Сью Монк Кидд

Тайная жизнь пчел

Sue Monk Kidd

THE SECRET LIFE OF BEES

Copyright © Sue Monk Kidd Ltd., 2002

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

This edition published by arrangement with Viking, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

В коллаже на обложке использованы фотографии и иллюстрации:

Paradise studio, KatyArtDesign, moopsi, Pixel Robot, Sadovnikova Olga, Ant_art / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

Alina Briazgunova / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Мельник Э., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

«Сью Монк Кидд написала триумфальный роман о взрослении, о всеобщей человеческой потребности в любви».

– New Orleans Times-Picayune

«Глубокое погружение… Целый рой привлекательных женских персонажей, неизбитый сюжет и чудесный стиль».

– Publishers Weekly

«Кидд словно дала с собой целый пакет лакомств, и ты такая: “Ой, да я столько не съем!” – а потом слопала все до последней крошки в машине по пути домой».

– Entertainment Weekly

«Может быть, на свете действительно нет идеальных книг, но эту я закрыла с полной убежденностью, что нашла совершенство».

– Book magazine

«“Тайная жизнь пчел” доказывает, что семью можно обрести там, где меньше всего ожидаешь ее найти, – пусть не в собственном доме, а в том волшебном месте, где живет любовь. “Тайная жизнь пчел” – это дар, наполненный любовью».

– Луанн Райс

«Метафоры ошеломительны, персонажи реалистичны и настолько трогательны, что на глаза наворачиваются слезы».

– Library Journal

«Вам захочется проглотить эту книгу за один вечер. Сдерживайтесь! Прекрасный язык и идеальное повествование великолепно написанной истории заслуживают большего. [Она] достойна неторопливости и смакования».

– Southern Living

«Книга, достойная обсуждения».

– People

«Используя задушевную манеру мемуариста и удивительное чувство места, свойственное ей как южанке, Сью Монк Кидд написала историю о прощении для оставшегося без матери ребенка в каждом из нас».

– Шелби Хирон

«История об искуплении… которая обещает заполнить часть дыр, проделанных в нас жизнью».

– Virginian Pilot

«Сью Монк Кидд написала замечательный роман о матерях, дочерях и трансцендентной силе любви, одновременно мастерски освещая женский лик Бога».

– Конни Мэй Фаулер

«Обладая воображением таким же пышным и красочным, как и сам американский Юг, Сью Монк Кидд создает дивный материнский рай в этом суровом мире».

– Кристина Шварц

«Эти главы… танцуют на гранях “магического реализма”, того смешения чудесного и обыденного, которое способно украсить повествование ощущением чуда, – что и происходит в этой книге».

– Richmond Times-Dispatch

«Остается только удивляться тому, что эта трогательная, оригинальная и талантливая книга – первый роман автора. Он изумительно написан, силен, трогателен и юмористичен – и вкусно эксцентричен. Пожалуйста, прочтите его!»

– Джоанна Троллоп

«Сильная история… Еще до конца первой главы я успела сжаться от ужаса, поплакать и посмеяться. А еще я была заворожена и понимала, что мне придется проделать весь путь с Лили, ее милой опекуншей Розалин и чудесными “календарными сестрами”…»

– The State (Колумбия, Южная Каролина)

«Читать такие произведения – беспримесная радость».

– Time Out New York

Тайная жизнь пчел

Дебютный роман Сью Монк Кидд «Тайная жизнь пчел» больше ста недель входил в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс», был продан в США общим тиражом свыше шести миллионов экземпляров, по его мотивам был создан художественный фильм, отмеченный наградами, и мюзикл; кроме того, он был переведен на 36 языков. Ее второй роман «Русалочье кресло» был бестселлером номер один, по версии «Нью-Йорк таймс», по нему снят телефильм. Третий роман Кидд, «Изобретение крыльев», избранный для представления в «Книжном клубе Опры, версия 2.0», тоже стал первым номером в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс». Кидд является автором нескольких получивших признание критиков книг воспоминаний, в их числе «Танец дочери диссидента», революционная работа о религии и феминизме, и бестселлер «Нью-Йорк таймс» «Путешествие с гранатами», написанный совместно с дочерью, Энн Кидд Тейлор. Сью Монк Кидд живет в Северной Каролине.

Моему сыну Бобу,

а также Энн и Сэнди —

со всей любовью.

Благодарности

Я глубоко благодарна всем: моим агентам, Дженнифер Рудольф Уолш и Вирджинии Барбер, за изумительную поддержку и защиту этого романа. Моему редактору Памеле Дорман, чье блестящее руководство и вдумчивая работа имели решающее значение. Сотрудникам издательства Viking, которые старательно трудились ради этой книги, – Сюзан Петерсен Кеннеди, Клэр Ферраро, Нэнси Шеппард, Кэролин Коулберн, Луизе Браверман, Полу Словаку, Ли Батлер, Хэлу Фессендену, Карле Болт, Полу Бакли, Розанне Серра, Брюсу Гиффордсу, Морин Саджен, Энн Ма, Лоре Тисдел и всем сотрудникам отдела продаж, которые так меня поддерживали. Дейву и Дженис Грин, преданным пчеловодам с пасеки Pot o’Gold Honey Company в Хемингуэе, штат Южная Каролина, которые привели меня в свой мир пчел и оказали неоценимую помощь. Poets & Writers, Inc. за превосходную программу Writers Exchange, предоставившую мне такие важные и своевременные возможности в отношении этого романа. Nimrod, литературному журналу, опубликовавшему мой рассказ «Тайная жизнь пчел» (номер осень/зима 1993 года), на котором основана первая глава книги, дав мне то ободрение, в котором я нуждалась, чтобы развить эту историю в роман. Дебби Дэниел, писательнице и подруге, которая читала первые главы книги и делилась своими соображениями. Энн Кидд Тейлор, которая читала рукопись по мере написания и обеспечивала меня превосходными отзывами и помощью. Терри Хелвиг, Трише Синнотт, Керли Кларку, Кэролин Риверс, Сюзан Халл Уокер, Кэрол Граф, Донне Фармер и Линн Рейвенел – выдающимся женщинам, которые видели меня насквозь. Моей замечательной семье, которая так меня поддерживала, – Бобу, Энн, Скотту, Келли, Рокси, Бену, Максу, моим родителям (совершенно не похожим на родителей из этого романа). И, самое главное, моему мужу Сэнди, а причин для благодарности у меня больше, чем я смогу назвать.

Вступление

Августа сказала:

– А теперь послушай меня, Лили. Я скажу тебе кое-что и хочу, чтобы ты всегда это помнила. Договорились?

Ее лицо сделалось серьезным, сосредоточенным. Глаза смотрели на меня не моргая.

– Договорились, – ответила я, ощутив, как электрический разряд скользнул вдоль моего позвоночника.

– Мадонна – это не какое-то там волшебное существо вроде феи-крестной. Она – не статуя в «зале». Она – то, что внутри тебя. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Мадонна внутри меня, – послушно повторила я, совсем в этом не уверенная.

– Ты должна найти мать внутри себя. Все мы это делаем. Даже если у нас уже есть мать, нам все равно нужно найти внутри эту часть самих себя.

Глава первая

Царица пчел, со своей стороны, является объединяющей силой сообщества; если удалить ее из улья, рабочие пчелы очень быстро ощутят ее пропажу. Через пару часов или даже раньше они демонстрируют признаки, безошибочно указывающие на отсутствие матки.

«Человек и насекомые»

По вечерам я лежала в постели и смотрела представление: пчелы протискивались в щели в стене моей спальни и кружили по комнате, издавая характерный звук работающего пропеллера, звонкое ж-ж-ж-ж-ж, в такт которому гудела моя кожа. Я видела, как сияли в темноте их крылышки, точно хромированные, и чувствовала, как в моей груди нарастала тоска. Эти пчелы даже не искали цветы – они просто летали, чтобы почувствовать ветерок, и от этого зрелища сердце мое рвалось на части.

Днем я слышала, как они рыли ходы в стенах моей спальни – звук был, как у радиоприемника в соседней комнате, настроенного на статический шум, – и представляла, как стены превращаются в соты, текущие медом: подставляй язык да пробуй.

Эти пчелы появились летом 1964 года – тем летом, когда мне исполнилось четырнадцать и жизнь моя понеслась по совершенно новой орбите. Вот-вот, иначе и не скажешь – по совершенно новой орбите. Теперь, оглядываясь на то время, мне хочется сказать, что эти пчелы были посланы мне. Мне хочется сказать, что они явились мне, как архангел Гавриил явился Деве Марии, приведя события в движение. Знаю, знаю, это самонадеянно – сравнивать мою маленькую жизнь с жизнью Богородицы, но у меня есть причина полагать, что она не стала бы возражать; потом расскажу какая. А пока достаточно будет сказать, что вопреки всему, что произошло тем летом, я продолжаю питать к пчелам сердечную нежность.

1 июля 1964 года. Лежу в постели, дожидаясь появления пчел, и думаю о том, что сказала Розалин, когда я описала ей их ежевечерние визиты.

– Пчелы роятся перед смертью, – вот что сказала она.

Розалин работала у нас с тех пор, как умерла моя мать. Мой папочка – я называла его Ти-Рэй[1], слово «папочка» с ним никак не вязалось – сманил ее из персиковых садов, где она трудилась сборщицей урожая. У нее было большое круглое лицо, тело, расходившееся вниз от шеи этаким шатром, и кожа такая черная, что казалось, из нее сочилась сама ночь. Она жила одна в маленьком домике, укрытом в лесу неподалеку от нас, и каждый день приходила готовить, убирать и заменять мне мать. У Розалин никогда не было своих детей, так что в последние десять лет я была ее любимой подопытной морской свинкой.

Пчелы роятся перед смертью. У Розалин было полно таких завиральных идей, и обычно я не обращала на них внимания. Но сейчас я лежала и обдумывала ее слова, гадая, не по мою ли грядущую смерть прилетали пчелы. Честно говоря, эта мысль не сильно меня взволновала. Все эти пчелы до одной могли бы опуститься на меня, точно стайка ангелов, и зажалить до смерти, и это было бы не самым худшим из того, что могло случиться. Люди, которые думают, что хуже смерти ничего на свете нет, мало что понимают в жизни.

Моя мать умерла, когда мне было четыре года. Это был реальный жизненный факт, но если я заговаривала о нем, моих собеседников внезапно начинали страшно интересовать заусенцы и кожица на ногтях, а то и вовсе небесные дали, и они временно переставали меня слышать. Однако порой какая-нибудь добрая душа советовала: «Просто выброси это из головы, Лили. Это был несчастный случай. Ты ничего такого не хотела».

Тем вечером я лежала в постели и думала о том, как умру и буду с матерью в раю. Я встретила бы ее словами: «Мамочка, прости! Пожалуйста, прости!» – а она целовала бы меня до тех пор, пока у меня не потрескается кожа, и говорила бы, что я не виновата. Она говорила бы мне это все первые десять тысяч лет.

А следующие десять тысяч лет она причесывала бы мои волосы. Она возводила бы из них прекрасную башню, и весь народ на небесах бросал бы свои арфы, чтобы ею полюбоваться. Девочек, у которых нет матери, можно отличить по прическам. Мои волосы постоянно торчали сразу в одиннадцать разных сторон, а Ти-Рэй, естественно, отказывался покупать мне бигуди, так что весь год приходилось накручивать пряди на банки из-под виноградного сока, из-за чего у меня едва не началась хроническая бессонница. Сколько себя помню, мне всегда приходилось выбирать между приличной прической и крепким ночным сном.

По моим прикидкам, примерно четыре-пять столетий пришлось бы потратить на рассказ о том, какое это невероятное мучение – жить с Ти-Рэем. Злобным нравом он отличался круглый год, но становился особенно раздражительным летом, когда от рассвета до заката трудился в персиковых садах. Бо́льшую часть времени я старалась не путаться у него под ногами. Единственным живым существом, видящим от него ласку, была Снаут, охотничья собака. Он пускал ее спать в свою постель и чесал ей пузо всякий раз, как она переворачивалась на спину, заросшую проволочно-жесткой шерстью. Как-то раз Снаут на моих глазах опи́сала сапог Ти-Рэя, а он и глазом не моргнул.

Я не раз просила Бога сделать что-нибудь с Ти-Рэем. Он сорок лет ходил в церковь, да только добрее не становился. Казалось бы, Бог мог уже сделать из этого какие-то выводы.

Я пинком откинула одеяло. В комнате было абсолютно тихо; нигде ни одной пчелы. Я каждую минуту поглядывала на будильник, стоявший на тумбочке, и гадала, почему они задерживаются.

Наконец ближе к полуночи, когда мои веки уже почти смыкались, не выдержав напряжения, в углу зародился рокочущий шум, низкий и вибрирующий, почти такой же, какой издает тарахтящая кошка. Еще пара мгновений – и по стенам задвигались тени, точно брызги краски. Пролетая мимо окна, они попадали в полосу света, так что видны становились очертания крылышек. Этот звук нарастал в темноте, пока вся комната не начала пульсировать, пока сам воздух не ожил и не потяжелел от пчел. Они нареза́ли круги вокруг моего тела, превратив его в самый центр вихревого облака. Из-за пчелиного гудения я даже мыслей своих не слышала.

Я впивалась ногтями в ладони, пока вся кожа не покрылась вдавлинками. Если окажешься в помещении, полном пчел, то они вполне могут зажалить тебя до полусмерти.

Все же зрелище было потрясающее! И вдруг я поняла, что не вынесу, если не смогу никому это показать, пусть даже единственная живая душа поблизости – это Ти-Рэй. И если бы его по чистой случайности покусала пара сотен пчел… ну, жаль, но ничем не могу помочь.

Я осторожно выбралась из-под одеяла и метнулась сквозь пчелиную тучу к двери. Забежав в спальню Ти-Рэя, стала будить его, тыкая одним пальцем в плечо. Поначалу тихонько, потом все смелее и сильнее, пока мой палец не начал вонзаться в его плоть, и я мельком подивилась ее жесткости.

Ти-Рэй вскочил с постели. На нем не было ничего, кроме трусов. Я потащила его к своей комнате, и он по дороге рычал, что я пожалею, если причина пробуждения окажется менее серьезной, чем, скажем, пожар в доме, а Снаут заливалась лаем, словно мы шли охотиться на голубей.

– Пчелы! – выкрикнула я. – У меня в комнате целый рой пчел!

Но когда мы распахнули дверь, пчелы снова исчезли в стене, словно догадались, что идет Ти-Рэй, и не хотели метать перед ним бисер, демонстрируя фигуры высшего пилотажа.

– Разрази меня гром, Лили, это не смешно!

Я осмотрела стены. Залезла под кровать и, шаря там, мысленно молилась о том, чтобы в пыли и пружинах нашлась хоть одна пчелка.

– Они были здесь, – упрямо сказала я. – Летали повсюду.

– Ага, и вместе с ними богом проклятое стадо буйволов, да-да!

– Прислушайся, – попросила я. – Ты услышишь, как они жужжат.

Он прислонился ухом к стене с напускной серьезностью.

– Не слышу никакого жужжания, – сказал он и выразительно покрутил пальцем у виска. – Наверное, они вылетели из тех часов с кукушкой, которые у тебя вместо мозгов. Вот только разбуди меня еще раз, Лили, и я достану крупу, поняла меня?

Стояние на крупе было родом наказания, додуматься до которого мог только Ти-Рэй. Я тут же захлопнула рот.

И все же я не могла просто взять и забыть об этом – о том, что Ти-Рэй думает, будто я настолько отчаялась, что даже придумала нашествие пчел, лишь бы добиться его внимания. Вот так у меня и появилась хитроумная идея: наловить полную банку этих самых пчел, предъявить ее Ти-Рэю и сказать: «Ну, кто тут что выдумывает?»

Моим первым и единственным воспоминанием о матери был день, когда она умерла. Я долгое время пыталась представить ее до этого дня, хоть малость какую – например, как она укладывает меня спать, читает о приключениях дядюшки Уиггли или в морозное утро развешивает мое белье у комнатного обогревателя. Да я была бы рада даже вспомнить, как она обламывает ветку форзиции и стегает меня по ногам!

Умерла она 3 декабря 1954 года. Печь в тот день раскалила воздух настолько, что мать стянула с себя свитер и стояла в одной рубашке с коротким рукавом, дергая ручку окна в спальне, намертво залипшего в раме из-за краски.

Наконец она сдалась и сказала:

– Что ж, ладно, тогда просто угорим здесь к чертовой матери, да и все!

Волосы у нее были черные и густые, крупными кудрями обрамляли лицо – лицо, которое я никак не могла увидеть в своем воспоминании ясно, несмотря на резкую отчетливость всего остального.

Я потянулась к ней, и она подняла меня на руки, ворча, что я слишком большая девочка, чтобы вот так меня держать; но все равно обняла. В тот же миг, когда я оказалась в ее объятиях, меня окутал ее запах.

Этот аромат, резковатый, как запах корицы, запал мне в душу навсегда. Одно время я регулярно наведывалась в «Сильван Меркантиль» и перенюхивала все бутылочки с духами, какие там были, пытаясь найти мамин запах. Каждый раз, когда я туда приходила, продавщица парфюмерного отдела строила удивленную мину, восклицая: «Господи ты боже мой, смотрите, кто пришел!» Как будто это не я была там всего неделю назад и не я прошлась по всему ряду бутылочек. Shalimar, Chanel No. 5, White Shoulders…

Я спрашивала ее: «Что-нибудь новенькое есть?»

Новенького никогда не было.

Так что для меня стало настоящим потрясением, когда я услышала этот аромат у своей учительницы в пятом классе, а она сказала, что это всего-навсего самый обыкновенный кольдкрем.

В тот день, когда умерла моя мать, на полу, как раз возле заклинившего окна, стоял раскрытый чемодан. Она сновала между ним и шкафом-чуланом, бросая в него то одну свою вещичку, то другую, даже не заботясь их сложить.

Я пошла вслед за ней в чулан и пролезла под подолами платьев и штанинами брюк в темноту, к пыльным катышкам и трупикам мотыльков, к сапогам Ти-Рэя, к которым навсегда пристали садовая грязь и гниловатый персиковый душок. Сунула руки в белые туфли на высоком каблуке и хлопнула подметками друг о друга.

Пол чулана подрагивал всякий раз, когда кто-то поднимался по лестнице под ним, и по этому подрагиванию я поняла, что к нам идет Ти-Рэй. Над головой я слышала шум движений матери, срывавшей вещи с плечиков, шелест одежды, лязг проволоки о проволоку. Скорее, бормотала она.

Когда его сапоги протопали в комнату, она коротко вздохнула, и воздух вырвался из ее груди так, будто легкие внезапно что-то стиснуло. Это последнее, что запечатлелось в моей памяти с идеальной отчетливостью, – ее выдох опускается на меня, паря, точно крохотный парашютик, и пропадает без следа среди груд обуви.

Я не помню, что́ они говорили, помню только ярость их слов и то, как сам воздух, казалось, кровоточил и покрывался рубцами. Впоследствии, когда я вспоминала их ссору, они ассоциировались у меня с птицами, оказавшимися внутри запертой комнаты, бросавшимися грудью на окна, стены, друг друга. Я попятилась, забираясь глубже в чулан, ощущая во рту собственные пальцы и их вкус – вкус туфель, вкус босых ног.

Когда меня оттуда выволокли, я не сразу поняла, чьи руки меня тащат, а потом оказалась в материнских объятиях, вдыхая ее запах. Она пригладила мне волосы, сказала: «Не волнуйся…» – но не успела договорить, как меня выдрал из ее рук Ти-Рэй. Донес до двери и выставил в коридор.

– Иди к себе в комнату, – велел он.

– Я не хочу! – закричала я, пытаясь протиснуться мимо него обратно, туда, где была она.

– Убирайся в свою треклятую комнату! – заорал он и отпихнул меня.

Я отлетела, ударилась о стену, потом упала вперед, на руки и колени. Подняв голову, глядя мимо него, я видела, как она бежит вперед. Бежит к нему и кричит:

– Не трогай ее!

Я сжалась в комок на полу у двери и смотрела на них сквозь толщу воздуха, который казался мне исцарапанным. Я видела, как он схватил ее за плечи и стал трясти. Ее голова болталась туда-сюда. Я видела, как побелела у него губа.

А потом – хотя с этого момента в моих воспоминаниях все начинает мутиться – она отшатнулась от него и бросилась в чулан, прочь от его загребущих ручищ, пытаясь нашарить что-то на полке.

Увидев в ее руке пистолет, я побежала к ней, спотыкаясь, падая, желая спасти ее, спасти нас всех.

И тут время складывается как карточный домик. Все остальное хранится в моей голове кусками, четкими, но бессвязными. Как пистолет блестит в ее руке словно игрушечный. Как он выхватывает пистолет и размахивает им. Пистолет на полу. Наклоняюсь, чтобы подобрать его. Грохот, который взрывается вокруг нас.

Вот что я знаю о себе. Мама была всем для меня. И я отняла ее у себя.

Мы с Ти-Рэем жили на подступах к южнокаролинскому городку Сильван с населением в 3100 человек. Ларьки с персиками да баптистские церквушки – вот и весь городок.

У въезда на нашу ферму стоял большой деревянный щит, на котором самой отвратной оранжевой краской, какую вы только видели в своей жизни, были намалеваны слова «Персиковая компания Оуэнса». Я эту вывеску ненавидела. Но она была еще ничего по сравнению с гигантским персиком, водруженным на шестифутовый[2] шест у ворот. Все в нашей школе величали его Большой попой, и это я еще смягчаю формулировку. Телесный цвет, не говоря уже о ложбинке посередине, придавал ему потрясающее сходство с человеческими «тылами». Розалин говорила, что так Ти-Рэй показывает задницу всему миру. Что ж, в этом был весь Ти-Рэй.

Он не пускал меня ни к подружкам с ночевкой, ни на танцы, что меня не особенно волновало, поскольку меня все равно не приглашали ни туда, ни туда. Но он точно так же отказывался возить меня в городок на футбольные матчи, митинги или субботнюю мойку машин, организованную Бета-клубом[3]. Ему было плевать на то, что я хожу в одежде, которую сшила себе сама на уроках домоводства, в хлопчатобумажных блузках в цветочек с криво пришитыми молниями и юбках ниже колена – в такие обычно рядились только девочки из семей пятидесятников. С тем же успехом я могла носить на спине табличку: не популярна и никогда не буду.

Я не отказалась бы от любой помощи, какую могла предложить мне мода, ибо ни одна живая душа на свете ни разу не сказала мне: «Лили, ты такая красивая девочка!» – если не считать мисс Дженнингс из нашей церкви, которая была слепа как крот.

Я придирчиво рассматривала свое отражение в зеркале, витринах магазинов, экране телевизора, когда он был выключен, пытаясь как-то исправить свою внешность. Волосы у меня были черные, как у матери, но по сути представляли собой воронье гнездо из непокорных вихров. А еще меня беспокоил слишком маленький подбородок. Я раньше думала, что он отрастет сам – так же как появилась грудь; но ничего такого не случилось. Вот глаза у меня были красивые: как тогда говорили, глаза Софи Лорен. Но все равно, даже тех парней, которые зачесывали волосы в «утиный хвост» и заливали их лаком, а в нагрудном кармане рубашки носили расческу, не тянуло ко мне, несмотря на то, что они были не из богатеньких.

Все, что было у меня ниже шеи, обрело формы, – но этой своей частью я пощеголять не могла. В те времена было модно носить двойки[4] из кашемира и клетчатые юбки до середины бедра, но Ти-Рэй говорил, что скорее ад превратится в ледяной каток, чем я в таком виде выйду из его дома. Я что, хочу забеременеть, как Битси Джонсон, у которой юбчонка едва задницу прикрывает? – говорил он. Как он узнал о Битси, одному богу известно, но насчет ее юбок это была чистая правда и насчет ребенка тоже. Прискорбное совпадение – вот и все.

Розалин разбиралась в моде еще хуже Ти-Рэя. Когда было холодно, Господи-Боже-помоги-мне, она заставляла меня поддевать под мои пятидесятнические платья длинные рейтузы.

Ничто на свете не выводило меня так из себя, как кучки шепчущихся девчонок. Шепотки эти затихали, стоило мне пройти мимо. Тогда я начинала отковыривать с тела запекшиеся корочки, а когда таковых не находилось, грызла кожу вокруг ногтей, пока пальцы не превращались в кровоточащий кошмар. Я так беспокоилась о том, хорошо ли выгляжу и правильно ли себя веду, что мне то и дело чудилось, будто я разыгрываю роль какой-то девочки на сцене, а не являюсь ею на самом деле.

Я была уверена, что передо мной забрезжил реальный шанс, когда прошлой весной решила записаться в «школу очарования» при женском клубе. Занятия в школе предполагалось вести по пятницам, во второй половине дня, в течение шести недель. Но меня не взяли, потому что у меня не было ни матери, ни бабушки, ни даже какой-никакой тетушки, – ах, кто же будет вручать мне белую розу на выпускной церемонии? Розалин этого сделать не могла – это было против правил. Я рыдала, пока меня не вырвало в раковину.

– Ты и так достаточно очаровательна, – заявила Розалин, вымывая рвоту из раковины. – И нечего тебе ходить во всякие школы для спесивых дур, чтобы обзавестись очарованием.

– Нет, надо! – заартачилась я. – Там учат всему! Как ходить и поворачиваться, что делать со щиколотками, когда опускаешься в кресло, как садиться в машину, разливать чай, снимать перчатки…

Розалин фыркнула сквозь плотно сжатые губы.

– Боже милосердный, – пробормотала она.

– … составлять букеты, разговаривать с мальчиками, выщипывать пинцетом брови, брить ноги, наносить губную помаду…

– А блевать в раковину там не учат? Не учат, как делать это очаровательно? – перебила она.

Иногда я от души ее ненавидела.

Утром после той ночи, когда я разбудила Ти-Рэя, Розалин стояла в дверях моей комнаты и наблюдала, как я гоняюсь за пчелой, держа в руках стеклянную банку. Она так выпятила губу, что видна была маленькая, розовая, как рассвет, полоска во рту.

– Что ты задумала делать с этой банкой? – спросила она.

– Наловлю пчел, чтобы показать Ти-Рэю. Он считает, что я все придумала.

– Боже, дай мне сил!

Розалин лущила масляные бобы на веранде, и пот поблескивал на завитках волос вокруг ее лба. Она оттянула перед платья, давая воздуху доступ к груди, большой и пухлой, как диванные подушки.

Пчела села на карту штата, прикрепленную кнопками к стене. Я смотрела, как она ползет вдоль побережья Южной Каролины по Живописному шоссе, 17. Потом грохнула горлышком банки о стену, поймав насекомое где-то между Чарльстоном и Джорджтауном. Когда я пропихнула крышку между горлышком банки и стеной, пчела сорвалась в штопор, снова и снова бросаясь на стекло со щелчками и хлопками, напоминавшими удары градин, которые порой колотили в окна.

Я как могла украсила банку ворсистыми лепестками, густо обсыпанными пыльцой, и натыкала гвоздем более чем достаточно дырочек в крышке, поскольку, как мне было известно, любой человек может однажды вернуться в этот мир тем самым существом, которое убил.

Проделав все это, я подняла банку до уровня носа.

– Ну-ка, погляди, как она бьется, – окликнула я Розалин.

Когда она ступила в комнату, ее аромат подплыл ко мне, темный и пряный, как жевательный табак, который она клала за щеку. В руке у нее была плевательница – кувшинчик с горлышком не шире монеты и с ручкой, в которую она просовывала палец. Я смотрела, как Розалин прижала его к подбородку, ее губы округлились и вытянулись точно бутон, а потом она сплюнула в сосуд струйку черной жижи.

Она присмотрелась к пчеле и покачала головой.

– Если она тебя ужалит, не беги ко мне плакаться, – сказала она. – Мне и дела до тебя не будет.

Это была ложь.

Я единственная знала, что, несмотря на всю ее резкость, сердце у нее было нежнее цветочного лепестка, и любила она меня сверх всякой меры.

Я поняла это только в восемь лет, когда она купила мне в магазине раскрашенного к Пасхе цыпленка. Я обнаружила его в углу цыплячьего загончика, он был цвета темного винограда и рыскал вокруг печальными маленькими глазенками, ища свою мать. Розалин позволила мне забрать его домой и выпустить прямо в гостиную, где я высыпала для него на пол целую коробку овсяных хлопьев, а она и слова не сказала.

Цыпленок уделал весь дом капельками помета в сиреневую полоску – наверное, от краски, насквозь пропитавшей его хрупкий организм. Мы только-только начали подтирать их, и тут в дом ворвался Ти-Рэй, грозясь сварить из него суп на ужин и уволить Розалин за то, что она такая «дура». Он принялся было ловить цыпленка своими ручищами, черными от тракторного масла, но Розалин встала у него на пути, незыблемая как скала.

– Есть в этом доме вещи и похуже цыплячьего дерьма, – сказала она и смерила его взглядом с ног до головы. – Ты к этой мелочи не прикоснешься!

Его сапоги уныло шаркали, пока он брел прочь по коридору. Я подумала: она меня любит, – и это был первый раз, когда мне в голову пришла такая завиральная идея.

Возраст Розалин был тайной за семью печатями, поскольку свидетельства о рождении у нее не было. Годом своего рождения она называла то 1909, то 1919 год – в зависимости от того, насколько старой чувствовала себя в данный момент. Вот насчет места она была уверена: это был Макклелланвиль, штат Южная Каролина, где ее мама плела корзины из сахарного тростника и торговала ими у обочины дороги.

– Прямо как я торгую персиками, – сказала я ей.

– Тебе и не снилось так торговать, – фыркнула она. – У тебя же нет семерых детей, которых ты кормишь со своей торговли.

– У тебя что, шестеро братьев и сестер?!

Я-то думала, у нее на целом свете никого нет, кроме меня.

– Было шестеро, да, но я знать не знаю, где хоть один из них.

Она выгнала мужа из дома через три года после того, как они поженились. За пьянство.

– Если б его мозги да пичуге какой, та пичуга летала бы хвостом наперед, – говаривала она.

Я часто гадала, что делала бы та пичуга, будь у нее мозги Розалин. И решила, что половину времени она бы гадила людям на голову, а другую половину насиживала брошенные кладки в чужих гнездах, широко растопыривая крылья.

В одних моих фантазиях она была белой, выходила замуж за Ти-Рэя и становилась моей настоящей матерью. В других фантазиях я была негритянкой-сиротой, которую она нашла на кукурузном поле и удочерила. Время от времени я воображала, как мы живем в какой-нибудь другой местности, вроде Нью-Йорка, где она смогла бы меня удочерить, и при этом мы обе могли бы сохранить свой природный цвет кожи.

Мою мать звали Деборой. Я думала, что это самое красивое имя, какое мне приходилось слышать в своей жизни, хоть Ти-Рэй и отказывался его произносить. Если же его произносила я, у него делался такой вид, будто он сейчас пойдет прямо на кухню и кого-то там прирежет. Однажды я спросила у него, когда ее день рождения и какую глазурь на торте она предпочитала. Он велел мне заткнуться, а когда я задала тот же вопрос во второй раз, схватил банку ежевичного варенья и швырнул ее о кухонный буфет. И по сей день на этом буфете красовались синие пятна.

Однако мне все же удавалось выудить из него кое-какие обрывки сведений. Например, что моя мать похоронена в Виргинии, откуда были родом ее родители. Я разволновалась, когда услышала это, думая, что смогу найти там свою бабушку. Нет, сказал он мне. Ее мать умерла давным-давно от естественных причин. Однажды он наступил в кухне на таракана и потом рассказал мне, что моя мать часами выманивала из дома тараканов, прокладывая дорожки из кусочков маршмеллоу и крошек от печенья. Что она становилась совершенно чокнутой, когда речь шла о спасении насекомых.

Тоска по ней просыпалась во мне по самым неожиданным поводам. Например, из-за спортивного лифчика. Кого мне о нем расспрашивать? И кто, кроме матери, мог бы понять, как важно отвезти меня на отбор в команду юных болельщиц? Могу сказать вам совершенно точно, Ти-Рэй этого не понимал. Но знаете, когда я тосковала по ней сильнее всего? В тот день, когда мне исполнилось двенадцать и я проснулась с пятном цвета розового лепестка в трусах. Я так гордилась этим цветочком, а показать его не могла ни одной живой душе, кроме Розалин.

Вскоре после этого я нашла на чердаке бумажный пакет, скрепленный у горловины степлером. Внутри обнаружились последние следы, оставленные моей матерью.

Там была фотография женщины, стоящей перед старой машиной, улыбающейся, в светлом платье с подплечниками. Выражение ее лица словно предостерегало: «Не смей брать в руки эту фотографию», – но видно было, что она хочет, чтобы ее взяли. Вы не представляете, какую историю я прочитала по этой фотографии! Как она ждала у автомобильного бампера – не очень-то терпеливо – прихода своей любви.

Я положила эту фотографию рядом со своей, сделанной в восьмом классе, и стала придирчиво сверять их, выискивая все возможные сходства. У нее тоже оказался слишком маленький подбородок, но, несмотря на это, она была хороша собой, лучше среднего, и это вселило в меня искреннюю надежду на будущее.

В том же пакете лежала пара белых бязевых перчаток, чуть пожелтевших от времени. Вынув их, я подумала: здесь, внутри, были ее руки. Сейчас это кажется мне глупостью, но как-то раз я набила эти перчатки ватными шариками и всю ночь проспала с ними в обнимку.

Но самым таинственным предметом в пакете была маленькая деревянная иконка – образ Марии, матери Иисуса. Я узнала ее, несмотря на то что кожа ее была черна, лишь на тон светлее, чем у Розалин. Мне казалось, что кто-то вырезал фотографию этой чернокожей Марии из книжки, наклеил на отшлифованную дощечку примерно двух дюймов[5] в поперечнике и покрыл лаком. На обороте рука неизвестного вывела: «Тибурон, Ю.К.».

Уже два года я хранила эти вещи в жестяной коробке, зарыв ее в саду. Там, в длинном туннеле между деревьями, было одно особенное место, о котором не знал никто, даже Розалин. Я стала ходить туда раньше, чем научилась завязывать шнурки. Поначалу это было просто укромное убежище, где я пряталась от Ти-Рэя и его злобы или от воспоминаний о том дне, когда разрядился пистолет. Но потом я стала ускользать туда, после того как Ти-Рэй заваливался спать, чтобы просто полежать в тишине и покое под деревьями. Это был мой клочок земли, мой личный закуток.

Я сложила ее вещи в жестяную коробку и однажды поздним вечером при свете фонарика закопала там, поскольку держать ее у себя в комнате, даже задвинув подальше в ящик стола, было страшно. Я боялась, что Ти-Рэй может подняться на чердак, обнаружить, что ее вещи пропали, и в поисках этого пакета перевернуть всю мою комнату вверх дном. Мне и думать не хотелось, что он со мной сделает, если обнаружит их спрятанными среди моих вещей.

Время от времени я ходила в свое тайное место и откапывала коробку. Ложилась на землю там, где деревья смыкались надо мной, натягивала ее перчатки, улыбалась ее фотографии. Изучала надпись «Тибурон, Ю.К.» на обороте иконки с чернокожей Марией, необычный наклон букв и гадала, что это за место такое. Однажды я поискала его на карте, и оказалось, что до Тибурона не больше двух часов езды. Может быть, моя мать жила там и купила эту картинку? Я всегда обещала себе, что когда-нибудь, когда стану достаточно взрослой, поеду туда на автобусе. Я хотела побывать везде, где когда-либо бывала она.

После утра, занятого ловлей пчел, я провела день в ларьке на шоссе, торгуя персиками Ти-Рэя. Для девочки не придумать летней работы тоскливее, чем торчать на обочине в коробке с тремя стенами под плоским железным навесом. Я сидела на ящике из-под кока-колы, смотрела, как мимо проносятся пикапы, и травилась выхлопными газами вперемешку со скукой. Обычно четверг был «большим персиковым днем», когда женщины готовились печь воскресные коблеры[6], но сегодня никто у ларька не останавливался.

Ти-Рэй не позволял мне брать с собой книги. Даже если удавалось унести какую-нибудь книжку тайком, к примеру «Потерянный горизонт»[7], спрятав ее под блузкой, кто-нибудь вроде миссис Уотсон с соседней фермы, встретив Ти-Рэя в церкви, непременно докладывал: «Видела я вашу дочку в персиковом ларьке: она читала, ничего вокруг не замечая. Вы должны ею гордиться». А он потом норовил прибить меня до полусмерти.

Да что это за человек такой, который против чтения? Наверное, он боялся, как бы чтение не заронило мне в голову мысль об учебе в колледже, что он считал пустой тратой денег применительно к девушкам, даже если они – как я, к примеру – получали высший балл на экзамене по словесности. Математика – это да, дело иное, но нельзя же быть умницей сразу во всем.

Я была единственной школьницей, которая не стенала и не роптала, когда миссис Генри задавала нам очередную пьесу Шекспира. Ну, если честно, я притворялась, что стенаю вместе со всеми, но внутренне испытывала такой же трепет, как если бы меня выбрали «персиковой королевой» Сильвана.

Вплоть до появления миссис Генри я полагала, что колледж парикмахеров и визажистов будет потолком моей возможной профессиональной карьеры. Я изучала ее лицо. И как-то раз предложила сделать французский пучок, который, на мой взгляд, очень бы ей подошел. На что она ответила (цитирую дословно): «Брось, Лили, ты оскорбляешь свой прекрасный интеллект! Ты вообще представляешь, насколько ты умна? Ты могла бы преподавать или писать настоящие книги. Колледж парикмахеров! Я тебя умоляю!»

Мне потребовалось не меньше месяца, чтобы оправиться от потрясения, вызванного новыми жизненными перспективами. Вы же знаете, как взрослые любят спрашивать: «Итак… Кем ты будешь, когда вырастешь?» Передать вам не могу, до какой степени я ненавидела этот вопрос. Но теперь вдруг я пристрастилась по собственному почину рассказывать людям – людям, которые и знать этого не хотели, – что я планирую преподавать или писать настоящие книги.

