потому что он знает эти самые цитаты.

Но все-таки из ловушки нужно постепенно выходить. Выход в том, что часть мира Божьего, закрытая пока от нас, наверняка гораздо сложнее любых наших представлений о ней. Мы действительно не знаем никаких подробностей нашего посмертного бытия. Библия говорит об этом немного, а откровения людей, побывавших в клинической смерти, тоже ограничены и не всегда достоверны.

Вот и первый простой совет: перестать бояться и надрывать себя мыслями о том, чего мы в действительности не знаем. Мы не видели еще ни рая, ни ада, мы не способны судить об их насельниках: почему они там, за что они там, а главное: с чем они там. Поэтому обвинение к Богу в любом случае преждевременно.

Даже оценки самого Писания в этом вопросе не столь однозначны, как казалось бы с первого взгляда. О том, что нераскаянных грешников и неверующих людей ждет вечное наказание, говорил Сам Иисус Христос – по свидетельству евангелистов. Но гораздо больше Он говорил о спасении грешников, о том, что воля Божия сводится к спасению, а не к наказанию. Сама смерть Иисуса и последующее воскресение воспринимались верующими, как победа над смертью и спасение людей. А вовсе не наоборот.

Итак, евангельская весть, хотя в Евангелии и признается вечный ад, обычным читателем признается все же

Благой Вестью. Первая реакция на Евангелие – это надежда, а не отчаяние. Отчаяние приходит после, и приходит к не столь уж многим, и приходит не без личных причин. Само по себе напряженное размышление о добре и зле не заставляет человека приходить в такое отчаяние, как у Маши. Впрочем, это еще не значит, что уже получен удовлетворительный ответ. Да и в любом ответе, какой только может дать человек на поставленные вопросы, будет столько раз замечено: “мы не знаем", “мы можем лишь предположить", “мы верим", “такому-то человеку открыто", – что вполне удовлетворительный ответ для пытливого ума, такого, как у Маши, видимо, не возможен совсем.

Всеобщее восстановление. Новозаветные основания

В христианской среде издревле бытует такое верование, что никакого вечного ада все-таки не будет. Вся тварь, включая дьявола, когда-то будет Богом восстановлена в изначальном добром состоянии. Дальше мы постараемся рассмотреть, сколь возможно подробнее аргументацию этого верования, тем более что оно становится широко распространенным в христианской среде, в особенности даже, пожалуй, в среде православной, хотя традиционно остается в меньшинстве.

Учение о всеобщем восстановлении, о прощении дьявола и невечности мучений ада, получило еще в древности распространение и свое греческое название. Всеобщее восстановление – это перевод длинного и трудно произносимого греческого слова “апокатастазис", русифицированное произношение которого для удобства запоминания мы выделяем в заглавие статьи.

Итак, основные доводы сторонников этого учения.

Они начинаются с отрицательной критики. Почему слова Иисуса о вечности мучений не следует принимать буквально? На это отвечают примерно так. В Евангелии есть два места, где эта вечность подчеркивается, а не только говорится о плаче и скрежете зубов. Это, во-первых, конец 9-й главы Марка с троекратным “поэтическим припевом": где червь их не умирает и огонь не угасает (Мк. 9, 44, 46 и 48). Очевидна здесь цитата последних строк книги пророка Исаии о славе Иерусалима и о погибели его врагов: И будут выходить, и увидят трупы людей, отступивших от Меня: ибо червь их не умрет, и огонь их не угаснет, и будут они мерзостью для всякой плоти (Ис. 66, 24). Весь контекст этой главы Исаии показывает, что речь идет, во-первых, о земных, посюсторонних реалиях, во-вторых, как очевидно из текста и контекста, эти будущие реалии протекают во времени, а не вне его. Вечность же, предполагала бы как раз отмену времени, как такового. Поэтому (как убеждают нас) на указанных событиях кончается книга Исаии, но это еще не значит, что кончается история. Иисус же, цитируя ее, мог иметь в виду, как погибель Иерусалима, предсказанную Им многократно, так и некое посмертное состояние грешников, которых ожидает мучение. Но мучение это могло не предполагаться вечным, ибо цитируется просто известная и яркая поэтическая метафора и больше ничего.

Во-вторых, приводятся слова притчи Иисуса: И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную (Мф. 25, 46). Здесь, предполагается также, что слово “вечность” может означать некое протяженное время, которое только субъективно воспринимается, как не кончаемое мучение. Например, завет обрезания христиане уже почти с самого начала вслед за апостолом Павлом не считают вечным заветом Бога со своим народом, хотя в

Библии о нем провозглашается буквально так: и будет завет Мой на теле вашем заветом вечным (Быт. 17, 13). Поэтому не все, о чем говорится: вечность, означает вечность в самом прямом смысле.

На все это, кстати, можно выдвинуть одно простое возражение. Приложите всю такую логику и образный смысл слова “вечность” и к будущим благам, которые уготованы праведникам. Что мешает и этим благам быть “вечными” в столь же переносном смысле?

Еще много текстов в Евангелии и в посланиях апостолов говорят о будущем наказании, которое постигнет грешников после Божьего суда. Но о вечности этих наказаний либо прямо не сказано, либо опять же можно предположить образное толкование. Например: не верующий в сына Божия не увидит жизни, но гнев Божий пребывает на нем (Ин. 3, 36). Толкуется это так: пока не верует в Сына Божия, то не увидит жизни, и до этих пор гнев Божий пребывает на нем. Но ведь не сказано, что все это продлится вечно! Когда-нибудь уверует, и гнев Божий от него отойдет. Параллельные места из послания Иуды и 2 Петра говорят, что беззаконников соблюдает Господь ко дню суда для наказания (см.: 2 Пет. 2, 9, ер.: Иуд 6). Поэтому и сторонники апокатастазиса не говорят, будто суд никого не осудит. Они настаивают лишь на том, что даже здесь не говорится о продолжительности мучений и об их конечном итоге. Такой же подход и к таким словам апостола: невозможно однажды просвещенных и вкусивших дара небесного и соделавшихся причастниками Духа Святого… и отпадших, опять обновлять покаянием… (Евр. 6, 4–6). Как будто, смысл таков, что эти люди не смогут восстановиться в вере и любви к Богу. Но противники вечности мучений соглашаются с тем лишь, что покаяние для этих людей невозможно только на земле, только при посредстве земного человека-благовестника, а про вечность и про изменения человека до суда, на суде и после суда, дескать, ничего здесь прямо не сказано.

Можно и продолжить такой разбор по другим словам Нового Завета. Всего яснее мысли о вечности мучений прописаны в Апокалипсисе, но мы согласны не разбирать их, потому как книга сия была весьма пререкаемой и неоднозначно воспринималась в первые века христианства. К тому же, речь ее ведется в образах и видениях, а не содержит простого и положительного изложения догматов. Впрочем, об Апокалипсисе упомянем еще ниже.

Такова вкратце отрицательная часть того анализа Писания, где высказываются мысли о наказании грешников. Но и есть и положительная часть, то есть те места из посланий апостола Павла, в которых при желании можно рассмотреть некое предвидение всеобщего прощения твари.

Есть смысл внимательно вникнуть в следующий текст апостола Павла:

Но Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших. Ибо, как смерть через человека, [так] через человека и воскресение мертвых. Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут, каждый в своем порядке: первенец Христос, потом Христовы, в пришествие Его. А затем конец, когда Он предаст Царство Богу и Отцу, когда упразднит всякое начальство и всякую власть и силу. Ибо Ему надлежит царствовать, доколе низложит всех врагов под ноги Свои. Последний же враг истребится – смерть, потому что все покорил под ноги Его. Когда же сказано, что [Ему] все покорено, то ясно, что кроме Того, Который покорил Ему все. Когда же все покорит Ему, тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем (1 Кор. 15, 20–28).

Текст построен вокруг цитирования 109-го псалма, на который есть немало ссылок в Новом Завете, начиная с евангельских слов самого Иисуса. Сказал Господь Господу моему: сиди одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих (Пс. 109, 1). И евреями, и христианами псалом понимается, как обращение Бога к Мессии, избранному Царю Израиля. Мессия царствует властью Бога до тех пор, пока все Его противники не будут Ему, Мессии (и разумеется, при этом и Самому Богу) покорены. Сопротивление этих врагов прекратится.

Павел в число этих врагов включает и смерть. Не конкретную личностную сущность, ангела или человека, а вот такую отвлеченную категорию – смерть. Если смерть можно вот так включать в число Божьих врагов, подлежащих истреблению, то подобными же врагами, разумеется, являются и грех, и зло, – не менее отвлеченные понятия. Навечно исчезнуть должна смерть, а тем более, грех и зло, ее прямые родители. Смерть – последний враг, а грех и зло – разумеется, предпоследние. И, естественно, им не место в Божием Царстве, в Божьей вечности.

Таким образом, включение Апостолом смерти, как прямого дополнения в стих о низложении Божьих врагов, дает основание приписать Павлу мысль о полном истреблении зла и сопротивления Богу, каковое и означает именно всеобщее восстановление противящейся Ему твари: падших ангелов и людей. Победа над злом сторонниками восстановления мыслится не просто как прекращение вражды со стороны дьявола и грешников, а как превращение злых существ в добрых.

Кроме того, здесь уже можно заметить, что Павел несколько разносит во времени два события: оживут Христовы в пришествие Его, – это сначала; а затем конец, когда Он предаст Царство Богу и Отцу. Получается, что у Павла это не одно событие: сколько-то времени может заключаться в этом неопределенном слове затем. После пришествия Христова (второго), в которое оживут лишь Христовы, молчаливо предполагается еще некий возможный период на низложение и истребление врагов, последний из которых – смерть. Это разнесение событий во времени понадобится нам и в дальнейшем.

Еще один текст из Павла приводится в защиту всеобщего восстановления.

Посему и Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени, дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедал, что Господь Иисус Христос в славу Бога Отца (Флп. 2, 9-11). Всякое колено поклонится Христу – в том числе и преисподняя. Поклонится – значит, покорится, признает Его владычество. Если покорились – значит, сдались, вражда кончена. Сдавшихся Бог помилует. Вот такое приводится рассуждение.

Пока на этом прервем краткий обзор ключевых библейских свидетельств, чтобы снова подчеркнуть: в них вовсе нет четкой и полной определенности. Не все в этих строках ясно. Тексты Писания и “за вечные мучения", и “против мучений” равно допускают неоднозначные оценки. Сказать, будто Библия однозначно разрешает нам вопрос о последней участи грешников, все-таки нельзя. Писание предоставляет информацию к размышлению, осмыслена эта информация в дальнейшей церковной письменности. Кратко необходимо осмотреть ключевые идеи и этого дальнейшего осмысления, чтобы убедиться, что полноты и простоты ответов нет и здесь. Не поленимся и не постесняемся повторить: речь идет о том мире, который мы не видели и не изучали.

Ориген и Григорий Нисский

В дальнейшем христиане не раз задавались вопросами о том, что нас ждет в самом конце времен, вопросами эсхатологии. Ключевой книгой здесь поначалу служило такое произведение, как Апокалипсис, далеко не всеми ранними христианами признаваемое сочинение. Окончательно в каноне Нового Завета эта книга утвердилась лишь на Трулльском соборе в 692 году. А до этого многие ее не принимали. В частности, известный церковный историк Евсевий Памфил приводит в своей “Церковной истории” длинную выписку из Дионисия Александрийского (вторая половина III века), в которой основательно доказывается, что Апокалипсис не может принадлежать автору Евангелия и Послания Иоанна[3, кн. 7, 25; с. 315–319]. Не входит Апокалипсис и в сирийский кодекс Нового Завета (“Пешито”), не цитирует его такой знаменитый сын Сирийской (Антиохийской) церкви, как ев. Иоанн Златоуст. В перечень книг Нового Завета не включают Апокалипсис и ев. Григорий Богослов, Кирилл Александрийский. Амфилохий Иконийский. Можно сказать, что в церкви Запада Апокалипсис более-менее однозначно признавался. А на Востоке отношение к нему было скорее отрицательным [5].

Идею вечности мучений Апокалипсис утверждает настойчиво и в самых ярких образах. Именно оттуда мы узнаем про озеро огненное, про смерть вторую, про муки день и ночь во веки веков, – такие конкретные подробности, которые как будто прикрывают любые лазейки для аллегорического толкования. Существует предположение, что, по меньшей мере, некоторые из сторонников восстановления твари не принимают Апокалипсис именно по этой причине. Это, впрочем, не единственная проблема, которую ставит Апокалипсис перед исследователями, потому мы не станем использовать этот текст в доказательных целях.

Наиболее ярко теорию всеобщего восстановления представляют нам два древних автора. Первый из них – Ориген (ок. 185 – ок. 254 г), знаменитый учитель первой половины III века, впоследствии посмертно осужденный за ряд несовместимых с Евангелием мнений (и в частности – за это, рассматриваемое). А второй – св. Григорий Нисский, отец IV века, испытавший сильное влияние Оригена, преодолевший многие его ошибки, и изложивший ту же теорию несколько иначе.

Спорен вопрос, признавал ли Ориген Апокалипсис за Священное Откровение (скорее да, чем нет), но известно, что он наиболее был склонен к аллегорическому толкованию любых Писаний. Поэтому даже признание Апокалипсиса не помешало бы Оригену отрицать вечность посмертных наказаний. Однако важно, что именно Ориген эту тему впервые серьезно осмыслил.

У Оригена выдвинуто мнение, будто души предсуществуют самому времени и творению. Согрешив в неких сферах вечности и согрешив именно неким отступлением от чистоты горнего созерцания, эти души ради наказания и исправления посылаются в вещественные тела. В них они живут (и жизнь эта их как бы исправляет) до смерти тела. По смерти тела процесс очищения продолжается. И логично он должен закончиться истреблением в них зла.

Учение о предсуществовании душ было представлено через три века после Оригена императором Юстинианом Пятому Вселенскому Собору (553) и согласно осуждено, в том числе и мнение о конечности мучений [2, с. 514–538]. Ключевой довод Юстиниана неоспорим: тела – это самое неподходящее место, для врачевания душ, согрешивших еще в состоянии своей бесплотности; греха здесь они наберутся еще больше, чем прежде. Впрочем, мнение Оригена отвергалось многими и гораздо раньше. В этом неверном мнении заметно глубокое влияние философии Платона (относительно мира идей) и общие эллинские верования, несогласные с Божественным откровением.

Св. Григорий Нисский ошибку Оригена исправил задолго до пятого Вселенского Собора. Не имея ясного и точного ответа, как возникает конкретная человеческая душа, но отвергая предсуществование и переселение душ, святитель утверждает: “остается признать, что начало состава души и тела одно и то же” и что “в человеческом составе соразмерно телесной величине выказывается и душевная сила” [1, с. 138]. Иными словами, душа и зачинается из живого семени родителей, и растет сообразно с ростом тела и вместе с ним.

Таким образом, у св. Григория душа не безначальна, а, следовательно, и не бесконечна во времени. (Ни один древний эллин не сомневался, что если что-то имеет начало, то непременно имеет и конец, – а, собственно говоря, почему?). Далее, Григорий придерживается общего взгляда на зло, как нечто, не имеющее собственного бытия. “Противоположность добра и зла в понимании св. Григория есть противоположность бытия и воли, иначе – необходимого и случайного. Зла нет, оно не есть, но только случается, бывает. Бывающее же неизбежно имеет конец” [6, с. 186]. Это совершенно верно: зло действительно не имеет собственной сущности, это лишь последствие неправильного выбора свободной воли. В этом смысле зло не имеет бытия, но лишь бывание, оно всегда выступает лишь в качестве паразита на добре. Зла нет, однако злые существа – это реальность, порой сильно давящая все вокруг. Впрочем, к этому мы еще вернемся позже. А пока следуем за логикой св. Григория.

Душа человека, возникшая во времени, тоже не вечна сама по себе. Но она становится вечной по причастию к своему Творцу, через участие в Его жизни, через благодать, дарованную нам во Христе. Можно так это сформулировать: Творец сам живет нас, Он в действительном залоге, мы в страдательном, поэтому только мы и вечны. Грех и зло в эту жизнь войти никак не могут. И, следовательно, будут отброшены. Так в том же слове “0 душе и воскресении” ев. Григорий приводит такое сравнение:

“Как если к какой-либо веревке по всей ее длине пристанет самая липкая грязь, потом верхний конец верви будет просунут в какое-либо узкое отверстие, и кто-либо сверху усиленно потянет вервь через отверстие, то влекомая вервь по всей необходимости следует за влекущим, а облекшая ее грязь, сильным влечением стираемая с верви, будет оставаться вне скважины… Подобное нечто, кажется мне, разуметь должно и о душе, что, опу-тавшись вещественными и земными пристрастиями, страждет она и бывает в напряженном состоянии, когда Бог влечет к Себе свое собственное, а чуждое, как сросшееся с нею несколько, стирает с усилием и причиняет ей болезненные и невыносимые страдания [1, с. 128].

Так происходит очищение души. Святитель продолжает:

“Мерою страданий в каждом – количество порока… Злу надлежит некогда быть вполне и непременно изъятым из существующего… Ибо порок не имеет свойства быть вне произвола, а когда все произволение в Боге, тогда порок придет в совершенное уничтожение, потому что не останется ему вместилища” [1, с. 128].

Очищение душ по ев. Григорию будет продолжаться для дьявола и упорных грешников и после Страшного Суда. Здесь у святителя получается противоречие. С одной стороны, день Суда – это конец истории, конец самого времени, тем не менее, после него в аду продолжается процесс очищения, то есть, позитивных изменений, а это означает, что время все-таки идет. Помните, нечто похожее было как будто у Павла, точнее у него можно заподозрить такое понимание в словах о последнем враге.

Мы же на данном этапе можем выделить и еще несколько отмеченных мыслей святителя, которые можно подкрепить у него и другими цитатами. Мысли эти для Григория самоочевидны, а для нас нет. Они ставят новые вопросы, заставляют осмыслить тему на более высоком уровне.

Во-первых, у зла – временная причина, произволение тварного существа. Но, увы, в том же произволении, в той же свободной воле лежит и причина любви, причина того добра, которое существует в твари. Убирая зло, мы должны убрать и свободу? А с нею и способность к любви? Не слишком ли сложная на самом деле тут взаимосвязь, чтобы так легко, одним временем, добро могло отделиться от зла?

Во-вторых, веревку ев. Григория я не счел бы чистой и после того, как она продернута через такое игольное ушко. Постирать бы ее в любом случае не помешало бы. А если серьезно, то действительно ли, страдание очищает от грехов? От всякого порока? И всякого ли страждущего грешника? Очень сомнительно.

В-третьих, сам грех это только то, что налипло к веревке? Или гниение самой веревки тоже? При чтении ев. Григория создается впечатление, что грех он понимал тоже “по-эллински”, то есть, как заблуждение ума и отход этого ума в сторону плотских страстей и помышлений, в сторону чувственности. В любом случае, это все-таки нечто внешнее по отношению к душе. Душа в этом может, как испачкаться, так и очиститься. Процесс получается обратимый: измазалась веревка – отряхнулась грязь. В ту и в другую сторону движение равно допускается. Наш повседневный и духовный опыт в этом месте тоже порождает сомнения. Грех представляется чем-то гораздо более серьезным, чем увлечение чувственностью. Хотя Иоанн и отождествляет в своем послании греческую “амартию” (выстрел мимо цели) с библейским “беззаконием” (грех есть беззаконие 1 Ин. 3, 4), но по-настоящему сопротивление твари Богу есть нечто более тяжкое, чем промах в стрельбе или нарушение неких правил и предписаний. Грех по существу есть более глубокое, более внутреннее движение сотворенного духа, а потому и более опасное и разрушительное. Чем оно преодолимо? Не знаю.

…Кладу Машино письмо на книгу св. Григория, на изыскания Юстиниана об Оригене и думаю: утихнет ли эта душевная боль от святоотеческих доводов о конечности мучений (или, тем более, об их бесконечности?). Даже если женщина сможет одолеть трудную для понимания эллинскую мудреную речь. Пока, во всяком случае, вопросов больше чем ответов.

Попробуем же разобраться вновь, с самого начала.

Свобода твари – корень зла. Но и добра тоже!

Зло не существует, оно бывает, оно возникает, как следствие того, что высшие творения, ангелы и люди, наделены свободой. Бог сотворил прекрасный мир и в нем поставил царем человека. В неких высших сферах сотворены ангелы, и они тоже наделены тем же даром, который уже реализовали по-разному. Одни послушались Бога и Творца – это и есть добро. Поступившие так, любят Бога и могут пользоваться Его любовью. Другие не послушались – это и есть зло. Эти существа вышли из Божией любви. Таково библейское учение.

Вот и вся наша свобода. Не столь уж много, не правда ли? И еще до всяких мучений люди задают вопросы Творцу по поводу одной только свободы. Причем вопросы, противоречащие друг другу.

Почему свободы так мало: только один бит выбора – или с Богом, или вопреки Ему?

А зачем вообще дал свободу? Почему ее “так много", что этот единственный бит решает нашу вечную участь? А спросил ли нас Творец, хотим ли мы вообще быть, и желаем ли быть свободными, да еще и настолько?

Не слышал я, чтобы Бог отвечал кому-то на такие вопросы. Разум для этого и дан, сами можем сообразить.

Главный ответ в том, что свобода для твари – это единственная возможность прийти к любви. Богу, видимо, мало, чтобы тварь только покорялась Ему, исполняя пассивно Его волю. Мало и того, что Его деяния будут отчасти и понимать. Захотелось иметь тех, кто способен любить. То есть, общаться с Ним на языке Его собственной сущности. Притом разумно, сознательно, свободно, самостоятельно, самобытно.

Отличается ли такая свободная любовь человека к Богу от кормушечной зависимости, благодаря которой кошка любит хозяина? Определенное сходство есть: мы все зависим от Бога. Мы, собственно говоря, тоже не существуем, а бываем, мы возникаем во времени. И наше “условное бытие” всецело зависит от Божьего бытия – истинного и абсолютного. Это так. Но все же хозяин кошкою воспринимается чувственно: зрительно и осязательно. Бог же укрыл себя от такого чувственного восприятия человеком. Бог подает нам пищу через завесу чувственного мира, а сам остается постигаемым лишь при помощи разума и духовного опыта. Кошачья зависимость от кормушки гораздо больше и непосредственнее: кончилась кормушка – кончилась и любовь. У Бога же с человеком совсем не так: можешь не вспоминать о Нем годами – а хлеб со стола не исчезает.

Это не что иное, как достаточно не малая степень свободы.

Большие степени свободы нам недоступны. Один собеседник долго мучил меня вопросом: свобода должна предполагать возможность полной независимости от Бога. То есть, если свободен – значит, можешь построить собственный мир, полностью автономный от Бога, и в нем счастливо жить без Него; а если такой возможности нет, значит, нет и свободы.

Да, Бог не сделал нас равными себе богами и творцами. Нам не дано сотворить параллельный Богу мир. Это и понятно. Бог не может перестать быть собой. Его важнейшее свойство – единственность и уникальность. Двух Богов быть не может. Тем более, когда “второй Бог” затем и хочет получить Божие бытие и свободу, чтобы составить оппозицию Первому Богу.

Чего не может Всемогущий?

Тут мы подобрались к важному и парадоксальному вопросу. Мы ничего не поймем в нашем мире, полном зла, если не разберемся с этим вопросом. Так и будем сомневаться: а не мог ли Бог..?

Итак, Всемогущий может не все. Всемогущий, по определению, – это тот, кто может все, что захочет. Бог всемогущ именно в этом отношении. Он может все сделать, чего захочет Сам.

Но есть такая страна дураков, такая область логических абсурдов, недопустимых противоречий, в которую Бог не ходит, где Он не может и не хочет ничего делать. На входе в эту страну лежит камень, который нельзя поднять. И первый дурак там спрашивает: может ли Бог сделать такой камень? А дальше там живут немые певцы, неплавающие пловцы, нелетающие летуны, несвятые святые. Область, недоступная Божьему всемогуществу.