Я стала собирать коллекцию собственных сочинений. Одно время во всем, что я писала, фигурировали лошади. После того как мы в классе прошли Ральфа Уолдо Эмерсона, я написала «Мою нравственную философию», которая задумывалась как начало книги, но осилила только три страницы. Миссис Генри сказала, что мне нужно дожить хотя бы до четырнадцати лет, прежде чем у меня появится своя философия.

Она заявила, что моя единственная надежда на будущее – это стипендия, и на лето давала мне читать свои личные книги. Каждый раз, как я открывала какую-нибудь из них, Ти-Рэй фыркал: «Кем ты себя возомнила – Юлием Шекспиром?» Этот человек был искренне уверен, что именно так звали Шекспира, и если вы думаете, что мне следовало его поправить, то вы ничего не знаете об искусстве выживания. Еще он называл меня Мисс-Сопливый-Нос-В-Книжке, а иногда Мисс-Эмили-Большая-Больная-Голова. Ти-Рэй имел в виду Эмили Дикинсон, но, опять же, есть вещи, которые просто необходимо пропускать мимо ушей.

В персиковом ларьке, если не было книжки, я часто проводила время за стихосложением, но в тот бесконечно тягучий день мне не хватало терпения рифмовать слова. Я просто сидела и думала, как ненавижу этот персиковый ларек, как абсолютно всей душой я его ненавижу.

Накануне того дня, когда я пошла в первый класс, Ти-Рэй застал меня в персиковом ларьке. Я бездумно ковыряла гвоздем один из его персиков.

Он шел ко мне, сунув большие пальцы рук в карманы; глаза его были сощурены от солнца настолько, что казались полузакрытыми. Я смотрела, как его тень скользит по земле и сорнякам, и думала, что он пришел наказать меня за испорченный персик. Я даже не понимала, зачем это сделала.

Но вместо этого он сказал:

– Лили, завтра ты идешь в школу, так что тебе нужно кое-что узнать. О твоей матери.

На миг все умолкло и застыло, словно ветер умер, а птицы перестали летать. Когда он присел на корточки передо мной, мне показалось, что я провалилась в жаркую тьму и не могу выбраться.

– Пора тебе узнать, что с ней случилось, и я хочу, чтобы ты услышала это от меня. Не от людей, которые болтают всякое-разное.

Мы никогда об этом не разговаривали, и меня вдруг пробрало дрожью. Воспоминание о том дне возвращалось ко мне в самые неожиданные моменты. Заклинившее окно. Ее запах. Звяканье вешалок. Чемодан. То, как они ссорились и кричали. А главное – пистолет на полу, тяжесть в ладони, когда я его подняла.

Я знала, что взрыв, который я слышала в тот день, убил ее. Этот звук до сих пор порой пробирался мне в голову и каждый раз заставал врасплох. Иногда мне казалось, что, когда я держала пистолет в руках, никакого звука вообще не было, будто он раздался позже. Но в другие моменты, когда я сидела в одиночестве на заднем крыльце, скучая и маясь бездельем, или изнывала у себя в комнате в дождливый день, я чувствовала, что это я была его причиной. Когда я подняла пистолет, звук разорвал комнату и продырявил наши сердца.

Это было тайное знание, которое выскакивало на поверхность и ошарашивало меня. Я пускалась бежать – даже если шел дождь, я все равно бежала – вниз по холму к своему секретному месту в персиковом саду. Ложилась там прямо на землю, она меня успокаивала.

И вот теперь Ти-Рэй загреб горсть земли и позволил ей просыпаться между пальцами.

– В тот день, когда твоя мать умерла, она наводила порядок в чулане, – сказал он.

Я не могла объяснить странный тон его голоса, неестественное его звучание, словно он вдруг стал – почти, да не совсем – добрым.

Наводила порядок в чулане. Я никогда не задумывалась о том, что́ моя мать делала в последние минуты своей жизни, почему она была в чулане, из-за чего они ссорились.

– Я помню, – сказала я. Мой собственный голос показался мне тоненьким и далеким, словно доносился из муравьиной норки в земле.

Его брови поехали вверх, и он подался ближе ко мне. Его растерянность выдали только глаза.

– Ты – что?

– Я помню, – повторила я. – Вы кричали друг на друга.

Его лицо закаменело.

– Точно помнишь? – спросил он.

Его губы побелели – тот самый признак, которого я всегда остерегалась. Я попятилась.

– Черт побери, да тебе было-то всего четыре года! – заорал он. – Ты сама не знаешь, что ты там помнишь!

В последовавшем за этой вспышкой молчании я подумывала было соврать ему, сказать: Беру свои слова обратно. Я ничего не помню. Расскажи мне, что случилось. Но во мне волной поднялась мощная потребность, которая копилась так долго – потребность поговорить об этом, высказать все вслух.

Я уставилась на свои туфли, на гвоздь, который уронила, когда увидела, что он приближается.

– Там был пистолет.

– Иисусе, – пробормотал он.

Он долго-долго смотрел на меня, потом подошел к большим корзинам, составленным друг на друга в задней части ларька. Простоял там с минуту, сжимая кулаки, потом повернулся и вышел обратно на свет.

– Что еще? – спросил он. – А ну, рассказывай немедля, что еще ты знаешь!

– Пистолет был на полу…

– И ты подобрала его, – перебил он. – Полагаю, это ты помнишь.

Звук взрыва эхом пронесся в моей голове. Я бросила взгляд в сторону персикового сада, испытывая страстное желание сорваться с места и убежать.

– Я помню, как подобрала его, – сказала я. – Но ничего больше.

Он наклонился, взял меня за плечи и легонько встряхнул:

– Ты больше ничего не помнишь? Ты уверена? Давай подумай!

Я так долго молчала, что он наклонил голову набок и с подозрением уставился на меня.

– Нет, сэр, это все.

– Слушай меня, – велел он, впиваясь пальцами в мои предплечья. – Мы ссорились, как ты и сказала. Мы сначала тебя не видели, потом повернулись, а ты уже стоишь и держишь пистолет. Ты подобрала его с пола. А потом он просто выстрелил.

Он отпустил меня и засунул руки глубоко в карманы. Я слышала, как он звенит в них ключами и мелочью. Мне так захотелось ухватиться за его ногу, ощутить, как он наклоняется и поднимает меня, прижимает к груди! Но я не могла пошевелиться, и он тоже не мог. Он смотрел в какую-то точку поверх моей головы. В какую-то точку, которую изучал со всем возможным тщанием.

– Полицейские задавали много вопросов, но это был просто ужасный несчастный случай. Так бывает. Ты не хотела этого делать, – сказал он мягко. – Но если кому-то станет интересно, вот как оно было на самом деле.

А потом он развернулся и двинулся обратно в сторону дома. Сделал всего несколько шагов и обернулся:

– И больше не ковыряй гвоздем мои персики!

Было уже больше шести вечера, когда я, не продав за весь день ни единого персика, пришла домой из ларька и обнаружила Розалин в гостиной. Обычно к этому времени она уже уходила домой, но сейчас сражалась с антенной на телевизоре, пытаясь что-то сделать со «снегом» на экране. Президент Джонсон то появлялся, то исчезал, теряясь в метели помех. Я ни разу не видела, чтобы Розалин настолько заинтересовалась телепрограммой, что была готова тратить ради нее силы.

– Что случилось? – спросила я. – Атомную бомбу сбросили?

С тех пор как мы в школе начали отрабатывать порядок действий при бомбардировке, я не могла не думать о том, что мои дни сочтены. Все строили противорадиационные убежища на заднем дворе, запасали воду в канистрах, готовились к концу света. Тринадцать моих одноклассников выбрали для самостоятельной работы по естествознанию макеты противорадиационных укрытий, и это показывает, что беспокоилась не только я. Мы были одержимы мистером Хрущевым и его ракетами.

– Нет, бомбу никто не взрывал, – покачала она головой. – Слушай, иди сюда, может быть, у тебя получится наладить телевизор.

Ее кулаки, упертые в бока, почти исчезли в щедрой плоти.

Я накрутила на усы антенны фольгу. Экран прояснился достаточно, чтобы можно было разобрать президента Джонсона, как раз занимавшего место за столом. Со всех сторон его окружали какие-то люди. Президент не вызывал у меня особых симпатий: мне не нравилось, как он трепал за уши своих биглей. Зато меня восхищала его жена, Леди птичка[8], которая всегда выглядела так, будто больше всего на свете хотела расправить крылья и улететь прочь.

Розалин подтащила табурет поближе к телевизору и села. Сиденье практически исчезло под ней. Она всем телом подалась к экрану, взволнованно ухватив ткань юбки и комкая ее в руках.

– Да что такое происходит? – спросила я, но она была настолько увлечена происходящим, что даже не ответила.

На экране президент пытался поставить свою подпись на листе бумаги, чтобы довести начатое до конца, ему понадобилось не меньше десяти перьевых ручек.

– Розали-ин!

– Тссс, – шикнула она, отмахиваясь от меня.

Пришлось узнавать, в чем дело, от телекомментатора.

– Сегодня, второго июля тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года, – говорил он, – в Восточном зале Белого дома президент Соединенных Штатов подписал Закон о гражданских правах…

Я перевела взгляд на Розалин, которая сидела, трясла головой и бормотала:

– Господи, помилуй!

Вид у нее был такой же неверящий и счастливый, как у людей в телевикторине, когда они отвечают на вопрос стоимостью в 64 000 долларов.

Я не знала, то ли радоваться за нее, то ли тревожиться. После церковных служб прихожане только и говорили, что о неграх да о том, получат ли они свои гражданские права. Кто побеждает – команда белых или команда цветных? Словно это было состязание не на жизнь, а на смерть. Когда священник из Алабамы, преподобный Мартин Лютер Кинг, в прошлом месяце был арестован во Флориде за то, что хотел поесть в ресторане, мужчины из нашей церкви ликовали так, словно команда белых победила в бейсбольном чемпионате. Я знала, что смиренно они нынешнюю новость не примут – ни за что на свете.

– Аллилуйя, Иисусе! – повторяла Розалин снова и снова, сидя на своем табурете. Словно в забытьи.

Розалин оставила на плите ужин – свою знаменитую тушеную курицу. Накладывая еду на тарелку Ти-Рэя, я раздумывала, как бы поднять деликатный вопрос моего дня рождения, на который Ти-Рэй за все годы моей жизни ни разу не обратил внимания. Но я все равно каждый раз, как дурочка, преисполнялась надежд, думая, что уж в этом-то году все будет иначе.

Мой день рождения совпадал с днем рождения Соединенных Штатов Америки, из-за чего обратить на него внимание было еще труднее. Я, когда была маленькой, думала, что люди запускают фейерверки и ракеты в мою честь: Ура, сегодня родилась Лили! Потом реальность расставила все по местам, как это обычно и бывает.

Я хотела сказать Ти-Рэю, что любая девочка была бы рада серебряному браслету с подвесками; что, более того, в прошлом году я была единственной девочкой в средней школе Сильвана, которая осталась без такого браслета; что весь смысл обеда в школьной столовой заключался в том, чтобы стоять в очереди, помахивая рукой, демонстрируя всем желающим свою коллекцию подвесок.

– В общем, – начала я, ставя перед ним тарелку, – у меня день рождения в эту субботу.

И стала смотреть, как он вилкой отделяет куриное мясо от косточки.

– Я тут подумала, что мне бы очень хотелось серебряный браслетик, один из тех, которые есть у нас в торговом центре…

Дом скрипнул – с ним такое случалось время от времени. За дверью громко гавкнула Снаут, а потом стало так тихо, что я слышала, как зубы во рту Ти-Рэя перемалывают еду.

Он доел куриную грудку и принялся за ножку, время от времени поднимая на меня тяжелый взгляд.

Я открыла было рот, чтобы спросить: ну, так что там насчет браслета? – но поняла, что он уже дал ответ, и от этого во мне поднялась этакая тихая печаль: свежая, нежная и на самом-то деле не имевшая ничего общего с браслетом. Теперь мне кажется, что печалилась я по скрежету, который издавала его вилка, скребя по тарелке, по тому, как этот звук разрастался и увеличивал дистанцию, разделявшую нас, по тому, что меня словно вообще не было в комнате.

Той ночью я лежала в постели, прислушиваясь к щелчкам, трепету и шуршанию в банке с пчелами, дожидаясь, пока наступит достаточно поздний час, чтобы можно было незаметно улизнуть в сад и выкопать жестянку, в которой хранились вещи моей матери. Мне хотелось полежать в саду, позволив ему обнимать меня.

Когда тьма выкатила луну на вершину неба, я поднялась с постели, натянула шорты и блузку-безрукавку и в тишине заскользила мимо комнаты Ти-Рэя, двигая руками и ногами, как фигуристка на льду. Я не видела его сапог, не видела, что он бросил их прямо посреди коридора. Когда я запнулась о них и упала, грохот падения так сотряс воздух в доме, что храп Ти-Рэя сменил ритм. Поначалу он даже смолк, но потом с тремя поросячьими всхрюкиваниями возобновился.

Я прокралась вниз по лестнице в кухню. Когда ночь коснулась моего лица, мне захотелось рассмеяться. Луна налилась и превратилась в идеальный круг, настолько полный света, что вокруг всех предметов появился янтарный ореол. Цикады поддали жару, и я побежала, ступая босыми ногами по траве.

Чтобы добраться до моего места, надо было выбрать восьмой ряд влево от тракторного гаража, потом пройти по нему, считая деревья, пока не достигнешь тридцати двух. Жестянка была зарыта в мягкой земле под деревом, достаточно неглубоко, чтобы ее можно было выкопать руками.

Смахнув землю с крышки и откинув в сторону, я увидела вначале белизну перчаток, потом фотографию, по-прежнему обернутую вощеной бумагой, – так, как я ее и оставила. И, наконец, ту странную дощечку с изображением Марии с темным ликом. Я вынула все вещи из коробки и, растянувшись на земле среди опавших персиков, пристроила их себе на живот.

Когда я подняла взгляд вверх сквозь паутину древесных ветвей, ночь опрокинулась на меня. И я лишилась своих границ. Казалось, что небо – это моя собственная кожа, а луна – мое сердце, бьющееся там, в темноте. Мелькнула зарница – не угловатая, как обычно, а мягкими золотистыми языками облизнувшая небо. Я расстегнула пуговицы на блузке и распахнула ее, просто пожелав, чтобы ночь опустилась на мою кожу, да так и задремала, лежа там с вещами матери, и воздух оседал на моей груди испариной, а небо полыхало светом.

Я проснулась от треска – кто-то ломился между деревьями. Ти-Рэй! Я подскочила в панике, торопливо застегивая блузку. Мне были слышны его шаги, быстрые, тяжелые; шумные вдохи и выдохи. Опустив взгляд, я увидела на земле материнские перчатки и фотографию с образком. Бросила застегиваться, подхватила их, засуетилась, не в силах сообразить, что делать, как спрятать. Жестянку я оставила прямо в ямке, слишком далеко, чтобы дотянуться.

– Лили-и-и-и! – заорал он, и я увидела, как его тень метнулась ко мне.

Я запихнула перчатки и фотографию с иконкой под резинку шортов, потом трясущимися пальцами потянулась к еще не застегнутым пуговицам.

Не успела я довести начатое до конца, как на меня упал луч света. Ти-Рэй стоял передо мной без рубашки, держа в руке фонарь. Его луч зигзагами метался из стороны в сторону, ослепляя меня, когда попадал в глаза.

– С кем ты тут была?! – рявкнул он, нацелив фонарь на мою полузастегнутую блузку.

– Н-ни с кем, – запинаясь, пробормотала я, подтягивая к груди колени и обнимая их руками, шокированная тем, что он обо мне подумал. Долго смотреть ему в лицо – огромное и пылающее, точно лик Бога – было невозможно.

Ти-Рэй вновь метнул луч фонаря в темноту.

– Кто здесь?! – проревел он.

– Пожалуйста, Ти-Рэй, здесь нет никого, кроме меня!

– А ну, встала, быстро! – гаркнул он.

Я потащилась вслед за ним обратно к дому. Его сапоги избивали землю с такой силой, что мне стало ее жалко. Он не проронил ни слова, пока мы не вошли на кухню, а там сразу вытащил из кладовки крупу.

– От парней только такого и следует ожидать, Лили, – их винить не в чем, – но от тебя я не ожидал. Ты ведешь себя не лучше, чем шлюха!

Он высыпал на сосновый пол горку крупы размером с муравейник.

– Иди сюда и становись на колени.

Я стояла коленями на крупе с тех пор, как мне исполнилось шесть, но так и не привыкла к ощущению стеклянной крошки под кожей. Я приблизилась к кучке теми крохотными шажочками, какими передвигаются девушки в Японии, и опустилась на пол, уговаривая себя не плакать. Но мои глаза уже наливались слезами.

Ти-Рэй сел в кресло и принялся чистить ногти складным ножом. Я переминалась с одного колена на другое, надеясь выгадать одну-другую секунду облегчения, но боль впивалась глубоко под кожу. Я закусила губу – и тут остро ощутила деревянный образок чернокожей Марии под резинкой на поясе. А под ним – вощеную бумагу с вложенной в нее фотографией матери и ее перчатки, прилипшие к моему животу. И вдруг мне показалось, будто моя мать здесь, прижата к моему телу, будто она – это частички изоляции, направленные на мою кожу, помогающие мне впитать всю его злобу.

Следующим утром я проснулась поздно. Едва коснувшись ступнями пола, полезла под матрац проверять, на месте ли мамины вещи, – это был временный тайник, куда я спрятала их до тех пор, пока не представится возможность снова закопать в саду.

Довольная тем, что мои сокровища в безопасности, я побрела в кухню, где и застала Розалин, сметавшую с пола крупу.

Я намазала себе маслом кусок хлеба.

Розалин шуровала метлой, поднимая сквозняк.

– Что случилось? – спросила она.

– Вчера ночью я выходила в сад. Ти-Рэй думает, что я встречалась с каким-то парнем.

– А ты встречалась?

Я в ответ закатила глаза:

– Нет!

– И долго он продержал тебя на крупе?

Я пожала плечами:

– Около часа, наверное.

Она перевела взгляд на мои колени и замерла с метлой в руках. Они распухли от сотен мелких красных рубцов, кровоподтеков размером с булавочную головку, которым предстояло превратиться в синюшные крапины по всей коже.

– Да ты глянь только, дитя! Глянь, что он с тобой сделал! – ахнула она.

За мою жизнь колени подвергались этой пытке столько раз, что я перестала считать ее чем-то необыкновенным; с ней просто приходилось время от времени мириться, как с обычной простудой. Но выражение лица Розалин внезапно разорвало эту привычность в клочки.

Этим я и занималась – разглядывала свои колени, – когда сквозь кухонную дверь, топая, прошел Ти-Рэй.

– Ну-ну, посмотрите-ка, кто тут у нас решил встать с постели! – Он выхватил из моих рук бутерброд и швырнул его в миску Снаут. – Не затруднит ли тебя отправиться в персиковую палатку и немножко поработать? Ты пока еще не королева дня, знаешь ли!

Каким бы невероятным это ни казалось, но вплоть до того момента я думала, что Ти-Рэй, возможно, все-таки меня любит. И бережно хранила в памяти случай, когда я, маленькая, пела в церкви гимны, перевернув псалтирь вверх ногами, а он улыбался мне.

Теперь же я внимательно вгляделась в его лицо. В нем не было ничего, кроме презрения и гнева.

– Пока ты живешь под моим кровом, будешь делать то, что я скажу! – рявкнул он.

Тогда я найду себе другой кров, подумала я.

– Ты меня поняла?

– Да, сэр, поняла, – сказала я.

И действительно, я его поняла. Я поняла, что новый кров сотворит для меня чудеса.

Ближе к вечеру я поймала еще двух пчел. Лежа на животе поперек кровати, я наблюдала, как они летали в банке, круг за кругом, не находя выхода.

Розалин просунула голову в дверь:

– У тебя все в порядке?

– Ага, все нормально.

– Я ухожу. Скажи папе, что завтра не приду, собираюсь в город.

– Ты идешь в город? Возьми меня с собой, – попросила я.

– Это еще зачем?

– Пожалуйста, Розалин!

– Тебе придется всю дорогу идти пешком.

– Не страшно.

– Да там почти ничего и открыто-то не будет, разве что ларьки с петардами да продуктовый магазин.

– Мне все равно! Я просто хочу в свой день рождения вырваться куда-нибудь из дома.

Розалин всмотрелась в меня, словно осев всем телом на тучные ноги.

– Ладно, только у папы отпросись. Я зайду за тобой спозаранок.

И отошла от двери. Я окликнула ее:

– А зачем тебе в город?

Она около секунды стояла спиной ко мне, не двигаясь. Когда же повернулась, лицо ее было мягким и изменившимся, словно передо мной была какая-то другая Розалин. Рука ее нырнула в карман, пальцы зашарили, что-то нащупывая. Она вынула сложенный листок, выдранный из блокнота, подошла и села рядом со мной на кровать. Я потирала колени, пока она разглаживала бумагу.

Ее имя – Розалин Дейз – было выведено на листке как минимум двадцать пять раз крупным, старательным почерком, как на самостоятельной работе, которую дети сдают в первом классе.

– Это листок, на котором я тренировалась, – пояснила она. – Четвертого июля в церкви цветных проводят встречу для избирателей. Я собираюсь зарегистрироваться, чтобы голосовать.

В животе у меня неприятно екнуло. Вчера вечером по телевизору сообщили, что какого-то мужчину в Миссисипи убили за то, что он зарегистрировался как избиратель, и я собственными ушами слышала, как мистер Басси, один из священников, говорил Ти-Рэю: «Да не волнуйся ты так, их заставят писать свои имена идеальным почерком и не выдадут удостоверения, если они забудут хоть одну черточку или петельку».

Я изучила черточки и петельки в имени Розалин.

– А Ти-Рэй знает, что ты задумала?

– Ти-Рэй! – фыркнула она. – Ти-Рэй вообще ничего не знает.

Он прибрел домой на закате, весь потный после работы. Я встретила его у кухонной двери, сложив руки на груди поверх блузки.

– Я тут подумала, схожу-ка я завтра в город с Розалин. Нужно купить гигиенические принадлежности.

На это он ничего не сказал. Больше всего на свете Ти-Рэй ненавидел женское половое созревание.

Тем вечером мой взгляд упал на банку с пчелами, стоявшую на тумбочке. Бедняжки, сгрудившиеся на дне, едва шевелились, явно жаждая улететь. Тогда мне вспомнилось, как они вылезали из щелей в стенах моей комнаты и кружили просто ради чистой радости полета. Еще мне вспомнилось, что моя мать прокладывала дорожки из крошек от печенья и маршмеллоу, чтобы выманивать тараканов из дома, вместо того чтобы давить их ногами. Сомнительно, что она одобрила бы содержание пчел в банке. Я отвинтила крышку и отложила ее в сторону.

– Можете лететь, – сказала я им.

Но пчелы остались на месте, точно самолеты на взлетной полосе, неуверенные, дадут ли им разрешение на взлет. Они ползали на своих суставчатых ножках, описывая кривую вдоль окружности стекла, словно весь мир ужался до размеров этой банки. Я постучала по стеклу, даже положила банку набок, но эти чокнутые пчелы не желали никуда лететь.

Они никуда не делись и следующим утром, когда пришла Розалин. В руках она несла «ангельскую пищу» – бисквитный пирог – с четырнадцатью свечками.

– Вот, держи. С днем рождения, – сказала она.

Мы с ней сели за стол и съели по два куска, запивая молоком. Молоко оставило на бархатной тьме ее верхней губы белый полумесяц, который она и не подумала стереть. После мы отправились в дорогу.

До Сильвана было несколько миль[9] пути. Мы шли по обочине шоссе, Розалин двигалась с неторопливостью двери банковского сейфа, просунув палец в ручку плевательницы. Над деревьями висело марево, и каждый глоток воздуха был пропитан духом перезрелых персиков.

– Хромаешь? – спросила Розалин.

Колени болели настолько, что мне было трудно за ней угнаться.

– Немножко.

– В таком случае почему бы нам немножко не посидеть на обочине? – предложила она.

– Да ничего страшного, – заверила я ее. – Все в порядке.

Мимо пронеслась машина, обдав нас тучей горячих выхлопных газов и пыли. Из-за зноя Розалин вся лоснилась от пота. Она то и дело отирала лицо и тяжело дышала.

Мы приближались к Эбенезерской баптистской церкви, прихожанами которой были мы с Ти-Рэем. Ее шпиль торчал посреди купы развесистых деревьев; краснокирпичное здание под ними даже на вид казалось тенистым и прохладным.

– Идем, – сказала я ей, сворачивая на подъездную дорогу.

– Ты куда это собралась?

– Мы можем отдохнуть в церкви.

Воздух внутри был темным и неподвижным, исполосованный косыми лучами света, падавшими с боковых окон – не тех красивых витражей, которые вы сейчас себе представили, а молочно-белесых стеклянных панелей, сквозь которые почти ничего-то и не разглядишь.

Я прошла вперед и села во втором ряду скамей, оставив рядом место для Розалин. Она вынула веер из держателя для молитвенника и принялась рассматривать на нем картинку – белую церковь с улыбающейся выходящей из дверей белой леди.

Розалин обмахивалась, и я ощущала легкие потоки воздуха, слетавшие с ее рук. Она сама никогда не ходила в церковь, но в тех немногих случаях, когда Ти-Рэй позволял мне бывать у нее дома, в лесной хижине, я видела особую полочку с огарком свечи, галькой из ручья, рыжеватым птичьим пером и куском корня Иоанна Завоевателя, а прямо в центре всего этого стояла – просто так, без рамки – фотография женщины.

Впервые увидев ее, я спросила Розалин: «Это ты?» – поскольку, клянусь, эта женщина была один в один она, с курчавой челкой, иссиня-черной кожей, узкими глазами, с телом, расширявшимся книзу и оттого напоминавшим баклажан.

– Это моя мама, – ответила она.

По бокам фотографии, в тех местах, где ее брали пальцами, глянец стерся. Полочка Розалин была как-то связана с религией, которую она придумала для себя, этакой смесью поклонения природе и предкам. Она перестала ходить в Молитвенный дом полной евангельской святости, местную негритянскую церковь, много лет назад, потому что службы там начинались в десять утра и заканчивались только в три часа дня, а такой порцией религии, как она говорила, можно и взрослого человека с ног свалить.

Ти-Рэй говорил, что религия Розалин – полное юродство, и велел мне держаться от нее подальше. Но меня привлекала мысль о том, что Розалин любила речные камушки и перья дятла, а еще у нее была одна-единственная фотография матери, совсем как у меня.

Одна из церковных дверей отворилась, и брат Джеральд, наш священник, вошел в алтарь.

– Помилуй, Боже, Лили, что ты здесь делаешь?

Тут он увидел Розалин и принялся потирать лысину, пребывая в таком волнении, что мне показалось, он вот-вот протрет ее до кости.

– Мы шли в город и зашли сюда, чтобы немного остыть.

Его губы округлились, формируя восклицание «О!», но из них не вылетело ни звука; брат Джеральд был слишком увлечен созерцанием Розалин в его церкви – Розалин, которая не нашла лучшего времени, чтобы выпустить струю слюны в свою плевательницу.

Забавно, как иногда вылетают из головы правила! Розалин не полагалось заходить сюда. Каждый раз, когда кто-то пускал слух, что группа негров собирается помолиться с нами воскресным утром, священники вставали на церковном крыльце, взявшись за руки, чтобы не пустить их. Мы любим их во Господе нашем, говорил брат Джеральд, но у них есть собственные молитвенные дома.

– У меня сегодня день рождения, – сказала я, надеясь направить его мысли в другую сторону.

– Правда? Что ж, поздравляю тебя с днем рождения, Лили. И сколько тебе стукнуло?

– Четырнадцать.

– Спроси его, можно ли нам получить тебе в подарок парочку этих вееров, – подначила меня Розалин.

Он издал тоненький звук – что-то вроде смешка.

– Ну, если мы начнем раздавать веера всем желающим, то в церкви ни одного не останется.

– Она просто пошутила, – заверила я и поднялась со скамьи.

Он улыбнулся, удовлетворенный моим ответом, и проводил меня до самой двери, а Розалин чуть замешкалась позади.

Небо на улице побелело от облаков, и нестерпимое сияние разливалось по всем поверхностям, отчего у меня в глазах заплясали мушки. Когда мы пересекли дворик дома священника и снова вышли на шоссе, Розалин вынула из-за пазухи два церковных веера и, изображая меня, глядящую снизу вверх с невинным выражением, передразнила:

– «О, брат Джеральд, она просто пошутила»!

Мы вошли в Сильван с его худшей стороны. Старые дома, возведенные на фундаменте из шлакоблока. Вентиляторы, вставленные в форточки. Немощеные дворы с голой землей. Женщины в розовых бигуди. Собаки без ошейника.

Пройдя пару кварталов, мы приблизились к бензоколонке на углу Вест-Маркет и Парк-стрит, общепризнанному месту сборищ мужчин, у которых было слишком много свободного времени.

Я заметила, что ни одна машина сегодня не заправлялась. Трое мужчин сидели на стульях у гаража, положив на колени лист фанеры. Они играли в карты.

– Крой давай, – сказал один из них, и сдающий, в бейсболке с эмблемой магазина «Семена и корма», хлопнул перед собой картой. Потом поднял голову и увидел нас – меня и Розалин, которая обмахивалась и шаркала ногами, покачиваясь при ходьбе из стороны в сторону.

– Эй, поглядите-ка, кто к нам идет! – воскликнул он. – Ты куда это собралась, черномазая?

Вдалеке трещали праздничные петарды.

– Не останавливайся, – прошептала я. – Не обращай внимания.

Но Розалин, у которой оказалось меньше благоразумия, чем я надеялась, промолвила тем же тоном, каким объясняла бы какой-нибудь трудный вопрос детсадовцу:

– Я иду зарегистрировать свое имя, чтобы голосовать, вот куда я иду!

– Давай, пошли скорее, – поторопила ее я, но она даже не подумала ускорить шаг.

Мужчина, сидевший рядом со сдающим, у которого волосы были зализаны к затылку, отложил карты и глумливо сказал:

– Не, вы слышали, а? У нас тут образцовая гражданочка!

Я слышала неторопливую песню ветра, тихо плывшую по улице за нашими спинами вдоль водосточной канавы. Мы продолжали идти, а мужчины отставили свой импровизированный карточный стол и выступили прямо на край тротуара, поджидая нас, словно были зрителями на параде, а мы – его главной платформой.

– Слышьте, вы когда-нибудь видели такую черную черномазую? – спросил сдающий.

А мужчина с зализанными волосами сказал:

– Не-а, и такую здоровенную тоже никогда не видел.

Естественно, третий должен был что-то добавить, и тогда он пригляделся к Розалин, невозмутимо шагавшей вперед, держа в руках веер с нарисованной белой леди, и спросил:

– Где ты взяла этот веер, черномазая?

– Из церкви свистнула, – ляпнула она. Ничтоже сумняшеся.

Как-то раз я вместе со своей церковной группой сплавлялась на плоту по реке Чаттуга и теперь вновь испытала это ощущение – когда тебя несет течением, вихрем событий, которые невозможно повернуть вспять.

Поравнявшись с мужчинами, Розалин подняла свою плевательницу, уже заполненную черной слюной, и спокойно опорожнила ее прямо на носки их ботинок, описывая рукой плавные петельки, словно тренируясь, выводила свое имя – Розалин Дейз.

Пару секунд они просто смотрели на черную жижу, стекавшую с их ботинок, густую, как машинное масло, лупали глазами, пытаясь осмыслить происходящее. Когда они подняли головы, я увидела, что замешательство сменилось на их лицах гневом, а потом и неприкрытой яростью. Они бросились на нее, и все завертелось вихрем. Розалин хватали за руки, она молотила кулаками во все стороны, размахивая повисшими на ней мужчинами, точно дамскими сумочками, а те вопили, требуя, чтобы она извинилась и отчистила их обувь.

– Оттирай давай! – слышала я снова и снова только эти слова. И еще птичьи крики над головой, острые, как иголки, осыпавшиеся с нижних ветвей сосен, источавшие запах хвои. И уже тогда я понимала, что всю жизнь буду содрогаться от этого запаха.

– Вызывай полицию! – крикнул сдающий мужчине, выглянувшему из здания бензоколонки.

К этому моменту Розалин уже лежала распростертая на земле, избитая, вцепившись пальцами в островки травы. Из раны у нее под глазом шла кровь, стекая дорожкой под подбородок, точно слезы.

Приехавший полицейский сказал, что мы должны сесть на заднее сиденье его машины.

– Вы арестованы, – сказал он Розалин. – За нападение, кражу и нарушение спокойствия, – а потом повернулся ко мне: – Когда доберемся до участка, позвоню твоему папе, и пусть он сам с тобой разбирается.

Розалин забралась в машину, подвинулась на сиденье. Я последовала за ней, двигаясь, как она, садясь, как она.

Дверца закрылась. Так тихо, словно это просто воздух легонько вздохнул. В том-то и заключалась вся странность – как такой тихий звук смог накрыть собой весь мир.

Глава вторая

Покинув прежнее гнездо, рой, как правило, пролетает всего несколько метров и останавливается. Пчелы-разведчики ищут подходящие места для основания новой колонии. Со временем одно такое место завоевывает предпочтение, и весь рой взвивается в воздух.

«Пчелы мира»

Полицейского, который вез нас в тюрьму, звали Эйвери Гастон, но заправщик бензоколонки называл его Ботинком. Загадочное прозвище, поскольку в его ботинках не было ничего примечательного, да и в ногах тоже, насколько я могла судить. Единственной бросавшейся в глаза чертой его внешности были уши – совсем детские, похожие на вяленые абрикосы. Я разглядывала их с заднего сиденья и гадала, почему ему не дали прозвище, например, Ушастик.

Трое мужчин ехали вслед за нами в зеленом пикапе с ружейной стойкой в кузове. Каждые пару минут они буквально нависали над нашим бампером и сигналили клаксоном. Я всякий раз подскакивала на месте, и Розалин успокаивающе поглаживала меня по ноге. Перед «Вестерн-Авто» они затеяли новую игру: поравнялись с нами и начали что-то выкрикивать в окна, что именно – разобрать мы не могли, поскольку стекла в машине были подняты. Людям, сидящим на заднем сиденье полицейской машины, не положены такие привилегии, как дверные ручки и стеклоподъемники. Так что нам повезло ехать в тюрьму в удушающей жаре, наблюдая, как губы мужчин двигаются, произнося вещи, которых мы не слышали, – и были этому рады.

Розалин смотрела прямо перед собой и делала вид, что эти мужчины – мелкие мошки, жужжащие у москитной сетки кухонной двери. Вот только я чувствовала, как дрожат ее ноги, превращая все заднее сиденье в виброкушетку.

– Мистер Гастон, – позвала я, – эти люди ведь не с нами едут?

В зеркальце заднего вида мелькнула его улыбка:

– Трудно сказать, что могут сделать мужчины, которых настолько допекли.

Незадолго до Мейн-стрит это развлечение им наскучило, они прибавили газу и уехали вперед. Мне вздохнулось легче, но, когда мы остановились на пустой парковке за полицейским участком, они уже поджидали нас на заднем крыльце. Тот, что сдавал карты, похлопывал по ладони ручным фонариком. Двое других держали в руках церковные веера, помахивая ими.

Когда мы вышли из машины, мистер Гастон надел на Розалин наручники, защелкнув их у нее за спиной. Я подошла к ней так близко, что почувствовала, как с ее кожи испаряется влага.

Не дойдя до мужчин десять ярдов[10], она встала как вкопанная, отказываясь идти дальше.

– Ну, слушайте, не заставляйте меня доставать пистолет, – процедил мистер Гастон.

Обычно полицейским в Сильване приходилось пользоваться оружием только тогда, когда их вызывали отстреливать во дворах гремучих змей.

– Пойдем, Розалин, – попросила я. – Да что они с тобой сделают на глазах у полицейского?

И тут тот, кто сдавал карты, взметнул фонарик над головой и резко опустил вниз, хрястнув Розалин по лбу. Она рухнула на колени.

Я не помню, чтобы что-то кричала, но когда снова начала себя осознавать, ладонь мистера Гастона зажимала мне рот.

– Тихо, – шикнул он.

– Может, теперь тебе захочется извиниться, – сказал раздающий.

Розалин силилась подняться на ноги, но без помощи рук это была безнадежная затея. Поднять ее смогли только мы с мистером Гастоном.

– Ты все равно извинишься, черномазая, не мытьем, так катаньем, – с угрозой сказал раздающий и вновь шагнул к Розалин.

– Придержи-ка коней, Франклин, – бросил ему мистер Гастон, ведя нас к двери. – Не время еще.

– Я не успокоюсь, пока она не извинится!

Это был его последний выкрик, а потом мы вошли в здание участка, и у меня возникло почти непреодолимое желание упасть на колени и расцеловать тюремный пол.

Я представляла себе тюрьмы только по вестернам в кинотеатрах, и эта была совершенно на них не похожа. Прежде всего, стены в ней были выкрашены в розовый цвет, а на окне висели занавески в цветочек. Оказалось, мы вошли через квартиру, отведенную для тюремного надзирателя. Его жена выглянула на шум из кухни, не переставая смазывать маслом форму для кексов.

– Вот, привел тебе еще пару ртов на прокорм, – сказал ей мистер Гастон, и она вернулась к своим делам. Сочувственной улыбки нам не досталось.

Он провел нас в переднюю часть участка, где друг против друга в два ряда выстроились камеры, все как одна пустые. Мистер Гастон снял с Розалин наручники и протянул ей полотенце, которое захватил из ванной комнаты. Она прижимала его к голове, пока он, сидя за столом, заполнял бумаги, а потом долго искал ключи от ящика для документов.