В той же стране водятся абсолютные глупость и лживость, Божья ненависть и сущее зло. Повторим: они живут только там, в воображаемой области, которая никогда не получит бытия.

Потому что Бог не может быть лживым, Он не может солгать.

Бог не может быть злым. Он добр по самой своей природе.

Бог не может стать глупым. Он бесконечно премудр.

Бог не может запереться в клетку. Он вездесущ.

Бог не может быть изменяемым (как вариант: не может исчезнуть). Он неподвластен ни времени, ни чему другому.

Бог не может стать конечным, временным, возникающим из бытия или небытия.

Бог не может обрести каким-либо способом второго Бога. Он Един. Он может иметь равное Себе Лицо – это верно. Но Лицо Его Слова и Лицо Его Духа – остаются одним существом. Это един и тот же Бесконечный абсолют. Но совсем не второй Бог.

Поэтому и никакая тварь не может получить абсолютной свободы, такой, как у Бога. Иначе она сама станет Богом.

Видите: уже довольно немало вещей, которые не может сделать Бог, будучи Всемогущим. Среди прочего, Бог не может отчитаться перед несуществующей еще тварью, зачем Он ее хочет создать свободной, и спросить у нее разрешения на ее сотворение – и это прежде того, как она возникнет. Все эти мысленные конструкции относятся к области небытия: они содержат в себе такое внутреннее противоречие, что никогда не выйдут из области фантазий. Можно назвать их: невозможное действие или невозможный предмет. Можно сказать, что разумный Бог не пожелает делать абсурдные вещи и действия, а потому и не делает их, оставаясь Всемогущим.

Так вот, в глубине страны этих безумных фантазий сидит на троне принужденная любовь, а одесную ее восседает абсолютная свобода твари. Вот две королевы фантастики. Бог презирает эти абсурды. Он Бог разумного бытия, а не абсурдного небытия. И поэтому мы имеем ограниченную свободу.

Свободу имеем, потому что Бог восхотел увидеть тварную любовь. Чтобы Его тварь умела любить. И умела любить Его самого – бесконечного, неподвластного чувствам. О, наверное, это прекрасное творение! Наверное, Творец оценил его высоко, выше многих галактик. Примерно так, как вы бы оценили маленький мобильник на кремниевых микросхемах, по сравнению с гигантским массивом кремниевых гор.

Чтобы разумная тварь полюбила – пришлось дать ей свободу. Чтобы не равнялась с Богом – пришлось свободу ограничить.

Просто и понятно? Нет, конечно, не просто. Но все-таки непротиворечиво.

А вот Машин крик сквозь слезы все-таки содержит противоречия: то ли Бог дал нам свободу, не спросивши нас самих, то ли мы вообще ничто, дрова для огня и ничего не можем сделать. Надо как-то определиться: или дрова, или свободны. Хотя бы за что-то одно не ругать Бога.

Не любовь, а вечная любовь

Но Божий замысел оказался еще прекрасней. Он не просто захотел создать любящую тварь (ограниченно свободную), Он решил тварной любви придать свойство вечности. Действительно, ведь сам Он вечен, понятно и Его желание, чтобы человек жил вечно с Ним и любил Его вечно.

Если вечно любить – значит, нужно иметь вечную же свободу, вечную же возможность отвернутся от Бога! Вам это нравится?

Мне – нет! Я бы этого никак не хотел. Думаю и вы вместе со мною обратились бы к Богу: Господи, пусть

эта наша свобода вечной все-таки не будет. Мы поживем в ней, мы попробуем обойти границы комнаты свободы, но, отпрыгнув подальше от той стенки в ней, которая жжет нас уничтожением и пламенем ада, мы не хотим вечно прижиматься к противоположной стенке благодати. Мы не хотим пребывать в этой комнате вечно. Мы хотим покоя в Тебе. Испытай нашу свободу, мы предаем ее Тебе. Мы больше не хотим быть свободными, мы хотим быть счастливыми. Если это необходимо, мы побудем свободными лишь какое-то время. Проверив нас, закалив нашу свободную волю, отбери эту свободу от нас. Дай нам взамен счастье и покой в Тебе. Мы не можем и не хотим бесконечно долго колебаться между добром и злом. Когда-то же мы можем сделать этот выбор в пользу Тебя окончательно?

– Хорошо, – ответил Бог на этот еще не заданный, но предвидимый запрос своих любимых тварей. – И создал время.

А что, Вы не думаете, что любой ангел и человек, познавший хоть что-то о своем Творце, разделял бы чувства и мысли такой молитвы? Если кто-то ответил Богу любовью, разве не желал бы он быть в этой любви вечно, чтобы его свобода перестала хотя бы быть колебанием между добром и злом, между покорностью и бунтом непослушания. Какой безумец желал бы, чтобы его испытание на добродетель и верность длилось бы вечно? Да еще и с неизбежным риском?

Бог это знает. И пошел твари навстречу. Дал испытательный срок. Тварный мир стал временным, заключенным на отрезке между началом и концом. Слава Ему за это снисхождение!

Итак, вечная любовь проверяется и закрепляется временным испытанием. Это же хорошо! Разве можно выдвигать Богу претензии за создание вечной любви и за временное испытание? Что еще мог сделать Бог и не сделал? Любовь без свободы невозможна, мы с этим вроде бы уже согласились. Но мало того, Бог вечную любовь даровал с временным испытательным сроком. Куда еще ближе навстречу к твари?

Жених и невеста тоже не желают проверять свои чувства бесконечно долго. Они тоже стремятся променять свою свободу на счастье. Это именно обмен. Супруги далеко не так свободны, как неженатые. Вступив в брак, они взаимно связывают себя обязательствами, и уже никак не могут себе позволить жить так, как до брака. Это касается и работ, и знакомств, и досугов, и особенно, конечно же, – чувств. Драгоценная серебряная монета свободы меняется на золотую монету счастья. И новобрачные рады такому обмену, они желали бы поскорее оставить свою свободу, которая является огромной, но лишь относительной ценностью. Чтобы эту ценность сменять на абсолютную.

Такого же обмена хочет и Бог от человеческой души, и душа от Бога. Свобода относительна, а любовь Божия абсолютна. Они взаимно обусловливают друг друга, но по ценности они не равны.

Испытания не прошли

Люди не прошли этого временного испытания на вечную любовь. Именно это и случилось в Эдемском саду.

Рассказ о райском древе мы понимаем буквально: было древо, была заповедь Божья, было искушение и грехопадение. Но, понимая все это буквально, мы не утверждаем, что нам ясны психологические тонкости этого рассказа. Измена Богу была внутренней. Люди имели какой-то комплекс чувств и мыслей до искушения, в самой борьбе с ним и после поражения. Внутренний мир наших прародителей Библия не раскрывает. Она рассказывает эту психологическую повесть очень по-детски.

В своем замечательном романе “Переландра” Клайв Льюис постарался восстановить это психологическое состояние первобытной невинности людей. Показал он и “аргументы искусителя”. Его роман не повторяет сюжет Бытия, но, во всяком случае, он дает возможность оценить библейский рассказ очень серьезно. Духовный мир Адама и Евы весьма сложен. Библия показывает лишь очень внешний и пунктиром набросанный сюжет, за которым стоят очень серьезные внутренние, духовные реалии.

Адаму была поставлена задача: делать и хранить рай. Церковные учители единодушны: речь не шла об агротехнике. Эта задача была, скорее, внутренней, духовной, ангельской, соответствующей не нашему миру, а будущему веку. Возделывать такой рай можно было лишь пребыванием духа в Боге. Вот именно это Адам, похоже, и оставил. А вкушение запретных плодов стало лишь чисто внешним следствием.

Так же и попытка укрыться в кусты от Божьего призыва показывает лишь внешнее и мелкое выражение кое-чего гораздо большего и внутреннего. Внутренний мир прародителей изменился самым коренным образом, а внешнее поведение могло выразить это лишь очень поверхностно.

Как некое конечное объяснение супругов при разводе может быть достаточно сухим, сдержанным и кратким, и оно не скажет ничего о той огромной буре самых разных чувств, которую они пережили. Что-то подобное, вероятно, было и здесь. Развалился высокий союз прекрасной любви. В землю тело Адама уйдет еще через девять веков, но сейчас в небытие уходят драгоценности гораздо большие: любовь, радость, невинность – такие, которые мы совершенно не в силах сейчас себе представить.

Объяснение в суде проходит без скандала и особых эмоций. Слезы и воздыхания отчасти позади, но больше – впереди. А пока перед нами на бумаге лишь записан приговор.

И по этому приговору наш земной мир приговаривается к космической катастрофе. Хотя материальных предпосылок к этому вроде бы нет. Это – тяжелое искушение для нашего разума и чувства. Малорелигиозному человеку рассказ книги Бытия кажется каким-то пустяком, который невозможно воспринять всерьез. Но так у людей получается лишь потому, что огромный мир человеческих переживаний и глубокой внутренней деятельности они не желают поставить выше материального мира, в котором все – весомо, грубо и зримо. На самом же деле мир устроен иначе.

Это мысль создавала горы.

И любовь заполняла моря.

Ради верности вспыхнули звезды.

Для хвалы украшалась земля.

Видимый мир служил оболочкой для внутреннего мира. Внутренний мир в умах и сердцах первых людей управлял отношениями Творца со всей тварью.

Подумать только: мысли и чувства двух человек управляют всей вселенной! Но, строго говоря, что здесь странного? Если сам Творец существует вне пространства и времени. Протяженность и масса – не те категории, которые можно к Нему приложить. Про Него нельзя спросить: Он большой или маленький? А в сущности своей Он есть Любовь. Наверное же, и сотворенная любовь для Него могла быть главной целью всей затеи с творением! Тем более что это и главная проблема. Растянуть галактики на мегапарсеки и световые годы – это для Всемогущего не сложно. Сложнее сделать то, что стоит на грани Его всемогущества. Попробуй-ка создать любящее существо, которое должно любить свободно. Побуди к любви того, кого принципиально нельзя к этому принудить! Это дело лежит возле самой двери в страну логических абсурдов, возле которой мы уже погуляли, и куда Бог действительно не может зайти. А пространство нашей вселенной, сорок порядков в макромир, сорок порядков в микромир, парсеки туда, ангстремы сюда – это все пустяки для Творца в сравнении с любовью сотворенного существа.

Красивая штуковина – вселенная с вертящимися газовыми шарами. На снимки с аппаратов НАСА залюбуешься. Но для Всемогущего все это не ценнее, чем узоры на стекле в морозное утро. Он занялся такой забавой в творении, которая поистине достойна Его самого. Человек и его сотворенная любовь – вот штука, поистине стоящая на самой грани Божьего всемогущества. За этой гранью начинается страна невозможных вещей и действий.

Действительно, человек – это тварь на грани фантастики, в самом прямом (даже онтологически пугающем) смысле слова. Ты и я – на грани фантастики. Тварь, всецело зависящая от Творца, над вершиной и пропастью творения – и одновременно, тварь, свободная от Него.

Тварь, призываемая к любви, – и не понуждаемая к ней. Одной ногой над пропастью небытия. Дальше лежит онтологически невозможное: принужденная любовь или абсолютная свобода, то есть, как мы видели, именно небытие, в самом прямом смысле.

“Венец творения” – это не глупость и даже не метафора, не повод для твари, чтобы погордиться. То, чем ты хотел бы погордиться, – это ниточка над пропастью. Это дар и опасность в одном флаконе духовной свободы! Подлинно – венец творения. Дальше, действительно, творить уже некуда. Грань достигнута. За нею – абсурдное и невозможное.

В том мире, который придумал Творец, Его могущество мерится не световыми годами и не гигакалориями. Одна и десять в тридцатой степени калорий перед Ним одинаковое ничто. А одна любящая Его душа – вот это Его подлинная ценность. Иисус тоже говорил об этом, просто Он своим собеседникам не приводил этих примеров из физики, в которой они ничего бы не поняли (см.: Лк. 15, 7; Мф. 18, 10–11 и др.).