В тюрьме пахло застарелым перегаром. Он завел нас в первую камеру в первом ряду, где кто-то нацарапал на скамье, прикрученной к одной из стен, слова «Дерьмовый трон». У всего происходящего был отчетливый привкус нереальности. Мы в тюрьме, думала я. Мы в тюрьме.

Когда Розалин убрала от головы полотенце, я увидела рану длиной в дюйм[11], уже начавшую опухать, высоко над бровью.

– Очень болит? – спросила я.

– Побаливает, – ответила она.

Розалин два или три раза обошла камеру по кругу, потом опустилась на скамью.

– Ти-Рэй нас отсюда вытащит, – неуверенно сказала я.

– Угу.

Она больше ни слова не проронила до тех пор, пока примерно через полчаса мистер Гастон не отворил дверь камеры.

– Выходи, – сказал он.

Лицо Розалин на миг озарилось надеждой. Она даже начала вставать. Он отрицательно покачал головой:

– Ты никуда не идешь. Только девочка.

У двери я вцепилась в решетку камеры, точно она была рукой Розалин.

– Я вернусь, обязательно! Договорились?.. Договорились, Розалин?

– Иди уже, я справлюсь.

И выражение ее лица было загнанным – настолько, что едва не добило меня.

Стрелка спидометра в грузовике Ти-Рэя скакала и металась так, что я не могла разобрать, показывает она семьдесят или восемьдесят миль[12] в час. Пригнувшись к рулю, он выжимал педаль газа, отпускал и выжимал снова. Бедный грузовик грохотал так, что казалось, крышка капота вот-вот оторвется и слетит, обезглавив в полете пару сосенок.

Как мне представлялось, Ти-Рэй так торопился домой, чтобы превратить его в пыточную камеру и насыпать пирамиды из крупы. А я буду переходить от одной кучи к другой, часы напролет простаивая на коленях с перерывами только на посещение туалета. Мне было все равно. Я не могла думать ни о чем, кроме Розалин, оставшейся в тюрьме.

Я покосилась на него:

– А как же Розалин? Ты должен ее вытащить…

– Радуйся, что я тебя оттуда вытащил! – рявкнул он.

– Но она не может там оставаться…

– Она облила табачной жижей троих белых мужчин! О чем она, черт возьми, только думала?! Да еще самого Франклина Пози, Христос помилуй! Она не могла кого понормальнее выбрать? Он же самый злобный негроненавистник во всем Сильване. Да он ее прикончит сразу, как только увидит!

– Да быть не может, – возразила я. – Ты же не имеешь в виду, что он прямо так возьмет и убьет ее!

– Что я имею в виду – что меня не удивит, если он взаправду ее кокнет.

Мои руки, засунутые в карманы, вмиг ослабели. Франклин Пози – мужчина с фонариком, и он непременно убьет Розалин. Но с другой стороны, разве в душе я не знала этого еще прежде, чем Ти-Рэй сказал это вслух?

Он поднялся вслед за мной по лестнице. Я шла намеренно неторопливо, внутри меня вдруг начал нарастать гнев. Как он мог так вот бросить Розалин в тюрьме?

Когда я вошла в комнату, он остановился на пороге.

– Я должен пойти разобраться с выплатой сборщикам, – сказал он. – Не смей выходить из комнаты. Ты меня поняла? Сиди здесь и думай о том, что я вернусь и разберусь с тобой. Подумай об этом хорошенько.

– А ты меня не пугай, – пробормотала я, в основном себе под нос.

Он уже повернулся, собираясь уйти, но при этих словах резко крутанулся ко мне:

– Что ты там вякнула?

– А ты меня не пугай, – повторила я, на этот раз громче.

Изнутри меня рвалось на свободу смелое чувство, дерзкое нечто, прежде запертое в груди.

Он шагнул ко мне, занося руку, словно намереваясь дать мне пощечину.

– Ты за языком бы своим последила!

– Ну, давай ударь меня! – завопила я.

Когда он размахнулся, я отдернула голову. Он промахнулся.

Я бросилась к кровати и забралась на самую ее середину, тяжело дыша.

– Моя мать больше никогда не позволит тебе меня коснуться! – выкрикнула я.

– Твоя мать? – Его лицо побагровело. – Ты думаешь, этой чертовке было не насрать на тебя?

– Мама любила меня! – крикнула я.

Он запрокинул голову и издал натужный, злой смешок.

– Это… Это не смешно, – бросила я.

Тогда он бросился к кровати, уперся кулаками в матрац, приблизив свое лицо к моему настолько, что я разглядела крохотные поры, из которых росли волоски у него на коже. Я отшатнулась назад, к подушкам, вжалась спиной в изголовье.

– Не смешно?! – заорал он. – Не смешно? Почему же, я смешнее в жизни ничего не слыхивал! Ты думаешь, что мать – твой ангел-хранитель! – Он снова рассмеялся. – Да этой женщине было наплевать на тебя!

– Это неправда, – возразила я. – Неправда.

– А тебе-то откуда знать? – бросил он, по-прежнему нависая надо мной. Остатки ухмылки кривили уголки его рта.

– Я тебя ненавижу! – крикнула я.

Это стерло улыбку с его лица в один миг. Он заледенел.

– Так, значит, маленькая сучка, – выговорил он. Губы его побелели.

Внезапно по мне скользнул ледяной холод, словно что-то опасное проникло в комнату. Я бросила взгляд на окно и почувствовала, как дрожь пробежала вдоль позвоночника.

– А теперь послушай меня, – сказал он убийственно спокойным голосом. – Правда в том, что твоя жалкая мамаша сбежала и бросила тебя. В тот день, когда она умерла, она вернулась, чтобы забрать свои вещи, вот и все. Можешь ненавидеть меня сколько хочешь, но это она тебя бросила.

В комнате стало абсолютно тихо.

Он стряхнул что-то с полочки рубашки и пошел к двери.

Даже после его ухода я не шевелилась – только поглаживала пальцем полосы света на кровати. Звук его шагов, прогрохотавших вниз по лестнице, замер. Я вытащила подушки из-под покрывала и обложилась ими, словно автомобильной камерой, которая могла поддержать меня на плаву. Я была способна понять, почему она ушла от него. Но уйти от меня? Эта мысль пустила бы меня на дно навеки.

Банка, в которой были пчелы, теперь стояла опустевшая на тумбочке. Видно, с утра пчелы наконец оправились настолько, что смогли улететь. Я потянулась и взяла банку в руки, из глаз у меня хлынули слезы, которые я сдерживала, наверное, не один год.

Твоя жалкая мамаша сбежала и бросила тебя. В день своей смерти она вернулась, чтобы забрать вещи, вот и все.

Господь Бог и Иисус, заставьте его забрать эти слова обратно.

Воспоминание навалилось на меня. Чемодан на полу. Их ссора. Мои плечи начали сотрясаться – странно, неудержимо. Я вжимала банку в себя, в ложбинку между грудями, надеясь, что она поможет мне успокоиться, но не могла перестать трястись, не могла перестать плакать, и это пугало. Словно меня сбила машина, приближения которой я не заметила, и теперь я лежала на обочине дороги, пытаясь понять, что случилось.

Я села на край постели, снова и снова воспроизводя в памяти его слова. И каждый раз щемящая тоска скручивала меня в том месте, где положено быть сердцу.

Не знаю, сколько я так просидела, чувствуя себя разбитой на куски. Наконец подошла к окну и стала смотреть на персиковые деревья, протянувшиеся на половину расстояния до Северной Каролины, на то, как они поднимали свои лиственные руки в жесте чистой мольбы. Кроме них вокруг было только небо, воздух и безлюдное пространство.

Я посмотрела на пчелиную банку, которую по-прежнему сжимала в руке, и увидела, что на ее донышко натекло слез около столовой ложки. Я отцепила край сетки на окне и вылила их на улицу. Ветер подхватил капли на свой подол и стряхнул на выгоревшую траву. Как она могла меня бросить? Я простояла так несколько минут, глядя на мир, пытаясь понять. Доносилось пение каких-то пичужек – такое совершенное.

Вот тогда-то до меня и дошло: А что, если бегство моей матери – неправда? Что, если Ти-Рэй все это придумал, чтобы наказать меня?

У меня едва голова не закружилась от облегчения. Вот именно! Так оно наверняка и есть. Это я к тому, что мой отец был второй Эдисон, когда надо было изобрести очередное наказание. Однажды, когда я огрызнулась в ответ, он сказал, что моя любимица, крольчиха Мадмуазель, умерла, и я проплакала всю ночь, а на следующее утро обнаружила ее живой и здоровой в крольчатнике. Должно быть, и сейчас он тоже все выдумал. Есть вещи, невозможные в этом мире. У детей не может быть сразу двух родителей, отказывающихся их любить. Один – возможно, но, ради милосердия, не двое!

Должно быть, дело было так, как он говорил прежде: она прибиралась в чулане в тот день, когда произошел несчастный случай. Люди ведь все время прибираются в чуланах.

Я поглубже вздохнула, успокаиваясь.

У меня никогда прежде не было настоящего религиозного откровения – такого, когда знаешь, что с тобой говорит голос, знакомый, но не твой собственный, говорит так явственно, что видишь, как его слова изливают сияние на деревья и облака. Но такой момент настиг меня как раз тогда, когда я стояла в своей собственной обыкновеннейшей комнате. Я услышала голос, который сказал: Лили Мелисса Оуэнс, твоя банка открыта.

За считаные секунды я поняла, что должна делать: уйти. Я должна была убраться подальше от Ти-Рэя, который, наверное, в эту самую минуту возвращался домой, чтобы бог весть что со мной сделать. Не говоря уже о том, что я должна была вызволить Розалин из тюрьмы.

На часах было без двадцати три. Я нуждалась в надежном плане, но не могла позволить себе роскошь рассиживаться и продумывать его. Я схватила свой розовый парусиновый вещмешок, который планировала брать с собой на вечеринки с ночевкой, если бы только кто-то пригласил меня. Взяла тридцать восемь долларов, которые заработала, продавая персики, и сунула их в мешок вместе с семью своими лучшими трусами, у которых на задней части напечатаны названия дней недели. Побросала туда же носки, пять пар шортов, топы, ночную рубашку, шампунь, щетку для волос, зубную пасту, зубную щетку, резинки для волос, то и дело поглядывая в окно. Что еще? Мазнув взглядом по висевшей на стене карте, я сорвала ее одним движением, не позаботившись вытащить кнопки.

Сунула руку под матрац и вытащила фотографию матери, перчатки и деревянный образок чернокожей Марии, и тоже сунула их в мешок.

Вырвав листок бумаги из прошлогодней тетрадки по английскому, я написала записку, короткую и деловитую: «Дорогой Ти-Рэй! Не стоит меня искать. Лили. P. S. Люди, которые лгут, как ты, должны гнить в аду».

Глянув в очередной раз в окно, я увидела, что Ти-Рэй направляется от сада к дому, сжав кулаки, наклонив голову вперед, точно бык, желающий кого-нибудь забодать.

Я поставила записку стоймя на трюмо и на миг задержалась в центре комнаты, гадая, увижу ли я ее еще когда-нибудь.

– Прощай, – сказала я, и из моего сердца пробился тоненький росток печали.

Оказавшись снаружи, я высмотрела прореху в сетке, которой был обтянут фундамент. Протиснувшись в нее, я исчезла там, в темно-лиловом сумраке и пронизанном паутинками воздухе.

Сапоги Ти-Рэя прогремели по веранде.

– Лили! Ли-лиииии! – услышала я его голос, разносившийся над половицами дома.

И вдруг я увидела Снаут, обнюхивавшую то место, куда я заползла. Я попятилась глубже во тьму, но она почуяла мой запах и разгавкалась от всей своей косматой души.

Ти-Рэй выбежал из дома, держа в руке мою скомканную записку, наорал на Снаут, велев ей заткнуться, и рванул с места в своем грузовике, задымив выхлопными газами всю подъездную дорогу.

Второй раз за день идя по заросшей сорняками полосе вдоль шоссе, я думала о том, насколько старше меня сделало четырнадцатилетие. За считаные часы я начала чувствовать себя на все сорок.

Дорога впереди была пуста, насколько хватало взгляда. Местами из-за знойного марева казалось, что воздух идет волнами. Если бы я сумела освободить Розалин – это было такое большое «если», размером с планету Юпитер, – то куда бы мы тогда направились?

И вдруг я застыла на месте. Тибурон, Южная Каролина. Конечно! В городок, название которого было написано на обороте дощечки с чернокожей Мадонной. Я же сама намеревалась когда-нибудь попасть туда, верно? Это было идеальное решение: моя мать там бывала. А может быть, даже знала кого-то из тамошних жителей, достаточно любивших ее, чтобы подарить чудесную картинку с матерью Иисуса. И кому пришло бы в голову нас там искать?

Я присела на корточки у кювета и развернула карту. Тибурон был как карандашная точка рядом с большой красной звездой Колумбии, столицы Южной Каролины. Ти-Рэй наверняка будет наводить справки на автобусной станции, так что нам с Розалин придется добираться на попутках. Вряд ли это будет особенно трудно. Стой себе на шоссе с поднятой рукой, и кто-то да сжалится над тобой.

Я едва миновала церковь, и тут мимо проехал брат Джеральд в своем белом «Форде». Я увидела, как мигнули красным тормозные огни. Он сдал назад.

– Я так и думал, что это ты, – сказал он в окошко. – Куда направляешься?

– В город.

– Опять? А мешок зачем?

– Я… кое-какие вещички несу Розалин. Она в тюрьме.

– Да, я знаю, – сказал он, распахивая пассажирскую дверцу. – Забирайся, я и сам туда еду.

Никогда еще мне не приходилось ездить в машине проповедника. Не то чтобы я ожидала увидеть тысячу библий, сваленных на заднее сиденье, но все же меня немного удивило то, что внутри она оказалась точь-в-точь такой же, как любая другая машина.

– Вы едете повидаться с Розалин? – спросила я.

– Мне позвонили из полиции и попросили выдвинуть против нее обвинение в краже церковной собственности. Говорят, что она взяла пару наших вееров. Ты что-нибудь об этом знаешь?

– Да всего-то два веера…

Он тут же переключился на проповеднический тон:

– В глазах Бога не имеет значения, два это веера или две сотни! Кража есть кража. Она спросила, можно ли ей взять веера, я сказал «нет» на чистом английском языке. Она все равно их взяла. Так вот, это грех, Лили!

Благочестивые люди всегда действовали мне на нервы.

– Но она же глуха на одно ухо, – с жаром возразила я. – Наверное, не расслышала, что вы сказали. Она вечно так делает. Вот Ти-Рэй скажет ей: «Погладь мне две рубашки», а она возьмет да перегладит все рубашки.

– Проблема со слухом… Ну, я этого не знал, – кивнул он.

– Розалин ни в жизнь бы ничего не украла!

– Мне сказали, она напала на мужчин у заправочной станции.

– Все было не так, – заверила я. – Видите ли, она пела свой любимый гимн: «Где были вы, когда распинали Господа моего?» Я не верю, что эти люди христиане, брат Джеральд, потому что они стали кричать на нее, велели заткнуться и перестать петь эту идиотскую песенку про Иисуса. А Розалин им: «Можете обзывать меня, но не богохульствуйте на Господа нашего Иисуса». А они все равно не послушались. Тогда она вылила им на ботинки жижу из своей плевательницы. Может, она и была неправа, но она-то сама считала, что Иисуса защищает.

Я вспотела так, что промокла от блузки до бедер.

Брат Джеральд пожевывал губу. Я видела, что сказанное мной на самом деле заставило его задуматься.

Мистер Гастон был в участке один. Он сидел за столом и ел вареный арахис, когда мы с братом Джеральдом переступили порог. Скорлупа была разбросана по всему полу – вполне в духе мистера Гастона.

– Твоей цветной здесь нет, – сказал он, глядя на меня. – Я отвез ее в больницу, чтобы ей наложили швы. Она упала и ударилась головой.

Упала она, значит, пропади ты пропадом! Мне захотелось схватить его миску с арахисом и швырнуть о стену.

Я не смогла сдержаться и заорала:

– То есть как это – упала и ударилась головой?!

Мистер Гастон посмотрел на брата Джеральда, они обменялись тем всепонимающим взглядом, каким обмениваются мужчины, когда в поведении женщины возникает хоть малейший намек на истерику.

– Успокойся сию минуту, – велел он мне.

– Я не смогу успокоиться, пока не узнаю, все ли у нее в порядке, – сказала я чуть тише, но голос у меня все равно подрагивал.

– Все у нее хорошо. Просто легкое сотрясение. Полагаю, сегодня к вечеру она уже вернется сюда. Врач хотел понаблюдать ее пару часов.

Пока брат Джеральд объяснял, что не может подписать документы на арест, учитывая, что Розалин почти глуха, я начала отступать к двери.

Мистер Гастон метнул в меня предупреждающий взгляд.

– Ее в госпитале охраняет наш человек, и он не разрешает никому видеться с ней, так что отправляйся-ка домой. Поняла меня?

– Да, сэр. Я иду домой.

– Вот и иди, – сказал он. – Если узнаю, что ты у больницы околачиваешься, я снова позвоню твоему отцу.

Мемориальная больница Сильвана представляла собой приземистое кирпичное строение в два крыла: одно для белых, другое для чернокожих.

Я вошла в пустынный коридор, в котором витало слишком много запахов – гвоздики, старческого тела, растирки на спирту, освежителя воздуха, желатинового десерта из красных ягод. В окнах «белого» отделения торчали кондиционеры, но здесь не было ничего, кроме электрических вентиляторов, гонявших душный воздух с места на место.

У поста медсестер стоял, привалившись к стойке, полицейский. Вид у него был точно как у школьника, прогуливающего физкультуру и выбежавшего на переменке покурить с грузчиками из магазина. Он разговаривал с девушкой в белом. Как я догадалась, это была медсестра, но на вид ненамного старше меня. «Я сменяюсь в шесть», – донеслись до меня его слова. Она стояла и улыбалась, заправляя за ухо прядку волос.

В противоположном конце коридора у одной из палат стоял пустой стул. Под ним лежала полицейская фуражка. Я тихонько поспешила туда и увидела на двери табличку: «Посещения запрещены». И тут же шагнула внутрь.

В палате стояли шесть коек, все пустые, кроме самой дальней у окна. Матрац и постельное белье на ней задрались, изо всех сил стараясь выдержать вес пациентки, занимавшей койку. Я бросила вещмешок на пол.

– Розалин?

На голове у нее была намотана марлевая повязка размером с детский подгузник, а запястья привязаны к раме койки.

Увидев меня, Розалин заплакала. За все годы, что она за мной присматривала, я ни разу не видела на ее лице ни слезинки. А теперь дамбу прорвало. Я гладила ее по чему попало – по руке, ноге, щеке.

Когда запас ее слез наконец иссяк, я спросила:

– Что с тобой случилось?

– После того как ты ушла, полицейский по прозвищу Ботинок разрешил тем мужчинам войти в камеру, чтобы получить свои извинения.

– И они снова тебя избили?

– Двое держали меня за руки, а третий бил – тот, что с фонариком. Он сказал мне: «Черномазая, а ну, говори, что извиняешься». Я не стала извиняться, и он на меня набросился. Он бил меня до тех пор, пока полицейский не сказал ему, мол, хватит. Но никаких извинений они не получили.

Мне хотелось, чтобы эти люди умерли в аду, моля о глотке воды со льдом, но я рассердилась и на Розалин. Почему ты не могла просто извиниться? Тогда, может быть, Франклин Пози только поколотил бы тебя да и успокоился. А так она добилась лишь того, что они гарантированно вернутся.

– Тебе надо выбираться отсюда, – сказала я, отвязывая ее руки.

– Не могу же я просто уйти, – возразила она. – Я до сих пор в тюрьме.

– Если останешься здесь, они вернутся и добьют тебя. Я не шучу. Они убьют тебя, как убили тех цветных в Миссисипи. Даже Ти-Рэй так сказал.

Она села, и больничная рубашка поползла вверх по ее ляжкам. Розалин попыталась натянуть ее на колени, но она снова съезжала, точно резиновая. Я нашла в шкафу ее платье и подала ей.

– Вот же безумие… – начала было она.

– Надень платье. Просто сделай это.

Она натянула его через голову и встала. Повязка съехала ей на лоб.

– Повязку придется оставить здесь, – сказала я.

Размотала ее и обнаружила два ряда швов, сделанных кетгутовой нитью. Потом, жестом попросив Розалин не шуметь, я чуточку приоткрыла дверь, проверяя, вернулся ли на свой пост полицейский.

Вернулся. Естественно, смешно было надеяться, что он будет крутить шуры-муры с медсестричкой так долго, что мы сумеем убежать. Я простояла у двери пару минут, пытаясь придумать какой-нибудь план, потом открыла вещмешок, порылась в деньгах, вырученных за персики, и вынула пару десятицентовиков.

– Я попытаюсь от него избавиться. Приляг пока на койку – на случай, если ему вздумается сюда заглянуть.

Розалин уставилась на меня, сощурив глаза так, что они превратились в точки.

– Иисусе Христе… – пробормотала она.

Когда я шагнула в коридор, полицейский подскочил от неожиданности.

– Здесь не положено находиться!

– Да я не знала! – затараторила я. – Я ищу свою тетку. Мне сказали, она в палате сто два, но здесь только какая-то цветная… – Я покачала головой, изображая растерянность.

– Ну да, ты не туда попала. Тебе нужно в другое крыло. Ты оказалась в крыле для цветных.

Я робко улыбнулась ему:

– Ой…

В «белой» половине я нашла рядом с зоной ожидания таксофон. Добыла телефон больницы из справочника и набрала его, попросив соединить с постом медсестер в крыле для цветных.

Откашлялась.

– Это жена тюремного надзирателя из полицейского участка, – сказала я снявшей трубку девушке. – Мистер Гастон хочет, чтобы вы прислали полицейского, отряженного в охрану, обратно в участок. Скажите ему, что к нам едет проповедник, чтобы подписать документы, а мистер Гастон не сможет присутствовать, потому что ему надо немедленно уехать. Так что будьте добры, передайте, чтобы он прибыл как можно скорее…

Я произносила эти слова и одновременно думала о том, что теперь мне самое место в исправительной школе или в изоляторе для несовершеннолетних правонарушительниц, и окажусь я там, по всей видимости, очень скоро.

Медсестра повторила мне все это слово в слово, чтобы убедиться, что правильно меня поняла. Из трубки донесся ее вздох:

– Я ему передам.

Она ему передаст! Я с трудом могла в это поверить.

Прокравшись обратно в цветное крыло, я наклонилась над фонтанчиком с питьевой водой и слушала, как девушка в белом все это рассказывает полицейскому, бурно жестикулируя. Увидела, как он надел фуражку, миновал коридор и вышел за дверь.

Когда мы с Розалин вышли из палаты, я посмотрела налево, потом направо. Нам предстояло миновать пост медсестер на пути к выходу, но девушка в белом, казалось, ничего не замечала вокруг себя, поскольку увлеченно что-то писала.

– Иди так, словно ты посетительница, – шепотом велела я Розалин.

Когда мы были на полпути к стойке, девушка перестала писать и встала.

– Вот параша… – прошептала я, схватила Розалин за руку и потянула в ближайшую палату.

На койке сидела крохотная женщина, старая, похожая на птичку, со сморщенным личиком цвета ежевики. Когда она увидела нас, у нее приоткрылся рот и язык загнулся, точно поставленная не на то место запятая.

– Мне бы водицы, – попросила она.

Розалин подошла к тумбочке, налила из кувшина воды и протянула женщине стакан, в то время как я, прижав вещмешок к груди, выглядывала в коридор.

Я проследила, как медсестра скрылась за дверью одной из палат дальше по коридору, держа в руках какую-то стеклянную емкость.

– Идем, – шепнула я Розалин.

– Уже уходите? – окликнула нас старушка.

– Да, но я, наверное, вернусь еще до заката, – сказала Розалин, обращаясь скорее ко мне, чем к старушке.

На этот раз мы не стали прикидываться посетительницами, а рванули оттуда со всех ног.

На улице я взяла Розалин за руку и потянула к тротуару.

– Ну, раз ты все уже решила, то, наверное, знаешь, куда нам идти, – выразительно сказала она.

– Мы идем к шоссе номер сорок и доедем на попутке до Тибурона, это тоже в штате Южная Каролина. По крайней мере, попытаемся.

Я повела ее обратно к окраине городка, срезав путь через городской парк, по переулочку к Ланкастер-стрит, потом через три квартала к Мэй-Понд-Роуд, где мы вышли на пустырь позади «Бакалеи Гленна».

Сквозь заросли «кружева королевы Анны», как у нас называют дикую морковь, и какие-то пурпурные цветы на толстых стеблях мы пробирались вперед, к стрекозам и аромату каролинского жасмина, такому насыщенному, что казалось, стоит приглядеться – и увидишь, как он завивается в воздухе, точно золотистый дым. Розалин не спрашивала меня, зачем мы собираемся в Тибурон, а я не стала говорить. Зато она спросила о другом:

– Когда это ты начала употреблять слово «параша»?

Я никогда не ругалась, хоть и слышала немало бранных слов от Ти-Рэя, да и читала их на стенках общественных уборных.

– Мне уже четырнадцать. Полагаю, я имею право его употреблять, если хочется, – отрезала я, и мне в ту же минуту захотелось. – Параша! – громко выпалила я.

– Параша, адово пламя, проклятие и сукин сын, – подхватила Розалин, произнося каждое слово со смаком, точно лакомый кусочек.

Мы стояли на обочине шоссе номер сорок в клочке тени от полинялого билборда с рекламой сигарет Lucky Strike. Я поднимала руку при приближении каждой машины, но все они только прибавляли газу, едва завидев нас.

Цветной мужчина за рулем побитого жизнью грузовичка-«шеви», кузов которого был наполнен дынями-канталупами, сжалился над нами. Я забралась в кабину первой, и мне пришлось все тесниться да тесниться, пока Розалин усаживалась у окошка.

Водитель сказал, что едет в Колумбию навестить сестру, а дыни везет на фермерский рынок штата. Я в ответ рассказала, что собираюсь в Тибурон, чтобы навестить тетку, а Розалин едет вместе со мной, чтобы помогать тетке по хозяйству. Звучало это неубедительно, но он не стал спорить.

– Могу высадить вас в трех милях[13] от Тибурона, – предложил он.

Нет печальнее света, чем в закатный час. Мы долго ехали в его отблесках. Затихло все, не считая сверчков и лягушек, которые только-только расходились в сумерках. Я смотрела сквозь ветровое стекло на огненные краски, что заливали небо.

Фермер включил радио, и группа Supremes грянула на всю кабину: «Детка, детка, куда ушла наша любовь?» Ничто так не способно напомнить о том, что все, что есть в твоей жизни драгоценного, может слететь с петель, на которые ты с таким тщанием его навешивала, как песня об утраченной любви. Я опустила голову на плечо Розалин. Мне хотелось, чтобы она погладила меня и жизнь снова встала на место, но ее руки неподвижно лежали на коленях.

Через девяносто миль[14] от того места, где мы забрались в грузовик, фермер свернул на обочину у дорожного знака с надписью «Тибурон – 3 мили». Стрелка указывала влево, на дорогу, уходившую извивами прочь, в серебристый сумрак. Выбираясь из кабины, Розалин спросила, можно ли нам взять на ужин одну дыньку.

– Да берите две, – махнул он рукой.

Мы дождались, пока тормозные огни его грузовика не превратятся в пятнышки размером со светляков, и только тогда позволили себе говорить и двигаться. Я пыталась не думать о том, насколько мы теперь несчастные и потерянные. Никак не могла понять, лучше ли это, чем жизнь с Ти-Рэем или даже жизнь в тюрьме. На всем свете не было ни единой души, способной помочь нам. И все же я чувствовала себя до боли живой, словно в каждой клетке моего тела трепыхался крохотный язычок пламени, горевший настолько ярко, что обжигал.

– Хорошо еще, что сегодня полнолуние, – сказала я Розалин.

Мы тронулись в путь. Если вы думаете, что за городом по ночам царит тишина, значит, вы никогда не жили в деревне. Хватит и трех лягушек, чтобы пожалеть, что у тебя нет берушей.

Мы все шли да шли, делая вид, что ничего особенного не происходит. Розалин сказала: похоже, у фермера, что подбросил нас сюда, дыни в этом году здорово уродились. Я сказала: удивительно, что комаров нет.

Подойдя к мосту, под которым текла вода, мы решили спуститься к ручью и устроить ночной привал. Там, внизу, была совершенно другая вселенная, вода взблескивала подвижными крапинками света, и переплетения кудзу[15] свисали между соснами, точно гигантские гамаки. Мне вспомнился волшебный лес братьев Гримм, вызывая то же обостренное нервное восприятие, какое возникало у меня, когда я мысленно ступала в страну сказок, где невозможное становится вероятным и никогда не знаешь, чего ожидать…

Розалин расколола канталупы о крупную гальку. Мы съели их, оставив только кожицу, потом стали горстями черпать воду и пить, ничуть не беспокоясь ни о тине, ни о головастиках, ни о том, что верховье ручья коровы могут использовать для туалета. Потом уселись на берегу и посмотрели друг на друга.

– Вот хотелось бы мне знать, с какой радости ты из всех возможных мест выбрала Тибурон, – сказала Розалин. – Я о нем и слыхом не слыхивала.

Хоть и было довольно темно, я вытащила из вещмешка образок Черной Мадонны и протянула ей.

– Эта картинка принадлежала моей матери. На обратной стороне написано: Тибурон, Южная Каролина.

– Поправь меня, если что не так. Ты выбрала Тибурон потому, что у твоей матери была картинка, на обороте которой написано название этого городка… правильно я понимаю?!

– Ну, ты сама подумай, – предложила я, – должно быть, она в какой-то момент своей жизни побывала там, раз у нее была эта картинка. А если так, кто-то из местных может ее помнить.

Розалин подставила образок под лунный свет, чтобы разглядеть получше.

– И кто это может быть?

– Дева Мария, – ответила я.

– Ну, если ты не заметила, она цветная, – сказала Розалин, но я поняла, что изображение произвело на нее впечатление, потому что она разглядывала его с приоткрытым ртом.

Я почти что читала ее мысли: Если мать Иисуса – черная, то почему мы знаем только о белой Марии? Это все равно, как если бы женщины вдруг узнали, что у Иисуса была сестра-близнец, получившая половину генов Бога, но ни капли Его славы.

Она вернула мне образок.

– Полагаю, теперь можно и в гроб ложиться, потому как я уже все повидала.

Я сунула дощечку в карман.

– Знаешь, что сказал Ти-Рэй о моей матери? – спросила я, желая наконец рассказать ей о случившемся. – Он сказал, что она бросила меня и его задолго до того, как умерла. Что в тот день, когда произошло несчастье, она вернулась только за своими вещами.

Я ждала, что Розалин фыркнет, мол, чушь какая, но она смотрела, прищурившись, прямо перед собой, явно обдумывая такую возможность.

– Так вот, это неправда! – сказала я. Мой голос стал выше, словно что-то ухватило его снизу и начало выталкивать в глотку. – А если он думает, что я поверю в эту историю, то у него дырка в так называемых мозгах! Он придумал это, только чтобы меня наказать. Я знаю точно!

Я могла бы добавить, что у матерей есть инстинкты и гормоны, которые не дают им бросать своих детей, что даже свиньи и опоссумы не бросают свое потомство, но Розалин, наконец обдумав вопрос, сказала:

– Наверное, ты права. Зная твоего отца… он на такое вполне способен.

– А моя мать ни за что не смогла бы поступить так, как он сказал, – добавила я.

– Я твою маму не знала, – проговорила Розалин. – Но видела ее иногда издалека, когда выходила из сада после сбора персиков. Она развешивала стираную одежду на веревке или поливала растения, а ты всегда была рядом с ней, играла. Я только раз видела ее одну, когда ты не путалась у нее под ногами.

Я понятия не имела, что Розалин вообще видела мою мать. У меня внезапно стало пусто в голове, не понятно, то ли от голода, то ли от усталости, то ли от этого нежданного откровения.

– А что она делала в тот раз, когда ты видела ее одну? – спросила я.

– Она была за тракторным сараем, сидела там на земле, уставившись в пустоту. Когда мы прошли мимо, она даже не заметила нас. Помню, мне показалось, что она чуточку грустна.

– Ну а кто не был бы грустным, живя с Ти-Рэем? – сказала я.

И тогда я увидела, как лицо Розалин озарилось, словно лампочкой, этакой вспышкой понимания.

– Ох ты ж, – пробормотала она. – До меня дошло. Ты сбежала из-за того, что твой папочка сказал о твоей матери. Это не имело никакого отношения к тому, что я сидела в тюрьме. Я тут, понимаешь, места себе не нахожу, думая, что ты сбежала и впуталась в неприятности из-за меня, а ты, оказывается, так и так сбежала бы! Что ж, очень мило с твоей стороны, что ты меня просветила.

Она выпятила нижнюю губу и посмотрела в сторону дороги, отчего у меня мелькнула мысль, что сейчас она встанет и вернется тем же путем, каким мы сюда пришли.

– Ну и что ты планируешь делать? – спросила она. – Ходить из города в город, расспрашивая людей о своей матери? Это, что ль, твоя блестящая идея?

– Если бы мне нужен был человек, который критиковал бы меня с утра до ночи, я могла взять с собой Ти-Рэя! – огрызнулась я. – И, к твоему сведению, никаких особых планов у меня нет.

– Ну, когда ты была в больнице, у тебя точно был план. Приходишь туда и говоришь: вот, мы будем делать то-то, и мы будем делать то-то, а я, значит, беги за тобой, как собачка. Ты ведешь себя как моя надсмотрщица. Как будто я – тупица-негритоска, которую ты спасаешь.

Взгляд ее прищуренных глаз был тяжел.

Я вскочила на ноги.

– Это несправедливо!

Гнев вытеснил воздух из моих легких.

– Намерения у тебя были благие, и я рада, что убралась оттуда. Но ты хоть раз меня-то спросить подумала? – сказала она.

– Ах так? Так вот, ты и есть тупица! – заорала я. – Это какой же надо быть тупой, чтобы вот так взять и вылить табачную жижу на ботинки мужчинам! А еще тупее не извиниться, если это спасет тебе жизнь! Они собирались вернуться и убить тебя, а то и что похуже сделать! Я вызволила тебя оттуда, и вот твоя благодарность?! Ну и ладно!

Я содрала с себя кеды, схватила вещмешок и вошла в ручей. Холод моментально вгрызся в мои голени. Я не хотела оставаться с ней даже на одной планете, не то что на одном берегу ручья.

– Отныне ищи свою дорогу сама! – крикнула я через плечо.

На противоположном берегу я плюхнулась на поросшую мхом землю. Мы уставились друг на друга через русло ручья. В темноте Розалин напоминала валун, который формировали пятьсот лет бурь. Я легла на спину и закрыла глаза.

Во сне я снова перенеслась на персиковую ферму, сидела за тракторным сараем, и, хотя дело было ясным днем, в небе висела огромная, круглая луна. Все там, наверху, казалось таким совершенным! Я какое-то время разглядывала ее, потом прислонилась спиной к сараю и закрыла глаза. А потом услышала треск, какой издает река при ледоходе, и, подняв взгляд, увидела, что по луне бегут трещины и она начинает разваливаться. Мне пришлось спасаться бегством.

Я проснулась с ноющей болью в груди. Поискала взглядом луну и обнаружила ее, целехонькую, по-прежнему льющую свет в ручей. Бросила взгляд на другую сторону в поисках Розалин. Ее нигде не было.

У меня сердце перевернулось в груди.

Пожалуйста, боже! Я не хотела обращаться с ней как с собачкой. Я пыталась спасти ее. И только!

Нашарив кеды и пытаясь натянуть их, я ощущала ту же застарелую печаль, какую каждый День матери чувствовала в церкви. Мама, прости.

Розалин, ты где? Я подобрала вещмешок и побежала вдоль ручья к мостику, едва сознавая, что пла́чу. Запнувшись о мертвый опавший сук, плашмя упала во тьму и не стала подниматься. Я представляла Розалин в нескольких милях отсюда, шагающую по шоссе, бормочущую: Параша, клятая дура-девчонка!

Подняв голову, я заметила, что дерево, под которым я упала, было почти голым. Только жалкие клочки зелени там и сям да пышная поросль серого мха, свисавшего до самой земли. Даже в темноте было видно, что оно умирает – и умирает в одиночестве посреди всех этих равнодушных сосен. Таков был всеобщий порядок вещей. Утрата рано или поздно пускает корни внутри всего и прогрызает все насквозь.

Из ночной тьмы донеслась мелодия без слов. Не какой-то конкретный церковный гимн, но по духу – как раз он. Я пошла на звук и обнаружила посреди ручья Розалин, на которой не было ни нитки. Вода бисером сбегала по ее плечам, сверкая, как капельки молока, а груди колыхались под напором течения. Такое зрелище не скоро забудешь. Я едва сдержалась – так мне вдруг захотелось подойти и слизнуть молочные капли с ее плеч.

Я открыла рот. Мне чего-то хотелось. Не знаю чего. Мама, прости. Это единственное, что я сумела почувствовать. Прежняя, застарелая тоска распростерлась подо мной, точно гигантские колени, надежно удерживая меня.

В сторону полетели кеды, шорты, блузка. Я замешкалась было на трусах, потом стянула и их.

Вода вокруг моих ног показалась тающим ледником. Должно быть, я ахнула от этого ледяного ощущения, потому что Розалин подняла глаза и, увидев, как я, нагая, иду к ней по воде, захохотала.

– Ох, видела бы ты себя! Идет такая, сиськами трясет!

Я окунулась рядом с ней, из-за кусачего холода воды невольно задерживая дыхание.

– Я была неправа, – сказала я ей.

– Знаю. Я тоже, – ответила она. Потянулась ко мне и похлопала кругляш моего колена, как ком бисквитного теста.

Благодаря луне ручей просматривался насквозь, до самого дна, покрытого, как ковром, мелкой галькой. Я подобрала один камешек – рыжеватый, округлый, гладкое водяное сердечко. Сунула его в рот, словно пытаясь высосать из него костный мозг, сколько там его ни было.

Откинувшись назад и опираясь на локти, я опускалась в воду, пока она не сомкнулась у меня над головой. Задержала дыхание и прислушалась к тихому скрежету воды в ушах, погружаясь настолько глубоко, насколько было возможно, в этот мерцающий темный мир. Но думала я по-прежнему о чемодане на полу, о лице, которое никак не могла разглядеть, о сладком запахе кольдкрема.

Глава третья

Новичкам-пчеловодам говорят, что обнаружить неуловимую матку можно, если вначале найти круг ее приближенных.

«Королева должна умереть: и другие дела пчел и людей»

Вторым моим любимым писателем после Шекспира был Торо. Миссис Генри задавала нам читать отрывки об Уолденском пруде, и потом у меня были фантазии о том, как я ухожу в тайный сад, где Ти-Рэй меня никогда не найдет. Я начала ценить матушку-природу, то, что она делала для мира. В моем воображении она была похожа на Элеонору Рузвельт.

Я подумала о ней следующим утром, когда проснулась у ручья на ложе из плетей кудзу. По воде плыла баржа из плотного тумана, и радужно-голубые стрекозы метались туда-сюда, словно сшивая воздух стежками. Это было такое славное зрелище, что я на миг позабыла о тяжелом чувстве, которое носила в себе с тех пор, как Ти-Рэй рассказал мне о моей матери. Я словно оказалась у Уолденского пруда. Первый день моей новой жизни, сказала я себе. Вот что это такое.

Розалин спала с открытым ртом, и с ее нижней губы тянулась длинная ниточка слюны. По движениям ее глаз под веками я поняла, что она смотрит на тот серебряный экран, на котором появляются и пропадают сны. Ее опухшее лицо сегодня выглядело получше, но при свете дня я заметила еще и фиолетовые синяки на ее руках и ногах. Ни у одной из нас часов не было, но, судя по солнцу, мы проспали бо́льшую часть утра.

Розалин будить не хотелось, и тогда я вытащила из вещмешка деревянный образок Мадонны и приставила его к стволу дерева, чтобы как следует рассмотреть. Божья коровка заползла на изображение и уселась на щеке Богоматери, превратившись в прекраснейшую родинку. Мне стало интересно, принадлежала ли Мария к числу любительниц природы, предпочитала ли деревья и насекомых церковному нимбу, надетому на нее.

Я снова легла и попыталась придумать историю о том, почему у моей матери оказалась иконка с чернокожей Марией. Ничего не получилось – вероятно, потому что я ничего не знала о Марии, которой в нашей церкви никогда не уделяли большого внимания. По словам брата Джеральда, ад – не что иное, как костер для католиков. В Сильване католиков не водилось совсем – одни баптисты и методисты, – но у нас были инструкции на случай, если мы встретимся с ними где-нибудь в странствиях. Мы должны были предлагать им пятичастный план спасения, а уж их дело было, соглашаться или нет. В церкви нам раздавали пластиковые перчатки, и на каждом пальце был написан свой этап. Начинать надо было с мизинца и двигаться к большому. Некоторые женщины носили свои «перчатки спасения» в сумочках на случай неожиданной встречи с каким-нибудь католиком.

Единственная история о Марии, которая у нас упоминалась, – это история о свадьбе: когда она убедила сына, практически вопреки его воле, сотворить вино из обычной воды. Для меня эта история явилась потрясением, поскольку в нашей церкви вино не одобряли, да и если уж на то пошло, не считали, что у женщин должно быть право голоса в таких вопросах. Единственное, что я сумела предположить, – это что моя мать как-то где-то общалась с католиками, и, должна сказать, это предположение вызвало у меня тайный трепет.

Я сунула картинку в карман, а Розалин все спала, выдувая воздух сквозь дрожащие губы. Я решила, что она может так проспать и до завтра, поэтому стала трясти ее за руку и не сдавалась, пока она не приоткрыла глаза.

– Господи, затекло-то как все! – простонала она. – Такое ощущение, будто меня палкой избили.

– Тебя и вправду избили, помнишь?

– Но не палкой, – уточнила она.

Я подождала, пока Розалин встанет на ноги: это был долгий, невероятно трудный процесс, сопровождавшийся ворчанием, стонами и разминанием конечностей.

– Что тебе снилось? – спросила я, когда она выпрямилась.

Она поглядела на верхушки деревьев, потирая локти.

– Минутку, дай вспомню. Мне снилось, что преподобный Мартин Лютер Кинг-младший опустился на колени и красил мне ногти на ногах своей слюной, и каждый ноготь был рубиново-красным, словно он перед этим сосал леденцы с корицей.

Я думала об этом сне, когда мы двинулись к Тибурону. Розалин шествовала, точно ноги ее были помазаны миром, точно все окрестные земли принадлежали ее рубиновым ногтям.

Мы дрейфовали мимо серых амбаров, мимо кукурузных полей, явно нуждавшихся в системах полива, и стад коров герефордской породы, медленно пережевывавших жвачку и казавшихся весьма довольными жизнью. Прищурившись и глядя вдаль, я видела фермерские дома с широкими верандами и качели из тракторных покрышек, подвешенные на веревках к ветвям ближайших деревьев; ветряки топырились рядом с ними, их гигантские серебристые лепестки тихонько поскрипывали, когда налетал ветерок. Солнце испекло все до полной готовности, даже ягодки крыжовника, из которого состояли живые изгороди, превратив их в изюм.

Асфальт кончился, и начался гравий. Я прислушивалась к звукам, которые он издавал, царапая подошвы нашей обуви. В ямке, где сходились ключицы Розалин, скопилась лужица пота. Я даже не знала, чей желудок громче жалуется, требуя пищи, мой или ее, а стоило нам тронуться в путь, как до меня дошло, что нынче воскресенье, день, когда все магазины закрыты. Я опасалась, что в итоге мы начнем питаться одуванчиками, выкапывать из земли дикий турнепс и личинок, чтобы не помереть с голоду.

Запах свежего навоза наплывал с полей и время от времени отбивал у меня аппетит, но Розалин сказала:

– Я сейчас и мула бы съела.

– Если удастся найти какое-нибудь открытое заведение, когда доберемся до города, я зайду и куплю нам еды, – пообещала я.

– А ночевать-то где будем? – проворчала она.

– Если у них здесь нет мотеля, придется снять комнату.

Тогда она улыбнулась мне:

– Лили, детка, не будет здесь никакого мотеля, куда пустят цветную женщину. Да будь она хоть Девой Марией, никто не даст ей ночлега, если она цветная.

– Ну а в чем тогда смысл Закона о гражданских правах? – удивилась я, остановившись прямо посреди дороги. – Разве это не означает, что вам должны позволять останавливаться в мотелях и есть в ресторанах, если вы захотите?

– Означать-то означает, да только чтобы люди стали это делать, придется тащить их волоком, а они будут брыкаться да орать.

Следующую милю я прошла в глубокой тревоге. У меня не было никакого конкретного плана, да что там – даже никаких наметок для плана. Вплоть до этого момента я в общем-то полагала, что мы где-то по дороге наткнемся на волшебное окошко и через него влезем в совершенно новую жизнь. Розалин же, напротив, коротала здесь время до тех пор, пока ее не поймают. Считая его летними каникулами от тюрьмы.

Что мне было нужно, так это знамение. Мне нужно было, чтобы некий голос заговорил со мной, как вчера, когда я у себя в комнате услышала: Лили Мелисса Оуэнс, твоя банка открыта.

Вот сделаю девять шагов и посмотрю вверх. На что бы ни упал мой взгляд, это и будет знаком. Подняв голову, я увидела самолет сельскохозяйственной авиации, пикирующий над полем, на котором что-то росло. За ним тянулся шлейф распыляемых пестицидов. Я никак не могла решить, какая часть этой сцены относится ко мне: то ли я – это растения, спасаемые от вредителей, то ли сами вредители, которые вот-вот погибнут от аэрозоля. Все-таки было маловероятно, чтобы мне предназначалась роль самолета, пролетающего над землей и повсюду на своем пути и спасающего, и обрекающего одновременно.

Я совсем скисла.

Пока мы шли, жара набирала силу, и теперь пот тек с лица Розалин ручьями.

– Как жалко, что тут нет церкви, в которой можно было бы стащить парочку вееров, – вздохнула она.

Издалека магазин на краю городка выглядел так, будто ему сто лет, но когда мы до него дошли, я поняла, что на самом деле он еще старше. На вывеске над дверью было написано: «Универсальный магазин и ресторан Фрогмора Стю. С 1854 года».

Вероятно, некогда мимо проезжал генерал Шерман[16] и решил пощадить заведение – только ради его названия, а вовсе не внешнего вида, в этом я была уверена. Вдоль всего фасада тянулась доска с давно устаревшими объявлениями: «Обслуживание “студебеккеров”», «Живая наживка», «Рыбацкий турнир Бадди», «Морозильная фабрика братьев Рэйфорд», «Карабины на оленя, 45 долларов» – и фотографией девушки в головном уборе в форме бутылки кока-колы. Висела там и табличка, оповещавшая о евангельских песнопениях в баптистской церкви Горы Сион, состоявшихся в 1957 году, если это кому интересно.

Больше всего мне понравилась чудесная выставка приколоченных к доске автомобильных номеров из разных штатов. Будь у меня время, я бы все их рассмотрела.

В боковом дворике цветной мужчина снял крышку с костровой ямы для барбекю, переделанной из бочки для бензина, и запах свинины, маринованной в уксусе с перцем, вызвал такой фонтан слюны у меня под языком, что я даже блузку закапала.

Перед заведением были припаркованы несколько легковушек и грузовиков, вероятно, принадлежавших людям, которые не пошли на церковную службу и приехали сюда прямо из воскресной школы.

– Пойду гляну, удастся ли купить поесть, – сказала я.

– И табак. Мне нужен табак, – добавила Розалин.

Она тяжело плюхнулась на скамью у барбекю-бочки, а я вошла сквозь москитную дверь, вбирая смешанные запахи маринованных яиц и опилок, под сень десятков копченных в меду свиных окороков, свисавших с потолка. Ресторан был расположен в задней части заведения, в то время как передняя была отведена под торговлю всем подряд, от стеблей сахарного тростника до скипидара.

– Могу я вам помочь, юная леди?

По другую сторону деревянного прилавка стоял маленький человечек в галстуке-бабочке. Его едва было видно за баррикадой из банок с виноградным желе и маринованными огурчиками. Голос у него был высокий и пронзительный, а внешность мягкая и утонченная. Я не могла представить его торгующим ружьями на оленя.

– Кажется, я вас прежде не встречал, – заметил он.

– А я нездешняя. Бабушку приехала навестить.

– Мне нравится, когда дети проводят время с бабушками и дедушками, – одобрительно кивнул он. – У стариков можно многому научиться.

– Да, сэр, – подхватила я. – От бабушки я узнала больше, чем за весь восьмой класс.

Он расхохотался, словно лучшей шутки не слышал много лет.

– Вы пришли пообедать? У нас есть воскресное фирменное блюдо – свинина-барбекю.

– Я возьму две порции с собой, – сказала я. – И две кока-колы, пожалуйста.

Дожидаясь нашего обеда, я бродила по рядам магазина, запасаясь продуктами для ужина. Пакетики соленого арахиса, сливочное печенье, два сэндвича с сыром пименто в пластиковой упаковке, леденцы с кислой начинкой и банка табака «Красная роза». Все это я выложила на прилавок.

Он вернулся с тарелками и бутылками, посмотрел, покачал головой:

– Прошу прощения, но сегодня воскресенье. Я не могу ничего продать вам из магазина, только из ресторана. Ваша бабушка должна бы это знать. Кстати, как ее зовут?

– Роуз, – ответила я, прочитав надпись на табачной жестянке.

– Роуз Кэмпбелл?

– Да, сэр. Роуз Кэмпбелл.

– Мне казалось, у нее только внуки.

– Не только, сэр, еще и я.

Он прикоснулся к пакетику с карамелью.

– Просто оставьте все это здесь. Я сам потом разложу по местам.

Звякнул кассовый аппарат, из него с лязгом выехал лоток с деньгами. Я порылась в вещмешке, добыла купюру и протянула ему.

– Вы не могли бы открыть мне колу, пожалуйста? – попросила я, и пока он снова наведывался на кухню, украдкой бросила в мешок жестянку с табаком и застегнула молнию.

Розалин подверглась побоям, целый день ничего не ела, спала на твердой земле, и кто знает, много ли времени осталось до того момента, когда ее вернут в тюрьму или убьют? Она заслужила свой табак.

Я живо воображала себе, как в один прекрасный день спустя много лет пришлю в этот магазин доллар в конверте, чтобы покрыть убыток, сопроводив его письмом о том, как чувство вины отравляло каждый миг моей жизни, и вдруг до меня дошло, что я смотрю прямо на изображение чернокожей Марии. И я имею в виду не просто картинку с изображением какой-то там черной Марии. Я имею в виду картинку, совершенно идентичную той, что принадлежала моей матери. Она смотрела на меня с этикеток доброго десятка банок с медом. «Мед “Черная Мадонна”» – вот что было написано на них.

Дверь распахнулась, и в магазин вошло семейство, явно только что из церкви. Мать и дочь были одеты одинаково, в темно-синие платья с белыми воротничками, как у Питера Пэна. Свет хлынул в дверной проем, дымчатый, волнистый, размыто-желтоватый. Малышка чихнула, и ее мать сказала:

– Иди-ка сюда, давай вытрем тебе носик.

Я вновь перевела взгляд на банки с медом, на янтарный свет, плававший внутри них, и заставила себя дышать спокойно.

Впервые в жизни меня осенило: в мире нет ничего, кроме тайны и ее умения скрываться за тканью наших нищенских, подавленных дней; она сияет ярко, а мы этого даже не знаем.

Я подумала о пчелах, которые по вечерам залетали ко мне в комнату, о том, что они были частью всего этого. И о том голосе, который я слышала накануне, сказавшем мне: «Лили Мелисса Оуэнс, твоя банка открыта», – сказавшем это так же просто и ясно, как женщина в темно-синем платье разговаривала со своей дочерью.

– Ваша кока-кола, – напомнил мне мужчина в галстуке-бабочке.

Я указала на банки с медом:

– Откуда вам это привозят?

Он решил, что отзвук шока в моем голосе на самом деле был возмущением.

– Я понимаю, о чем вы, – затараторил он. – Многие не покупают этот мед, потому что на этикетке у него Дева Мария в облике цветной женщины. Но, видите ли, это потому, что женщина, которая изготавливает этот мед, сама цветная.

– Как ее зовут?

– Августа Боутрайт. Она держит пчел по всему округу.

Дыши, продолжай дышать.

– Вы знаете, где она живет?

– О, конечно! В самом эксцентричном доме – вы другого такого в жизни не увидите. Окрашен в ядрено-розовый цвет, как пепто-бисмол. Ваша бабушка наверняка его знает. Надо пройти через весь город по Мейн-стрит, пока она не повернет к шоссе на Флоренс.

Я шагнула к двери:

– Спасибо.

– Передавайте бабушке от меня привет! – крикнул он вслед.

От храпа Розалин тряслись перекладины скамьи. Я потрясла ее за плечо:

– Просыпайся. Вот твой табак, только сразу положи его в карман, потому что я за него не заплатила.

– Ты что, украла его? – спросила она, позевывая.

– Пришлось, потому что товары из магазина по воскресеньям не продают.

– Твоя жизнь катится прямиком в преисподнюю, – покачала она головой.

Я разложила наш обед на скамье, словно устраивая пикник, но не смогла проглотить ни кусочка, пока не рассказала Розалин о чернокожей Марии на банках с медом и о пчеловоде по имени Августа Боутрайт.

– Тебе не кажется, что моя мать могла ее знать? – спросила я. – Не может быть, чтобы это было простым совпадением.

Она не отвечала, так что я спросила громче:

– Розалин? Ты так не думаешь?

– Не знаю, что и думать, – наконец проворчала она. – Не хочу, чтобы ты слишком заносилась со своими надеждами, вот и все. – Она протянула руку и коснулась моей щеки: – Ох, Лили, куда ж мы с тобой забрались и что наделали?

Тибурон был в точности как Сильван, только без персиков. Перед зданием с куполом, в котором располагался суд, кто-то воткнул в жерло городской пушки флаг Конфедерации. Южная Каролина была в первую очередь Югом и только во вторую – Америкой. Гордость за форт Самтер из нас не выбить, сколько ни старайся.

Шагая по Мейн-стрит, мы то и дело ныряли в длинные голубые тени, отбрасываемые двухэтажными зданиями, тянувшимися вдоль всей улицы. У аптеки я заглянула в витринное стекло, увидела автомат с газированной водой, сверкавший хромированной отделкой, и прилавок, где продавали вишневую кока-колу и десерт банана-сплит, и подумала, что вскоре все это уже будет не только для белых.

Мы миновали страховое агентство, офис «Электрической компании округа Тибурон» и магазин «Все по доллару», в котором торговали гимнастическими обручами, очками для плавания и коробками с бенгальскими огнями, а на витрине краской из баллончика были выведены слова: «Летние развлечения». Некоторые учреждения, например Фермерский трастовый банк, выставили в свои витрины плакат «Голдуотера в президенты»; иногда он был дополнен наклейкой на бампер со словами «Одобряем Вьетнам».

У почтового отделения Тибурона я оставила Розалин на тротуаре и вошла в здание, туда, где хранились коробки для посылок и продавались воскресные газеты. Насколько я видела, полицейские плакаты с нашими с Розалин фотографиями нигде не висели, а на первой полосе главной колумбийской газеты была статья о том, что сестра Кастро – агент ЦРУ, и не было ни слова о белой девочке, укравшей негритянку из тюрьмы в Сильване.

Я бросила в прорезь газетного автомата десятицентовик и взяла газету, гадая, нет ли заметки о нас где-нибудь на внутренних страницах. Мы с Розалин присели на корточки в переулке и просмотрели газету, раскрывая каждый разворот. Там было все что угодно – Малкольм Икс, Сайгон, «Битлз», теннисный турнир в Уимблдоне и мотель в Джексоне, штат Миссисипи, который хозяин предпочел закрыть, только бы не принимать постояльцев-негров. Но обо мне и Розалин – ничего.

Порой хочется упасть на колени и возблагодарить Бога на небесах за репортажи обо всех плохих новостях, сколько их ни есть на свете.

Глава четвертая

Медоносные пчелы – насекомые общественные и живут колониями. Каждая колония – это семейная группа, состоящая из одной яйцекладущей женской особи, или матки, и ее многочисленных стерильных дочерей, именуемых рабочими. Рабочие пчелы сообща занимаются сбором пищи, строительством сот и выведением потомства. Самцов выводят только в те времена года, когда их присутствие необходимо.

«Пчелы мира»

Женщина двигалась вдоль ряда белых ящиков, стоявших на границе с лесом неподалеку от розового дома – розового настолько, что он оставил выжженное пятно на роговице, когда я отвела от него взгляд. Высокая, одетая в белое, в пробковом шлеме с сеткой, которая парила облачком вокруг ее лица, опускалась на плечи и струилась вниз по спине. Чем-то похожая на африканскую невесту.

Приподнимая крышки ящиков, она заглядывала внутрь, одновременно раскачивая взад-вперед жестяное ведерко-дымарь. Облака пчел поднимались и летали, описывая кольца, вокруг ее головы. Дважды она полностью исчезала в этих зыбких тучах, потом постепенно проявлялась, точно сновидение, восстающее со дна ночи.

Мы стояли по другую сторону дороги, я и Розалин, временно лишившись дара речи. Я – от благоговения перед творившимся у меня на глазах таинством, а Розалин – оттого что уста ее были запечатаны жевательным табаком.

– Это та самая женщина, которая делает мед «Черная Мадонна», – сказала я.

Я не могла отвести глаз от нее, Пчелиной хозяйки, портала в жизнь моей матери. Августы.

Розалин устало сплюнула струю черной жижи, потом отерла усы испарины над губой.

– Надеюсь, мед она делает лучше, чем краску выбирает.

– А мне нравится, – заявила я.

Мы дождались, когда женщина войдет в дом, потом перешли шоссе и открыли калитку в изгороди из штакетника, едва не опрокидывавшейся под весом каролинского жасмина. Прибавьте к нему лук-резанец, укроп и мелиссу, росшие вокруг веранды, – и их общий запах собьет вас с ног.

Мы поднялись на веранду в розовом отблеске, отбрасываемом домом. Повсюду с гудением мелькали хрущи, изнутри доносились ноты какого-то музыкального инструмента: было похоже на скрипку, только намного печальнее.

Мое сердце забилось быстрее. Я даже спросила Розалин, слышит ли она, как оно бьется, настолько громким был его стук в ушах.

– Ничего я не слышу, вот разве что Господь Бог спрашивает меня, что я здесь забыла. – Она снова сплюнула, как я надеялась, последнюю порцию табачной слюны.

Я постучалась в дверь, а Розалин продолжала бухтеть себе под нос:

– Дай мне сил… Младенец Иисусе… Последнего ума лишились.

Музыка смолкла. Краем глаза я уловила легкое движение в окне, в венецианских жалюзи приоткрылась щелка, потом закрылась.

Когда отворилась дверь, за ней оказалась не женщина в белом, а другая, в красном, с волосами, остриженными так коротко, что они напоминали серую купальную шапочку с причудливыми завитушками, туго натянутую на голову. Глаза смотрели на нас подозрительно и сурово. Я заметила, что под мышкой она держит смычок, точно хлыст. У меня мелькнуло опасение, как бы она не опробовала его на нас.

– Да?

– Это вы – Августа Боутрайт?

– Нет, я Джун Боутрайт, – сказала она, ощупывая взглядом швы на лбу Розалин. – Августа Боутрайт – моя сестра. Вы к ней пришли?

Я кивнула, и одновременно с моим кивком появилась еще одна женщина, босоногая. На ней было бело-зеленое ситцевое платье без рукавов, по всей голове в разные стороны торчали коротенькие косички.

– Я Мэй Боутрайт, – представилась она. – Я тоже сестра Августы. – Женщина улыбнулась нам той странноватой улыбкой, увидев которую сразу понимаешь, что имеешь дело с не вполне нормальным человеком.

Мне хотелось, чтобы «Джун с хлыстом» тоже улыбнулась, но на лице у нее было написано явное раздражение.

– Августа вас ждет? – спросила она, адресуя свой вопрос исключительно Розалин.

Разумеется, Розалин не стала держать язык за зубами:

– Нет, видите ли, у Лили есть такая картинка…

Я перебила ее:

– Я увидела в магазине банку с медом, и тот человек сказал…

– А, так вы пришли за медом! Ну, почему же сразу-то не сказали? Проходите в переднюю залу. Я позову Августу.

Я метнула в Розалин красноречивый взгляд: Ты что, спятила? Не рассказывай им о картинке! Точно, надо будет сверить наши легенды.

У одних людей есть шестое чувство, а другие лишены его напрочь. Полагаю, у меня его просто не может не быть, потому что в тот же миг, когда моя нога ступила в этот дом, я ощутила кожей трепет, стремительный ток, который пробежался вверх по позвоночнику, вниз по рукам и пульсом вырвался из подушечек пальцев. Я практически истекала излучением. Тело понимает многие вещи задолго до того, как их осмыслит разум. И мне стало интересно: что знает мое тело такого, чего не знаю я?

Повсюду в доме пахло мебельным воском. Кто-то обработал им всю «залу» – большую комнату с ковриками, отделанными бахромой, со старым пианино, накрытым кружевной дорожкой, и плетеными креслами-качалками, застеленными вязаными шерстяными платками. Перед каждым креслом стояли маленькие бархатные скамеечки. Бархатные. Я подошла и провела по одной из них рукой.

Потом подошла к раскладному столу-книжке и принюхалась к восковой свече, которая пахла точно так же, мебельным воском. Она стояла в подсвечнике в форме звезды рядом с не до конца собранным пазлом; что там была за картинка, разобрать не удалось. Широкогорлая бутылка из-под молока с букетом гладиолусов стояла на другом столе под окном. Шторы были из органди, причем не из какой-нибудь там обычной белой органди, а из серебристо-серой, так что воздух, проходящий сквозь них, приобретал слегка дымчатое мерцание.

Представьте себе стены, на которых ничего нет, кроме зеркал. Я насчитала пять, и каждое – в большой бронзовой раме.

Потом я повернулась и посмотрела на дверь, через которую мы вошли. В углу возле нее стояла резная скульптура женщины почти три фута[17] высотой. Это была одна из тех фигур, что в былые времена украшали нос кораблей, такая старинная, что, насколько я понимала, вполне могла бы приплыть в Америку на «Санта-Марии» вместе с Колумбом.

Она была чернее черного, вся перекрученная, как морской плавник под действием непогоды; ее лицо было картой всех штормов и путешествий, через которые она прошла. Ее правая рука была воздета, словно указывая путь, вот только пальцы были сжаты в кулак. Оттого вид у нее был весьма серьезный, словно при необходимости она могла поставить на место кого угодно.

Хотя она не была одета как Дева Мария и ничем не напоминала картинку на банках с медом, я сразу поняла, что это она. На ее груди виднелось поблекшее красное сердце, а там, где ее тело некогда сливалось с деревом корабля, был нарисован желтый полумесяц, облупившийся и кривой. Свеча в высоком красном стаканчике отбрасывала отблески и искорки, мерцавшие по всему ее телу. Она казалась одновременно и сильной, и смиренной. Я не знала, что и думать о ней, но чувство, которое я ощущала, было магнетическим и большим – до боли, словно этот полумесяц проник в мою грудь и заполнил ее.

Это ощущение мне было знакомо – однажды оно возникло у меня, когда я возвращалась домой от персикового ларька и видела, как солнце струило свой свет под конец дня, заливая верхушки фруктовых деревьев жидким пламенем, в то время как у корней их собиралась темнота. Тишина парила над моей головой, красота множилась в воздухе, а деревья были так прозрачны, что мне казалось, стоит хорошенько приглядеться – и увидишь внутри чистоту. Тогда у меня тоже заныло в груди, совсем как сейчас.

Губы статуи были чуть растянуты в прекрасной повелительной полуулыбке, отчего обе мои ладони сами потянулись к горлу. Все в этой улыбке говорило: «Лили Оуэнс, я вижу тебя насквозь».

Я чувствовала: она знает, сколько во мне на самом деле лжи, убийственности, ненависти. Как я ненавижу Ти-Рэя и девчонок из школы, но главное – саму себя за то, что отняла жизнь у своей матери.

Мне захотелось плакать, а в следующий миг – смеяться, потому что эта статуя заставила меня чувствовать себя Лили-Которой-Дарят-Улыбку, словно и во мне тоже была доброта и красота. Словно у меня действительно был весь тот прекрасный потенциал, которым я обладала, если верить миссис Генри.

Стоя там, я и любила себя, и ненавидела. Вот что сделала со мной черная Мария – заставила в одно и то же время ощущать и мою славу, и мой позор.

Я шагнула ближе к ней и уловила слабый аромат меда, исходивший от дерева. Мэй подошла и встала рядом со мной, и теперь я не чуяла ничего, кроме запаха помады от ее волос, репчатого лука от рук, ванили в ее дыхании. Ее ладони были розовыми, как и подошвы ступней, а локти темнее остальной кожи, и по какой-то неясной причине это зрелище наполнило меня нежностью.

Августа Боутрайт вошла в комнату в очках без оправы и лаймово-зеленой шали, повязанной на поясе.

– Кто это у нас тут? – спросила она, и звук ее голоса мгновенно привел меня в чувство.

Она была словно миндально-масляная от пота и солнца, с лицом, гофрированным тысячью карамельных морщинок, с волосами, которые казались припыленными мукой, но все остальное в ней выглядело на пару десятков лет моложе.

– Я Лили, а это Розалин, – сказала я, чуть замешкавшись при появлении за ее спиной Джун, которая застыла в дверях. Я открыла рот, не имея ни малейшего представления, что говорить дальше. И то, что из него вылетело, стало неожиданностью для меня самой. – Мы убежали из дома, и нам некуда податься, – сказала я ей.

В любой другой день своей жизни я могла бы, не напрягаясь, победить в конкурсе по плетению небылиц – и вот, вот что я выдала: жалкую правду! Я следила за их лицами, особенно за лицом Августы. Она сняла очки и помассировала вдавлинки на переносице. Воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в другой комнате тикают часы.

Августа вновь надела очки, подошла к Розалин и внимательно изучила швы у нее на лбу, порез под глазом, синяки вокруг виска и на руках.

– Похоже, вас избили.

– Когда мы убегали, она упала с переднего крыльца, – поспешила вставить я, вновь возвращаясь к своему естественному состоянию – вранью.

Августа с Джун переглянулись, а Розалин сощурила глаза, намекая мне, что я опять взялась за свое – говорю за нее, как будто ее тут и вовсе нет.

– Что ж, можете пожить у нас, пока не разберетесь, что делать дальше. Не можем же мы просто бросить вас на обочине, – сказала Августа.

Джун вдохнула так, будто вобрала в легкие почти весь воздух в доме.

– Но, Августа…

– Они останутся здесь, – повторила та с такой интонацией, которая отчетливо дала понять, кто здесь старшая сестра, а кто младшая. – Все будет нормально. У нас есть топчаны в медовом доме.

Джун вылетела вон, только красная юбка мелькнула в дверном проеме.

– Спасибо вам, – сказала я Августе.

– Пожалуйста. А теперь присядьте. Я принесу оранжаду.

Мы расположились в креслах-качалках, а Мэй осталась стоять на страже, улыбаясь все той же улыбкой с легкой безуминкой. Мышцы ее рук, как я заметила, были хорошо развиты.

– Как так получилось, что у вас всех имена по календарю[18]? – спросила ее Розалин.

– Наша мать обожала весну и лето, – ответила Мэй. – У нас была еще Эйприл, но… она умерла маленькой, – улыбка Мэй растаяла, и вдруг она ни с того ни с сего начала напевать без слов мелодию «О, Сюзанна!», да так решительно, будто от этого зависела ее жизнь.

На наших глазах пение переросло в рыдания. Она плакала так, будто смерть Эйприл случилась буквально в эту самую секунду.

Наконец вернулась Августа с подносом; на нем стояли четыре креманки, на ободки которых были красиво насажены ломтики апельсина.

– О, Мэй, золотко, поди-ка к стене и поплачь там, – сказала она, указав сестре на дверь и легонько подтолкнув ее в нужную сторону.

Августа повела себя так, будто это норма – подумаешь, в любом доме Южной Каролины такое может случиться.

– Вот, угощайтесь – оранжад, – сказала она нам.

Я деликатно отпила глоток. Зато Розалин выхлебала свою порцию залпом, а потом рыгнула, да так, что мальчишки из моей школы изошли бы зеленой завистью. Невероятно!

Августа сделала вид, будто ничего не слышала, а я уперлась взглядом в бархатную скамеечку, страдая из-за того, что Розалин повела себя так некультурно.

– Значит, вы – Лили и Розалин, – заговорила Августа. – А фамилии у вас есть?

– Розалин… э-э, Смит и Лили… Уильямс, – с запинкой солгала я, а потом пошло как по маслу: – Видите ли, моя мать умерла, когда я была маленькой, а потом и отец погиб – в прошлом месяце в тракторной аварии на нашей ферме в округе Спартанберг. У меня здесь не осталось никого из родственников, поэтому меня хотели отдать в приемную семью.

Августа покачала головой. Розалин тоже покачала, но по иной причине.

– Розалин была у нас домработницей, – продолжала я. – У нее никого нет, кроме меня, и мы решили отправиться в Виргинию, чтобы найти мою тетю. Вот только денег у нас нет, так что, если у вас тут найдется какая-нибудь работа, мы могли бы немного подзаработать, прежде чем двигаться дальше. Мы на самом-то деле не очень торопимся в Виргинию.

Розалин бросала на меня гневные взгляды. Около минуты не было слышно ни звука, не считая звяканья льда в креманках. Я и не сознавала раньше, насколько жарко и душно было в комнате, насколько активно работали мои потовые железы. А теперь буквально учуяла собственный пот. Мои глаза метались то к черной Марии в углу, то вновь к лицу Августы.

Она отставила креманку. Я ни у кого не видела глаз такого цвета – чистейшего оттенка имбиря.

– Я сама родом из Виргинии, – сказала она, и по какой-то причине ее слова вновь запустили во мне электрический ток, пробежавший по моим конечностям, когда я впервые вошла в эту комнату. – Что ж, ладно. Розалин может помогать Мэй по дому, а ты будешь помогать мне и Заку с пчелами. Зак – мой основной помощник, так что я не смогу вам ничего заплатить, но, по крайней мере, у вас будет крыша над головой и еда на то время, пока мы не свяжемся с твоей тетей и не спросим, сможет ли она прислать вам денег на автобус.

– Да я даже полного имени ее не знаю, – поспешила сказать я. – Мой отец просто называл ее тетей Берни; я с ней ни разу не встречалась.

– И что же ты собираешься делать, деточка, – ходить во всей Виргинии от дома к дому?

– Нет, мэм, только в Ричмонде.

– Ясно, – протянула Августа.

И вот ведь штука: ей действительно было все ясно. Она просекла мою ложь насквозь.

В тот день зной копился-копился в небесах над Тибуроном и наконец разразился грозой. Мы с Августой и Розалин стояли на крытой веранде, пристроенной к задней стене кухни, и смотрели, как тучи наливаются темно-фиолетовыми синяками над верхушками деревьев и ветер хлещет ветками, точно плетьми. Мы дожидались, когда ливень затихнет, чтобы Августа могла показать наше новое жилье в медовом доме, переделанном из гаража в дальнем углу двора и окрашенном в тот же яркий оттенок оперения фламинго, что и основной дом.

То и дело ветер швырялся очередной порцией водяной пыли, оседавшей туманом на наших лицах. И каждый раз мне не хотелось стирать с лица влагу: от нее мир казался таким живым! Я не могла не позавидовать умению бури привлекать всеобщее внимание.

Августа вернулась в кухню и снова вышла на веранду с тремя алюминиевыми формами для пирога, раздав по одной нам с Розалин и оставив себе третью.

– Идемте. Придется пробежаться. Ну, хоть головы останутся сухими.

Мы с Августой бросились под ливень, держа формы над головой. Оглянувшись, я увидела, что Розалин так и держит форму в руке, явно не понимая, зачем она нужна.

Когда мы с Августой добежали до медового домика, нам пришлось встать в дверях и подождать ее. Розалин плыла вперед, собирая дождь в форму и расплескивая его, как ребенок. Она шествовала по лужам, точно по персидским коврам, а когда вокруг раздавались громовые удары, поднимала голову к насквозь промокшему небу, широко раскрывала рот и ловила дождевые струи. С тех самых пор, как ее избили, лицо Розалин было измученным и усталым, глаза ее потускнели, словно побои вышибли из них весь свет. Теперь же я видела, что она приходит в себя, похожая там, под дождем, на королеву, которой любая непогода нипочем, словно ничто не может ее коснуться.

Вот бы ей еще и манеры получше…

Внутри медовый дом представлял собой одно просторное помещение, полное странных механизмов для производства меда – больших бидонов, газовых горелок, желобов, рычагов, белых ящиков и рамок, заполненных восковыми медовыми сотами. Мои ноздри едва не захлебнулись ароматом сладости.

Пока Августа бегала за полотенцами, с Розалин на пол натекли гигантские лужи. Я присмотрелась к боковой стене, сплошь заставленной стеллажами со стеклянными банками. Пробковые шлемы с сетками, инструменты и восковые свечи висели на гвоздях у входной двери, и все вокруг было покрыто тончайшим медовым налетом. При ходьбе подошвы моих кед слегка липли к полу.

Августа подвела нас к крохотному закутку в задней части помещения, где обнаружились раковина, ростовое зеркало, одно окно без занавесок и два деревянных топчана, застеленных чистым белым бельем. Я поставила на первый свой вещмешок.

– Мы с Мэй порой прямо тут и ночуем, когда идет круглосуточный сбор урожая меда, – пояснила Августа. – Здесь бывает жарковато, так что вам придется включать вентилятор.

Розалин протянула руку к вентилятору, стоявшему на полке у задней стены, и щелкнула выключателем. Лопасти завертелись, и с них во все стороны полетела паутина. Пришлось смахивать ее клочки со скул.

– Тебе нужна сухая одежда, – сказала ей Августа.

– Так высохну, – ответила Розалин и растянулась на топчане, водрузив ноги на спинку.

– В туалет и ванную вам придется ходить в дом, – предупредила Августа. – Мы двери не запираем, так что просто заходите, и все.

Веки Розалин сомкнулись. Она уже задремала и тихонько посапывала, выдувая воздух сквозь губы.

Августа заговорила тише:

– Значит, говоришь, с крыльца она упала?

– Да, мэм, прямо вниз головой. Запнулась ногой о коврик на верхней площадке, о тот, который еще моя мать прибивала.

Секрет хорошего вранья – не давать лишних объяснений, но подбросить одну яркую деталь.

– Что ж, мисс Уильямс, с завтрашнего утра можешь приступать к работе, – сказала она.

Я стояла, не понимая, к кому она обращается, кто такая эта мисс Уильямс, а потом вспомнила, что это я теперь Лили Уильямс. Еще один секрет хорошего вранья: надо помнить свои россказни слово в слово.

– Зак уехал на неделю, – говорила она тем временем. – Их семейство отправилось на остров Поли навестить сестру его матери.

– С вашего позволения, чем именно я буду заниматься?

– Будешь работать со мной и Заком, готовить мед, делать все, что потребуется. Идем, я проведу для тебя экскурсию.

Мы пошли обратно в переднюю часть помещения, где располагались все механизмы. Она подвела меня к башне из белых ящиков, составленных друг на друга.

– Вот это называется магазинным корпусом, – сказала она, ставя один из ящиков на пол передо мной и снимая крышку.

Снаружи магазинный корпус выглядел как обычный старый ящик, вынутый из тумбочки или комода, но внутри него были рамки с медовыми сотами, повешенные аккуратным рядком. Каждая рамка была заполнена медом и запечатана крышечками из пчелиного воска.