И вот, получилось так, что внутренний мир двух человек заставил Творца изменить весь окружающий их мир. Что здесь нелогичного? Ради их любви все и делалось, а теперь эта любовь вдруг почти исчезла. Что же удивительного в том, что ради возвращения утраченной любви и мир, окружающий людей, можно подвергнуть изменению.

И вот, мы поселены в мире, где много стало страданий, и в котором мы не вечны.

Мир страданий

И хорошо, что мы в этом мире знаем страдания и смерть. Почему хорошо?

Потому, что в этом мире мы знаем не только страдания и смерть. По крайней мере, большинство обычных людей.

Радость простого солнечного рассвета нам знакома. Радость любви родительской и супружеской большинству тоже знакома. Радость рождения новой жизни большинство людей тоже видели. Даже если вокруг нищета и война, радость все-таки есть и она не одна.

И вот, если в мире, где есть радость, постоянно встречается также и страдание, то своим совместным действием, они формируют в человеке способность к состраданию. Человек, переживший боль, и милостию Божией пока изъятый из ее пекла, может понять страждущего рядом. И помочь, – хотя бы для того, чтобы эта помощь когда-то посетила и его.

К тебе подходит нищий, и если ты в душе философ, то непременно подумаешь: я ведь на самом деле только на волос отстою от его судьбы. Богу достаточно случайно кончиком ногтя оборвать тот ничтожный и незаметный нерв моего благополучия, который представляется мне надежным тросом, держащим крепкий якорь моей судьбы. И я стану, как этот нищий, в один миг. И тогда мою судьбу станет держать паутинка человеческой милости, а я, как философ, буду прозревать за нею мощный трос Божественного Промышления.

Размышление, на мой взгляд, вполне достаточное, чтобы расстегнуть кошелек.

Желаете ли убедиться, что размышление мое полностью жизненно обоснованно? Взгляните на судьбы олигархов, повелителей недавнего прошлого, еще десяток лет назад руливших империями, по воле как будто случайных обстоятельств, но так и не смогших заречься от сумы, тюрьмы, от петли и шальной пули, настигших их тоже по воле как будто бы случайных обстоятельств. Покажите мне хоть один народ древности, где его мудрецы не имели бы подобного рассуждения в качестве коронного, в качестве этакой кандидатской диссертации, написав которую, смертный принимался бы в число постигших начала мудрости!

Понял жизнь правильно – ты станешь сострадательным. Но ты ее никогда не поймешь без опыта собственных страданий. А сострадание – основа любви. На основе сострадания постепенно, Божьей милостью вырастает и еще нечто лучшее: способность радоваться счастью другого, этакая “анти-зависть". Вот эта штука в вечности нужна будет нам всякий миг, в то время как сострадание мы положим на пороге вечности – внутри оно нам уже не пригодится.

Вот первейшая Божия цель в создании того мира, в котором страдают.

А вторая цель – напоминание о вечности.

Сколько ни учи нас Писание и пророки, мы не стали бы веровать в вечность просто по их слову. Мы и так-то склонны плевать на эти вопросы с высокой башни. Но есть одна пушка, которая эту нашу толстокожесть все-таки пробивает. Это – вопиющая и кровавая несправедливость мира сего, в котором благоденствуют злодеи (хотя и недолго), а страждут добрые люди. Впрочем, страждут все, но хорошему человеку при прочих равных достанется всегда больше.

И любой из нас сразу, не раздумывая, согласится с тем, что если бы все кончалось только здешней жизнью, то ее Творец был бы несправедлив. Жутко несправедлив! Или вовсе даже не существовал бы!

И если ты способен не утонуть в этой мысли сразу по самые уши, то невольно подымаешь взгляд к облакам и слышишь: так Я вам и объясняю, словом, делом, всем, чем только можно, что с этой жизнью как раз ничего для вас и не кончается. Именно потому, что Я справедлив. Да еще и милостив.

Я готов вместе с вами взвыть: о, Боже! но ведь это слишком сильное средство, слишком болезненное напоминание! Но ответ я знаю заранее: ваше-то нечувствие к вечности еще гораздо больше! Даже такое средство помогает не всем. Страдая и перетаскивая через свой горб тягчайшие муки, люди ухитряются по-прежнему игнорировать вечность. Боятся, отпихиваются, как Василий Теркин: “и хотя бы плюнь ей в морду, если все пришло к концу”. – Это (подскажу забывшим) он смерти в морду плевал.

Наверное же, легко сообразить, что в вечности нас ждет что-то не менее тяжкое, если мы станем плеваться и не желаем к ней подготовиться.

Прибавим к этому, что наши знания о сотворенном нашем земном мире по сравнению со знаниями Бога о нем же – это, как ничтожный миллиметр в сравнении с мегапарсеками, разделяющими нашу землю (или галактику, в данном случае, это все равно) и дальние квазары вселенной. Бог знает мысли каждого из людей в каждую секунду, все наше прошлое и все наше будущее, не исключая и вечную участь. Переспорить Бога своими претензиями вряд ли получится. Достигнуть уровня Его знания – невозможно. А что сделать?

Неглупый и незлой выход таков. Принять, что все земные скорби людей, вплоть до самых ужасных и нестерпимых, носят педагогический характер. Они попущены Богом для исправления реально существующих болезней нашего духа. Даже если страдают невинные, даже если страдают дети. Вечность компенсирует все.

Посмертные мучения

Беда, которая лечится нашими страданиями на земле, велика. Ибо сами лекарства тяжки до непереносимого. Но, когда мы говорим о страданиях земных, обвиняем в них Бога, то посмотрите, стремимся ли мы из этой жизни наружу? Мечтаем ли о смерти, как об избавлении? – Бывает, но довольно редко. Гораздо больше людей цепляются за ускользающую жизнь всеми здоровыми клетками своего организма. Не хотим уже вроде жить, и незачем нам жить, и Подателя жизни обругали, – а все равно не хотим умирать.

Так, может быть, земные беды не так уж страшны, чтоб проклинать за них Творца?

И может быть, земная жизнь не столь уж плохое изобретение, если мы так за нее цепляемся?

До чего же испорчена грехом самая суть нашей души, если мы имеем очевидно кривое о ней и о Боге суждение, даже не пытаясь его выпрямить!

Но чем все-таки вечность может быть для нас мучительна? Нам мстит Бог? Нас тянет дурная карма? Бог не в силах отменить закон кармы?

Вновь отвечает нам св. Григорий: “Ибо не по ненависти и не мстя за худую жизнь, как я рассуждаю, в мучительные расположения вводит согрешивших Бог. – Бог, присваивающий и влекущий к себе все, что только по Его милости пришло в бытие. И как с лучшею целью привлекает к Себе душу Он, Источник всякого блаженства, так в привлекаемом по необходимости происходит болезненное расположение» [1, с. 127].

Педагогические страдания, значит, продолжаются и по смерти?

Несомненно, так и есть. Немало людей от всей души преданы Богу, но есть ли среди них хоть один, кто виол-не чист для Его Царства? Царства, в котором ничто нечистое не обитает. Значит, какой-то процесс возрастания и последнего очищения души должен быть. Иначе возвести в Божию жизнь нельзя было бы никого. С каждого из нас надо “стряхнуть землю”, как с той веревки, что в примере ев. Григория. С кого-то достаточно стряхнуть, другого нужно отмывать, причем, возможно, это снова будет не без болезни.

Нас ждет очень неожиданный мир. И самая очевидная, первая, всех затрагивающая неожиданность – это непонятная нам пока перемена временного на вечное. Когда в стране переводят стрелку часов вперед или назад на один час, сколько стонов слышно даже по такому пустячному поводу! Здесь же со временем должна произойти перемена, совершенно для нас сейчас непредставимая и непредсказуемая.

Расставание с земной плотью и облечение в духовное тело воскресения, когда бы оно ни произошло – тоже недоступная нашему осознанию перемена. Станет ли она легкой, приятной и безболезненной? И для всех ли одинаково? Тут тоже много сомнений.

А главное – перемена нашей функциональной деятельности. В поте лица хлеб добывать уже не придется. Проедать и пропивать нажитое – тоже. Только славить Бога и жить Им. Мы и этого не можем себе представить. Хотя вроде бы можем согласиться, что действительно Бог от нас этого хочет, и это едва ли не единственный навык, который нужно вынести из земной жизни. Навык, которому в земной жизни мы придавали удивительно малое значение!

Бог не мстит нам. Но все в совокупности, что предстоит нам встретить и перенести, весьма вероятно, не просто и не безболезненно.

Будем надеяться, что люди, вроде нашей Маши, на этом этапе уже могут простить Господу все перечисленное: творение наше (без спросу!), нашу свободу, нашу жизнь в греховном мире, наши в нем страдания, включая и те, что от собственных грехов, наше исправление этими страданиями даже в будущей жизни.

Осталось одно и самое главное: мучения вечные. Если Бог не мстит, то зачем они существуют?

Мы опять попадаем в область тайны. Если хорошо подумать и определиться с тем, что мы можем знать, и с тем, чего знать не можем, то у нас останутся лишь психологические наблюдения над целым рядом типов человеческого сознания, которые (наблюдения) покажут, что эти люди агрессивно настроены против вечности, и ни кнуты, ни пряники не способны их вывести из этого состояния. Это пока все. Бог может знать больше и уметь больше. Бог имеет перед нами право на свою тайну. В таком случае нам нужно просто смиренно жить в рамках открытого нам и не притязать на большее.

Итак, пока посмотрим на постулаты ев. Григория.

Испачканная веревка

Постулат первый: грех – нечто довольно внешнее. Душа хороша сама по себе, но к ней прилипают греховные помыслы и привычки. Казалось бы, это и должно вытекать из библейского слова, что человек, прежде всего, душа, создана по образу Божию. То есть в ней должна быть изначальная добротность – в силу творения, и привнесенная порча – в силу грехопадения. Как глубоко проникла эта порча?

У французских просветителей тоже мелькала подобная же мысль, будто человек изначально добр, а зло в нем чисто наносное, исправимое просвещением и переменой общественных отношений. Революции как будто дали то и другое. И звероподобный, скотоподобный человек превратился в подобие дьявола.

Опыт опроверг разумное с виду предположение. Опроверг со всей жестокостью, злобой и кровожадностью. Трудно, очень трудно после этого верить, что нить в игольном ушке очистится от простого протягивания. Образ Божий поврежден в самом внутреннем святилище. Он поврежден там, где в ковчеге завета лежала наша свобода – мама любви и ненависти. Вот там и произошло повреждение.

А теперь гадайте, насколько оно обратимо. Провалялась веревка в грязи и загнила там. Стали ее продергивать в узкое ушко – а она взяла и порвалась… Всяко может случиться.

Дальше мы еще рассмотрим примеры тех расположений духа и сердца, которые никак не назовешь простыми ошибками ума и заблуждением. Все не так просто, как с материалистом: не знал, что Бог есть – и вдруг узнал и принял Его сторону. Но сначала еще два вопроса, которые невольно поставил ев. Григорий.

Наказание исправит?

Есть и помимо Григория такой святоотеческий афоризм: грехи наши горят и сгорают нашими скорбями. Отчасти он опирается на слова апостола Петра: страдающий плотью перестает грешить (1 Пет. 4. 1). В этом же и центральная мысль ев. Григория. “Отдача же долгов по словам Евангелия, состоит не в уплате денег, но в том, как сказано, что должник предается мучителям, пока не отдаст весь долг свой (Мф. 18, 34). И это не иное что значит, как то, чтобы необходимый долг заплатить претерпением мучения, то есть долг приобщиться скорбей, каким он стал повинен в продолжении жизни” [1, с Л 29]. В приложении к христианам это, может быть, и верно, да и то, пока речь идет о земных наказаниях, где они растворены утешениями, радостью, надеждами, наконец, забвением. На земле человека исправляют не скорби сами по себе – это очень важно понять. Лучшими нас делает целый комплекс Божиих воздействий, в котором скорби входят на своем месте, как один из пунктов. А вместе с ними стоят и утешения, и радости, и надежды, слово Божие, мудрость предков, жизненные примеры предшественников, добрых и злых, причем равно назидательные от тех и других. Все это лишь вместе, в комплексе, способно человека исправить, сделать более умным, скромным и сострадательным. А «голые» скорби, взятые сами по себе, едва ли могут кого-то научить чему-то доброму.