Августа ткнула пальцем в сторону:

– Вон там стоит станок для распечатки сот, с его помощью мы снимаем с них воск. Потом они проходят через воскоплавильный аппарат, вон он…

Я следовала за ней, переступая через кусочки медовых сот – они здесь лежали повсюду вместо привычных глазу пыльных катышков. Августа остановилась у большого металлического бака в центре комнаты.

– Это центрифуга, – сказала она, поглаживая бак по боку, как послушную собаку. – Поднимись по стремянке и загляни внутрь.

Я забралась на двухступенчатую стремянку и заглянула через край бака, а Августа тем временем переключила рычаг, и старый двигатель, стоявший на полу, зафырчал и залязгал. Центрифуга стронулась с места неторопливо, набирая обороты, как машинка для сахарной ваты на ярмарке, и вот уже от нее поплыли в воздух небесные ароматы.

– Она отделяет мед, – поясняла меж тем Августа. – Убирает все плохое, оставляет хорошее. Мне всегда представлялось, как славно было бы иметь такие вот центрифуги для людей. Просто суешь их внутрь, и центрифуга делает всю работу.

Я перевела на нее взгляд; она смотрела на меня в упор своими невероятными глазами цвета имбирного пирога. Паранойя это или нет – думать, что, говоря «люди», она на самом деле имела в виду меня?

Августа выключила двигатель, и гул после нескольких щелчков затих. Наклонившись над коричневой трубкой, отходящей от центрифуги, она пояснила:

– Отсюда мед поступает в чан с фильтрами, потом в разогревающий чан и, наконец, в чан-отстойник. А вот шлюз, через который мы наполняем медом ведра. Ты быстро во всем разберешься.

Я в этом сомневалась. Никогда в жизни я еще не оказывалась в такой сложной ситуации.

– Что ж, я так понимаю, ты не прочь отдохнуть, как и Розалин. Ужин у нас в шесть. Ты любишь печенье из батата? У Мэй оно отлично получается.

Когда она ушла, я легла на незанятый топчан. Дождь продолжал барабанить по жестяной крыше. Мне казалось, я в дороге уже не одну неделю, увертываюсь от львов и тигров на сафари по джунглям, пытаясь добраться до затерянного Бриллиантового города в Конго: именно такой была тема последнего фильма, который я смотрела на утреннем сеансе в Сильване до нашего бегства. Мне казалось, что именно здесь мое место, по-настоящему мое, но все это было таким непривычным, что с тем же успехом я могла оказаться и в Конго. Жить в цветном доме с цветными женщинами, есть за их столом, спать на их постельном белье… не то чтобы я была против, но все было мне внове, и еще никогда моя кожа не казалась мне такой белой.

Ти-Рэй не считал, что цветные женщины могут быть умными. Раз уж я взялась рассказывать всю правду, то есть и худшие ее части, признаюсь: я сама была уверена, что они могут быть умными, но не умнее меня, ведь я-то белая. Теперь же, лежа на топчане в медовом доме, я думала, какая Августа умная, какая культурная, и это меня удивляло. Так я и поняла, что глубоко внутри меня тоже прятались предрассудки.

Когда проснулась Розалин, не успела она еще оторвать голову от подушки, как я спросила ее:

– Тебе здесь нравится?

– Наверное, да, – кивнула она, силясь подняться и сесть. – Пока что.

– Ну, мне тоже нравится, – сказала я. – Поэтому я не хочу, чтобы ты что-нибудь ляпнула и все испортила, договорились?

Она сложила руки над животом и нахмурилась:

– Что, например?

– Не говори ничего об образке с черной Марией, что лежит у меня в вещмешке, ладно? И не упоминай о моей матери.

Она потянулась и принялась заново закручивать растрепавшиеся косички.

– Кстати, а с чего тебе вздумалось хранить это в секрете?

У меня не было времени разбираться в своих резонах. Мне хотелось сказать: Потому что я просто хочу какое-то время побыть нормальной девочкой – не беглянкой, ищущей сведения о матери, а обычной девочкой, приехавшей на лето в Тибурон, штат Южная Каролина. Мне нужно время, чтобы привлечь на свою сторону Августу, чтобы она не отослала меня обратно, когда узнает, что́ я сделала. И все это было правдой, но уже в тот момент, когда эти мысли мелькали у меня в голове, я понимала, что они не полностью объясняют, почему перспектива разговора с Августой о моей матери так меня смущала.

Я подошла к Розалин и стала помогать ей плести косички. Мои руки, как я заметила, слегка дрожали.

– Просто пообещай мне, что ничего не скажешь, – попросила я.

– Твоя тайна, – пожала она плечами. – Делай с ней, что пожелаешь.

Следующим утром я проснулась рано и вышла во двор. Дождь прекратился, и из-за облачной гряды сияло солнце.

За медовым домом во все стороны тянулся сосновый лес. Я насчитала около четырнадцати ульев вдалеке под деревьями, их крышки напоминали почтовые марки, сиявшие белизной.

Накануне вечером за ужином Августа сказала, что ей принадлежат двадцать восемь акров земли, оставленных по завещанию дедом. В таком небольшом городке, как Тибурон, одна девочка вполне могла затеряться на двадцати восьми акрах. Она могла открыть потайной ход и просто исчезнуть.

Свет лился из расщелины в облаке с красной окантовкой, и я пошла к нему по тропинке, ведущей от медового дома в лес. Миновала детскую коляску, нагруженную садовым инструментом. Она стояла подле грядок, на которых росли помидоры, прихваченные к деревянным шестам обрезками нейлоновых чулок. Вперемежку с ними росли оранжевые циннии и лавандовые гладиолусы, клонившиеся к земле.

Судя по всему, сестры Боутрайт обожали птиц. В саду была сделана цементная купаленка для птиц, и множество кормушек – выдолбленные тыквы и ряды крупных сосновых шишек, смазанных арахисовой пастой – виднелись повсюду, куда ни глянь.

Там, где трава уступала место лесу, я обнаружила стену из булыжников, кое-как скрепленных цементом; она была мне по колено высотой, зато тянулась почти на пятьдесят ярдов[19] в длину. Стена загибалась вдоль участка и заканчивалась резко, неожиданно. Никакого практического применения я для нее не видела. Потом я заметила крохотные сложенные клочки бумаги, всунутые в просветы между камнями. Я прошла вдоль всей стены, и повсюду картина была одна и та же: сотни таких клочков бумаги.

Я вытащила один из них и развернула, но надпись слишком растеклась от дождя, чтобы ее можно было прочесть. Тогда я вытащила другую. Бирмингем, 15 сент., четыре маленьких ангела умерли.

Я сложила записку и сунула обратно со смутным ощущением, что сделала что-то неправильное.

Переступив через стену, я шагнула под деревья, пробираясь между низкорослыми папоротниками с голубовато-зелеными листьями, стараясь не рвать сети, над которыми все утро так усердно трудились пауки. Мне казалось, мы с Розалин уже нашли затерянный Бриллиантовый город.

Идя по тропе, я расслышала журчание бегущей воды. Невозможно уловить этот звук и не пойти искать его источник. Я углубилась в лес. Растительность стала гуще, колючий кустарник хватал меня за ноги, но я все же нашла ее – совсем маленькую речушку, ненамного больше того ручья, в котором мы купались с Розалин. Я смотрела на неторопливое течение, на ленивую рябь, которой время от времени подергивалась поверхность.

Сняв кеды, я вошла в воду. Дно взбурлило поднятым илом, мои пальцы тонули в нем. Прямо передо мной с валуна плюхнулась в воду черепаха, перепугав меня чуть не до смерти. Бог весть, с какими еще незримыми созданиями тут можно было встретиться – со змеями, лягушками, рыбами, целым речным миром кусачих насекомышей? – но меня это нимало не волновало.

Когда я натянула кеды и пошла обратно, свет уже лился вниз стройными колоннами, и мне хотелось, чтобы так было всегда – чтобы не было никакого Ти-Рэя, никакого мистера Гастона и чтобы никто не хотел избить Розалин до бесчувствия. Только омытые дождем леса и восходящий свет.

Глава пятая

Давайте на минуту представим, что мы достаточно малы, чтобы последовать за пчелой в улей. Первым, к чему нам придется привыкнуть, оказывается темнота…

«Исследование мира общественных насекомых»

Первая неделя у Августы была утешением, чистым облегчением. Изредка мир дает человеку такой шанс, краткую передышку; раздается удар гонга – и ты идешь в свой угол ринга, и кто-то смазывает милосердием твою избитую жизнь.

Всю эту неделю никто не заговаривал ни о моем отце, предположительно раздавленном трактором в результате несчастного случая, ни о давно потерянной тете Берни из Виргинии. Календарные сестры просто приняли нас.

Первое, что они сделали – позаботились об одежде для Розалин. Августа села в свой грузовик и отправилась прямо в магазин «Все по доллару», где купила Розалин четыре пары трусов, светло-голубую хлопчатобумажную ночную сорочку, три платья без пояса, сшитых на гавайский манер, и лифчик, способный удержать и валуны.

– Это не благотворительность, – предупредила Розалин, когда Августа разложила все это богатство на кухонном столе. – Я за все расплачусь.

– Можешь отработать, – кивнула Августа.

Пришла Мэй с отваром ведьмина ореха и ватными шариками и начала обрабатывать швы на лбу Розалин.

– От души тебе кто-то засветил, – сказала она, а мгновением позже запела без слов «О, Сюзанна!» в том же безумном темпе, как и накануне.

Джун, стоявшая над столом, изучая покупки, резко подняла голову.

– Опять ты свою мелодию напеваешь, – сказала она Мэй. – Почему бы тебе не пойти прогуляться?

Мэй уронила ватный шарик и вышла из комнаты.

Я глянула на Розалин, она пожала плечами. Джун закончила обрабатывать швы сама; ей было противно, я видела это по ее губам, по тому, как они стянулись в куриную гузку.

Я выскользнула наружу, чтобы найти Мэй. Мне хотелось сказать ей: «Я буду петь “Сюзанну” с тобой от начала до конца», – но я так и не смогла ее найти.

Это Мэй научила меня «медовой песенке»:

На могилку на мою улей ты поставь,

Пусть стекает, каплет мед, землю пропитав.

В день, когда умру я, прочь уйду отсель,

Больше ничего мне не надобно, поверь.

Золотом и солнцем красен райский сад,

Только мне милее мой мед, мой вертоград.

На могилку на мою улей ты поставь,

Пусть стекает, каплет мед, землю пропитав.

Я полюбила легкомысленную дурашливость этих стихов. Пение помогало мне снова почувствовать себя обычным человеком. Мэй пела эту песенку в кухне, раскатывая тесто или нарезая помидоры, а Августа гудела ее себе под нос, наклеивая этикетки на банки с медом. В ней была вся здешняя жизнь как есть.

Мы жили медом. Съедали по полной ложке утром, чтобы проснуться, и по ложке вечером, чтобы крепче уснуть. Мы ели его с каждой трапезой, чтобы успокаивать разум, укреплять стойкость и предотвращать смертельные заболевания. Мы обмазывались им, дезинфицируя порезы или залечивая потрескавшиеся губы. Мед шел в ванны, в крем для кожи, в малиновый чай и бисквиты. Куда пальцем ни ткни – в мед попадешь. За одну неделю мои костлявые руки и ноги начали округляться, а буйные космы на голове превратились в шелковистые локоны. Августа говорила, что мед – это амброзия богов и нектар богинь.

Я работала в медовом доме с Августой, а Розалин помогала Мэй в домашних хлопотах. Я научилась проводить нагретым на пару́ ножом по рамкам, срезая с сот восковые крышечки, правильно загружать их в центрифугу. Я регулировала пламя под паровым генератором и меняла нейлоновые чулки, с помощью которых Августа процеживала мед в чане-отстойнике. Я схватывала все настолько быстро, что она то и дело говорила, что я – чудо. Это ее собственные слова: Лили, ты – чудо.

Больше всего мне нравилось заливать пчелиный воск в формы для свечей. Августа использовала по фунту воска на свечу и вдавливала в него крохотные фиалки, которые я собирала в лесу. Ей приходили по почте заказы из магазинов, даже из таких дальних штатов, как Мэн и Вермонт. Люди покупали так много ее свечей и меда, что она едва успевала угнаться за спросом, а еще были жестяные банки с многоцелевым воском «Черная Мадонна» для особых клиентов. Августа говорила, что натертая воском леска не утонет, нитка станет прочнее, мебель будет блестеть ярче, оконные створки перестанут застревать в рамах, а раздраженная кожа засияет, как попка младенца. Пчелиный воск был волшебной панацеей от всего.

Мэй и Розалин спелись сразу. Мэй была простушкой. Я не имею в виду – умственно отсталой, потому что в каких-то отношениях она была очень даже сообразительной и читала кулинарные книги запоем. Я имею в виду, что она была наивна и бесхитростна, взрослый человек и ребенок в одно и то же время, к тому же с легкой безуминкой. Розалин любила ворчать, что по Мэй сумасшедший дом плачет, но все равно прикипела к ней сердцем. Я, бывало, заходила в кухню, и там они стояли плечом к плечу у раковины и разговаривали, позабыв, что держат в руках кукурузные початки, которые так и оставались неочищенными из-за их болтовни. Или мазали сосновые шишки арахисовой пастой для птиц.

Именно Розалин и раскрыла тайну песенки «О, Сюзанна!». Она сказала, что, пока все идет хорошо и весело, Мэй ведет себя нормально. Но стоит заговорить о неприятностях – например, о том, что голова у Розалин вся в швах, или о прикорневой гнили у помидоров, – и Мэй начинает напевать «О, Сюзанна!». Похоже, это был ее личный способ справляться с подступавшими слезами. На прикорневую гниль у помидоров его хватало, на остальное – не всегда.

Пару раз она рыдала так отчаянно, с криками выдирая себе волосы, что Розалин приходилось бежать и вызывать Августу из медового дома. Августа же спокойно посылала Мэй к каменной стене. Это было единственное, что могло привести ее в чувство.

Мэй не разрешала ставить в доме крысоловки, поскольку не могла вынести мысли о страдающей крысе. Но по-настоящему бесило Розалин то, что Мэй ловила пауков и выносила их из дома в совке. А мне это, наоборот, нравилось, поскольку напоминало о моей матери, любительнице насекомых. Я помогала Мэй отлавливать сенокосцев – не только потому что вид раздавленного насекомого мог спровоцировать у нее истерику, но и потому что, как мне казалось, так я проявляла верность заветам матери.

Без банана на завтрак жизнь была Мэй не в радость, и на этом банане не должно было быть ни единого пятнышка. Однажды утром я собственными глазами видела, как она очистила семь бананов подряд, прежде чем нашла один без изъянов. В кухне хранились целые кучи бананов, ими были доверху заполнены огромные керамические миски; после меда они были продуктом, который в этом доме держали в самом большом количестве. Мэй могла очистить за утро пять и больше бананов, отыскивая идеальный, безупречный плод, не пострадавший от побоев в жестоком мире бакалейной торговли.

Поначалу Розалин готовила банановые пудинги, бананово-сливочные пироги, банановое желе и просто банановые дольки на листьях салата, пока Августа не сказала ей: ничего страшного, просто выбрасывай лишние, да и все.

Вот кого я никак не могла понять, так это Джун. Она преподавала историю и английский в средней школе для цветных, но истинной ее любовью была музыка. Когда мне удавалось пораньше закончить работу в медовом доме, я отправлялась на кухню смотреть, как Мэй с Розалин готовят, но на самом деле приходила туда послушать, как Джун играет на виолончели.

Она играла умирающим, приходила к ним домой и даже в больницу, чтобы серенадой проводить их в иную жизнь. Я никогда не слышала ни о чем подобном и, сидя за столом, попивая сладкий охлажденный чай, гадала, не в этом ли причина того, что Джун так редко улыбалась. Может быть, она слишком часто встречалась со смертью.

Я видела, она все еще недовольна тем, что мы с Розалин поселились у них; и это было единственным, что омрачало наше пребывание там.

Однажды вечером, пересекая двор, чтобы воспользоваться уборной в розовом доме, я подслушала ее разговор с Августой на задней веранде. Заслышав их голоса, я замерла возле куста гортензии.

– Ты же знаешь, что она врет, – говорила Джун.

– Знаю, – согласилась Августа. – Но они, безусловно, в беде, и им нужно место, где жить. Кто их примет – белую девочку и негритянку, если не мы? Здесь уж точно никто.

Пару секунд обе молчали. Я слышала, как мотыльки бились о лампочку на крыльце.

Потом Джун сказала:

– Мы не можем держать здесь беглянку и никому не дать знать об этом.

Августа повернулась к москитной двери и выглянула наружу, заставив меня отступить в гущу теней и прижаться спиной к дому.

– А кому надо дать знать? – спросила она. – Полиции? Да они просто ее заберут. Может быть, у нее и вправду умер отец. Если так, с кем ей будет лучше жить, чем с нами, – во всяком случае какое-то время?

– А как же тетка, о которой она говорила?

– Нет никакой тетки, и ты это знаешь, – отрезала Августа.

В голосе Джун послышалось раздражение:

– А что, если ее отец не погиб при этом так называемом несчастном случае? Разве он не станет ее искать?

Пауза. Я подкралась ближе к краю веранды.

– У меня просто есть предчувствие на этот счет, Джун. Что-то не велит мне отсылать ее туда, где она не хочет быть. По крайней мере, пока. У нее была какая-то причина уйти. Может быть, он плохо с ней обращался. Я верю, что мы можем ей помочь.

– Почему бы тебе не спросить ее прямо, что у нее за беда?

– Всему свое время, – ответила Августа. – Последнее, что я хочу – это отпугнуть ее лавиной вопросов. Она расскажет нам, когда будет к этому готова. Давай наберемся терпения.

– Но она же белая, Августа!

Это было для меня великим открытием – не то, что я белая, а то, что мое присутствие могло быть нежеланным для Джун из-за цвета моей кожи. Я и не представляла, что такое возможно – отвергать людей за то, что они белые. По моему телу прошла жаркая волна. «Праведное негодование» – так это называл брат Джеральд. Иисус испытывал праведное негодование, когда опрокидывал столы в храме и изгонял вороватых менял. Меня так и подмывало вбежать на веранду, опрокинуть пару столов и воскликнуть: «Прошу прощения, Джун Боутрайт, но ты меня даже не знаешь!»

– Давай посмотрим, получится ли у нас ей помочь, – сказала Августа. Джун встала, и я потеряла ее из виду. – Мы ей это должны.

– Я не считаю, что мы ей что-то должны, – возразила Джун.

Хлопнула дверь. Августа выключила свет и испустила вздох, который поплыл во тьму.

Я побрела обратно к медовому домику, стыдясь того, что Августа разгадала мое вранье, но при этом испытывая облегчение, поскольку она не планировала вызывать полицию или отсылать меня обратно – пока. Пока, сказала она.

Больше всего меня возмутила позиция Джун. Я присела на корточки в траве у границы леса, ощутила горячую струйку мочи, ударившую в землю между ног. Я смотрела, как она собирается лужицей на земле, ее острый запах поднимался в ночной воздух. Нет никакой разницы между моей мочой и мочой Джун. Вот что я думала, когда смотрела на темный кружок на земле. Моча была как моча.

Каждый вечер после ужина мы усаживались в крохотной гостиной сестер вокруг телевизора, на котором громоздился керамический горшок с нарисованными пчелами. Экран было едва видно из-за плетей росшего в горшке филодендрона, между которыми мелькали сюжеты новостей.

Мне нравилась внешность Уолтера Кронкайта, его черные очки и голос, и еще то, что он знал все на свете. Вот это точно был человек, который никому не стал бы запрещать читать. Взять все, чего не было у Ти-Рэя, слепить это в форме человека – и получится Уолтер Кронкайт.

Он рассказывал нам о шествии в честь интеграции в Сент-Огастине, на которое напала толпа белых, о вигилантах[20], брандспойтах и слезоточивом газе. Мы узнавали от него все важные новости. Три гражданских активиста убиты. Взорваны две самодельные бомбы. За тремя студентами-неграми гнались с топорищами.

С тех пор как президент Джонсон подписал этот закон, казалось, кто-то вспорол боковые швы на американской жизни. Мы наблюдали, как на телеэкране друг за другом появляются губернаторы, призывая к «спокойствию и здравому смыслу». Августа говорила, что опасается, как бы в скором времени мы не увидели подобное и здесь, в Тибуроне.

Сидя перед телевизором, я остро ощущала белизну своей кожи и стеснялась себя, особенно когда с нами была Джун. Стеснение и стыд.

Мэй обычно телевизор не смотрела, но однажды вечером присоединилась к нам и посреди выпуска новостей начала напевать «О, Сюзанна!». Ее расстроил сюжет о негре по фамилии Рейнс из Джорджии, который был убит выстрелом из проезжавшей мимо машины. В новостях показали фото его вдовы, обнимавшей детей, и Мэй внезапно начала всхлипывать. Разумеется, все тут же вскочили на ноги, словно Мэй была гранатой с выдернутой чекой, и попытались успокоить ее, но было слишком поздно.

Она раскачивалась взад-вперед, заламывая руки и царапая себе лицо. Рванула на груди блузку, так что светло-желтые пуговицы разлетелись в стороны, точно кукурузные зерна со сковороды. Я еще никогда не видела ее такой, и это меня испугало.

Августа и Джун с двух сторон подхватили Мэй под локти и повели к двери движением столь плавным, что сразу стало ясно: им уже приходилось это делать. Пару секунд спустя я услышала, как струя воды наполняет ванну на львиных лапах, ту самую, в которой я уже дважды купалась в сдобренной медом воде. Одна из сестер надела на две из четырех лап красные носки – бог весть зачем. Я подозревала, что это сделала Мэй, которой вовсе не нужна была никакая причина.

Мы с Розалин подкрались к двери ванной комнаты. Она была чуть приоткрыта – достаточно, чтобы мы увидели Мэй, сидевшую в ванне в облачке пара, обнимающую собственные колени. Джун зачерпывала горстями воду и медленными струйками лила на спину Мэй. Рыдания ее утихли до шмыганья носом.

Из-за двери донесся голос Августы:

– Вот так, Мэй… Пусть смоются с тебя все страдания. Просто отпусти их.

Каждый вечер после новостей мы опускались на колени на ковер перед черной Марией и читали ей молитвы… точнее, мы с тремя сестрами вставали на колени, а Розалин сидела в кресле. Августа, Джун и Мэй называли эту статую Мадонной в Цепях – я тогда не знала, по какой причине.

Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами…

Сестры держали в руках низки деревянных четок и перебирали бусины пальцами. Поначалу Розалин отказывалась присоединяться к нам, но вскоре стала читать молитвы вместе со всеми. Я запомнила все слова молитвы в первый же вечер. Потому что мы проговаривали их снова и снова, пока они не начинали повторяться у меня в голове – и повторялись еще долго после того, как я перестала произносить их вслух.

Эта молитва вроде бы была католической, но когда я спросила Августу, католички ли они с сестрами, она ответила:

– Ну, и да, и нет. Наша мать была доброй католичкой – дважды в неделю ходила к мессе в церкви Св. Марии в Ричмонде, но отец был ортодоксальным эклектиком.

Я представления не имела, кто такие ортодоксальные эклектики, но понимающе кивнула, словно у нас в Сильване их было полным-полно.

Августа пояснила:

– Мы с Мэй и Джун берем мамин католицизм и смешиваем его с другими ингредиентами. Не знаю, как это назвать, но нам подходит.

Повторив молитву Богородице примерно три сотни раз, мы молча возносили свои личные молитвы, которые сводились к минимуму, поскольку к этому времени колени у всех болели нестерпимо. Впрочем, мне не на что было жаловаться, поскольку это даже в сравнение не шло со стоянием на крупе. Под конец сестры осеняли себя крестным знамением ото лба к пупку, и на этом все заканчивалось.

Однажды вечером после крестного знамения все вышли из комнаты, кроме меня и Августы, и она сказала мне:

– Лили, если ты попросишь Марию о помощи, она тебе поможет.

Я не знала, что на это ответить, и просто пожала плечами.

Она жестом пригласила меня присесть в соседнее с ней кресло-качалку.

– Хочу рассказать тебе одну историю, – начала она. – Эту историю рассказывала нам мать, когда мы уставали от своих обязанностей или были не в ладах со своей жизнью.

– Я не устала от своих обязанностей, – заметила я.

– Я знаю, но это хорошая история. Просто послушай.

Я поудобней устроилась в кресле и стала раскачиваться, прислушиваясь к скрипу, которым славятся все кресла-качалки.

– Давным-давно на другом краю света, в стране Германии жила-была молодая монахиня по имени Беатрис, которая любила Деву Марию. Однако ей ужасно наскучило быть монахиней из-за всех обязанностей, которые приходилось выполнять, и правил, которым надо было следовать. Так что, когда терпение у нее лопнуло, однажды ночью она сняла монашескую одежду, сложила ее и оставила на кровати. Потом вылезла из окна монастыря и сбежала.

Ладно, я поняла, к чему она клонит.

– Она думала, ее ждет замечательное будущее, – продолжала Августа. – Но жизнь беглой монахини оказалась совсем не такой, какой она ее представляла. Беатрис скиталась, потерянная, побираясь на улицах. Через некоторое время она пожалела о том, что сбежала, но понимала, что ее ни за что не примут обратно.

Речь шла не о монахине Беатрис, это было ясно как божий день. Речь шла обо мне.

– И что с ней случилось? – спросила я, пытаясь сделать заинтересованное лицо.

– Ну, после многих лет странствий и страданий однажды она, прикрыв лицо, вернулась в монастырь, желая напоследок еще раз побывать там. Она вошла в часовню и спросила одну из своих прежних сестер: «Помнишь ли ты монахиню Беатрис, которая сбежала?» – «Что ты имеешь в виду? – удивилась сестра. – Монахиня Беатрис никуда не убегала. Вон она, подле алтаря, метет пол». Ну, можешь себе представить, как опешила настоящая Беатрис. Она подошла к подметальщице, чтобы получше разглядеть ее, и поняла, что это не кто иной, как Дева Мария. Мария улыбнулась Беатрис, увела ее обратно в келью и вручила монашеское одеяние. Видишь ли, Лили, все это время Мария подменяла ее.

Скрип моей качалки постепенно затих, когда я перестала раскачиваться. Что же Августа пыталась мне сказать? Что Мария будет подменять меня дома в Сильване, чтобы Ти-Рэй не заметил, что меня нет? Это было бы чересчур бредово даже для католиков. Наверное, она намекала мне: я знаю, что ты сбежала, – всех нас время от времени обуревает такое желание, – но рано или поздно ты захочешь вернуться домой. Просто попроси Марию о помощи.

Я попрощалась и ушла, радуясь возможности ускользнуть от ее внимания. После этого я начала просить Марию о помощи – но вовсе не о том, чтобы она отвела меня домой, как бедняжку монахиню Беатрис. Нет, я просила ее проследить, чтобы я никогда туда не возвращалась. Я просила Марию набросить полог на розовый дом, чтобы никто никогда нас не нашел. Я просила об этом каждый день и никак не могла отделаться от мысли, что просьба моя нашла отклик. Никто не стучался к нам в двери и не тащил нас в тюрьму. Мария создала вокруг нас защитную завесу.

В наш первый пятничный вечер в доме сестер, после завершения молитв, когда оранжевые и розовые полосы, оставленные закатом, еще висели в небе, я пошла с Августой на пасеку.

Прежде я не ходила к ульям, так что для начала она преподала мне урок, по ее выражению, «пасечного этикета». Она напомнила, что наш мир – это на самом деле одна большая пасека и что там и там прекрасно работают одни и те же правила. Не бояться, поскольку ни одна пчела, любящая жизнь, не хочет тебя ужалить. Но при этом не быть дурой: приходить туда в одежде с длинными рукавами и штанинами. Не хлопать ладонью пчел. Даже не думать об этом. Если злишься – свистеть. Злость возбуждает, а свист укрощает темперамент пчелы. Вести себя так, будто знаешь, что делаешь, даже если это не так. И прежде всего, окружать пчел любовью. Каждое маленькое существо хочет, чтобы его любили.

Августу жалили столько раз, что у нее выработался иммунитет. Да и больно от укусов почти не было. Более того, по ее словам, пчелиный яд облегчал артритные боли, но, поскольку у меня артрита не было, мне следовало прикрывать тело. Она дала мне одну из своих белых рубах с длинным рукавом, потом надела на меня белый шлем и расправила должным образом сетку.

Если это и был мужской мир, то сетчатая вуаль убрала из него жесткую колючую щетинистость. Сквозь нее все виделось мягче, нежнее. Идя вслед за Августой в своей пчелиной вуали, я чувствовала себя луной, плывущей позади ночного облака.

Она держала 48 ульев, расставленных в лесу вокруг розового дома, а еще 280 были размещены на разных фермах, на приречных участках и на болотцах. Фермеры обожали ее пчел: они хорошо опыляли растения, благодаря им арбузы были краснее, а огурцы крупнее. Они принимали бы ее пчел и бесплатно, но Августа расплачивалась с каждым из них пятью галлонами меда.

Она постоянно проверяла свои ульи, разъезжая на старом грузовике с прицепом по всему округу. «Медовоз», так она его называла. А то, что она делала с его помощью, носило название «медовый патруль».

Я смотрела, как она загружает красную тележку, хранившуюся на заднем дворе, рамками для расплода – небольшими дощечками, которые вставляются в ульи, чтобы пчелы заполняли их медом.

– Мы должны заботиться о том, чтобы у матки было достаточно места, куда откладывать яйца, иначе получим роение, – объяснила она.

– А что это значит – роение?

– Ну, это если появляется матка и группа независимо мыслящих пчел, которые отделяются от остального улья и ищут другое место для жизни, тогда мы и получаем рой. Как правило, он повисает где-нибудь на древесном суке.

Было ясно, что роения Августа не любит.

– Итак, – сказала она, возвращаясь к делу, – вот что нам нужно сделать: вынуть рамки, заполненные медом, и вставить пустые.

Августа тянула за собой тележку, а я шла за ней, неся дымарь, набитый сухой сосновой хвоей и табачными листьями. Зак клал на крышку каждого улья кирпичи, подсказывавшие Августе, что надо делать. Если кирпич лежал спереди, это значило, что колония почти заполнила соты и ей нужен другой магазинный корпус. Если кирпич лежал сзади, это означало, что в улье есть проблемы – завелась восковая моль или болеет матка. Поставленный на ребро кирпич извещал о счастливой пчелиной семье: никаких Оззи, только Харриет и десять тысяч ее дочерей[21].

Августа чиркнула спичкой и подожгла траву в дымаре. Я увидела, как ее лицо озарилось светом, потом снова погрузилось в полумрак. Она стала помахивать дымарем, посылая в улей струи дыма. Этот дым, по ее словам, работал лучше успокоительного.

И все же, когда Августа снимала крышки, пчелы вытекали наружу толстыми черными жгутами, разбивавшимися на ленты, – трепетание крохотных крылышек, движущихся у наших лиц. Из воздуха сыпался дождь пчел, и я посылала им любовь, как и учила Августа.

Она вытащила из улья рамку – живой холст в вихрящихся черных и серых тонах с мазками серебра.

– Вот она, Лили, видишь ее? – указала Августа. – Вот это матка, или королева, та, что самая большая.

Я сделала книксен, как положено женщинам при встрече с английской королевой, чем рассмешила Августу.

Мне хотелось, чтобы она полюбила меня и оставила у себя навсегда. Если бы я смогла заставить ее полюбить меня, может быть, она забыла бы о возвращении монахини Беатрис домой и позволила мне остаться.

Когда мы вернулись к дому, уже совсем стемнело, и вокруг наших плеч вились светлячки. Сквозь кухонное окно я увидела Розалин и Мэй, заканчивавших мыть посуду.

Мы с Августой сели на складные садовые стулья подле лагерстремии, которая то и дело роняла на землю цветы. Из дома неслись звуки виолончели, поднимались все выше и выше, улетали с Земли, стремясь к Венере.

Я вполне могла понять, почему эти звуки способны выманивать души умирающих, сопровождая их в иную жизнь. Как жаль, что музыка Джун не провожала на тот свет мою мать!

Я вглядывалась в каменную стену, обрамлявшую задний двор.

– В эту стену засунуты клочки бумаги, – заметила я, как будто Августа могла этого не знать.

– Да, я знаю. Это стена Мэй. Она сама ее сложила.

– Сама Мэй?

Я попыталась представить, как она замешивает цемент, носит камни в своем фартуке.

– Она приносит много камней из речки, бегущей в лесу. Она работает над ней уже лет десять, если не больше.

Так вот откуда у нее такие здоровенные мышцы – от перетаскивания камней.

– А что это за клочки бумаги в стене?

– О, это долгая история, – сказала Августа. – Полагаю, ты уже заметила… что Мэй особенная.

– Да, конечно, она очень легко расстраивается, – сказала я.

– Это потому, что Мэй воспринимает вещи иначе, чем остальные люди, – Августа положила ладонь на мое предплечье. – Видишь ли, Лили, когда мы с тобой слышим о каком-нибудь несчастье, это может на некоторое время нас опечалить, но не разрушит весь наш мир. У наших сердец словно есть встроенная защита, не дающая боли справиться с нами. Но у Мэй такой защиты нет. Все это просто входит в нее – все страдание мира, – и ей кажется, что это происходит с ней самой. Она не видит разницы.

Значило ли это, что если бы я рассказала Мэй о наказании крупой, придуманном Ти-Рэем, о десятках его мелких жестокостей, о том, что я убила свою мать, – словом, если бы она услышала это, то почувствовала бы все, что чувствовала я? Мне захотелось узнать, что происходит, когда это чувствуют два человека. Разделило бы это мою боль пополам, сделало бы ее более терпимой – по тому же принципу, как удваивается разделенная на двоих радость?

Из окна кухни донесся голос Розалин, следом – смех Мэй. В тот момент Мэй казалась такой нормальной и счастливой, что я не могла себе представить, что сделало ее такой: вот она смеется, а в следующее мгновение ее обуревает мировая скорбь. Меньше всего на свете мне хотелось быть похожей на Мэй, но я не хотела и быть похожей на Ти-Рэя, невосприимчивой ко всему, кроме своей собственной эгоистичной жизни. Я даже не знала, что хуже.

– Она такая родилась? – спросила я.

– Нет, поначалу она была счастливым ребенком.

– Тогда что с ней случилось?

Августа сосредоточила взгляд на каменной стене.

– У Мэй была близняшка. Наша сестра Эйприл. Они вдвоем были как одна душа с двумя телами. Я никогда не видела ничего подобного. Если у Эйприл болел зуб, десна у Мэй так же распухала и краснела. Наш отец один-единственный раз выпорол Эйприл ремнем, и, я клянусь тебе, рубцы появились и на ногах Мэй. Они были неразделимы.

– В первый день, когда мы пришли сюда, Мэй сказала нам, что Эйприл умерла.

– Вот тогда-то все и началось у Мэй, – произнесла Августа, потом посмотрела на меня, словно пытаясь решить, стоит ли продолжать. – Это не самая красивая история.

– Мою тоже красивой не назовешь, – буркнула я, и она улыбнулась.

– В общем, когда Эйприл и Мэй было одиннадцать лет, они пошли в палатку за мороженым. У каждой было по монетке. Они увидели там белых детей, которые лизали мороженое и рассматривали книжки-комиксы. Владелец палатки продал им по рожку с мороженым, но велел есть его на улице. Эйприл заупрямилась и сказала, что хочет посмотреть комиксы. Она спорила с ним на свой лад – так, как спорила с отцом, – и продавец наконец взял ее за локоть и выволок за дверь, а ее мороженое упало на землю. Она пришла домой, крича, что это несправедливо. Наш отец был единственным цветным дантистом в Ричмонде и в жизни повидал более чем достаточно несправедливости. Он сказал Эйприл: «В этом мире справедливости не бывает. Заруби это себе на носу».

Я подумала о том, что сама зарубила это себе на носу задолго до того, как мне исполнилось одиннадцать. Выпятила губу, подула себе на лицо, потом вывернула шею, чтобы увидеть Большую Медведицу. Музыка Джун лилась из окна серенадой.

– Думаю, многие дети вскоре и думать бы забыли о такой неприятности, но в Эйприл что-то надломилось, – продолжала Августа. – Она потеряла вкус к жизни – так, наверное, можно сказать. Этот случай открыл ей глаза на вещи, которых она, возможно, не замечала, пока была маленькой. У нее бывали целые периоды, когда она не хотела ни в школу ходить, ни что-либо делать. К тому времени как ей исполнилось тринадцать, у нее начались ужасные депрессии – и, разумеется, все, что чувствовала она, чувствовала и Мэй. А потом, когда Эйприл было пятнадцать, она достала отцовский дробовик и застрелилась.

Это было неожиданно. Я со всхлипом втянула в себя воздух, почти неосознанно вскинула руку и прижала ко рту.

– Понимаю, – кивнула Августа. – Ужасно слышать о таких вещах. – Она немного помолчала. – Когда умерла Эйприл, в Мэй тоже что-то умерло. После этого она больше не была нормальной. Казалось, сам мир стал ей сестрой-близнецом.

Черты Августы сплавлялись с тенями от деревьев. Я подобралась на стуле, чтобы лучше видеть ее.

– Наша мать говорила, что она как Мария – с сердцем снаружи, а не внутри груди. Мама хорошо о ней заботилась, но когда она умерла, эта задача досталась нам с Джун. Мы много лет пытались как-то помочь Мэй. Возили ее к врачам, но они понятия не имели, что с ней делать – разве что забрать в сумасшедший дом. И тогда у нас с Джун появилась эта идея со стеной плача.

– С какой-какой стеной?

– Стеной плача, – повторила она. – Как в Иерусалиме. Евреи ходят туда скорбеть. Для них это способ справиться со своим страданием. Видишь ли, они пишут свои молитвы на клочках бумаги и вкладывают их в щели стены.

– И Мэй так же делает?