Может ли наказание стать целительным по смерти, и что это будет относиться ко всем людям и к любым их страданиям, – в этом я очень сомневаюсь. Слишком не соответствуют средства (комбинации кнута и пряника) высоте той цели, к которой мы призываемся. Дело не в том, что человеку на земле некоторые страдания помогают исправиться и стать лучше (и аналогично с кем-то будет и по смерти). Дело в том, как выглядит Бог, чередующий пытку и “откачку” после нее, чтобы вынудить у своей твари любовь к Себе.

Жарят бесенка на вертеле ангелы, периодически обольют холодной водой, приведут в чувство и спросят: “ну что, будешь аллилуйю петь? нет пока? ну ладно, еще погрейся”, – и опять его на вертел.

Нравится ли вам такая картинка очистительных страданий не со стороны воспитуемого, а именно со стороны воспитателя? Меня она почему-то не вдохновляет. Как-то это все-таки недостойно Бога. Как и месть.

Правы сторонники апокатастазиса или нет, но в любом случае обвинять их в чрезмерном гуманизме, в том, будто их учение слишком расслабляет грешника, позволяя ему безнаказанно грешить, не следует. Это несправедливо. Может быть, такое обвинение вытекает из плохого знакомства с первоисточниками. Но вот, вам св. Григорий – это классика апокатастазиса, никто из других известных отцов церкви не проповедовал восстановление твари столь открыто и последовательно. Но не радуйтесь! И в его системе вы тоже заплатите весь долг до последнего кодрата, заплатите мучениями, а не деньгами. Долги взыщут с вас Божьи ангелы по Божьему счету и повелению. Просто Григорий обещает, что это когда-то кончится. И перенеся огненную порку, вы начнете любить Бога больше, чем прежде.

Покаяния хватит?

Еще одно ходячее наше заблуждение на основе той же притчи о веревке.

Будто вхождение в рай почти что соответствует покаянию. Как веревка очищается? Покаялась – и Бог ее простит, все грязное стряхнет. Но ведь на самом деле, требуется нечто гораздо большее, что передается евангельскими словами: войди в радость Господа своего (Мф. 25. 23), и пребудьте в любви Моей (Пн. 15, 9). И все это свести к покаянию? Нет, конечно. Покаяние – необходимый, но лишь самый первый и робкий шаг в эту область.

Мы должны научиться любви и радости Господа нашего. С гордостью и самодовольством это точно не получится. Поэтому покаяние и необходимо. Но разве оно одно? А если человек к себе критичен, себя тоже считает неправым, даже вообще ненавидит свою душу (с виду прямо-таки почти по Евангелию), но при этом ненавидит ближних, дальних, весь белый и черный свет, Бога и самого себя в придачу. Это разве небожитель? Извините. Поможет ли здесь покаяние? Кто ж знает! Формулу покаяния вы можете услышать и такую: я знаю, что я мерзавец, я знаю, что в своей ненависти я не прав, но ничто меня из этого уже не выведет.

Или так: я прощаю всех, осуждаю себя. Но Богу я не нужен. И глубоко в этом убежден.

Или так: да, я перед Ним виноват, но Он мне не нужен.

Короче говоря, на белом свете полно таких примеров иудина покаяния. Покаяния, растворенного отчаянием и отвержением Бога.

Конечно, вы можете сказать, что это не называется настоящим покаянием. А объясняя далее, что такое настоящее, все равно так и доведете это понятие до тождества с пребыванием в Господней любви. Ну, можно и так пойти. Но в итоге вы просто подмените понятие. Покаяние – это все-таки признание своей неправоты и сожаление о ней. Вот прямой смысл слова, не расширенный.

Если существует вечный ад, то думаю, большинство его насельников признают свои грехи и ошибки, считают, что могли бы прожить на земле умнее и удачнее, чтобы жизнь их смогла принести Богу и другим людям… побольше зла!

Так что с покаянием тоже не все просто.

Кроме того, я ловлю себя на мысли, что задавшись целью написать хороший ответ на Машино письмо, я еще ни разу не призвал ее к покаянию. Например, в богохульстве, которое в этом письме явно содержится. Пока я в качестве адвоката Бога, прошу Машу Его простить! Пока мы разбираем обвинения в адрес Бога, а не человека. И я не мог бы двинуться иным путем. Потому что это – гораздо важнее. И потому, что призыв к покаянию явно преждевременен, его не поймут и отвергнут. Или воспримут по-адски, как иудино покаяние.

Прежде чем человек попросит у Бога прощения, совершенно необходимо, чтобы он сам простил Бога. А это очень нелегко. Именно здесь главные проблемы потенциальных жителей ада.

Виноватый Бог

Итак, пришлось заняться более сложным делом – оправдывать Бога.

И тут приходится признавать: да, Бог, прежде всего, не мстит. Это значит, что не должен бы Он взыскивать в буквальном смысле долги до последней полушки, причем взыскивать их через мучение. Ибо тут же на сцену выскакивает новый обвинитель и кричит:

– Да, я грешил против Божиих заповедей. Против ближних. Но с ними-то я уже примирился. А против Бога грешил тем, что недомерил Ему земных поклонов, не дочитал молитв, не допраздновал праздников! Я должен перед Ним каяться? Но скажите, стало ли Ему больно от не дочитанных мною славословий? Как я могу причинить ущерб Богу, за который должен был бы Ему воздать? А мне всю жизнь было больно от той жизни, которую я протащил! Он-то меня мучил совершенно реально и долго, всю мою жизнь. А от меня не получил только приятную Ему меру моего подхалимства. Кто ж у кого должен прощения просить?

У вас найдется ответ на такую претензию? Конечно, вы вправе напомнить человеку о благодеяниях Божиих в его жизни. Но он усилит свою позицию:

– Все эти Божии дары – лишь сладкая приманка на крючке скорби. Я только успел чуть-чуть попробовать, как все отняла смерть. Бог издевался. Дал, как собаке

Каштанке, проглотить кусочек на веревочке и вытянул его из желудка обратно. Он нарочно даже создал все эти блага, чтобы смотреть, как мучится тварь, когда их лишается.

Такого рода аргументация глубоко и подробно рассмотрена в романе К. Льюиса “Пока мы лиц не обрели”. Справедлива ли она по существу – зависит от того, где должен быть поставлен центр справедливости, где подвеска Фемидиных весов. Грешник мерит все относительно себя – и Бог оказывается его должником. На самом деле, мир должен мериться относительно Бога. В этой (нормальной) системе отсчета грешник ужасающе неправ. Но проблема в том, что вы ему этого никак не докажете.

Я не вижу никаких способов из такой души исторгнуть не то, что покаяние перед Богом, но самое прощение Бога. Тем менее – желание покориться Ему, полюбить Его. Согласитесь со мною, что все мыслимые нами, представимые нами средства Божьего воздействия (уговоры, убеждение, показ реальности, как она есть, угрозы, мучения и милости) совершенно бессильны в данном случае. Они только убедят богопротивника в его собственной правоте. Он даже от сердца всем ближним простит – лишь бы Богу не простить.

Станете ли вы верить в апокатастазис, поговорив с таким человеком? А ведь чтобы дойти до таких мыслей, совсем не нужно кончать философский факультет. Требуется для них лишь начальный уровень здравого смысла и жизненного опыта. Просто этот здравый смысл встает на службу богопротивного настроя сердца. И в таком виде он по-своему непобедим.

Вот встает перед Богом на суде такой человек. И что с ним делать? На вертел посадить? В печку сунуть? И ежедневно переспрашивать: а ты не передумал?

То есть, можем ли мы предложить Богу Диоклетианову и Неронову модель поведения? Те ведь тоже истощили свои силы, пытаясь вырвать у христиан минимальное почтение к своим богам, “бессмертным” и исторически прославленным богам Олимпа, готовым немедленно простить любого их хулителя за одну крошку фимиама, брошенного на их идольский жертвенник. Тираны подчас искренне жалели христиан, протягивали им свою милость и жалость, – но все при том же неприемлемом условии. А что еще предложат Богу сторонники апоката-стазиса, начиная с Оригена и ев. Григория? Какая еще стратегия Бога в отношении таких Его супостатов им открылась бы? Я пока не слышал ничего, кроме этого простого: мучить гада, пока он не исправится.

А если все же он так и не исправится? Измучившись, попробует прикинуться подхалимом, попросит для виду прощения, наполнившись новой ненавистью к своему Мучителю за сам факт своего такого унижения. Взять его в рай? Туда, где ему противнее всего? Где ему ненавистен каждый насельник?

Революционер

Но это, конечно, далеко не все. Есть и другие типажи, в которых вражда к Богу выражена настолько, что изменить в них такое настроение не смогут ни уговоры, ни кнуты, ни пряники. Вот еще один из них.

– Хватит нам единоличных тиранов! Насмотрелись мы царей-королей и их подхалимов. Абсолютная власть развращает абсолютно. Один хочет быть, по вашему Павлу, все во всем. А мы так не хотим. Дал свободу, говоришь, – так и дай просто нормально и спокойно жить в Твоем аду без Тебя. Хороший Ты или плохой – важно даже не это. Ты – Высший и претендуешь на единственный трон. А у меня в душе с детства “Варшавянка” играет: “нам ненавистны тиранов короны, цепи народа-страдальца мы чтим". Я ненавижу Тебя просто за самый факт возвышения и трона, что Ты один решаешь, куда рулить, кого казнить, кого миловать. Просто я Тебе не ровня, свергнуть Тебя не могу. Так дай же просто спокойно пожить от Тебя в стороне. Любить Тебя я все равно никогда не буду, потому что любить могу только примерно равных себе. Например, пролетариев всех стран. А любовь к тому, кто выше, несравнимо выше, любовь к тому, от кого ты зависишь – это аморально само по себе. Мы не китайские болванчики, постоянно кланяющиеся. Мы за достаточную степень свободы. Тот, Кто изготовил себе китайских болванчиков, не заслуживает любви только за одно это свое намерение. И пусть наша любовь к свободе будет осуждена от буржуазных святош и ханжей! Мы на земле уже сражались и гибли за свое пролетарское дело, нам не привыкать. Наш герой подобен нам, первый революционер, Люцифер. Мы отстаивали его доброе имя на земле, жизни свои предали ему навсегда. Короче, рай вашего Тирана нам никаким боком не нужен!

Вы никогда не слышали такую аргументацию? Вы никогда не встречались с глубокой убежденностью, что маленький, униженный и оскорбленный человек – всегда хороший, а богатый и сильный – всегда плохой, даже когда творит добро. Ибо для себя же творит!

Вам не приходило на ум, что пролетарские революционеры не столь давнего прошлого не суть сплошные гедонисты, развратники и сибариты. Таковых и среди них хватало, но сам революционный энтузиазм источался вот такими аскетами революции, которые составили ей квази-моральное оправдание. У революции своя мораль. Она обязательно должна быть, чтобы революция втянула в себя не одних только подонков. Такие вот “моральные” типы должны сочинить Марсельезу и Варшавянку, без которых революция не пройдет.

Так что не нужно хлопать наивными глазами: можно ли, дескать, ненавидеть доброго Бога? – Можно, и очень даже легко. Притом еще и по моральным основаниям.

Кусочек правды за этой дьявольской моралью все же есть: нередки монархи и тираны, покушающиеся на божескую честь и власть, будучи лишь ограниченными человеками. Да, их абсолютная власть развращает. Но в целом, революционная психология мерзостна, ибо к Богу, сотворившему всякое благо, дающему свет и воздух всем равно, даже и своим врагам, Богу, вложившему самую способность радоваться даже в сердца врагов, Богу, не забравшему дары обратно, – такому Богу подлинно подобает и честь, и слава, и обожание.

И особая еще благодарность Ему пусть принесена будет за тех христианских монархов, которые вели себя на земле точно по образу Его власти, Его прощения. Прощали врагов, наставляли заблудших, были впереди всех в служении бедным и страждущим. Такие в нашей истории были – например, последние императоры Российской империи. Когда они один за другим гибли за свои убеждения и за свой, Божеский образ правления, то их сменили, наконец, настоящие революционные тираны, абсолютно развращенные своей абсолютной властью, и показали людям такой ад на земле, про который мы все обязаны никогда не забывать.