Августа кивнула.

– Все эти бумажки, которые ты видела там между камнями, – это записки, которые пишет Мэй, все тяжелые чувства, которые она в себе носит. Кажется, это единственное, что ей помогает.

Я бросила взгляд в сторону стены, теперь незримой в темноте. Бирмингем, 15 сент., четыре маленьких ангела умерли.

– Бедняжка Мэй, – вздохнула я.

– Да, – согласилась Августа. – Бедняжка Мэй.

И некоторое время мы сидели печалясь, пока вокруг нас не собрались комары и не загнали в дом.

В медовом доме Розалин лежала на своем топчане с выключенным светом и вентилятором, включенным на полную мощность. Я разделась, оставив только трусы и майку, но все равно было слишком жарко, и шевелиться не хотелось.

В груди было больно от чувств. Интересно, думала я, мерит ли сейчас Ти-Рэй шагами полы и больно ли ему так, как я надеялась. Может быть, он корил себя за то, что был такой гнилой подделкой под отца и плохо со мной обращался, но в этом я сомневалась. Скорее уж придумывал способы меня прибить.

Я снова и снова переворачивала подушку в поисках прохлады, думая о Мэй, о ее стене и о том, до чего докатился мир, что людям становятся необходимы такие вещи. Меня потряхивало при одной мысли о том, сколько всего может ютиться там, между этими камнями. Эта стена вызывала у меня в памяти кровоточащие куски мяса, которые готовила Розалин, протыкая их острой шпиговальной иглой и засовывая в проколы кусочки дикого, горького чеснока.

Хуже всего было лежать и тосковать о матери. Так всегда и бывало: тоска по ней наваливалась на меня поздним вечером, когда я позволяла себе расслабиться. Я вертелась на простынях, жалея, что не могу залезть к ней в постель и ощутить запах ее кожи. Я гадала: ложилась ли она спать в тонких нейлоновых ночных рубашках? Накручивала ли волосы на бигуди? Я видела ее внутренним взором, полулежащую в постели с подушками под спиной. Мои губы изгибались, когда я представляла, как забираюсь в ее постель и кладу голову ей на грудь. Я бы положила голову прямо на ее бьющееся сердце и слушала его. Мама, сказала бы я. И она бы посмотрела на меня и ответила: малышка, я с тобой.

Я услышала, как Розалин силится перевернуться на своем топчане.

– Не спится? – спросила я.

– А кто уснет-то в такой жаровне? – фыркнула она.

Мне хотелось сказать – ты, например, – поскольку я видела, как она спала у магазина и ресторана Фрогмора Стю, а тогда было как минимум так же жарко. На лбу у нее белела свежая полоска пластыря. Днем Августа прокипятила пинцет и маникюрные ножницы в кастрюльке на плите и с их помощью сняла Розалин швы.

– Как твоя голова?

– Да все в порядке с моей головой! – ее слова вылетали, жаля воздух, как жесткие мелкие удары.

– Ты чего злишься?

– Ну да, с чего бы мне злиться? Подумаешь, проводишь теперь все свое время с Августой, – мне и дела нет! С кем хочешь, с тем и разговаривай.

Я не верила своим ушам: в голосе Розалин слышалась ревность.

– Я провожу с ней не все свое время.

– Почти все, – не согласилась она.

– Ну а чего ты ждала? Я же работаю с ней в медовом доме. Я должна проводить с ней время.

– А сейчас, вечером? Сидя на лужайке, вы тоже медом занимались?

– Мы просто разговаривали.

– Ага, знаю я, – буркнула она и отвернулась к стене, застыв безмолвной горой.

– Розалин, не веди себя так. Августа может что-то знать о моей матери.

Она приподнялась на локте и посмотрела на меня.

– Лили, твоей мамы больше нет, – тихо сказала она. – И она не вернется.

Я резко села.

– Откуда тебе знать, что она не живет прямо сейчас в этом самом городке? Ти-Рэй мог и соврать о ее смерти – так же как соврал о том, что она меня бросила!

– Ох, Лили! Девочка… Тебе надо все это прекратить.

– Я чувствую ее здесь, – упрямо сказала я. – Она здесь была, я точно знаю.

– Может быть, и была. Это мне знать неоткуда. Я знаю только, что есть вещи, которые лучше оставить в покое.

– Что ты имеешь в виду? Что мне не следует пытаться узнать все, что можно, о моей собственной матери?

– А что, если… – она осеклась и потерла загривок. – Что, если ты узнаешь что-то такое, чего не хочешь знать?

В этой фразе я услышала другое: Мать тебя бросила, Лили. И хватит об этом. Мне хотелось наорать на Розалин, сказать, что она тупица, но слова застряли у меня в глотке. И вместо слов я начала икать.

– Ты думаешь, Ти-Рэй говорил правду насчет того, что она меня бросила?

– Понятия не имею, – ответила Розалин. – Я просто не хочу, чтобы тебе больно было, вот и все.

Я снова легла. В тишине моя икота рикошетила от стен.

– Задержи дыхание, погладь себя по голове и помассируй животик, – посоветовала Розалин.

Я проигнорировала ее слова. Некоторое время спустя ее дыхание замедлилось и стало более глубоким.

Я надела шорты и сандалии и прокралась к столу, за которым Августа заполняла накладные на мед. Вырвала из настольного блокнота листок бумаги и написала на нем имя матери. Дебора Оуэнс.

Выглянув наружу, я поняла, что идти придется в темноте. Я прокралась по траве к кромке леса, к стене Мэй. Все это время меня не отпускала икота. Кладя руки на стену, единственное, чего я хотела, – это чтобы мне не было так больно.

Я хотела хотя бы на время отпустить свои чувства, поднять мост надо рвом. Всунула бумажку с ее именем в щель, которая показалась мне подходящей, отдавая ее стене плача. И в какой-то момент, пока я это делала, моя икота исчезла.

Я села на землю, прислонившись спиной к камням, запрокинув голову, чтобы видеть звезды и порой мелькавшие среди них спутники-шпионы. Может быть, в эту самую минуту один из них меня фотографировал. Они могли выследить меня даже в темноте. Безопасности нет нигде. Придется об этом помнить.

Я начала думать о том, что, наверное, стоит узнать о матери все возможное прежде, чем за нами приедут полицейские или Ти-Рэй. Но с чего начать? Не могла же я просто вытащить образок черной Марии, показать его Августе и рассчитывать при этом, что правда не разрушит все. Что она не решит позвонить Ти-Рэю, чтобы он приехал и забрал меня. А если бы Августа узнала, что Розалин – настоящая беглянка, разве не должна была бы она позвонить в полицию?

Ночь казалась чернильной кляксой, в которой я должна была разобрать некий образ. Я сидела и разглядывала темноту, пытаясь увидеть в ней хоть какой-то лучик света.

Глава шестая

Матка должна вырабатывать вещество, которое привлекает рабочих пчел и которое можно получить от нее только при непосредственном контакте. Это вещество, по всей видимости, стимулирует нормальное трудовое поведение в улье. Этот химический носитель информации называют «маточной субстанцией». Эксперименты показали, что пчелы получают его напрямую из тела матки.

«Человек и насекомые»

Следующим утром я проснулась в пчелином доме от грохота во дворе. Заставив себя встать с топчана и выйдя наружу, я обнаружила там самого высокого негра, какого только видела за всю жизнь; он чинил грузовик, склонившись над мотором. Вокруг его ног были разбросаны инструменты. Джун подавала ему гаечные ключи и всякое-разное, наклонив голову к плечу и улыбаясь.

На кухне Мэй с Розалин замешивали тесто для блинчиков. Я блинчики не очень любила, но возражать не стала. Слава богу, что не каша из крупы. Простояв на крупе полжизни, есть ее не захочешь.

Мусорный бачок был полон банановых шкурок, на нем стояла электрическая кофеварка, выбулькивая через крохотный стеклянный носик порции кофе. Бульк, бульк. Мне нравился этот звук, нравился запах.

– Кто это там? – спросила я.

– Это Нил, – ответила Мэй. – Он неровно дышит к Джун.

– А мне кажется, Джун тоже к нему неровно дышит.

– Ага, но ни за что не скажет, – кивнула Мэй. – Она уже не один год водит беднягу на поводке. И замуж за него не хочет, и отпустить не отпускает.

Мэй налила на сковороду порцию теста в форме большой буквы Л.

– Это тебе, – пояснила она. – Л. для Лили.

Розалин накрывала на стол и грела мед в миске с горячей водой. Я разлила апельсиновый сок по креманкам.

– А чего это Джун не хочет за него выходить? – спросила я.

– Она когда-то собиралась замуж за другого, – сказала Мэй. – Но он не явился на свадьбу.

Я бросила взгляд на Розалин, опасаясь, что эта история о несчастной любви может оказаться достаточно грустной, чтобы у Мэй случился один из ее «эпизодов», но она не отрывала глаз от моего блинчика. До меня впервые дошло, как это странно, что ни одна из них не замужем. Что три незамужние сестры вот так вот живут вместе.

Я услышала, как фыркнула Розалин, – и поняла, что она думает о собственном негодящем муже, жалея, что он явился на их церемонию.

– Джун отреклась от мужчин и сказала, что никогда не выйдет замуж, а потом познакомилась с Нилом, когда его назначили новым директором школы. Не знаю, что там у него случилось, но сюда он приехал без жены. Нил перепробовал все способы, пытаясь уговорить Джун выйти за него, но она не хочет. Мы с Августой тоже не можем ее переубедить.

Из груди Мэй вырвался хриплый вздох, а потом и «О, Сюзанна!». Ну вот, началось…

– Господи, только не это, – пробормотала Розалин.

– Извините, – сказала Мэй. – Я просто ничего не могу поделать.

– Почему бы тебе не пойти к стене? – предложила я, забирая у нее из руки лопатку. – Все будет хорошо.

– Да, – сказала ей Розалин. – Делай там, что тебе нужно.

И мы смотрели сквозь москитную дверь, как она бежит мимо Джун и Нила.

Через пару минут вошла Джун, за ней Нил. Я забеспокоилась, как бы он не задел головой притолоку.

– Ну, из-за чего она теперь сорвалась? – спросила Джун. Проследила глазами за тараканом, метнувшимся под холодильник. – Вы же не раздавили при ней таракана, нет?

– Нет, – ответила я. – Мы его даже не видели.

Она открыла шкафчик под раковиной и нашарила в дальнем углу бутылку аэрозоля от насекомых. Я задумалась, стоит ли рассказать ей об изобретательном методе избавления от тараканов, придуманном моей матерью – о крошках печенья и маршмеллоу, – но потом решила: это же Джун, и думать забудь.

– В таком случае что ее расстроило? – допытывалась она.

Мне совсем не хотелось говорить об этом при Ниле, но Розалин, конечно, не стала держать язык за зубами.

– Ее печалит, что ты не выходишь замуж за Нила.

Вплоть до этого момента мне и в голову не приходило, что цветные люди способны краснеть. С другой стороны, может быть, это гнев придал лицу и ушам Джун такой насыщенный сливовый цвет.

Нил рассмеялся:

– Вот видишь! Выходи за меня замуж и перестань расстраивать сестру.

– Ой, шел бы ты отсюда, – отмахнулась она и пихнула его.

– Ты обещала мне блинчики, и я без них не уйду, – шутливо возразил он.

На нем были голубые джинсы и майка в пятнах от машинного масла, на носу – очки в роговой оправе. Этакий трудолюбивый механик.

Он улыбнулся мне, потом Розалин.

– Так ты меня представишь или оставишь безымянным?

Я заметила, что, если внимательно смотреть человеку в глаза первые пять секунд, когда он переводит на тебя взгляд, его истинные чувства мелькнут перед тобой на миг, а потом снова исчезнут. Взгляд Джун, когда она смотрела на меня, становился тусклым и тяжелым.

– Это Лили и Розалин, – сказала она. – Они у нас временно гостят.

– Откуда вы? – спросил он.

Во всей Южной Каролине этот вопрос задают чаще всех прочих. Мы хотим знать, «наш» ты или «не наш», не знает ли твоя кузина моего кузена, не училась ли твоя младшая сестра в одной школе с моим старшим братом, не ходишь ли ты в ту же баптистскую церковь, что и мой бывший начальник. Мы ищем точки сопряжения наших историй. Однако негры редко спрашивали, откуда родом белые, потому что толку от таких сведений было мало: вряд ли между историями тех и других нашлось бы много общего.

– Из округа Спартанберг, – сказала я, причем мне пришлось сделать паузу и вспомнить, что я говорила раньше.

– А вы? – спросил он Розалин.

Она уставилась на медные формочки для желе, висевшие по обе стороны окна над раковиной.

– Оттуда же, откуда и Лили.

– А что это горит? – спросила вдруг Джун.

От сковороды валил дым. Блинчик в форме буквы Л превратился в горелую корку. Джун выхватила лопатку из моих пальцев, соскребла пригарки и сбросила в мусорный бачок.

– И как долго вы планируете здесь пробыть? – продолжал расспросы Нил.

Джун смотрела на меня в упор. Выжидательно. Губы тесно сжаты, как и зубы.

– Еще какое-то время, – ответила я, глядя на мусорный бачок. Л – для Лили.

Я чувствовала, что не утолила его любопытства, но понимала, что не выдержу расспросов.

– Я не голодна, – сказала я и вышла в заднюю дверь.

Пересекая заднюю веранду, я услышала обращенные к Нилу слова Розалин:

– А вы уже зарегистрировались как избиратель?

Я думала, в воскресенье сестры пойдут в церковь; но нет – они устраивали особое богослужение в розовом доме, и люди приходили к ним. Группа «Дочери Марии», которую организовала Августа.

«Дочери Марии» начали собираться в «зале» к десяти утра. Первыми явились пожилая женщина по имени Куини и ее взрослая дочь Вайолет. Они были одеты одинаково – в желтые юбки и белые блузы; что ж, хотя бы шляпки у них были разные. Следующими пришли Люнелла, Мейбели и Кресси – все в самых экстравагантных шляпках, какие только попадались мне на глаза.

Оказалось, все эти шляпы сшила Люнелла, слыхом не слыхавшая о застенчивости. Я имею в виду пурпурную фетровую шляпу размером с сомбреро с искусственными фруктами, украшавшими ее сзади. Которая была на Люнелле.

Мейбели носила на голове творение из тигровой шкуры с золотой отделкой, но главной изюминкой дня стала Кресси в багряном цилиндре с черной вуалькой и страусовыми перьями.

Словно этого было мало, дамы нацепили на уши клипсы с разноцветными стразами и румянами намалевали на коричневых щеках кружки. Мне они казались красотками.

Вдобавок ко всем этим «дочерям» у Марии, как выяснилось, был еще один сын, помимо Иисуса – мужчина по имени Отис Хилл, с крепкими зубами, в темно-синем безразмерном костюме. Так что, строго говоря, группу следовало называть «Дочери и сын Марии». Он пришел с женой, которую все называли Душечкой. На ней было белое платье, хлопковые перчатки бирюзового цвета и изумрудно-зеленый тюрбан.

Августа и Джун – без шляп, перчаток, клипс – в сравнении с ними казались практически нищенками, зато Мэй, молодчина Мэй, надела ярко-голубую шляпку, поля которой с одной стороны залихватски задирались, а с другой были опущены.

Августа принесла стулья и расставила их полукругом у деревянной статуи Марии. Когда мы все расселись, она зажгла свечу, а Джун заиграла на виолончели. Мы вместе несколько раз прочли «Радуйся, Мария»; Куини и Вайолет перебирали пальцами деревянные четки.

Августа встала и сказала, что рада видеть нас с Розалин в их рядах; потом раскрыла Библию и стала читать:

– «И сказала Мария… ибо отныне будут ублажать Меня все роды; что сотворил Мне величие Сильный… рассеял надменных… низложил сильных с престолов и вознес смиренных; алчущих исполнил благ, и богатящихся отпустил ни с чем…»

Положив Библию на стул, она сказала:

– Давненько мы не рассказывали историю Мадонны в Цепях, и поскольку у нас нынче гости, которые никогда не слышали об этом, я подумала, что стоит пересказать ее еще раз.

Вот что я начинала понимать – Августа обожала рассказывать славные истории.

– На самом деле, нам всем будет полезно еще раз услышать ее, – продолжала она. – Истории надо рассказывать, иначе они умирают, а когда они умирают, трудно вспомнить, кто мы такие и зачем мы здесь.

Кресси кивнула, отчего страусовые перья закачались в воздухе, и возникло впечатление, что в комнату влетела настоящая птица.

– Верно. Рассказывай историю, – одобрила она.

Августа подвинула свой стул ближе к статуе Марии и села лицом к нам. Когда она начала рассказ, показалось, что это вовсе не Августа заговорила с нами, а кто-то вещал ее устами, кто-то из иного времени и места. Глаза ее неотрывно глядели в окно, словно она смотрела спектакль, разыгрывавшийся в небе.

– Итак, – завела она рассказ, – давным-давно, во времена рабства, когда людей забивали до смерти и держали как собственность, они каждый день и каждую ночь молились об избавлении. На островах подле Чарльстона они приходили в молитвенный дом, и пели, и молились, и каждый раз кто-нибудь просил Господа послать им спасение. Послать им утешение. Послать им свободу.

Было ясно, что она повторяла эти начальные строки тысячу раз, что произносила их в точности так, как слышала из уст старших женщин, которые слышали их из уст еще более старших, – по тому, как плавно текли они, подобные песне, с ритмом, который раскачивал нас взад-вперед, пока мы не покинули место, где сидели, и не перенеслись сами на острова подле Чарльстона, ища спасения.

– Однажды, – продолжала Августа, – раб по имени Обадия грузил кирпичи на пароход, которому предстояло отплыть вниз по реке Эшли, и вдруг увидел, что к берегу прибило какой-то предмет. Приблизившись, он разглядел деревянную скульптуру, изображавшую женщину. Ее тело было из цельного куска дерева – тело женщины с воздетой рукой и сжатым кулаком.

В этот момент Августа встала и сама приняла эту позу. Она выглядела точь-в-точь как статуя, стоявшая за ней, с правой рукой, поднятой и сжатой в кулак. Она замерла в этой позе на пару секунд, а мы сидели и смотрели, завороженные.

– Обадия вытащил скульптуру из воды, – продолжила она, – и с трудом поставил ее стоймя. Потом вспомнил, как они просили Господа послать им спасение. Послать им утешение. Послать им свободу. Обадия понял, что Господь послал им эту скульптуру, но не знал, кто она. Он опустился перед ней на колени в болотную грязь и услышал в своем сердце ее голос, ясный как день. Она сказала: «Все хорошо. Я здесь. Теперь я о вас позабочусь».

Эта история была в десять раз лучше истории о монахине Беатрис. Августа скользящим шагом расхаживала по комнате, продолжая говорить:

– Обадия попытался поднять принесенную водой женщину, посланную Богом заботиться о них, но она была слишком тяжела, так что он пошел и привел еще двух рабов, и они вместе отнесли ее в молитвенный дом и водрузили на пьедестал. К тому времени, как наступило следующее воскресенье, все уже прослышали о статуе, прибитой к берегу рекой, о том, как она заговорила с Обадией. Молитвенный дом заполнился людьми, они не помещались в дверях и сидели на подоконниках. Обадия сказал им, что знает, ее послал Господь Бог, но не знает, кто она.

– Он не знал, кто она! – воскликнула Душечка, прерывая рассказ.

И всех «дочерей Марии» словно прорвало, они снова и снова повторяли:

– Никто из них не знал!

Я глянула на Розалин и не узнала ее – так она подалась вперед на стуле, нараспев повторяя эти слова вместе со всеми.

Когда все затихли, Августа продолжила:

– Так вот, старейшей среди рабов была женщина по имени Перл. Она ходила с клюкой, и когда она говорила, все слушали. Она поднялась на ноги и сказала: «Так это же мать Иисуса». Все знали, что мать Иисуса звали Марией, и знали, сколько страданий повидала она на своем веку. Что была она сильна и постоянна, и сердце у нее было материнское. И вот она здесь, послана им по тем же водам, что принесли их сюда в цепях. Им казалось, она знает обо всем, что они выстрадали.

Я смотрела на статую, ощущая, как что-то рвется на части в моем сердце.

– И тогда, – говорила Августа, – люди стали плакать, и плясать, и хлопать в ладоши. Они подходили по одному и притрагивались ладонями к ее груди, желая прикоснуться к утешению в ее сердце.

И каждый воскресный день они делали это в молитвенном доме – плясали и притрагивались к ее груди, а потом нарисовали на ее груди красное сердце, чтобы у всех людей было сердце, к которому можно прикоснуться.

Мадонна наполняла их сердца бесстрашием и нашептывала им планы побега. Самые смелые бежали, пробирались на север, а те, кто не решался, жили с поднятым кулаком в своем сердце. И если вдруг он слабел, им надо было всего лишь снова прикоснуться к ее сердцу.

Она стала такой могущественной, что про нее прознал даже хозяин. Однажды он погрузил ее в фургон, увез и приковал цепями в каретном сарае. Но ночью она без всякой людской помощи бежала и снова пробралась в молитвенный дом. Хозяин приковывал ее цепями пятьдесят раз, и пятьдесят раз она сбрасывала оковы и возвращалась домой. Наконец он сдался и позволил ей остаться там.

В «зале» установилась абсолютная тишина. Августа простояла около минуты, позволяя всем присутствующим погрузиться в нее. Заговорив снова, она развела руки в стороны.

– Люди назвали ее Мадонной в Цепях. Они назвали ее так не потому, что она носила цепи…

– Не потому, что она носила цепи… – хором повторили «дочери».

– Они называли ее Мадонной в Цепях, потому что она их сбрасывала.

Джун пристроила между разведенными коленями виолончель и заиграла «Чудесную благодать», а «дочери Марии» поднялись на ноги и стали дружно покачиваться, точно разноцветные водоросли на океанском дне.

Я думала, что все закончилось: но нет – Джун подсела к пианино и грянула джазовую версию гимна «Пойди на гору и расскажи». И тогда Августа завела танец конга. Она танцующим шагом подошла к Люнелле, которая ухватилась за ее талию. За Люнеллу уцепилась Кресси, за той пристроилась Мейбели, и вот они уже пошли по комнате паровозиком. Пришлось Кресси придерживать свой багряный цилиндр, чтобы не свалился. Когда они повернули в обратную сторону, к ним присоединились Куини и Вайолет, потом Душечка. Мне тоже хотелось поучаствовать, но я только смотрела – так же как Розалин и Отис.

Джун, казалось, играла все быстрее и быстрее. Я обмахивала лицо, пытаясь поймать глоток воздуха, голова кружилась.

Когда танец завершился, «дочери», отдуваясь, встали полукругом перед Мадонной в Цепях, и от того, что они сделали дальше, у меня перехватило дыхание. Одна за другой они подходили и прикасались к выцветшему красному сердцу статуи.

Куини и ее дочь подошли вместе и погладили ладонями дерево. Люнелла прижала пальцы к сердцу Марии, потом медленно и нарочито поцеловала каждый из них – так, что у меня на глаза навернулись слезы.

Отис прижался к сердцу лбом и простоял так дольше всех – головой к сердцу, словно заполнял пустой резервуар.

Джун играла, когда все они поочередно подходили к статуе, пока не остались только мы с Розалин. Мэй кивнула Джун, чтобы она продолжала играть, и взяла Розалин за руку, потянув к Мадонне в Цепях, так что даже ей довелось коснуться сердца Марии.

Я тоже хотела дотронуться до ее исчезающего сердца – мне никогда еще ничего так сильно не хотелось. Когда я поднялась со стула, в голове у меня немного мутилось. Я подошла к черной Марии с поднятой рукой. Но как раз, когда я почти коснулась ее, Джун играть перестала. Она остановилась прямо на середине мелодии, и я так и осталась стоять в тишине с протянутой рукой.

Отдернув ладонь, я огляделась – и словно увидела все вокруг сквозь толстое стекло окна в поезде. Размытые очертания. Движущаяся волна цветов. Я не одна из вас, подумалось мне.

Мое тело словно утратило чувствительность. Как было бы славно все уменьшаться и уменьшаться, подумалось мне, пока я не превращусь в каплю ничто.

Я слышала, как бранилась Августа: «Джун, да что на тебя нашло?» – но ее голос словно доносился из далекой дали.

Я взывала к Мадонне в Цепях, но, может быть, на самом деле не произносила ее имени вслух, только слышала собственный зов внутри. Это было последнее, что мне запомнилось. Ее имя, эхом несущееся сквозь пустоту космоса.

Когда я очнулась, оказалось, что я лежу на кровати Августы, в ее комнате по другую сторону холла, на лбу у меня холодная как лед тряпка, а Августа и Розалин смотрят на меня сверху. Розалин задрала подол платья и обмахивала меня им, демонстрируя ляжки.

– С каких это пор ты стала в обмороки падать? – проворчала она и села на краешек кровати, отчего я подкатилась ей под бок.

Она сгребла меня в объятия. Почему-то это наполнило мою грудь нестерпимой печалью, и я вывернулась, буркнув, что мне надо выпить воды.

– Может быть, это из-за жары, – предположила Августа. – Мне следовало включить вентиляторы. Там было, должно быть, градусов сорок с лишним.

– Со мной все в порядке, – сказала я им, но, по правде говоря, и сама была озадачена.

Я чувствовала, что наткнулась на изумительную тайну: оказывается, можно закрыть глаза и уйти из жизни, не умирая на самом деле. Достаточно просто потерять сознание. Вот только я не знала, как сделать это нарочно, как выдернуть пробку, чтобы смыться в сток тогда, когда это нужно.

Мой обморок расстроил «дочерей Марии» и вновь погнал Мэй к стене плача. Джун поднялась наверх, в свою комнату, и заперлась там, а «дочери» сбились в кучку в кухне.

Мы списали все на жару. Жара, говорили мы. Каких только странностей не творит жара с человеком.

Вы бы видели, как Августа с Розалин суетились надо мной весь остаток вечера! Хочешь рутбира, Лили? Может, тебе пуховую подушку подложить? Вот, скушай ложечку меда.

Мы сидели в гостиной, и я ела ужин с подноса, что само по себе было привилегией. Джун так и засела у себя в комнате, не отзываясь на оклики Августы из-за двери, а Мэй, которую не подпустили к телевизору, потому что она и так провела сегодня у стены слишком много времени, была в кухне, вырезала кулинарные рецепты из журнала «Макколл».

Мистер Кронкайт в телевизоре говорил, что планируется запуск ракетного космического корабля на Луну.

– Двадцать восьмого июля Соединенные Штаты Америки запустят корабль «Рейнджер-семь» с мыса Кеннеди, штат Флорида, – говорил он.

Кораблю предстояло пролететь 253 665 миль[22], прежде чем он совершит жесткую посадку на Луне. Весь смысл предприятия состоял в том, чтобы сфотографировать лунную поверхность и доставить снимки обратно.

– Ну и ну, Господи Божечки! – ахнула Розалин. – Ракета – да на Луну!

Августа покачала головой:

– В следующий раз они по ней пешком ходить будут.

Все мы думали, что президент Кеннеди с катушек съехал, когда объявил, что мы высадим человека на Луну. Городская газета Сильвана обозвала его заявление «лунатическими бреднями». Я принесла эту статью в класс для новостной доски объявлений. Все мы говорили: человек на Луне. Ага, щас!

Но нельзя недооценивать силу состязания по перерезанию глоток. Мы хотели оставить с носом русских – именно это заставляло вращаться мир вокруг нас. И теперь было похоже, что мы это сделаем.

Августа выключила телевизор.

– Мне надо на воздух.

Дышать пошли мы все. Розалин с Августой поддерживали меня под локотки – на случай, если я опять хлопнусь в обморок.

Был час безвременья, когда день еще не ушел, а ночь еще не пришла, который я никогда особо не любила из-за той печали, что зависает в промежутке между уходом и приходом. Августа глядела в небо, где поднималась луна, большая и призрачно-серебристая.

– Хорошенько посмотри на нее, Лили, – сказала она, – ты видишь конец чего-то важного.

– Правда?

– Да, именно. Пока люди были только на этой земле, луна оставалась для нас таинством. Вдумайся в это. Она достаточно сильна, чтобы притягивать океаны, а умирая, она всегда возрождается. Мама говорила, что Мадонна живет на луне и что мне следует танцевать, когда лик ее ярок, и впадать в спячку, когда он темен.

Августа долго смотрела в небо, а потом, повернувшись к дому, сказала:

– Теперь уже никогда она не будет прежней, после того как они прилетят туда и пройдутся по ней ногами. Она будет всего лишь очередным большим научным проектом.

Я подумала о сне, который видела той ночью, когда мы с Розалин ночевали у пруда, – как луна развалилась на куски.

Августа скрылась в розовом доме, а Розалин пошла на свой топчан в медовом домике, но я осталась смотреть в небо, представляя, как в него вонзается «Рейнджер-7».

Я знала, что однажды приду в «залу», когда там никого не будет, и коснусь сердца Мадонны. А потом покажу Августе фотографию своей матери – и посмотрим, сорвется ли после этого луна с неба.

Глава седьмая

Как вообще случилось, что пчел приравняли к сексу? Они не живут бурной половой жизнью. Улей – это скорее монастырь, чем бордель.

«Королева должна умереть: и другие дела пчел и людей»

Я подскакивала всякий раз, заслышав сирену. Была ли это машина неотложной помощи вдалеке или полицейская погоня по телевизору – не важно. В глубине души я была постоянно готова к тому, что Ти-Рэй или мистер Ботинок-Гастон приедут и покончат с моей очарованной жизнью. Мы прожили в доме Августы полных восемь дней. Я не знала, долго ли еще удастся черной Марии удерживать завесу.

Утром в понедельник, 13 июля, я возвращалась после завтрака в медовый дом и увидела незнакомый черный «Форд», припаркованный на подъездной дорожке. На миг я задержала дыхание, а потом сообразила, что сегодня должен был вернуться на работу Зак.

Теперь будем не я и Августа, а я, Августа и Зак. Это вторжение меня разозлило – гордиться нечем, зато честно.

Он оказался не таким, как я ожидала. Я обнаружила его внутри дома с воронкой для меда в руках; он напевал: «На Черничном холме страсть моя явилась мне». Я, незримая, следила за ним с порога, не издавая ни звука, но когда он перешел к «Вива Лас-Вегас!», вихляя бедрами на манер Элвиса, я не выдержала и расхохоталась.

Развернувшись на месте, он сшиб поднос с рамками, которые разлетелись по всему полу.

– Вот, я тут просто пою, – пояснил он мне, словно я сама не слышала. – А ты кто, кстати?

– Лили, – ответила я. – Временно живу с Августой и остальными.

– А я – Закари Тейлор, – представился он.

– Закари Тейлор же был президентом, – нахмурилась я.

– Ага, я слыхал. – Он пошарил под рубашкой, вытащил оттуда медальон на цепочке и поднес к самому моему носу. – Вот, гляди-ка, видишь? Закари Линкольн Тейлор.

Потом он улыбнулся, и я увидела на одной его щеке ямочку. Такие ямочки всегда сражали меня наповал.

Он сходил за полотенцем и протер пол.

– Августа говорила мне, что ты здесь и помогаешь нам, но не говорила ничего о том, что ты… белая.

– Ага, белая, точно, – закивала я. – Белее не бывает.

В Закари Линкольне Тейлоре белого не было ничего. Даже белки его глаз были не совсем белыми. У него были широкие плечи, тонкая талия и коротко стриженные волосы, как у большинства парней-негров, но я не могла отвести взгляда от его лица. Если он был шокирован тем, что я белая, то я была поражена его красотой.

В моей школе все потешались над губами и носами цветных. Я и сама посмеивалась над такими шутками, надеясь сойти за «свою». Теперь же мне хотелось написать в свою школу письмо о том, как мы все ошибались, и чтобы его прочли на общем собрании. Это вы Закари Тейлора не видели, написала бы я им.

Интересно, как это Августа забыла сказать ему, что я белая? Мне-то она много чего о нем рассказала. Я знала, что Августа – его крестная. Что его отец бросил семью, когда Зак был маленьким, что мама работала в столовой в той же школе, где преподавала Джун. Ему предстояло начать учебу в предвыпускном классе школы для чернокожих, где он был круглым отличником и полузащитником футбольной команды. Августа говорила, что он бегал быстрее ветра, и, может быть, это послужило бы для него входным билетом в какой-нибудь колледж на Севере. Его положение казалось мне намного лучшим, чем мое, поскольку я-то, вероятно, все же поступала бы в парикмахерский колледж.

Я сказала:

– Августа уехала на ферму Саттерфилда проверять ульи. Сказала, что я должна помочь тебе здесь. Что ты хочешь, чтобы я делала?

– Наверное, вынь рамки вон из тех ящиков и помоги мне зарядить станок для распечатки сот.

– Так кто тебе нравится больше, Фэтс Домино или Элвис? – спросила я, вставляя первую рамку.

– Майлз Дэвис, – ответил он.

– Я не знаю, кто это.

– Разумеется, не знаешь. Но он лучший трубач в мире. Я бы отдал что угодно, чтобы играть как он.

– Что, и от футбола бы отказался?

– А откуда ты знаешь, что я в футбол играю?

– Я много чего знаю, – сказала я и улыбнулась ему.

– Ага, вижу, – он старался не улыбнуться в ответ.

Я подумала: мы подружимся.

Он перекинул выключатель, и центрифуга начала вращаться, набирая скорость.

– Так как получилось, что ты здесь гостишь?

– Мы с Розалин направляемся в Виргинию, чтобы поселиться у моей тетки. Мой папа погиб при несчастном случае с трактором, а матери у меня нет с раннего детства, так что я пытаюсь добраться до родственников, пока меня не сдали в приют или еще куда.

– Но как ты оказалась здесь?

– А-а, ты имеешь в виду – у Августы… Мы ехали автостопом, и нас высадили у Тибурона. Мы постучались в дверь к Августе, и она дала нам приют. Вот и все.

Он кивнул, словно я рассказала ему действительно правдоподобную историю.

– А ты давно здесь работаешь? – спросила я, радуясь возможности сменить тему.

– С тех пор как перешел в старшие классы. Когда нет футбольного сезона, приезжаю каждое воскресенье и еще все лето. Я купил себе машину на деньги, что заработал в прошлом году.

– Это тот «Форд»?

– Ага, «Форд Файрлайн» пятьдесят девятого года, – кивнул Зак.

Он снова перекинул рубильник, и центрифуга, останавливаясь, застонала.

– Идем, я тебе покажу.

На поверхности машины я видела свое отражение. Наверное, подумалось мне, он каждую ночь полирует ее собственными майками. Я прошлась вдоль машины, ведя по ней пальцем; он остался чистым.

– Ты можешь поучить меня водить, – сказала я.

– Только не на этой машине.

– Почему?

– Потому что по тебе видно, что ты наверняка что-нибудь разобьешь.

Я развернулась лицом к нему, готовясь защищаться, но увидела, что он ухмыляется. И снова на его щеке была ямочка.

– Наверняка! – заверил он. – Ты наверняка что-нибудь да разобьешь.

Каждый день мы с Заком работали в медовом доме. Августа и Зак уже вывезли бо́льшую часть меда с пасек, но на паллетах вокруг стояли еще несколько штабелей магазинных корпусов.

Мы включали нагреватель и спускали жидкий воск в жестяной чан, потом загружали рамки в центрифугу и отфильтровывали мед сквозь новенький нейлоновый чулок. Августа любила оставлять в меду немного пыльцы, потому что она полезная, так что мы еще и за этим следили. Иногда мы отламывали кусочки сот и клали в банки, прежде чем заполнить их медом. Нужно было внимательно смотреть, чтобы это были новые соты, без пчелиных яиц, поскольку никому не нравится вылавливать из меда личинок.

А когда не занимались всем вышеперечисленным, мы заполняли формы для свечей воском и отмывали банки для меда, пока у меня руки не становились жесткими от порошка, как кукурузные листья.

Единственным неприятным моментом за весь день был ужин, когда приходилось терпеть общество Джун. Казалось бы, человек, играющий на виолончели для умирающих, должен быть более любезным. Я так и не сумела разобраться, почему она терпеть меня не может. Почему-то даже то, что я белая и навязалась к ним постоялицей, не казалось мне достаточной причиной.

– Как поживаете, Лили? – спрашивала она каждый вечер за столом. Словно репетировала эти слова перед зеркалом.

Я отвечала:

– У меня все благополучно, благодарю вас. А как поживаете вы, Джун?

Она бросала взгляд на Августу, которая следила за нами с невероятным интересом.

– Замечательно, – отвечала Джун.

Покончив с приветствиями, мы разворачивали салфетки и до конца трапезы старательно игнорировали друг друга. Я знала, что Августа пытается загладить грубость Джун по отношению ко мне, но мне хотелось сказать ей: Ты и впрямь думаешь, что нам с Джун Боутрайт есть хоть какое-то дело до того, как кто из нас поживает? Да брось!

Однажды вечером после обычных многократных «Радуйся, Мария» Августа сказала:

– Лили, если желаешь коснуться сердца Мадонны – пожалуйста. Верно, Джун?

Я глянула на Джун, которая одарила меня натянутой улыбкой.

– Может быть, как-нибудь в другой раз, – вежливо ответила я.

Я вам так скажу: если бы я лежала при смерти на своем топчане в медовом доме и спасти меня могла лишь Джун при единственном условии – потеплеть ко мне душой, я встретила бы свою смерть и отправилась прямиком на небеса. Или, может быть, в преисподнюю. Я уж и сама не знала куда.

Лучшим временем дня был обед, который мы с Заком съедали в холодке под соснами. Мэй собирала нам с собой сэндвичи с колбасой чуть ли не каждый день. Еще мы могли ежедневно рассчитывать на «свечной салат» – половинку банана, воткнутую в кружок ананаса. «Давай-ка я зажгу тебе свечку», – говорила она и чиркала воображаемой спичкой. Потом втыкала в кончик банана консервированную вишенку на зубочистке. Словно мы с Заком были детсадовцами. Но мы подыгрывали ей, рассыпаясь в восторгах при виде того, как она «зажигала» банан. А на десерт мы хрустели кубиками кул-эйда, который она замораживала в формочках для льда.