Лживость и кровожадность революции, казалось бы, совершенно очевидны. Но под революционные знамена каждое поколение вновь возводит новых борцов, и они поют свои варшавянки, и вновь с небольшими вариациями выдвигают свою апологию ада. Получается, что в масштабах общества революционная идеология и психология вообще непобедимы, ибо это далеко не социальные учения, а глубокий духовный настрой против Бога, как Господина. Эта адская гадость, полностью скомпрометировав себя, остается жизнеспособной и сохраняет даже личину своей моральности, привлекая всякий раз новых адептов! Погуляв в христианских странах, идет в исламские – и везде неплохо устраивается, пожиная свои кровавые плоды.

Но если так обстоит дело в масштабах общества, – то, что ж тогда в одной отдельно взятой душе? Кто гарантирует, что революционная чума в ней излечима? В любой душе и полностью? Да еще и методами временных очистительных страданий?

Очень сомневаюсь.

Домашние тираны Клайва Льюиса

Взявшись перечислять основные типические персонажи из представителей непримиримой оппозиции Богу, я не могу пройти мимо знаменитого классика. В своем творчестве он уделил таким людям очень много внимания, выписав психологические портреты тонко и художественно, не так, как на этих страницах. Причем настоящих сатанистов, революционеров, маньяков и прочих коронованных злодеев, он не выписывал. Стремился показать закрытость от Бога души мелкой, того самого “маленького человека", который был моден одно время в русской литературе. И это очень верно. Чтобы каждый из нас понимал: и я тоже не застрахован от такого состояния, чтобы навсегда и плотно задвинуть створки своей душевной раковины от Бога.

Специально этой теме Льюис посвятил знаменитый рассказ “Расторжение брака” [4]. Ряд обычных обывателей его века, которые никогда бы не привлекли к себе внимания, попадают в преддверие ада, серый город, но даже не понимают, куда они попали. От нечего делать они все садятся на автобус, привозящий их в преддверия рая. И там они встречаются со своими родными и близкими, которых уже приняло, очистило и насытило Небо. В состоявшихся диалогах адские персонажи раскрывают свое подлинное лицо. Есть там рабы грубых плотских страстей, есть мамаши, посвятившие всю жизнь опеке своих детей и затиранившие этим всю свою семью во главе с объектом обожания. Есть муж, постоянно ломавший перед своей женой комедию в стиле: ты меня не любишь, пожалей меня. Есть работодатель, давивший своих рабочих строго в рамках принятых приличий, а теперь требующий своего по закону. Есть епископ либерального направления, всю жизнь посвятивший разрушению основ христианской веры. Впрочем, хватит уже пересказывать, это надо прочесть самому. Важно другое.

Кажется, впервые Льюисом введена в оборот очень конструктивная идея. Бог ни с кого не взыскивает никаких долгов при помощи мучений, даже не требует ни от кого покаяния. Он просто предоставляет людей их собственной воле. И, отказываясь от Бога, они в самих себе обретают самый настоящий ад: жгучий, безнадежный, мучительный, подлинный плач и скрежет зубов.

Но есть и другое. До какого-то времени есть еще и у них шанс измениться. Небожители прилагают все усилия, чтобы убедить своих несчастных родственников… Чуть не написал привычное: “покаяться”, но, конечно, это не так. Говорить им о покаянии еще очень-очень рано. Им надо как-то суметь простить Бога. Да и это еще рано. Прежде нужно хотя бы примириться с реальностью, воспринять ее, как она есть, а не через призму своих безумных страстей и фантазий.

Итак, у Льюиса Бог и не наказывает с внешней стороны, и продолжает трудиться над вразумлением грешников. Однако при этом выясняется, что лишь очень немногие из пассажиров адского автобуса желали бы остаться в преддвериях рая и научиться там жить и дышать. Почти всех утягивает обратно постылый, но привычный серый город. И описано это настолько психологически достоверно, что исход представляется совершенно однозначным. Люди эти, действительно, не довольны тем новым Царством, в которое попали, недовольны его насельниками, недовольны его Хозяином. Не могу воздержаться от цитаты на закуску:

“ – Я ненавижу твою веру… Ненавижу твоего Бога… Я его презираю. Я верю в Бога любви”, – так восклицает в угаре обиженная мама, доставшая своего несчастного сына на земле неумеренной опекой и сделавшаяся настоящим домашним тираном.

Вот итог отнюдь не безбожной и не революционной жизни. А просто жизни по своим страстям. Кто из нас застрахован от такого исхода?

Радикальный христианин

Не стану перебирать персонажей Льюиса, кратко обозначу пунктиром тех, кого у него нет. Либеральный богослов у него есть, а радикального нет. Причем мысль, выраженная в только что приведенной цитате писателя, очень правдоподобная. Даже перед лицом Христа некоторые верующие в Него вполне способны не поверить Ему, реальному, а искать другого вместо Него, сочиненного фантазией.

Вот ревностный христианин, допустим, православный. Он четко знает, что еретик не спасется, потому что еретик – это богохульник, а такой спастись не может. Кроме православных, все прочие глаголемые христиане суть еретики. Да и из так называемых православных тоже половина.

И вот пред ним раскрывается небесная трапеза, за которой он узнает некоторых еретиков, знакомых ему лично. Там баптист сидит, здесь католик – ужас! Бесовское экуменическое наваждение! Встает вдруг пред ним ангел и говорит нашему ревнителю:

– Все здесь правильно, успокойся. Такова воля Господа. Он пролил кровь за тебя и за них. Он страдал, чтобы собрать вас за этой самой трапезой!

А ревнитель прекрасно помнит апостольское и отеческое предостережение, что сатана может принимать вид ангела светлого, и знает, что в таких случаях положено не обращать на него внимания и молиться. Тотчас взгляд мимо ангела, в уме – трезвение, в пальцах – четки, в устах – молитва:

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!

Подходит сам Иисус:

– Сынок, все кончилось. Ты дома, здесь больше не будет обольщений! Вы уже все другие, присаживайся к Моей трапезе.

Но наш ревнитель всякий день читал, что сатана не раз являлся подвижникам под видом самого Христа. И антихрист явится, как Христос, подделав даже внешний вид. И опять – стеклянный взгляд вдаль, за плечо Иисуса:

– Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его. Господи Иисусе, помилуй мя грешного.

Вот такая сцена. Тоже необратимая. У нее не прощупывается счастливого конца. Сохранилось свидетельство лютеранина Стефана Герлаха, прожившего 15 лет в Константинополе, что если бы грекам сам Христос, сошедши с Небес, засвидетельствовал об их богословских неточностях, они не поверили бы и Христу. Так что это не такая уж фантастика: прямое неверие Богу во имя правильного богословия. И, разумеется, не только в православии такое встречается.

Теперь, чтобы протестантам и католикам не обидно было, сами пофантазируйте. Переделайте сцену под ревнителя католического и протестантского и оцените ее психологическую достоверность. Пришел баптист, а за столом православные и даже (вообще, с ума сойти!), даже католики! Как поведет себя ревностный баптист в такой сцене? Оцените и возможность того, что все это (в любом варианте) может произойти и с вами, к какой бы конфессии вы ни принадлежали.

Гностик и язычник

Вот еще один персонаж, тоже очень подходящий – гностик. Слыхали вы про таких? С первого века появились учители такого типа вокруг христианской церкви, во втором был их расцвет. Теперь таких тоже довольно немало, особенно в виртуальном пространстве. У гностиков довольно много смутных и завиральных богословских идей, но выделим только самую главную. Она и касается объяснения мирового зла.

В гностическом сюжете вся беда мира в том, что его сотворил не Высший и разумный Бог, Который никогда бы не опустился до копошения в грязной и греховной материи, а низший и последний из богов, ограниченный и глуповатый полубог, урод высокого Олимпа. В той семье, оказывается, тоже не без урода. Автора нашего мира зовут Демиург. Он смешал вещество и дух, столь противоположные по сути субстанции, что и в творчестве его получилось сплошное уродство. Да еще и Библию свою людям продиктовал, где выдал себя за высшего Бога.

А духовные люди (сами гностики) отмечены печатью свыше. Они знают то, что недоступно другим; у них свои «библии сверх Библии», хотя и в десятке разных вариантов. В них есть семя подлинной духовности, его надо только освободить от плоти и провести в сферу высших богов.

Представьте, как такие люди по смерти встречаются с Богом. Он для них только Демиург, они ждут высшего Бога. Молитвами или заклинаниями будут они отбиваться от Демиурга, но и они готовы бросить истинному Богу, как та дама у Льюиса:

– Ненавижу вашего Бога, верю истинному Богу любви!

Многих, поистине многих, не устроит реальный Бог. К нашей свободе припряжен и разум, стало быть, у нас есть и свобода фантазии. Мы способны в самых разных вариантах сочинить себе “истинного Бога любви".

Больше всего такой свободы у язычников. Вот и для них подобная же встреча. Не понравилась им речь ангела или Христа – опять же взгляд поверх головы и призыв к Юпитеру или Перуну. Снова и с ними не получается конструктивный диалог.

И вы продолжите утверждать, что любой и каждый грешник, увидав Бога, как Он есть, смирится и покается перед Ним? Полюбит Его? Особенно, испытав какие-то мучения?

Мучения внутренние

Итак, какое же поведение было бы все-таки достойно Бога?

Может быть так, как у отца двух сыновей из евангельской притчи? Задурил младший сын, затребовал себе часть наследства – ну, ладно, возьми и иди. И куда же тварь уйдет от Бога из своего бытия? Пусть попробует.

Даже в человеческой педагогике лучший эффект всегда достигается, если капризному ребенку можно предоставить его собственные требования (и это не грозит ущербом ничьему здоровью). Каприз задохнется сам в себе. Хотел выгнать маму и братика, отобрать себе все игрушки – ну, и сиди с ними сам. От самого себя будешь наказан лучше и эффективнее, чем от кого угодно. Такое наказание иногда удается организовать, и оно срабатывает наилучшим образом. Обидеться ведь не на кого. Мама ушла, выполнив твое же требование, она не виновата, ты сам этого хотел и получил исполнение только своего желания.

Так, может быть, разумно будет предположить, что и Бог поступает как-то аналогично? Нарочито никого не истязает и не наказывает, а просто дает всем революционерам и бунтовщикам все ими просимое. Молятся они несуществующим богам – пожалуйста, пусть несуществующие их и обслужат. Требуют они от Него, чтоб век Его не видеть, – да, на здоровье! Можно сделать для них такое место, завешенное плотной завесой от Божьего света, чтобы он никого не раздражал? Почему нет? И почему бы не назвать его как-нибудь, например, адом?

Чем все это будет мешать Божьей славе и милости? Ничем.

И как это сможет противоречить Писанию о мучении грешников? – Тоже никак. Насельники за этой занавеской, получили просимое, вместо Божией любви их свобода выбрала купание в собственной ненависти. Ненависть могла бы иметь выход только на тех, кто за этой же завесой, кто рядом, на таких же адских узников. Или только на самих себя. В любом случае, плач и скрежет зубов обеспечен на всю вечность.

А как же огонь и червь? – Но их практически все отцы церкви (и св. Григорий Нисский тоже) согласно понимают, как метафоры. Никто не берется утверждать, что вечный огонь ада – это такое же пламя, как в нашем мире. Напротив, его природа иная, неведомая нам. Потому он и не гаснет. Известный нам огонь, хотя бы и в недрах звезды, когда-то все равно догорит. А революционный пламень бунта против Бога не таков. Он может оказаться и вечным, коль скоро именно это и утверждает Писание. Что же мешает неисцелимую ненависть сравнить с вечным огнем? У них очень даже похожая природа.

Короче, у Бога нет ни малейшей необходимости заводить котлы и сковородки с обслуживающим персоналом чертей. Писание от буквы до буквы исполнится и без этого.

Родственники в аду

Остается еще два важных вопроса, постоянно поднимаемых защитниками всеобщего восстановления, а также и противниками Бога. Первый: как ты будешь смотреть на своих близких родственников, мучащихся в аду?