Однажды мы сидели после обеда на траве, слушая, как ветер хлопает простынями, которые Розалин развесила на веревках.

– Какой у тебя любимый предмет в школе? – спросил Зак.

– Английский.

– Спорим, тебе нравится писать сочинения, – сказал он, закатив глаза.

– Между прочим, нравится! Я планировала стать писательницей, а в свободное время – учительницей английского.

– Планировала? – переспросил он.

– Не думаю, что теперь у меня есть какое-то будущее, ведь я сирота.

В смысле беглянка, скрывающаяся от правосудия. Учитывая текущее положение вещей, я вообще не знала, вернусь ли в школу.

Он принялся рассматривать свои пальцы. Я ощущала резкий запах его пота. На его рубашке были пятна меда, привлекавшие орду мух, от которых он беспрестанно отмахивался.

Через некоторое время он сказал:

– Я тоже.

– Ты тоже – что?

– Не думаю, что у меня есть какое-то будущее.

– Это еще почему? Ты же не сирота.

– Нет, – отозвался он. – Я – негр.

Я смутилась.

– Ну, ты мог бы играть в футбол за университетскую команду, а потом стать профессиональным футболистом.

– Почему все считают, что спорт – единственное занятие, в котором мы можем добиться успеха? Не хочу я в футбол играть! – сказал он. – Я хочу быть адвокатом.

– А я разве против? – огрызнулась я слегка раздраженно. – Я просто никогда не слышала о неграх-адвокатах, только и всего. Прежде чем что-то представить, надо об этом услышать.

– Чушь! Представлять надо то, чего никогда не было.

Я прикрыла глаза.

– Что ж, ладно, вот я представляю негра-адвоката. Ты – негритянский Перри Мейсон. Люди приезжают к тебе со всего штата, несправедливо обвиненные люди, и ты в последнюю минуту добиваешься правды, выводя на чистую воду преступника, дающего свидетельские показания.

– Да, – кивнул он. – Я надираю ему задницу правдой.

Зак расхохотался, и язык у него был зеленый от кул-эйда.

Я начала называть его Заком – надирателем задниц. «Ой, смотрите-ка, кто тут у нас! Великий Зак, адвокат – надиратель задниц!» – поддразнивала я.

Примерно в это время Розалин стала спрашивать меня, что я вообще себе думаю – прохожу пробы на роль сиротки, удочеренной сестрами, так, что ли? Она говорила, что я живу в мире грез. «Мир грез» – теперь это были ее любимые слова.

Жить в мире грез – это делать вид, что мы живем обычной жизнью, в то время как идет охота на людей; думать, что мы сможем остаться здесь навсегда; верить, что я узнаю что-то сто́ящее о своей матери.

Каждый раз я огрызалась: И что тут плохого, если я живу в мире грез? А она говорила: Ты должна вернуться в реальность.

Однажды во второй половине дня, когда я была одна в медовом доме, туда забрела Джун, искавшая Августу. По крайней мере, по ее словам. Джун скрестила руки на груди.

– Итак, – сказала она, – вы здесь уже сколько – две недели, да?

Капитан очевидность.

– Слушай, если ты хочешь, чтобы мы ушли, мы с Розалин уйдем, – сказала я ей. – Я напишу тетке, и она вышлет нам деньги на автобус.

Она подняла брови:

– Сдается мне, ты говорила, что не помнишь фамилию своей тетки. А теперь оказывается, ты знаешь ее фамилию и адрес!

– На самом деле я всегда их знала, – парировала я. – Просто надеялась, что нам не придется уехать сразу.

Мне показалось, ее лицо немного смягчилось, когда я это сказала, но, возможно, я выдавала желаемое за действительное.

– Силы небесные, что это еще за разговоры об отъезде? – спросила Августа, стоя в дверях. Ни одна из нас не заметила, как она вошла. Она взглядом пригвоздила Джун к месту. – Никто не хочет, чтобы вы уезжали, Лили, пока вы сами не будете к этому готовы.

Стоя рядом со столом Августы, я перебирала пальцами стопку документов. Джун прокашлялась.

– Ну, пойду я, пожалуй, мне заниматься нужно, – сказала она и вылетела за дверь.

Августа подошла к столу и села.

– Лили, ты можешь поговорить со мной. Ты ведь это знаешь, правда?

Не дождавшись ответа, она поймала меня за руку и притянула к себе, усадив прямо на колени. Они были не такие, как у Розалин – у той колени были мяконькие, точно матрас, – худые и угловатые.

Ничего мне так не хотелось, как излить ей всю душу. Вытащить из-под топчана вещмешок и достать оттуда вещи, принадлежавшие моей матери. Мне хотелось показать ей образок черной Марии и сказать: вот это принадлежало моей матери – один в один такая же картинка, как та, которую ты клеишь на банки со своим медом. А на обороте у нее написано – «Тибурон, Южная Каролина». Так я и поняла, что она, должно быть, здесь бывала. Мне хотелось показать Августе фотографию и спросить: ты когда-нибудь ее видела? Не торопись. Подумай хорошенько.

Но я пока так и не прижала ладонь к сердцу черной Марии в розовом доме, и мне было слишком страшно начинать рассказ, не сделав хотя бы этого. Я прислонилась к груди Августы, оттолкнув прочь свое тайное желание, боясь, что она скажет: Нет, я эту женщину никогда в жизни не видела. Уж лучше было вообще ничего не знать.

Я с трудом поднялась на ноги.

– Пойду, наверное, на кухне помогу… – и я пересекла весь двор, ни разу не оглянувшись.

Тем вечером, когда темнота наполнилась пением сверчков, а Розалин аккомпанировала им храпом, я от души выплакалась. Даже сама точно не знала из-за чего. Из-за всего, наверное. Из-за того, что мне было ненавистно врать Августе, которая была ко мне так добра. Из-за того, что Розалин, наверное, была права насчет мира грез. Из-за того, что я была совершенно уверена – Дева Мария не осталась на персиковой ферме, подменяя меня, как подменяла Беатрис.

Почти каждый вечер приходил Нил и сидел с Джун в «зале», пока мы, остальные, смотрели по телевизору в гостиной «Беглеца». Августа говорила: ну, когда уже беглец возьмется за дело, найдет однорукого и со всем этим покончит?

Во время перерывов на рекламу я делала вид, что пошла попить воды, а сама прокрадывалась по коридору к «зале» и пыталась разобрать, о чем разговаривают Джун с Нилом.

– Мне хотелось бы, чтобы ты объяснила, почему нет, – услышала я однажды вечером слова Нила.

И ответ Джун:

– Потому что я не могу.

– Это не причина.

– Ну, другой причины у меня нет.

– Послушай, я ведь не стану дожидаться вечно, – сказал Нил.

Я с замиранием сердца ждала, что скажет на это Джун, и тут Нил, ни слова не говоря, вышел из «залы» и застал меня, прижавшуюся к стене, подслушивавшую их личный разговор. Я целую секунду была уверена, что он сейчас сдаст меня Джун, но он шагнул обратно, захлопнув за собой дверь.

Я пулей рванула в гостиную, но все равно успела услышать, как из горла Джун вырвались первые рыдания.

Однажды утром Августа послала нас с Заком на пасеку в шести милях[23] от дома, чтобы мы привезли последние рамки, с которых надо было снять урожай. Господи помилуй, какая же была жара! К тому же на каждый кубический дюйм воздуха приходилось не меньше десятка мошек.

Зак гнал «медовоз» с максимальной скоростью, на которую тот был способен, а именно – около тридцати миль[24] в час. Ветер трепал мои волосы и наполнял грузовик ароматом свежескошенной травы.

Обочины дорог были усеяны клочками только что собранного хлопка, который сдувало с грузовиков, отвозивших его на фабрику в Тибуроне. Зак говорил, что в этом году фермеры и сеяли, и собирали урожай раньше обычного из-за нашествия хлопкового долгоносика. Разбросанный вдоль шоссе хлопок на вид было не отличить от снега, из-за чего мне страстно хотелось, чтобы налетела метель и охладила все вокруг.

Я впала в грезы наяву: вот Заку приходится остановить грузовик, потому что из-за снега ничего не видно, и мы устраиваем битву снежками, кидаясь друг в друга мягким белоснежным хлопком. Потом мы строим снежную пещеру и засыпаем в ней, сплетясь телами, чтобы было теплее, и наши руки и ноги похожи на черно-белые косички… Эта последняя мысль настолько потрясла весь мой организм, что я застучала зубами, сунула ладони в подмышки и облилась холодным потом.

– С тобой все в порядке? – спросил Зак.

– Да, а что?

– Да просто ты дрожишь.

– Все нормально. Со мной иногда бывает.

Я отвернулась и стала смотреть в окно, за которым не было ничего интересного, кроме полей да торчавших местами деревянных амбаров-развалюх или изредка старого, заброшенного, когда-то окрашенного цветной краской дома.

– Далеко еще? – спросила я тоном, который явно намекал, что мне не терпится закончить эту поездку.

– Ты чем-то расстроена? Или что?

Я не стала отвечать ему, сверля взглядом пыльное ветровое стекло.

Когда мы свернули с шоссе на разъезженный проселок, Зак пояснил, что мы находимся на участке, принадлежащем мистеру Клейтону Форресту, который размещал мед и свечи «Черная Мадонна» в приемной своей адвокатской конторы, чтобы его клиенты могли их покупать. В обязанности Зака входила доставка новых партий меда и свечей людям, которые продавали их на условиях консигнации[25].

– Мистер Форрест разрешает мне бывать в своем офисе, – похвалился Зак.

– Угу.

– Рассказывает о выигранных им делах.

Мы наехали на корень, и нас так тряхнуло на сиденье, что мы врезались головами в крышу, и от этого мое настроение почему-то перевернулось вверх тормашками. Я начала безудержно хохотать, точно кто-то держал меня и щекотал под мышками. Чем больше моя голова ударялась о стенки и крышу грузовика, тем заливистее я хохотала, пока у меня не начался сплошной припадок веселья. Я смеялась так, как Мэй плакала.

Поначалу Зак старался нарочно наезжать на корни, просто чтобы услышать мой смех, но потом занервничал, поскольку понял, что я не могу остановиться. Он прокашлялся и замедлял ход до тех пор, пока нас не перестало трясти.

Наконец, мой припадок, чем бы он ни был, иссяк. Мне вспомнилось, какое это было удовольствие – упасть в обморок в тот день, когда приходили на богослужение «дочери Марии», и я подумала: вот бы потерять сознание прямо здесь, в грузовике. Я даже позавидовала черепахам с их панцирями, в которых они могут исчезать, когда вздумается.

Я остро осознавала происходящее. Дыхание Зака, его рубашка, расстегнутая на груди, одна рука, небрежно лежащая на руле грузовика. Темная, тяжелая даже на вид. Таинство его кожи.

Глупо думать, что некоторые вещи не могут случиться никогда, даже если это такая вещь, как влечение к неграм. Я честно считала, что со мной такого не произойдет, так же как вода не может течь в гору, а соль не может быть сладкой. Типа закон природы. Может быть, причина была просто в тяге к тому, чего я не могла получить. А может быть, человеческие желания вспыхивают самопроизвольно, и им нет дела до правил, по которым мы живем и умираем. Представлять надо то, чего никогда не было, как сказал Зак.

Он остановил «медовоз» у пасеки из двадцати ульев, стоявших в рощице, летом дававшей пчелам тень, а зимой – укрытие от ветра. Пчелы оказались более нежными созданиями, чем мне представлялось. Их жизни вечно угрожали если не клещи, так пестициды или ненастье.

Зак выбрался из кабины и вытащил из кузова оборудование – шлемы, запасные магазинные корпуса, свежие рамки для расплода и дымарь, протянув его мне, чтобы я запалила. Я пробиралась по зарослям камфорной травы и дикой азалии, переступая через муравейники огненных муравьев и размахивая дымарем, пока он снимал крышки с ульев и заглядывал внутрь, ища закупоренные рамки.

По движениям Зака было видно, что он по-настоящему любит пчел. Мне даже не верилось, что он способен быть таким нежным и мягкосердечным. С одной из поднятых им рамок закапал мед необычного сливового цвета.

– Да он же фиолетовый! – ахнула я.

– Когда становится жарко и цветы вянут, пчелы начинают сосать ягоды бузины. От этого мед становится фиолетовым. Люди готовы платить по два доллара за банку фиолетового меда.

Он макнул палец в соты и, приподняв сетку вокруг моего лица, поднес руку к моему рту. Я открыла рот, обхватила его палец губами и обсосала дочиста. Солнечная улыбка мелькнула на его лице, и меня бросило в жар. Он наклонился ко мне. Я хотела, чтобы он откинул сетку и поцеловал меня, и поняла, что он этого хочет, по тому, как сцепились наши взгляды. Так мы и стояли, а пчелы вились вокруг наших голов, жужжа, как скворчащий бекон на сковороде. Этот звук уже не воспринимался как опасность. Опасность, дошло до меня – это вещь, к которой можно привыкнуть.

Но вместо того чтобы поцеловать меня, Зак повернулся к следующему улью и продолжил работу. Дымарь потух. Я шла за ним, и никто из нас не произносил ни слова. Мы загрузили заполненные медом магазинные корпуса в грузовик – все так же молча, словно языки проглотили – и продолжали молчать, пока не проехали границу городка, обозначенную информационным щитом.

ТИБУРОН, население – 6502 человека

Родина Уиллифред Марчант

– Кто это – Уиллифред Марчант? – спросила я, отчаянно жаждая нарушить молчание и вернуть все в привычное русло.

– В смысле, ты что, никогда не слышала об Уиллифред Марчант? – переспросил он. – Да это всего лишь знаменитая на весь мир писательница, которая написала три удостоенные Пулитцеровской премии книги о лиственных деревьях Южной Каролины!

Я хихикнула:

– Никаких Пулитцеровских премий она не выигрывала!

– Лучше бы тебе об этом не заикаться, потому что в Тибуроне книги Уиллифред Марчант чтят чуть ли не наравне с Библией. У нас каждый год празднуют официальный день Уиллифред Марчант и по такому случаю в школах проводят торжественную высадку деревьев. Она всегда приходит на это мероприятие в огромной соломенной шляпе, с корзинкой, полной розовых лепестков, и осыпает ими детей.

– Да быть этого не может, – не сдавалась я.

– Может-может. Мисс Уилли – такая чудачка!

– Лиственные деревья – тема интересная, как я понимаю. Но лично я предпочла бы писать о людях.

– Ах да, я ж забыл совсем, – кивнул он. – Ты тоже планируешь быть писательницей. Ты и мисс Уилли.

– Ты, похоже, не веришь, что я на это способна.

– Я этого не говорил.

– Но подразумевал.

– Ты о чем вообще? Ничего такого я не подразумевал.

Я отвернулась и сосредоточила взгляд на видах за окном. Масонская ложа, магазин подержанных автомобилей, магазин автопокрышек…

Зак притормозил у знака «стоп» рядом с кафе «Дикси», которое располагалось практически во дворе «Трехокружной компании по торговле живым скотом», и это почему-то взбесило меня. Вот как, хотелось бы мне знать, можно завтракать, обедать и ужинать, когда нос забивает коровий дух – а то и что похуже?! Мне захотелось высунуться в окошко и крикнуть: «Жрите уже свою треклятую кашу где-нибудь в другом месте, а?! Тут весь воздух пропитался коровьим дерьмом!»

Люди были способны так жить, довольствуясь кашей и коровьим дерьмом, и это вызвало у меня тошноту. Глазницы обожгло слезами.

Зак проехал перекресток. Я чувствовала, как его взгляд буравит мой затылок.

– Ты злишься на меня? – спросил он.

Я хотела сказать: еще бы, конечно, злюсь, ведь ты считаешь, что я никогда ничего не добьюсь. Но изо рта у меня вылетело нечто совершенно иное, и было оно позорно глупым.

– Я никогда никому не буду бросать розовые лепестки, – сказала я и разревелась – тем ревом, когда судорожно всасываешь воздух, как утопающий, издавая звуки под стать кузнечным мехам.

Зак свернул на обочину и остановился, приговаривая:

– Божечки-ложечки, да что стряслось-то?

Обнял меня одной рукой и подтащил к себе через сиденье.

Я думала, что все дело в моем потерянном будущем, том будущем, в которое миссис Генри поощряла меня верить, подкрепляя убеждение книгами, и списками чтения на лето, и речами о стипендии в Колумбийском университете. Но сидя там, рядом с Заком, я знала, что плачу, потому что у него на щеке одинокая ямочка, которая мне так нравилась, потому что каждый раз, когда я смотрела на него, во мне рождалось жаркое, странное ощущение, которое циркулировало от талии до коленных чашечек, потому что вот только что я была нормальной, обычной девочкой – а через миг уже прошла сквозь мембрану, отделявшую меня от отчаяния. И вдруг до меня дошло, что я пла́чу по Заку.

Я положила голову на его плечо, недоумевая, как он меня терпит. Всего за одно утро я продемонстрировала безумный смех, скрытую похоть, вспыльчивость, жалость к себе и истерический плач. Даже если бы я нарочно старалась показать ему свои худшие стороны, и то не смогла бы справиться лучше.

Он чуть сжал мое плечо и заговорил мне в волосы:

– Все будет хорошо. Когда-нибудь ты станешь отличной писательницей. – Тут я увидела, как он быстро бросил взгляд назад, потом через дорогу. – А теперь давай возвращайся на свою сторону грузовика и вытри лицо, – сказал он и протянул мне тряпку, которая попахивала бензином.

Когда мы добрались до медового дома, там никого не было, кроме Розалин, которая собирала свою одежду, чтобы переехать в комнату к Мэй. Меня не было каких-то жалких два часа, а весь наш жизненный уклад успел перевернуться вверх дном!

– С чего это вдруг ты решила ночевать там? – спросила я.

– С того, что Мэй страшно оставаться одной по ночам.

Розалин собиралась занять вторую двуспальную кровать, для ее вещей освободили нижний ящик комода Мэй, и до ванной комнаты ей теперь было рукой подать.

– Не могу поверить, что ты бросишь меня здесь совсем одну! – вскричала я.

Зак ухватил тележку и торопливо покатил ее вон, чтобы начать выгружать магазинные корпуса из «медовоза». Наверное, решил, что на сегодня с него хватит женских эмоций.

– Я не бросаю тебя. Я получаю нормальный матрац, – сказала она и опустила в карман зубную щетку и банку с табаком.

Я скрестила руки поверх блузы, еще мокрой от слез.

– Что ж, ладно тогда. Мне все равно!

– Лили, у меня от этого топчана спина болит. И, если ты не заметила, у него уже ножки подламываются. Еще неделя – и он рухнет на пол. У тебя и без меня все будет хорошо.

У меня перехватило дыхание. Хорошо – и без нее. Она что, из ума выжила?

– Я не хочу возвращаться из мира грез, – выговорила я, и на середине предложения мой голос надломился, и слова завертелись и перекрутились во рту.

Розалин села на топчан, на тот самый топчан, который я теперь возненавидела со всей страстью, потому что это он прогнал ее в комнату Мэй. Она притянула меня к себе и усадила рядом.

– Я знаю, что не хочешь. Ну, я же и не ухожу никуда. Ночевать только буду у Мэй, а так-то никуда не денусь.

Она стала гладить меня по колену, как в старые времена. Она гладила, и мы обе молчали. По моим ощущениям, с равным успехом мы могли и сидеть в полицейской машине по дороге в тюрьму. Словно без ее ласковой руки меня не существовало.

Я увязалась за Розалин, когда она понесла свои вещи в розовый дом, с намерением осмотреть ее новую комнату. Мы поднялись по ступеням на заднюю веранду. Августа сидела на диване-качелях, подвешенном на двух цепях к потолку. Она легонько раскачивалась, прихлебывала оранжад и читала новую книжку, которую взяла в передвижной библиотеке. Я повернула голову, чтобы прочесть название. «Джейн Эйр».

На другой половине веранды Мэй прогоняла выстиранную одежду между резиновыми роликами ручного отжимателя стиральной машины, новенькой «Леди Кенмор», которую они поставили на веранде, поскольку места на кухне для нее не было. Героиня рекламного ролика в телевизоре делала это в вечернем платье и, судя по ее лицу, получала массу удовольствия. А Мэй была вся распаренная и усталая. Она улыбнулась, когда мимо нее с вещами прошла Розалин.

– Ты не против, чтобы Розалин переехала сюда? – спросила меня Августа, положив книгу на живот. Сделала глоток, потом провела рукой по холодной испарине на бокале и прижала ладонь к горлу.

– Наверное, нет.

– Мэй будет спокойнее спать, когда с ней будет Розалин, – сказала она. – Правда, Мэй?

Я бросила на Мэй взгляд, но она, похоже, не слышала нас из-за шума машинки.

И вдруг я поняла, что меньше всего мне хочется идти за Розалин и видеть, как она складывает свои вещи в комод Мэй. Я снова посмотрела на книгу, которую читала Августа.

– О чем ты читаешь? – спросила я, рассчитывая завести легкую беседу. Но, бог ты мой, как я ошибалась!

– О девушке, чья мать умерла, когда она была совсем крохой, – сказала Августа.

Потом бросила на меня такой взгляд, от которого мой желудок сделал сальто – так же как тогда, когда она рассказывала мне о Беатрис.

– И что случилось с этой девушкой? – спросила я, стараясь, чтобы голос оставался ровным.

– Да я только начала, – ответила она. – Но в данный момент она ощущает растерянность и печаль.

Я отвернулась и стала смотреть в сад, где Джун с Нилом собирали помидоры. Я смотрела на них и слышала скрип отжимных валиков машины. Слышала, как отжатое белье падает в таз за валиками. Она знает, подумала я. Она знает, кто я.

Я вытянула в стороны руки, словно расталкивая незримые воздушные стены, и, опустив взгляд, увидела на полу свою тень, худенькую девчонку с буйными волосами, вьющимися от влажного воздуха, с раскинутыми руками и поднятыми под прямым углом ладонями, словно она пыталась остановить дорожное движение в обоих направлениях. Мне захотелось наклониться и поцеловать ее – такой маленькой и решительной она выглядела.

Когда я снова посмотрела на Августу, она по-прежнему не отводила от меня глаз, словно ожидая каких-то слов.

– Что ж, пойду-ка посмотрю на новую кровать Розалин, – сказала я.

Августа снова взяла в руки книгу, и все кончилось. Этот момент прошел – как и ощущение, что она знает, кто я. В смысле, ведь глупость же: как могла Августа Боутрайт что-то знать обо мне?

И как раз в это время на грядках с помидорами между Джун и Нилом вспыхнула первоклассная ссора. Джун что-то выкрикнула, он заорал в ответ.

– Ой-ой… – протянула Августа. Отложила книжку и встала.

– Почему ты не можешь просто оставить эту тему?! – кричала Джун. – Почему все всегда сводится к этому? Запиши у себя на лбу: я не собираюсь замуж! Ни вчера, ни сегодня, ни в будущем году!

– Чего ты боишься? – ответил на это Нил.

– К твоему сведению, я ничего не боюсь!

– Что ж, в таком случае ты – самая эгоистичная стерва, какую я только встречал! – бросил он и пошел к своей машине.

– О господи, – пробормотала Августа.

– Да как ты смеешь так меня называть! – взъярилась Джун. – А ну, иди сюда сейчас же! Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю!

Нил продолжал идти как ни в чем не бывало. Даже ни разу не обернулся. Зак, заметила я краем глаза, перестал сгружать магазинные корпуса на тележку и наблюдал за ними, качая головой, словно ему не верилось, что он уже второй раз за день видит перед собой сцену, в которой люди показывают свои худшие стороны.

– Если ты сейчас уйдешь, даже не думай возвращаться! – завопила Джун.

Нил сел в машину, и вдруг Джун рванула к ней со всех ног с помидорами в руках. Она примерилась и швырнула один из них – шмяк! – прямо в ветровое стекло. Второй расквасился о ручку дверцы.

– И не возвращайся! – крикнула она вслед отъезжавшему Нилу. По земле потянулась дорожка томатного сока.

Мэй осела на пол, рыдая, с выражением такой внутренней боли, что я почти наяву увидела то самое, нежное, алое сердце под ее ребрами. Мы с Августой отвели ее к стене, и она в который уже раз написала «Джун и Нил» на клочке бумаги и всунула ее между камнями.

Остаток дня заняла работа над магазинными корпусами, которые привезли мы с Заком. Составленные в штабеля по шесть штук, они высились, точно миниатюрные небоскребы, по всему медовому дому. Как сказала Августа, настоящий Пчело-сити.

Мы двенадцать раз загружали центрифугу, проходя все этапы – от ножа для вскрытия сот до разливного чана. Августа не любила подолгу выстаивать мед, потому что тогда терялся вкус. У нас есть два дня, чтобы все сделать, сказала она. И точка. Что ж, зато нам не приходилось хранить мед в специальном помещении с подогревом, чтобы не дать ему кристаллизоваться, поскольку у нас «с подогревом» были все помещения. Хоть на что-то полезное сгодилась каролинская жара.

Как раз когда я думала, что на сегодня все и можно пойти поужинать и прочесть ежевечерние молитвы с четками, оказалось – нет, мы только начали. Августа велела нам загрузить в тележку пустые корпуса и отвезти их в лес, чтобы пчелы могли слететься на запах и провести генеральную уборку. Она никогда не убирала рамки на зимнее хранение, пока пчелы не высосут из сот весь мед до последней капли. По ее словам, остатки меда привлекают тараканов. Но на самом деле, я уверена, дело было в том, что ей нравилось устраивать для пчел вечеринки в честь окончания трудового года и смотреть, как они радостно летят на угощение, словно открыв медовый рай.

Все время, пока мы работали, я не уставала удивляться тому, какое умопомрачение случается с людьми, когда в их жизнь вмешивается любовь. Взять хотя бы меня. Мне казалось, теперь по сорок минут из каждого часа я думала о Заке – о Заке, который был для меня невозможностью. Это слово – невозможность – я повторила себе примерно пять сотен раз. И, доложу я вам, это слово – дьявольски здоровенное полено, подброшенное в костер любви.

Вечером, оставшись в одиночестве в медовом доме, я чувствовала себя странно. Скучала по храпу Розалин так, как скучаешь по шуму океанских волн, после того как привыкла спать под него. Я и не представляла, насколько он меня успокаивал. В тишине присутствовал странный, пухлый, как губка, гул, от которого едва не лопались барабанные перепонки.

Я не знала, в чем было дело – в пустоте ли, в удушающей жаре или в том факте, что было всего девять вечера, – но провалиться в сон не удалось, несмотря на всю усталость. Я содрала с себя майку и трусы и легла на влажные простыни. Мне нравилось ощущение наготы. Маслянистая гладкость простыней, ощущение освобождения.

Я представляла, что слышу звук машины, зарулившей на подъездную дорожку. Представляла, что это Зак, и мысль о том, что он двигается там, в ночи, за стенами медового дома, заставила мое дыхание участиться.

Я встала и подошла в темноте к настенному зеркалу. Жемчужный свет струился сквозь открытое окно за спиной, облегая мою кожу, даруя мне настоящий нимб – не только вокруг головы, но и плеч, ребер и бедер. В очереди людей, заслуживавших нимба, мое место было бы последним, но я разглядывала этот эффект, поддерживая лодочками ладоней груди, изучая свои розовато-коричневые соски, тонкие абрисы талии, каждый мягкий и светящийся изгиб. И впервые чувствовала себя не просто девчонкой-нескладехой.

Я закрыла глаза, и шар, наполненный тоской, наконец взорвался у меня в груди, и когда он это сделал – ну, ясно же, что произошло: только что я грезила о Заке, а вот уже страстно тоскую по матери, представляя, как она зовет меня по имени: Лили, девочка! Ты мой цветочек.

Когда я повернулась к окну, там никого не было. Собственно, я и не рассчитывала, что будет.

Через два дня после того как мы едва не загнали себя, обрабатывая остатки урожая меда, Зак явился с прехорошеньким блокнотом – зеленым с розовыми бутонами на обложке. Он поймал меня на выходе из розового дома.

– Это тебе, – сказал он. – Чтобы с самого начала тебе легко писалось.

И тогда я поняла, что никогда не найду лучшего друга, чем Закари Тейлор. Я закинула руки ему на шею и прижалась к груди. Он тихо охнул, но через секунду его руки сомкнулись вокруг меня, и мы застыли так, в настоящем объятии. Его ладони перемещались вверх и вниз по моей спине, пока у меня едва не закружилась от этого голова.

Наконец он расплел мои руки и сказал:

– Лили, ты нравишься мне больше, чем любая другая знакомая девушка, но ты должна понять, что есть люди, готовые убивать парней вроде меня за один взгляд на таких девушек, как ты.

Я не смогла сдержаться и прикоснулась к лицу Зака в том месте, где на его коже возникала ямочка.

– Извини, – покаялась я.

– Ага. Ты меня тоже, – отозвался он.

Много дней я таскала этот блокнот с собой повсюду. И постоянно писала. Историю о том, как Розалин похудела на 85 фунтов и стала настолько стройной, что никто не смог узнать ее на полицейской фотографии. Историю о том, как Августа ездит повсюду в «медомобиле» – это как библиомобиль, передвижная библиотека, только раздает банки с медом вместо книг. Однако моей любимой была история о том, как Зак становится адвокатом – надирателем задниц и ведет собственную телепрограмму, как Перри Мейсон. Однажды днем я прочла ему этот рассказ за обедом, и он слушал внимательнее, чем ребенок слушает сказку на ночь.

– Потеснитесь-ка, Уиллифред Марчант, – только и сказал он.

Глава восьмая

Медоносные пчелы зависят не только от физического контакта с колонией; им также требуется социальное товарищество и поддержка. Изолируйте медоносную пчелу от ее сестер – и она вскоре погибнет.

«Королева должна умереть: и другие дела пчел и людей»

Августа сорвала страницу июля с настенного календаря, висевшего над ее столом в медовом доме. Я хотела было сказать ей, что на самом деле до конца июля еще пять дней, но подумала, что она и так это знает. Просто ей хотелось, чтобы июль уже закончился и начался август – ее особый месяц. Так же как июнь был месяцем Джун, а май принадлежал Мэй.

Августа объяснила мне, что в детстве, когда наступал особый месяц каждой из них, мать освобождала именинницу от домашних обязанностей и позволяла ей лакомиться любимой едой, даже если она была вредна для зубов, и ложиться спать на целый час позже остальных, занимаясь в это время всем, что душа пожелает. Августа говорила, что ее душа тянулась к книгам, так что целый месяц она могла валяться на диване в тишине гостиной и читать, после того как ее сестры отправлялись в постель. По ее словам, это было самое светлое время ее детства и юности.

Выслушав эту историю, я долго думала, пытаясь понять, в честь какого месяца хотелось бы выбрать имя мне. Я выбрала октябрь, золотую осень с прекрасной погодой, и мои инициалы тогда были бы «О. О.» – Октобер Оуэнс – то есть получилась бы интересная монограмма. И представила, как весь месяц ем на завтрак трехслойный шоколадный торт, а перед сном по часу пишу классные рассказы и стихи.

Я бросила взгляд на Августу, которая стояла у стола с июльской страничкой в руке. На ней было белое платье с лаймово-зеленой шалью, повязанной вместо пояса, – так же она была одета в тот первый день, когда мы с Розалин явились сюда. Единственным назначением этой шали было добавить яркую деталь. Августа гудела себе под нос любимую песенку сестер: «На могилку на мою улей ты поставь, пусть стекает, каплет мед…» И я подумала, какой, должно быть, хорошей, доброй была их мать.

– За дело, Лили, – сказала она. – Нам еще надо наклеить этикетки на все эти банки, а рабочих рук всего четыре – твои да мои.

Зак в тот день развозил мед по торговым точкам во всем городе и забирал деньги от продаж прошлого месяца. «Медоденежки» – так их называл Зак. Несмотря на то что основной поток меда уже сошел, пчелы продолжали собирать нектар, занимаясь своим делом. (Пчелу невозможно заставить перестать трудиться, как ни старайся.) Зак говорил, что мед Августы приносит по пятьдесят центов за фунт. По моим расчетам, она должна была купаться в «медоденежках». И мне было непонятно, почему она до сих пор не выстроила себе шикарный ярко-розовый особняк.

Дожидаясь, пока Августа вскроет коробку с новой партией этикеток «Черная Мадонна», я разглядывала кусок медовых сот. Люди не осознают, насколько пчелы умны – умнее даже, чем дельфины. Пчелы достаточно хорошо разбираются в геометрии, чтобы возводить бесконечные ряды идеальных шестиугольников с такими ровными сторонами, что они кажутся выстроенными по линейке. Они берут обычный цветочный нектар и превращают его в вещество, которым все люди на свете обожают поливать бисквиты. И я сама была свидетелем, как за какие-то пятнадцать минут примерно пятьдесят тысяч пчел обнаружили пустые магазинные корпуса, которые Августа оставила им для очистки, передавая друг другу информацию об этом на каком-то высокоразвитом пчелином языке. Но главное, они были трудолюбивы настолько, что буквально могли уработаться до смерти. Иногда мне так и хотелось сказать им: Расслабьтесь, отдохните чуть-чуть, вы это заслужили.

Когда Августа полезла в коробку за этикетками, я разглядела адрес отправителя: Сувенирный магазин монастыря Святой Девы, п/я 45, Сент-Пол, Миннесота. Потом она вынула из ящика стола пухлый конверт и высыпала из него десятки других этикеток, меньшего размера, с отпечатанными буквами: Мед «Черная Мадонна» – Тибурон, Южная Каролина.

Я должна была проводить мокрой губкой по оборотной стороне этикеток обоих видов и передавать Августе, которая лепила их на банки. Но я на минуту зависла, созерцая изображение Черной Мадонны, которое столько раз рассматривала, не в силах отвести взгляд от маленькой дощечки, принадлежавшей моей матери. Я любовалась роскошной золотой шалью, наброшенной на ее голову, украшенной красными звездочками. Ее глаза светились тайной и добротой, а кожа была темно-коричневой с блеском – темнее хлебных гренок и словно слегка намазанная маслом. Каждый раз, когда я думала, что моя собственная мать смотрела на ту же картинку, у меня в груди что-то екало.

Мне и думать не хотелось, где могла бы я оказаться в итоге, если бы не увидела этикетки с изображением Черной Мадонны в тот день в магазине Фрогмора Стю. Наверное, кочевала бы по всей Южной Каролине, ночуя на берегу ручьев. Пила бы воду из прудов вместе с коровами. Присаживалась бы пописать, прячась в кустах персидской сирени и мечтая о такой радости, как туалетная бумага.

– Надеюсь, ты не поймешь меня неправильно, – начала я, – но я никогда не думала о Деве Марии как о цветной, пока не увидела эту картинку.

– Темноликая Мария – не такая редкость, как ты думаешь, – отозвалась Августа. – Таких сотни в Европе, например, во Франции и Испании. Та, которую мы клеим на свой мед, стара, как горы. Это Черная Мадонна из Брезничара в Богемии.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила я.

Она опустила руки и улыбнулась, словно мой вопрос пробудил сладкое, давно позабытое воспоминание.

– Наверное, мне пришлось бы сказать, что все началось с молитвенных карточек моей матери. Она когда-то их собирала, как прежде делали все добрые католики – ну, это такие открытки с изображениями святых. Она обменивалась ими с другими коллекционерами, прямо как мальчишки меняются бейсбольными карточками, – тут Августа от души расхохоталась. – Готова поклясться, у нее было не меньше десятка карточек с Черной Мадонной. Я обожала играть с ее коллекцией, особенно с Черными Мадоннами. Потом, пойдя в школу, я прочла о них все, что смогла найти. Вот как я узнала о Черной Мадонне из Брезничара в Богемии.

Я попыталась выговорить это название – Брезничар, но язык не слушался.

– Ну, полное имя я произнести не могу, – сдалась я, – зато ее образ очень люблю.

Я смочила оборот этикетки и стала смотреть, как Августа наклеивает ее на банку, потом под ней клеит вторую этикетку – как уже проделывала это десять тысяч раз.

– А что еще ты любишь, Лили?

Никто прежде не задавал мне этого вопроса. Что я люблю? Ни с того ни с сего мне захотелось сказать, что я люблю фотографию своей матери, как она опирается на машину, и волосы у нее совсем как мои, а еще люблю ее перчатки и иконку черной Марии с непроизносимой фамилией, но мне пришлось проглотить эти слова, затолкать их обратно.

Вслух я сказала:

– Ну, я люблю Розалин и еще люблю писать рассказы и стихи… меня хлебом не корми, дай что-нибудь написать…

После этого мне пришлось всерьез призадуматься.

Я продолжила:

– Может, это и глупо, но после уроков я люблю выпить кока-колы с соленым арахисом, насыпанным прямо в бутылку. А когда она заканчивается, люблю перевернуть бутылку и узнать, где ее сделали.

Однажды мне попалась бутылка из Массачусетса, и я хранила ее как напоминание о том, какой большой путь можно проделать за жизнь.

– И еще я люблю голубой цвет – настоящий ярко-голубой, как шляпка, которую Мэй надевала на встречу «дочерей Марии». А еще с тех пор, как попала сюда, я научилась любить пчел и мед.

Мне хотелось добавить – и тебя, я люблю тебя, – но было слишком неловко.

– Знаешь, в одном эскимосском языке существует тридцать два слова для обозначения любви, – сказала Августа. – А у нас – всего одно. Наш язык такой ограниченный, что тебе приходится использовать одно и то же слово, говоря о любви к Розалин и о любви к кока-коле с орешками. Правда ведь, очень жаль, что у нас нет других способов сказать о ней?

Я кивнула, гадая, есть ли предел познаниям Августы. Видно, одна из книг, которые она читала в августе, своем именном месяце, в дополнительный час перед сном, была об эскимосах.

– Наверное, нам просто придется изобрести дополнительные способы говорить это, – сказала она. И улыбнулась. – Знаешь, я тоже люблю арахис с колой. И голубой – мой любимый цвет.