Мне вполне достаточно ответа Льюиса. Спасенному человеку, переживающему за осужденного, будет предоставлена с ним встреча и возможность всеми возможными способами уговорить его простить Бога (будем употреблять этот термин уже спокойно). И мы все увидим и сами поймем. Боюсь, что спасенный не узнает прежде любимого друга, ведь сопротивление Богу и зло, предоставленные сами себе, не стоят на месте. Человек и на земле-то возрастает или в добре, или во зле, тем более в том мире, где он вовсе не будет отягощен плотью. Логику адских насельников, их возражения против Бога я уже привел. Что они не получат убедительных для них ответов, вполне понятно уже сейчас. Что страдания этих людей (внутренние) только усилят их претензии к Богу – несомненно.

Да, возможно, сколько-то времени продлится разговор таких родственников. Для одной души Бог стал ее всем – жизнью, питанием и дыханием, нескончаемой радостью. Для другой души тот же самый Бог – причина всякого зла, всех страданий, тиран, мучитель и так далее. Да, краткое время земного общения связывало их дружбой. Но теперь разговор не пройдет мимо темы о Боге. Вы думаете, прежняя дружба и единомыслие надолго сохранятся? Вот вам последние две реплики:

– О, Боже! Сколько же в тебе, дружище, ненависти стало!

– Пошел вон, холуй и мерзавец, кланяйся своему Тирану!

На том и расстанутся.

Не могу поверить, что праведная душа будет долго мучиться по поводу злобы своего погибшего друга. Адский скрежет зубов на небеса не придет, хотя ад очень хочет распространить себя и в небеса. Эта мысль Льюиса, много раз им разъясненная, тоже полностью верна. Праведник вынесет только одно: Бог, действительно, не виноват, он сделал все, что мог. А любить сосуды ненависти, уже глубоко пропитавшиеся наполнившей их ненавистью, – это будет почти то же самое, что любить саму ненависть. Но любить ненависть – это из той же самой области невозможного, где королевой сидит принужденная любовь. Мы уже там мысленно побывали.

Итак, хвала Богу и радость о Нем для любящих Его станет вечной. Диалог же с бывшим другом, ныне скрежещущим зубами, вечным не будет. Этим и решится весь вопрос.

А почему бы их не убить?

Второй вопрос сложнее. Почему бы Богу в самом деле не отобрать бытие у озлобленных тварей? Здесь нет ответа, этого никто не знает. Есть лишь догадки. Хотя бы одна из них может оказаться близкой к истине.

Во-первых, мы не знаем, что такое вечность, жизнь без времени. Быть может, в ней это как раз почти одно и то же: мучение твари и ее небытие.

Во-вторых, мы не знаем, как устроена наша душа. У нас есть понятие о бесконечности, способность мыслить о Боге. Никакое изучение мозга не даст нам понятия о той идеальной сущности (душе), которая работает в теле при помощи мозга. И, может быть, вечная мыслящая душа так устроена, что она неуничтожима? Может быть, сама ее неуничтожимость – важнейшее изначальное свойство души, без которого она не может быть свободной и любящей. Может быть, здесь окажется такое же соотношение логической связи: если способна вечно и свободно любить, то обречена и вечно жить? Мы не знаем, но и отрицать заранее не можем.

В-третьих, может получиться и так, что Бог может лишить такую тварь бытия, но не хочет этого делать без ее согласия. А она не соглашается. У нее ведь появляется такой прекрасный повод обвинять Бога в убийстве! Такой внезапный и сильнейший приток ненависти! И тварь в своем таком безумии даже не соображает, что было бы лучше для нее. Она сражается с «тираном» до последнего вздоха. Не думаю, что кто-то в аду может сохранить хотя бы частичное здравомыслие. Поэтому тварь выберет свое вечное мучительное бытие из одного только желания подольше источать из себя всякую ненависть.

В-четвертых, Писание нам не открыло, быть может, все тайны вечности. И, может быть, ад действительно исчезнет со всеми своими насельниками. Просто мы не знаем, как это может произойти. А все наставления Писания о вечных мучениях сохранят свой самый главный смысл: научить человека, что он способен прийти в состояние неисправимой злобы, из которого он никогда не найдет выхода, хотя бы и дать ему целую вечность.

И, наконец, у Бога может быть еще какое-то решение, неведомое нам. Во всяком случае, в нашей подсказке Он не нуждается.

В любом случае важны две истины, которые нам более или менее доступны.

С одной стороны, наше преставление к Богу должно открывать некоторый процесс восхождения души (или нисхождения) в нравственном смысле. Душа должна укрепиться в том, что полюбила на земле. Поэтому с земным странствием для нее ничего не кончается. Она идет в полосу нового испытания и возрастания.

С другой стороны, Бог сделает все возможное, чтобы уважить ее волю и свободу. Поможет любящим просветиться, поможет ненавидящим удалиться. Раем или адом станет для души ее посмертное изменение, но то и другое сделано милосердной рукой. Ад, в конце концов, это благодеяние для грешников, по той простой причине, что в раю, в присутствии Божием, врагам Его станет и вовсе невыносимо. Их болезнь внутренняя, адский огонь они носят в себе, жжет он их изнутри, но при виде Бога этот пламень вообще вздымается до небес, а в адском «теньке», куда не доходит Божий свет, не проницает Божия благодать, он все-таки воспринимается несколько легче.

Предел возрастания в добре и в зле (в качественном смысле) должен ознаменоваться воскресением мертвых и последним Судом.

Не убедить!

Читатель мог заметить, что в моем повествовании давно уже переплелись два ответа двум совершенно разным собеседникам. Первый – сторонник общего восстановления, тот, кому по выражению ев. Феофана Затворника «страсть, как хочется быть милосерднее Бога» или представить Бога еще милосерднее, чем Он есть. А другой, напротив, смертельный противник Бога, сражающийся с Ним и Его делами всеми силами разума и сердца. И я прекрасно знаю, что ни того, ни другого переубедить мне не удастся. Знаю по опыту, и по смыслу самих аргументов. Кто-то может спросить: кому же ты возражаешь? – Тем и другим, просто до некоторого момента аргументы переплелись, стали общими. Теперь же, кажется, пора определиться с адресатом.

Для начала ответим сознательному противнику Бога, точнее тем Машам, которые склоняются к его аргументации, видят, как жжет она их огнем ада, мучатся от этого, но не знают средства против этого здешнего душевного мучения, не знают выхода из ловушки.

Придется их разочаровать: логического выхода из ловушки адской логики, действительно, нет. Проверено опытом. Да и выше уже отчасти показано. Что возразить обвинителям Бога, для которых начальник всегда неправ? Что возразить этой глине, привыкшей ругать своего Горшечника?

Сказать ли вновь, что Бог не обязан отчитываться перед тварью? Что Он создал именно то, что называется счастьем, и предоставил его всем желающим? Напомнить ли, сколько дал им благодеяний? Показать ли, что любовь приносит отраду, а ненависть – сплошное мучение?

Но все их ответы сведутся к одному: если мы не чурки-табуретки, а свободные существа, то мы Его не любим

– за малую нашу свободу и за сам факт существования боли. А если мы не свободны, то и вообще не способны Его любить, не требуйте с нас невозможного. Насильно Он нам мил не будет, и свободно – тоже. Коль скоро Он – первый и последний, то, значит, и крайний. Он виноват всегда и во всем.

Так говорят они про библейского Бога. И сей же час, чтобы с тоски не удавиться, добавляют: вот это и служит прекрасным доказательством, что Бог Библии – выдумка. И тогда либо вообще никакого Бога нет, либо сама природа – бог, либо настоящий Бог выше библейского, как у гностиков, либо еще пара-тройка специфических вариантов.

В нашем мире есть разумный замысел – это можно научно показать. Есть какие-то свидетельства человеческого «посмертия», существования души за гробом. Есть неплохие основания истинности евангельских событий. Это – знания, доступные беспристрастному анализу. Но все эти знания лежат этажом ниже, чем рассматриваемые нами проблемы. Никогда еще противников теизма (то есть существования Бога личностного) мне не удавалось убедить логически и с помощью научных и исторических данных. Они всегда в самом факте свободы человека найдут массу противоречий.

Неплох для Маши, пожалуй, только один аргумент из ее же письма:

– Нашла истину? Выудила ее, как говоришь из «догматического христианства»? А на самом-то деле – у его противников! Ну, и радуйся такому хорошему приобретению!

Никогда христианство не учило, будто Бог зол и жесток, хотя и ад не отрицается. Но вот бунт против такого Бога, воспринятый Машиной душою, точно сам в себе несет адский кошмар. Уж этого она не знать не может.

Тут уместно ей предложить: примирись с Богом, прости Бога, постаравшись Его понять!

Но это не больше, чем дружеское предложение. Маша остается с дарованной Богом свободой. Небеса молчат. Никто Машу не принуждает. «Ловушка»? «Нет выхода»? Нет, Маша, не ловушка. Выход есть. Сейчас покажу. Нет только насильственного выволакивания вас за волосы из той ловушки, которую вы создали сами себе, с помощью непрошеных учителей, противников Бога.

А выход – только верою!

Итак, противление Богу, жесткий спор с Ним, ожесточенное неверие Его слову, нежелание Его понять, привели женщину на грань сумасшествия и самоубийства. Она сама это сознает. Но интеллектуального выхода из такого места, действительно, нет. Здесь нужен подвиг веры.

Зачем?

Потому что любовь – обоюдная штука. Бог со своей стороны принес в нее что-то Свое: создал нас и нашу свободу, даровал нам этот мир, наделил нас способностью радоваться и любить, дал образы этой любви в наших близких, снабдил нас, наконец, своим словом – в Писании. Мы сами должны же что-то привнести и со своей стороны?!

А мы и не можем принести ничего соответствующего. Мы не можем смастерить Богу подарок. Наш подарок Ему мы можем найти только в собственном сердце и больше нигде. И начинается он с веры.

В Новом Завете не раз говорится, что Бог оправдывает (делает праведными) нас по своей милости (благодати) и по нашей вере. С Его стороны – великая милость, благодать. С нашей стороны – хотя бы слабая вера – Бог Сам ее потом укрепит и сделает большой. Но нельзя сказать, будто с нашей стороны – вообще ничего. Опять это была бы сказка про принужденную любовь: помоги нам вместо нас, без нас и против нас! Нет, мы не китайские болванчики, не заводные игрушки. Мы тоже созданы для любви. Начинается же она с веры.

Два простых шага к выходу из «ловушки»:

– отложить все обвинения к Богу, накрыв их одним простым и очевидным исповеданием: я не знаю, а Ты знаешь, я согласен понять все позже;

– сказать: я готов принять, что Ты не желаешь зла; ни мне, ни другим. Готов это принять, как первую рабочую гипотезу. Готов принять вопреки доводам богопротивников, только потому, что и они на самом деле, ничего не знают, как должно.

И если человек, страждущий человек, искренне сделает этот шаг, я верю и надеюсь, что будет ему ответ. Бог отвечает нам и вмешивается в нашу жизнь. Если бы этого не было, то и предложение мое о двух шагах на выход из ловушки было бы глупостью, и я бы глупости не предлагал.

«Красавица и чудовище» (или «Аленький цветочек»)

В разных народах живет эта прекрасная, с детства знакомая сказка.

Если ты уже сошел с ума или хочешь повеситься, то даже и в этом случае согласишься, что сказочная героиня, полюбившая и поцеловавшая доброе чудовище, поступила умно и правильно.

А я ведь на полном серьезе предлагаю вам повторить ее поступок. Не больше и не меньше!

Смотрите. Вот, мы оказались волею судеб (за себя ли или за близких) в палатах этого все еще прекрасного мира, где нам незримый Хозяин все-таки дает кусок хлеба, хотя бы, может, и не царский обед. Говорит с нами, не показываясь на глаза. (Вспомним, что наша Маша не обижается на Него за свою жизнь). Но когда мы верим нашим глазам и чувствам, испорченным пропагандой или легковерием, Хозяин представляется нам чудовищем. (Маша считает его чудовищем без всяких личных обид!)

И вот, считая Его чудовищем, мы продолжаем жить в Его доме и кормиться тем хлебом, что может нам подать только Он. Машинки свои мы научились делать, а пищу свою сами себе и в таком количестве, как захотим, сделать не можем. Только Бог выращивает и подает нам ее до сего дня. Мы пищу-то едим, а Подателя ее считаем чудовищем! Так ведь? Даже для гностиков – это правда.

Волею сказочного сюжета через какое-то время до красавицы доходит, что чудовище умеет любить и действительно любит ее. А еще далее, волею сюжета, она и сама целует чудовище и признается ему в любви. И в этот момент оказывается перед нею не чудовище, а прекрасный принц, в котором все ее счастье.

Ты доселе считал Бога чудовищем? Мифическим, или реальным – сейчас это даже все равно. Так вот, один поцелуй от всего сердца – и картина изменится полностью. Спадут чары. Конечно же, не Принц заколдован. С ним все нормально. Заколдован ты. Но один только шаг любви и веры разобьет чары и развеет их. И увидишь реальность, как она есть.

Маша в аду. Этот ад внутренний. Этот ад рожден человеческой фантазией о Боге, придумыванием чудовища на месте Бога. Но человек в этом сочиненном аду находится вполне реально. Однако и выход пока еще есть: поцеловать того, кого считаешь чудовищем. Поверив, что Он не таков.

Но тут мне скажут, кто сказку читал: так ведь красавица поцеловала умирающее от тоски чудовище! И эта его почти наступившая смерть психологически все и объясняет.

Погодите! Именно здесь и продолжается наша аналогия. Чтобы расколдовать нас, снять чары, окутавшие наше сердце, Бог сделал именно это!

Жертва умилостивления

Кто читал Евангелие, должен это узнать и вздрогнуть.

Христос умер за наши грехи. Он принес жертву умилостивления.

Люди, знающие о своих грехах, благодарят Его за жертву о своих грехах.

А может ли она помочь людям, способным думать только о грехах Бога перед ними? – В том-то и дело, что да!

Перестать быть Богом Бог не может. А сделать человека лично своим, войти в человеческую природу, стать человеком и прожить нашу жизнь – почему бы и нет?

Об этом и говорит нам Евангелие. Человеческую жизнь Бог во Христе прожил до самой смерти, и мучительной смерти ради нас.

Если ты виноват, ты грешник и понимаешь это, – то ради того, чтобы простить тебя.

Если ты считаешь виноватым только Бога, – то ради того, чтобы ты простил Бога. Бог наказал Себя – чтобы ты Его простил! Наказал Себя за мир, в котором существует боль, – тем, что понес эту самую боль, да еще и в самой большой степени. Можно прочесть и так.

В любом случае это было для того, чтобы примириться с нами.

Теперь можно подумать, кто же внес страдания в мир, Бог или человек. Но жертва Христова примиряет нас с Богом при любом решении!

Однажды апостол Павел написал следующие строки: Итак, мы – посланники от имени Христова, и как бы Сам Бог увещевает через нас; от имени Христова просим: примиритесь с Богом (2 Кор. 5, 20). Прочтем эти слова внимательно, имея в виду не наши грехи, а наши претензии к Богу. Примиритесь с Богом! – отложив эти претензии. Примиритесь с Богом\ – потому что наказания, которые вы хотели бы Ему выдумать, Он уже взял на Себя! Примиритесь с Богом\ – ибо сами не понесете тот ужасный конец земной жизни, который Он во Христе понес ради вас.

Когда вы простите Бога, вы сами увидите, о сколь многом вам надо просить прощения у Него! Но это будет завтра. А сегодня – примиритесь с Богом. Вы напрасно ругали и подозревали Его, напрасно боялись, сторонились и дичились. Напрасно унывали, подумывали о самоубийстве. Всем этим вы огорчали своего Творца и Искупителя, но сейчас признайте только, что на самом деле у вас не было к тому достаточных оснований.

Он принес жертву умилостивления. Примите эти слова хотя бы так, что эта жертва принесена лично вам, чтобы умилостивить ваше сердце.

И под конец лишь заметим, что, кроме христианства, ни в одной религии не предлагается нам примириться с Единым Сущим Богом вот таким путем. Как будто наши претензии к Нему уже приняты и наказание Им самим уже понесено добровольно.

Итак, сделайте этот шаг веры, если вы его еще в жизни не сделали. Без него выйти из ловушки, о которой пишет Маша, вам не удастся.

Второй адресат

Теперь скажем немного и сторонникам всеобщего восстановления.

Мы рассмотрели по ходу дела ключевые идеи классического апокатастазиса. Исходные их постулаты либо прямо языческие (как у Оригена), либо довольно спорные с точки зрения духовного опыта, как у Григория Нисского. Сам путь восстановления твари через отпущенную меру страданий тоже не добавляет Богу уважения, а потому не кажется правдоподобным.

Конечно, в современных релятивистских теориях апокатастазиса подправляют и ев. Григория. Дескать, не мучением будут исправлять злобствующую тварь, а просто ей дадут увидеть реальность, как есть, и она от этого вразумления признает Бога добрым. Наблюдая грешников на земле, я тоже пока не могу в это поверить, не могу себе представить, как такое возможно. Но при этом уважаю Божью тайну и Божью непостижимость.

Богословское пари напоследок

Однажды на форуме в сети я предложил трем сторонникам апокатастазиса такое пари.

Я написал своею рукою, что готов принять, если восстановление твари осуществится. За прощеного Ленина и прощеного дьявола я только прославлю Бога. Никак не стану препираться с Создателем. Может быть, в той будущей вечности у Бога есть какие-то иные пути для того, чтобы вызвать к Себе любовь, пути, неведомые нам сейчас. Это станет для меня лишним поводом прославить премудрость и благость Творца. И не считаю зазорным повторить это и теперь, в этой земной жизни.

Но теперь, – написал я тогда, – жду и от вас симметричного заявления. Что если и вы увидите Бога, у которого будет реальный вечный ад для Его ожесточенных противников, то в этом случае и вы прославите премудрость и благость Божию. Даже если там окажутся ваши родственники или друзья. И вы готовы это исповедание принести сейчас, в этой земной жизни.

Как вы думаете, что я получил в ответ?

Ни один из трех моих оппонентов на такое предложение не согласился. Снисходительно похлопали меня по плечу: мол, молодец парень, что согласен признать свое невежество. Что ж ты спорил, коль сам признаешь, что не уверен в своих аргументах? Говоришь, что не знаешь? А мы-то это знаем. Каким местом знаем – не твое дело. Знаем – и все.

Интересный вышел диалог, не правда ли?

И книжица теперь получилась вся такая же: здесь не знаем, тут не можем себе представить, там можем лишь предположить. Один только вывод мне достаточно ясен.

В суждении о таких материях, где невозможно опытное знание, нужно быть очень осторожным. Все-таки о вечных мучениях говорится в Писании очень много, даже если эти места по отдельности допускают переносное толкование. Ни разу не говорится прямо: ад не вечен, его насельники будут восстановлены. К тому же, почти никто из признанных учителей церкви не отстаивал идею апокатастазиса прямо, и она осуждена Пятым Вселенским собором. А аргументы у сторонников классического апокатастазиса довольно плохи, как мы имели случай убедиться.

Могли мы понять и то, что Бог не становится чудовищем, если не принуждает своих неистовых противников к любви. Да ведь и в этом случае нашелся бы бесенок, который воскликнет в последний момент: вот, Тиран! Он даже любить Себя заставил!

И вот, под конец такое настроение современных защитников этой идеи, которое мы видим. Они отнюдь не собираются предоставить Богу свободу, как Ему следует разобраться со своей тварью. Они предвидят Божие решение! Это уж точно должно настораживать.

От своих слов я не отказываюсь. Мы не знаем силы Божией, Бог может понимать Писание не так, как понимаем мы сейчас. У Него могут найтись неведомые нам средства, чтобы исправить и дьявола. Но могут и не найтись! А потому проповедовать сейчас эту идею у нас нет никаких серьезных оснований, а последствия такой усиленной проповеди вряд ли хорошо скажутся на нашем собственном духовном состоянии.

Ведь пока мы живем на земле. В относительном покое, в стазисе. Нам даны знания о Боге, доступные нам сейчас. Есть определенный замысел в том, чтобы мы принимали открытое нам прямо и спокойно, не надрывая свое понимание ни излишними аллегориями, ни неуклюжими увязками с эволюционными и гуманистическими теориями. Ни самовольными попытками показать Бога еще добрее, чем Он есть.

Поистине, нет ничего зазорного, аморального, алогичного (то есть, по-гречески, безумного), чтобы веровать в Бога и Христа Его по Писаниям! В согласии с исповеданием большинства отцов Церкви и Вселенских Соборов.

Литература

1. Григорий Нисский, св. О душе и воскресении// Догматические сочинения, т. 1. Краснодар, 2006

2. Деяния вселенских соборов. СПб. 1996 (репринт с неуказанного оригинального издания Казанской духовной академии) т. 3

3. Евсевий Памфил Церковная история. “Амфора” СПб. 2005.

4. Льюис К. С. “Расторжение брака” сетевое издание.

5. Мецгер Б. М. Канон Нового Завета М. изд. ББИ, 2006

6. Флоровский Г. В. прот. Восточные Отцы IV века Париж 1931, репринт М. 1992.

Content

Священник Тимофей Алферов
Апология церковной веры

Апология церковной веры

Предисловие

Глава 1 Вера и знание

Вариант пантеизма и материализма

Проклятые вопросы

Глава 2 Разумный, добрый, единственный

Я и не Я

Желательная сторона

Завел часы и ушел

А является ли Творец мира Высшим Богом?

Податель нравственных заповедей

Глава 3 Библейский Бог на фоне истории

Слушаем самозваных «прокуроров»

Попытки разрешения претензий

Начало библейского сюжета

Человек и грех

Всемирный потоп: Божия непоследовательность?

Надежда на вечность

Человеческий фактор в Библии

Бог и боги природные

Мифы о богах и о Боге

Народ Бога

Миссионерский компромисс

Компромисс Бога со злом?

Племенной Бог

Миссионерский компромисс в христианстве и исламе

Народная религия

Народная религия в форме государственной

Народная религия в трактовке римского права

Чудо в духовной эволюции Израиля

Альтернатива ханифов

Промежуточный итог о библейском Боге

Глава 4 Вечные воздаяния у библейского Бога

Личное и вечное

Беззаветное послушание

Египетский фактор

Молчание понемногу нарушается

Что же говорит книга Премудрости Соломона?

Умонастроения в Иудее времен Второго Храма

Священная первичность Писания

Глава 5 Явление Иисуса и становление христианства

Как обосновывается христианская вера?

От Основателя – ко всему зданию христианства

Эсхатология – двигатель миссии?

Оборотная сторона эсхатологии

Вновь о вечных воздаяниях

Константинова эпоха

«Исторический Константин» – искренний христианин

Провиденциальный аргумент

Библейский аргумент – вновь народная религия

Кто в большей мере «живет по Библии»?

Религиозная опора общества и государства

Проблема гонения на еретиков

А как тогда сами богословские вопросы?

Семена Логоса

Границы богословия

Идея «высокой церкви»

Вопрос о «великом инквизиторе»

Заключение

А пока-то стазис… маленькое рассуждение о большой вечности

Против правил

Добрый Бог с горящим адом

Всеобщее восстановление. Новозаветные основания

Ориген и Григорий Нисский

Свобода твари – корень зла. Но и добра тоже!

Чего не может Всемогущий?

Не любовь, а вечная любовь

Испытания не прошли

Мир страданий

Посмертные мучения

Испачканная веревка

Наказание исправит?

Покаяния хватит?

Виноватый Бог

Революционер

Домашние тираны Клайва Льюиса

Радикальный христианин

Гностик и язычник

Мучения внутренние

Родственники в аду

А почему бы их не убить?

Не убедить!

А выход – только верою!

«Красавица и чудовище» (или «Аленький цветочек»)

Жертва умилостивления

Второй адресат

Богословское пари напоследок

Литература