Слышали поговорку «Рыбак рыбака видит издалека»? Очень хорошо описывает мои ощущения.

Дальше пошла серия банок тупелового меда, который мы с Заком собрали на земле Клейтона Форреста, и еще пара банок фиолетового меда из улья, в который пчелы натаскали много бузинного сока. Это было красивое цветовое сочетание: кожу Богемской Мадонны оттеняло золото меда. К сожалению, на фоне фиолетового меда она смотрелась не так выигрышно.

– Как получилось, что ты стала маркировать свой мед Черной Мадонной? – спросила я.

Этот вопрос интересовал меня с первого дня. Ведь обычно производители меда клеят на банки всяких медвежат.

Августа замерла, держа банку в руке и глядя вдаль, словно ушла туда в поисках ответа, нахождение которого могло стать главным подарком этого дня.

– Жаль, что ты не видела «дочерей Марии», когда им впервые попалась на глаза эта этикетка. Знаешь почему? Потому что, когда они на нее смотрели, им впервые в жизни пришло в голову, что божество может быть и чернокожим. Видишь ли, Лили, каждому нужен Бог, который похож на него самого.

Я тоже пожалела, что меня не было рядом, когда «дочери Марии» совершили это великое открытие. Я представляла, как ликовали они в своих дивных шляпках. С развевающимися перьями.

Иногда я ловила себя на том, что трясу ступней, да так, что мясо чуть с кости не отваливается – «чертей качаю», как говорила Розалин. Вот и теперь, опустив глаза, я заметила, что она быстро-быстро дрожит. Обычно это случалось по вечерам, когда мы читали молитвы перед Мадонной в Цепях. Моим ногам словно хотелось вскочить и пуститься в пляс по комнате, исполняя конгу.

– И как же статуя черной Марии попала в вашу залу? – спросила я.

– Точно сказать не могу. Знаю только, что в какой-то момент она появилась в нашей семье. Помнишь историю об Обадии, который отнес статую в молитвенный дом? Как рабы уверовали, что это Мария, которая пришла, чтобы быть среди них?

Я кивнула. Эту историю я запомнила во всех подробностях. Я мысленно представляла ее не меньше сотни раз с тех пор, как впервые услышала. Обадия на коленях в грязи, склоненный над выброшенной на берег статуей. Статуя, гордо стоящая в молитвенном доме, кулак Мадонны в воздухе, и люди, подходящие по одному, чтобы коснуться ее сердца в надежде обрести немного сил, чтобы жить дальше.

– Так вот, – сказала Августа, продолжая клеить этикетки, – знаешь, это ведь на самом деле просто носовая фигура с какого-то старого корабля. Но людям необходимо утешение и спасение, так что, глядя на нее, они видели Марию, и поэтому дух Марии вселился в нее. На самом деле, ее дух присутствует везде, Лили, вот просто везде. Внутри камней, деревьев и даже людей. Но в некоторых местах он концентрируется и сияет по-особому.

Я никогда не думала об этом в таком ключе, и это открытие потрясло меня: может быть, я понятия не имею, в каком мире на самом деле живу, и, может быть, учителя в моей школе тоже этого не знают, судя по тому, как они говорят, что все состоит всего лишь из углерода, кислорода и минералов, самых скучных веществ, какие только можно себе представить. Я стала думать о мире, полном скрытых Марий, которые есть повсюду, и красных сердец, которые люди могли бы гладить и трогать – вот только мы их не узнаем.

Августа сгрузила банки с уже наклеенными этикетами в картонную коробку и поставила ее на пол, потом подтянула к себе новые банки.

– Я просто пытаюсь объяснить тебе, почему люди так заботились о Мадонне в Цепях, передавая ее из поколения в поколение. Насколько мы можем судить, примерно после Гражданской войны она перешла в собственность рода моей бабушки. Когда я была младше тебя, мы с Джун и Мэй – и Эйприл тоже, потому что тогда она еще была жива, – все мы на все лето ездили в гости к бабушке. Мы садились на ковер в зале, и Большая мама – так мы ее называли – рассказывала нам эту историю. И каждый раз, когда она завершала рассказ, Мэй просила: «Большая мама, расскажи еще раз», – и она начинала сначала и продолжала до самого конца. Клянусь, если бы ты прослушала мою грудь через стетоскоп, то услышала бы эту историю, которую снова и снова повторяет голос Большой мамы.

Я так увлеклась тем, что говорила Августа, что забыла смачивать этикетки. Как бы мне хотелось, чтобы внутри меня жила такая вот история, настолько громкая, что можно взять стетоскоп и услышать ее, а не история о том, как я положила конец жизни своей матери и вроде как своей собственной одновременно.

– Ты можешь смачивать этикетки и слушать, – подсказала мне Августа и улыбнулась. – Итак, после того как Большая мама умерла, Мадонна в Цепях была передана моей матери. Она жила в маминой комнате. Отец терпеть ее не мог. Он хотел избавиться от статуи, но мама сказала: «Если уйдет она, уйду и я». Думаю, эта статуя и была главной причиной, по которой мама стала католичкой, – чтобы опускаться перед ней на колени и не чувствовать при этом, что ведешь себя странно. Мы частенько обнаруживали ее перед статуей, и она разговаривала с Мадонной, точно они были двумя соседками, попивающими сладкий холодный чай. Мама, бывало, поддразнивала Мадонну, говорила: «Знаешь что? Надо было тебе девочку родить!»

Августа опустила банку, к которой клеила этикетку, на ее лице промелькнуло смешанное выражение – скорби, и умиления, и тоски, – и я подумала: она скучает по своей матери.

Я перестала смачивать этикетки, не желая ее торопить. Когда она снова взяла в руки банку, я спросила:

– Ты выросла в этом доме?

Мне хотелось знать о ней все.

Она покачала головой:

– Нет, но здесь выросла моя мать. Здесь я проводила лето, – ответила Августа. – Видишь ли, этот дом принадлежал моим бабушке и дедушке, как и весь окружающий участок. Большая мама тоже держала пчел, прямо здесь, в том самом месте, где ульи стоят сегодня. Ей нравилось говорить всем, что из женщин получаются лучшие пчеловоды, потому что они обладают особой способностью любить кусачих созданий. «Когда годами любишь детей и мужей, хочешь не хочешь, а научишься», – говаривала она.

Августа рассмеялась, и я подхватила ее смех.

– Это Большая мама научила тебя ухаживать за пчелами?

Августа сняла очки и протерла их шалью, заменявшей ей пояс.

– Она научила меня гораздо большему, чем ухаживать за пчелами. Она рассказывала мне о них те еще небылицы.

Я навострила уши.

– А мне что-нибудь расскажешь?

Августа постучала пальцем по лбу, словно пыталась выманить подходящую историю с какой-то дальней полки в своей голове. Потом ее глаза сверкнули, и она заговорила:

– Ну, Большая мама рассказывала мне, что однажды в канун Рождества вышла к ульям и услышала, что пчелы поют слова рождественской притчи, взятой прямиком из Евангелия от Луки, – и Августа начала напевать, подражая негромкому гудению: – «И родила Мария Сына своего Первенца, и спеленала Его, и положила Его в ясли».

Я хихикнула:

– Думаешь, так и было на самом деле?

– Ну, и да, и нет, – ответила она. – Некоторые вещи случаются буквально, Лили. А другие, такие как эта, случаются не буквально, но все равно случаются. Понимаешь, что я имею в виду?

– Не очень, – призналась я растерянно.

– А имею я в виду, что пчелы не пели слова из Евангелия от Луки на самом деле, но все равно, если слух у тебя подходящий, можно прислушаться к улью и услышать рождественскую песнь где-то внутри себя. Можно услышать безмолвную историю по другую сторону обыденного мира, которую не слышит никто другой. У Большой мамы был именно такой слух. А вот у моей матери этого дара не было. Думаю, он передается через поколение.

Меня так и подмывало побольше расспросить о ее матери.

– Спорим, твоя мама тоже держала пчел? – сказала я.

Похоже, этот вопрос ее повеселил.

– Боже мой, нет! Это ее нисколько не интересовало. Она уехала отсюда при первой возможности и поселилась у кузины в Ричмонде. Нашла работу в гостиничной прачечной. Помнишь, в первый день, когда вы здесь появились, я говорила тебе, что выросла в Ричмонде? Так вот, оттуда был родом мой отец. Он был первым цветным стоматологом в Ричмонде. Он познакомился с моей матерью, когда она пришла к нему на прием с больным зубом.

Я с минуту сидела, размышляя о том, как иногда причудливо поворачивается жизнь. Если бы не больной зуб, Августы бы не было на свете. Как и Мэй, и Джун, и меда «Черная Мадонна». И мы бы с ней сейчас не сидели и не разговаривали.

– Я любила Ричмонд, но мое сердце всегда оставалось здесь, – продолжала Августа. – В детстве я только и мечтала приехать сюда на лето, а когда Большая мама умерла, она оставила все это – и дом, и земли – нам с Джун и Мэй. Я держу пчел вот уже почти восемнадцать лет.

Солнце бликовало на окне медового дома, то и дело вспыхивая между проплывавшими облаками. Мы некоторое время сидели в этой желтоватой тишине и работали, не разговаривая. Я опасалась утомить ее расспросами. Но под конец не выдержала и спросила:

– А чем вы занимались в Виргинии, прежде чем переехали сюда?

Она окинула меня ироничным взглядом, словно говоря: Боже мой, какая ж ты любопытная! – но ответила сразу, ни на миг не замедлив движений рук, клеивших этикетки.

– Я училась в педагогическом колледже для негров в Мэриленде. Джун тоже там училась. Но работу найти было трудно, поскольку учебных заведений, где могут преподавать негры, не так много. В результате я девять лет была домработницей. Потом нашла место учителя истории. Проработала шесть лет, а потом мы переехали сюда.

– А как же Джун?

Она рассмеялась:

– Джун… вот кто ни за что не стал бы вести хозяйство у белых! Она пошла работать в похоронную контору для цветных, одевала и причесывала умерших.

Эта работа показалась мне идеально подходящей для Джун. Уж с мертвецами ей точно было легко ладить.

– Мэй говорила, Джун однажды чуть не вышла замуж.

– Верно. Лет десять назад.

– А вот интересно… – Я запнулась, думая, как бы получше сформулировать этот вопрос.

– Тебе интересно, был ли у меня в жизни момент, когда я едва не вышла замуж?

– Ага, – согласилась я. – Наверное, да.

– Я решила замуж вообще не выходить. В моей жизни хватало ограничений и без мужа, которого надо обслуживать с утра до ночи. Не то чтобы я против брака вообще, Лили. Я просто против того, как все сейчас устроено.

Я подумала: Ну, это касается не только брака. Я тоже обслуживала Ти-Рэя с утра до ночи, а ведь мы были всего лишь отцом и дочерью. Налей мне еще чаю, Лили. Вычисти мои ботинки, Лили. Сходи за ключами от грузовика, Лили. Я искренне надеялась, что она не имела в виду, что подобное продолжается и в браке.

– Неужели ты никогда не влюблялась? – спросила я.

– Ну, влюбиться и выйти замуж – это две разные вещи. Когда-то я была влюблена – конечно, была. Нельзя прожить всю жизнь и ни разу не влюбиться.

– Но ты недостаточно любила его, чтобы выйти замуж?

Августа улыбнулась мне.

– Достаточно я его любила, – сказала она. – Просто свою свободу я любила больше.

Мы клеили этикетки, пока не закончились банки. А потом, повинуясь импульсу, я смочила еще одну и наклеила ее на свою футболку, в ложбинку между грудями.

Августа посмотрела на часы и объявила, что мы настолько хорошо распорядились своим временем, что у нас остался еще целый час до обеда.

– Пошли, – позвала она. – Проведем пчелиный патруль.

Хотя я ездила в пчелиный патруль с Заком, с Августой мы не ходили к ульям с того самого первого раза. Я натянула длинные хлопковые штаны Джун и белую рубаху Августы; рукава ее пришлось подвернуть раз десять. Затем водрузила на голову пробковый шлем и опустила на лицо сетку.

Мы пошли к лесу за розовым домом, и рассказы Августы продолжали реять над нашими плечами. Я почти чувствовала, как они касались меня то в одном месте, то в другом, точно настоящая шаль.

– Есть одна вещь, которой я не понимаю, – сказала я.

– Какая именно?

– Если твой любимый цвет – голубой, как получилось, что ты сделала свой дом таким вырвиглазно-розовым?

Она рассмеялась:

– Это все из-за Мэй. Я взяла ее с собой, когда поехала в магазин выбирать краску. Я присмотрела красивый оттенок загара, но Мэй ухватилась за образец под названием «карибский розовый». Сказала, что он вызывает у нее такое чувство, будто она танцует испанское фламенко. Я подумала: «Ну, более кричащего оттенка я в жизни не видела, и о нас будет сплетничать половина городка, но если этот цвет способен поднимать Мэй настроение, наверное, нам нужен именно он».

– Все это время я думала, что тебе просто нравится розовый, – призналась я.

Августа снова рассмеялась:

– Знаешь, есть на свете вещи не особенно существенные, Лили. Например, цвет дома. Большое ли он имеет значение, если говорить о жизни в целом? А вот поднять человеку настроение – это да, это важно. Вся проблема людей в том, что…

– Они не понимают, что важно, а что нет, – договорила я за нее, гордясь тем, что мне удалось понять ее мысль.

– Я собиралась сказать немного иначе: проблема в том, что они понимают, что́ важно, но не делают выбор в пользу важного. Понимаешь, насколько это трудно, Лили? Я люблю Мэй, но мне все равно было очень трудно выбрать «карибский розовый». Труднее всего на свете выбирать то, что имеет значение.

Я нигде не видела ни одной пчелы. Ульи выглядели как покинутая деревня, воздух казался тяжелым от жары. Было такое впечатление, что все пчелы забрались внутрь и устроили себе большую сиесту. Может быть, наконец обессилели от неподъемных трудов.

– А где они все? – спросила я.

Августа приложила палец к губам, попросив меня помолчать. Сняла шлем и легла щекой на крышку улья.

– Иди сюда, послушай, – прошептала она мне.

Я тоже сняла шлем, сунула его под мышку и прижалась к крышке ухом рядом с Августой, практически нос к носу.

– Слышишь? – спросила она.

И я услышала его, этот звук. Идеально ровный гул, высокий и мощный, словно кто-то поставил на плиту чайник, и он начал закипать.

– Они охлаждают улей, – прошептала она, и ее дыхание обдало мое лицо запахом мяты. – Этот звук издают сто тысяч пчелиных крылышек, гоняющих воздух.

Она закрыла глаза и стала впитывать этот звук – представьте себе слушателей на симфоническом концерте, которые упиваются классической музыкой. Надеюсь, я не покажусь умственно отсталой, если скажу, что дома, проигрывая пластинки, ни разу не слышала ничего прекраснее. Нужно слышать это собственными ушами, чтобы понять, насколько совершенен был тон этого звука, его гармония и сила, которая то накатывала, то отступала. Мы стояли, прижавшись ушами к гигантской музыкальной шкатулке.

И тогда мое лицо, прислоненное к улью, начало вибрировать, словно музыка хлынула в поры кожи. Я видела, что и кожа Августы самую чуточку пульсирует. Когда мы выпрямились, щека у меня слегка покалывала и зудела.

– Ты слышала пчелиный кондиционер, – пояснила Августа. – Большинство людей понятия не имеют о том, какая сложная жизнь проходит в улье. У пчел есть тайная жизнь, о которой мы ничего не знаем.

Мне понравилось, что у пчел есть тайная жизнь – прямо как у меня.

– А какие еще у них есть секреты? – Мне очень хотелось знать.

– Ну, например, каждая пчела играет свою роль.

И Августа рассказала мне все. Строители гнезда – пчелы, возводящие соты. Я заметила, что, если судить по тому, какие они создают шестиугольники, у них наверняка хорошо обстоят дела с устным счетом, и она улыбнулась и сказала – да, строители гнезда обладают истинным талантом к математике.

Сборщицами были пчелы, обладавшие хорошими навыками ориентирования и неутомимостью; они вылетали из улья для сбора нектара и пыльцы. Еще были пчелы-гробовщики, чьи траурные обязанности состояли в том, чтобы вытаскивать из улья мертвых сестер и поддерживать чистоту. Пчелы-няньки, по словам Августы, обладали даром кормилиц и пестовали всю детву. Наверное, они были склонны к самопожертвованию, как женщины в благотворительных церковных столовых, которые вечно твердят: «Нет-нет, возьмите себе куриную грудку. Я вполне обойдусь шейкой и гузкой, правда». Единственными самцами в улье были трутни, которые дожидались возможности спариться с маткой.

– И, конечно, – продолжала Августа, – есть еще матка – королева или царица – и ее приближенные.

– У нее есть приближенные?

– О да, вроде фрейлин. Они ее кормят, купают, согревают или охлаждают – в общем, делают все, что нужно. Они постоянно крутятся вокруг нее, суетятся над ней. Я даже видела, как они ее ласково поглаживают, – Августа снова надела шлем. – Наверное, мне бы тоже хотелось утешения, если бы я только и делала, что откладывала яйца с утра до ночи, неделю за неделей.

– А что, она больше ничего не делает – только яйца кладет?

Не знаю, чего я ожидала – ведь не того же, что пчелиная королева действительно надевает корону и восседает на троне, издавая королевские указы.

– Откладывание яиц – это главное, Лили. Она приходится матерью всем пчелам в улье, и продолжение их жизни всецело зависит от нее. Не важно, в чем состоит их работа: они знают, что матка – их мать. Она мать тысяч.

Мать тысяч.

Пока Августа снимала крышку, я надела шлем. Пчелы тучей повалили из улья, шумно снявшись с места и завиваясь хаотическими спиралями – так внезапно, что я аж подпрыгнула.

– Не шевелись, – велела Августа. – Помни, что я тебе говорила. Не пугайся.

Одна пчела влетела прямо мне в лоб, столкнувшись с сеткой и ткнувшись в мою кожу.

– Это она тебя предупреждает, – сказала Августа. – Бодая тебя, пчела говорит: я за тобой слежу, так что будь осторожна. Посылай им любовь – и все будет в порядке.

Я люблю вас, я люблю вас, повторяла я мысленно. Я ЛЮБЛЮ ВАС. Я старалась сказать это на разные лады, тридцатью двумя разными способами.

Августа принялась вынимать рамки, даже не надев перчаток. Пока она работала, пчелы кружили вокруг нас, и кружение их набирало силу, так что нам в лица подул легкий ветерок. Мне сразу вспомнилось, как пчелы вылетели из стен моей спальни, заключив меня в центр своего пчелиного вихря.

Я наблюдала за тенями на земле. Пчелиная воронка. Я сама, неподвижная, как заборный столб. Августа, склоненная над ульем, изучающая рамки, ищущая восковые сооружения на сотах. Ныряющий вверх-вниз полумесяц ее шлема.

Пчелы начали опускаться мне на плечи, как птицы на телефонные провода. Они расселись по моим рукам, по сетке, так что я почти перестала что-либо видеть за ними. Я люблю вас. Я люблю вас. Они покрыли мое тело, наполнили отвороты моих брюк.

Мое дыхание ускорялось, что-то обвивало кольцами мою грудь, сжимая ее все туже и туже – и вдруг, словно кто-то щелкнул выключателем паники, я ощутила, как все мое существо расслабилось. Сознание стало неестественно спокойным, словно какая-то часть меня вылетела из тела и уселась на древесном суку, наблюдая за происходящим с безопасного расстояния. А другая часть меня пустилась в пляс с пчелами. Я не сдвинулась ни на дюйм, но мысленно кружилась вместе с ними в воздухе. Вступила в пчелиный конга-хоровод.

Я словно позабыла, где нахожусь. Закрыв глаза, медленно поднимала руки сквозь тучу пчел, пока наконец не оказалась в каком-то фантастическом месте, где никогда прежде не бывала. Голова моя запрокинулась, рот приоткрылся. Я парила неведомо где, в пространстве, не слишком близко граничившем с реальностью. Словно пожевала коры зантоксилума, и от этого у меня закружилась голова.

Затерянная среди пчел, я чувствовала себя лежащей на заколдованном клеверном поле, сделавшем меня неуязвимой для всего. Словно Августа окурила меня своим дымарем и успокоила до такой степени, что я только и могла, что поднять руки да покачиваться туда-сюда.

А потом вся моя неуязвимость вдруг куда-то подевалась, и я почувствовала, как зарождается боль в пустом, словно выскобленном ложкой пространстве между пупком и грудиной. В том самом моем «месте без матери». Я увидела ее в чулане, увидела заклинившее окно, чемодан на полу. Услышала крики, потом взрыв. От боли я согнулась чуть не пополам. Руки сами опустились, но глаз я не открыла. Как прожить весь остаток моей жизни, зная об этом? Что мне сделать, чтобы прогнать эти воспоминания? Почему, почему мы не можем вернуться в прошлое и исправить то зло, которое совершили?

Позже мне вспомнились кары небесные, которые Бог любил насылать в начале своей карьеры, казни египетские, что должны были заставить фараона изменить решение и позволить Моисею вывести свой народ из Египта. Отпусти народ мой, говорил Моисей. Я видела нашествие саранчи в фильмах, небо, заполненное ордами насекомых, похожих на самолеты летчиков-камикадзе. В своей комнате на персиковой ферме, когда по вечерам начинали появляться пчелы, я воображала, что они посланы как особая кара для Ти-Рэя. Что Бог говорил, отпусти дочь мою. И, возможно, они и были той карой небесной, что освободила меня.

Но теперь, в окружении кусачих пчел и с пульсировавшим болью «местом без матери», я понимала, что эти пчелы – никакая не кара небесная. Казалось, приближенные пчелиной королевы прилетели сюда в порыве любви, чтобы ласкать меня в тысяче разных мест. Смотрите-ка, кто здесь, это же Лили! Такая усталая и потерянная. Сюда, сестрицы-пчелы! Я была тычинкой вращающегося цветка, центром всего их утешения.

– Лили… Лили, – донеслось мое имя через голубые просторы. – Лили!

Я открыла глаза. Августа пристально смотрела на меня сквозь очки. Пчелы отряхнули цветочную пыльцу с ножек и начали спускаться обратно в улей. Я видела, как ее крохотные частички парят в воздухе.

– С тобой все в порядке? – спросила Августа.

Я кивнула. Все ли со мной в порядке? Кто ж меня знает.

– Ты ведь понимаешь, что нам с тобой нужно хорошенько поговорить. И на сей раз не обо мне. О тебе.

Я пожалела, что не могу сделать, как пчелы – просто предостерегающе боднуть ее в лоб, постучать по нему пальцем: я слежу за тобой. Будь осторожна. Не заходи дальше.

– Наверное, – рискнула ответить я.

– Может быть, прямо сейчас?

– Не прямо сейчас.

– Но, Лили…

– Умираю с голоду, – заявила я. – Пойду-ка домой, узнаю, не готов ли обед.

Я не стала ждать ее ответа. Идя к розовому дому, я почти что видела конец пресловутой веревочки, которой сколько ни виться… Я коснулась того места на футболке, на которое наклеила черную Марию. Она уже начала отклеиваться.

Весь дом благоухал жареной бамией. Розалин накрывала на стол в кухне, а Мэй притапливала в жиру и вынимала золотисто-коричневые стручки. Неизвестно, в честь чего у нас сегодня была бамия, поскольку обычно на обед бывали только сэндвичи с колбасой и… сэндвичи с колбасой.

У Мэй ни разу не было приступов слезоразлива после того дня, как Джун закатила истерику с швырянием помидорами, и все мы жили как на вулкане, затаив дыхание. Учитывая, как много прошло времени, я опасалась, что даже такая мелочь, как пережаренная бамия, могла стать для нее последней каплей.

Я сказала, что проголодалась, а Розалин велела мне придержать коней. Ее нижняя губа оттопырилась от порции жевательного табака. Его запах носился вслед за ней по кухне, как пес на поводке – сочетание душистого перца, сырой земли и прелых листьев. Смесь ароматов бамии и табака была так густа, что трудно было вдохнуть полной грудью. Розалин пересекла заднюю веранду, высунулась за дверь и послала тонкую струйку слюны в полет через клумбу с гортензиями.

Никто не умел плеваться лучше Розалин. Иногда в своих фантазиях я представляла, как она выигрывает сто долларов в конкурсе плевков на дальность и мы с ней на эти деньги едем в Атланту, останавливаемся в мотеле и заказываем обслуживание в номер. Пожить в мотеле всегда было моей сокровенной мечтой, но сейчас, если бы мне сказали, что я могу выбрать любой из роскошных мотелей с подогреваемым бассейном и телевизором прямо в номере, я не глядя променяла бы их все на розовый дом.

Однако были моменты сразу после пробуждения, когда я думала о своем прежнем доме – и мгновение-другое даже скучала по нему. А потом вспоминала, как стояла на коленях на полу в кухне и крупа вгрызалась в мои коленные чашечки или как пыталась обходить на цыпочках дурнопахнущую кучу скверного настроения Ти-Рэя, но обычно вляпывалась прямиком в нее. Вспоминала, как он накидывался на меня с воплем: «Иисусе С. Христе! Иисусе С. Христе!» Самую тяжелую пощечину от Ти-Рэя я получила, когда перебила его и спросила, что означает это «С». Одна быстрая прогулка по аллее памяти – и ностальгии по дому как не бывало. Розовый дом всяко лучше.

По пятам за Августой в кухню вошел Зак.

– Ого, ничего себе! Бамия и свиные отбивные на обед! Что бы это значило? – спросила Августа, обращаясь к Мэй.

Мэй наклонилась к ней и тихонько сказала:

– Прошло пять дней с тех пор, как я в последний раз была у стены.

И я видела, как она гордится этим фактом, как хочет верить, что дни истерических рыданий для нее позади, что этот обед с бамией – праздничное пиршество.

Августа улыбнулась сестре:

– Пять дней, серьезно? Что ж, это действительно заслуживает пира, – сказала она, а Мэй так и засияла солнышком.

Зак плюхнулся на стул.

– Ты закончил развозить мед? – спросила его Августа.

– Побывал везде, кроме конторы мистера Клейтона, – кивнул он.

Зак сидел и теребил в руках все, что попадалось на глаза. Вначале салфетку под горячее, потом разболтавшуюся пуговицу на рубашке. Ему явно не терпелось что-то рассказать.

Августа смерила его взглядом:

– Ну, выкладывай, что у тебя на уме.

– Вы не поверите, о чем говорят в городе, – тут же начал он. – Говорят, что Джек Пэланс в эти выходные приедет в Тибурон и привезет с собой цветную женщину!

Мы все побросали свои дела и переглянулись.

– Кто такой Джек Пэланс? – спросила Розалин. Хоть мы еще и не сели за стол, она уже вгрызлась в свиную отбивную и говорила с набитым ртом.

Я пыталась поймать ее взгляд, указывая на собственные сомкнутые губы, надеясь, что до нее дойдет намек.

– Кинозвезда, – ответил Зак.

Джун фыркнула:

– Ну не тупость ли? Что кинозвезда забыла в Тибуроне?

Зак пожал плечами:

– Говорят, здесь живет его сестра, он собирается навестить ее и намерен в пятницу повести свою цветную в кинотеатр. Не на балкон, а в партер, на места для белых!

Августа повернулась к Мэй:

– Сходи-ка на огород, собери свежих помидоров к обеду, ладно? – попросила она, потом подождала, пока Мэй выйдет за дверь.

Насколько я поняла, она опасалась, что попытка Джека Пэланса «интегрировать» местный кинотеатр сведет на нет весь смысл праздничного обеда.

– И что, люди по этому поводу волнуются? – спросила она Зака. Взгляд у нее был – серьезнее некуда.

– Да, мэм, – кивнул он. – Белые мужчины, что собираются в скобяной лавке Гаррета, сговариваются выставить оцепление вокруг кинотеатра.

– Господи, началось, – вздохнула Розалин.

Джун только длинно фыркнула – пффф! – а Августа покачала головой, и на меня впервые в жизни нахлынуло понимание, какое огромное значение мир приписывает пигментации кожи. В последнее время казалось, что пигментация кожи – это солнце, а все остальное во вселенной – вращающиеся вокруг него планеты. С тех пор как этим летом закончились школьные занятия, каждый день только и было слышно, что о цвете кожи. Меня уже воротило от этой темы.

В Сильване в начале лета ходил слух о том, что собирается приехать полный автобус народа из Нью-Йорка, чтобы «интегрировать» городской бассейн. Ух, какая поднялась паника! У нас на руках было ЧП городского масштаба, поскольку, на взгляд южан, нет ничего хуже, чем понаехавшие северяне, норовящие насадить на Юге свои порядки. Как раз после этого и случилась стычка с мужчинами на бензоколонке. Как по мне, так лучше бы Бог радикально убрал пигментацию кожи раз и навсегда.

Когда Мэй вернулась на кухню, Августа выразительно сказала:

– Приятного всем аппетита, – подразумевая, что Джек Пэланс не годится в темы для застольной беседы.

Мэй принесла три крупных помидора, и пока они с Розалин нарезали их, Августа сходила в гостиную и поставила на проигрыватель – настолько старый, что даже звукосниматель на нем приходилось опускать вручную – пластинку Нэта Кинга Коула. Августа с ума сходила по Нэту Кингу Коулу, и когда она вернулась на кухню, прибавив громкость до максимума, ее лоб собрался морщинками, как у людей, пробующих что-то настолько вкусное, что кажется, будто им больно. Джун, которая признавала только Бетховена и прочих классиков, задрала нос, пошла и уменьшила звук.

– Я так думать не могу, – пояснила она.

На что Августа сказала:

– Знаешь что? Ты слишком много думаешь. Было бы очень полезно иногда переставать думать и просто подчиняться чувствам.

Джун на это ответила, мол, благодарит покорно, она пообедает у себя в комнате.

Я сочла, что оно и к лучшему, потому что как раз перед этим смотрела на помидоры, которые резали Мэй с Розалин, и мысленно репетировала, как буду говорить ей: Не желаете ли помидоров, Джун? Неужели вы не любите помидоры? Ну, хотя бы от этого я теперь была избавлена.

Мы ели, пока не устали: так в Южной Каролине принято застольничать на семейных сборищах. Зак отъехал вместе со стулом от стола, сказав, что собирается в контору Клейтона Форреста, чтобы оставить там дюжину банок меда.

– Можно я тоже поеду? – спросила я.

Августа опрокинула свою чашку – это было совершенно на нее не похоже. Всякие опрокидывания-проливания с Августой никак не вязались. Для Мэй это было обычное дело, но не для Августы. Чай хлынул на стол и закапал на пол. Я была уверена, что вот сейчас Мэй сорвется, и будет трагедия из-за пролитого напитка. Но она лишь встала из-за стола, напевая «О, Сюзанна!», и то довольно спокойно, и взяла полотенце.

– Даже не знаю, Лили, – покачала головой Августа.

– Пожалуйста!

На самом деле мне просто хотелось провести время с Заком и чуточку расширить свой кругозор, побывав в конторе взаправдашнего адвоката.

– Ну что ж, ладно, – сдалась она.

Юридическая контора была расположена в одном квартале от Мейн-стрит, по которой мы с Розалин торжественно вошли в этот город больше трех недель назад. Да, не таким я представляла себе офис адвоката. По сути, это был просторный белый дом с черными рулонными шторами и круговой верандой с большими креслами-качалками – наверное, чтобы клиенты могли с облегчением падать в них, выиграв свои дела. В газон была воткнута табличка: «Клейтон Форрест, поверенный».

Секретаршей мистера Форреста была белая леди лет восьмидесяти. Она сидела за столом в приемной и, когда мы вошли, красила губы огненно-красной помадой. Ее волосы в тугих кудельках перманентной завивки были окрашены в нежно-голубоватый цвет.

– Здрасте, мисс Лейси, – поздоровался Зак. – Я привез вам еще меда.

Она чуточку раздраженно убрала помаду в тюбик.

– Еще меда, – повторила она, качая головой. Испустила утомленный вздох и полезла в ящик стола. – Вот, деньги за предыдущую партию здесь, – и она бросила на столешницу конверт. Потом смерила меня взглядом: – А ты новенькая?

– Меня зовут Лили, – представилась я.

– Она живет у Августы, – пояснил Зак.

– Ты живешь в ее доме? – поразилась секретарша.

Мне захотелось сказать, что у нее помада размазалась, затекая в морщины вокруг губ.

– Да, мэм, я там живу.

– Вот так-так! – фыркнула она. Подхватила сумочку и встала. – Мне пора к зубному. Выставьте банки вон туда, на стол.

Я представила себе, как она нашептывает эту сногсшибательную новость всем пациенткам в приемной врача, пришедшим туда высверливать кариес. Представляете, белая девочка, Лили, живет у цветных сестер Боутрайт! Вот ведь странность какая, правда?

Когда она ушла, из кабинета выглянул мистер Форрест. Первое, что бросилось мне в глаза, – его красные подтяжки. Я никогда не видела, чтобы подтяжки носил худой человек, но на нем они смотрелись красиво, гармонируя тоном с красным галстуком-бабочкой. Волосы у него были песочного цвета, кустистые брови выгибались арками над голубыми глазами, а мимические морщинки на лице, какие появляются от частой улыбки, выдавали добродушную натуру. По-видимому, из-за нее он и не мог заставить себя избавиться от мисс Лейси.

Адвокат взглянул на меня:

– И кто же эта красивая юная леди?

– Лили, э-э… – Я никак не могла вспомнить свою вымышленную фамилию, наверное, из-за того что он назвал меня красивой, чем потряс до глубины души. – Просто Лили. – Я застенчиво завела одну ногу за другую и, верно, выглядела деревенской простофилей. – Я гощу у Августы, а потом поеду жить к тете в Виргинию.

И испугалась, что сейчас он предложит мне пройти тест на детекторе лжи.

– Как мило! Августа – моя хорошая подруга, – сказал он. – Надеюсь, тебе у нее нравится?

– Да, сэр. Очень нравится.

– Над каким делом вы сейчас работаете? – спросил Зак, засунув конверт с «медоденежками» в карман и опуская коробку с банками на боковой стол у окна. На нем стояла табличка в рамке: «Мед на продажу».

– Ничего особенного. Сделки, завещания. Однако для тебя у меня есть кое-что. Пойдем в кабинет, покажу.

– Я подожду вас здесь, расставлю пока мед, – торопливо сказала я. Мне не хотелось навязываться, но главной причиной была другая – необыкновенная неловкость, охватившая меня при появлении адвоката.

– Ты уверена? Можешь присоединиться к нам.

– Уверена. Мне и здесь хорошо.

Они скрылись в коридоре. Я услышала хлопок двери. Сигнал клаксона с улицы. Гул оконного кондиционера, с которого в собачью миску на полу капал конденсат. Вначале я составила банки пирамидой. Семь в нижнем ярусе, четыре в середине, одна сверху. Но вид у нее получился какой-то бесформенный, поэтому я разобрала ее и расставила их, как обычно, рядами.

Потом подошла к фотографиям и документам в рамках, которые растянулись на целую стену. Первым в этом ряду был диплом Университета Южной Каролины, потом еще один, Университета Дьюка. Дальше – фотография мистера Форреста в лодке, он был в очках и держал в руках рыбину размером почти с меня. Дальше – мистер Форрест, пожимающий руку Бобби Кеннеди. И, наконец, мистер Форрест и маленькая светловолосая девочка на океанском пляже. Она прыгала через волну. Замершие на фото брызги соткали позади нее голубой веер, павлиний хвост из воды, а мистер Форрест помогал ей перепрыгнуть гребень, приподнимая над волной за руку, улыбаясь ей. Я готова была побиться об заклад, что он знает, какой у нее любимый цвет, что она ест на полдник, что любит.

Я подошла к одному из двух красных диванов, стоявших в приемной. Села. О, Уильямс! Наконец-то вспомнилась моя вымышленная фамилия. Я пересчитала комнатные растения. Четыре. Потом число половиц от стола до входной двери. Пятнадцать. Закрыв глаза, представила, как вдаль тянется океан цвета только что отполированного серебра, с белой пеной, со светом, играющим повсюду. Представила, как прыгаю через волну. Как Ти-Рэй держит меня за руку, поднимая и опуская. Мне пришлось очень сильно сосредоточиться, чтобы получилось.

Тридцать два слова для любви.

Неужели так немыслимо представить, что он говорит одно из них мне, пусть и такое, которое предназначено для мелочей вроде арахиса с кока-колой? Неужели это так невозможно, чтобы Ти-Рэй знал, что мне нравится голубой цвет? Что, если он там, дома, скучает по мне, приговаривая: Ах, почему я не любил ее сильнее?

Телефонный аппарат мисс Лейси стоял у нее на столе. Я сняла трубку и набрала «ноль» для вызова оператора.

– Хочу заказать разговор за счет вызываемого абонента, – сказала я ей и назвала номер. И скорее, чем ожидала, услышала гудки телефона, звонившего в моем доме. Я смотрела в коридор, на закрытую дверь, и считала гудки. Три, четыре, пять, шесть.

– Алло!

От звука его голоса мой желудок подскочил к горлу. Я оказалась не готова к тому, что у меня подломятся колени. Мне пришлось сесть на стул мисс Лейси, широко расставив ноги.

– Поступил заказ на разговор за счет вызываемого абонента от Лили Оуэнс, – услышала я голос оператора. – Вы согласны оплатить звонок?

– Будьте, черт побери, уверены, еще как оплачу! – ответил он. А потом, не дожидаясь, пока я что-то скажу, принялся орать: – Лили, где тебя черти носят?!

Мне пришлось убрать трубку от уха, чтобы не лопнула барабанная перепонка.

– Ти-Рэй, извини, что мне пришлось уехать, но…

– Немедленно говори, где ты, поняла меня?! Ты вообще соображаешь, в какие неприятности вляпалась?! Украсть Розалин из больницы… срань господня, о чем ты только думала?!

– Я всего лишь…

– А я тебе скажу, о чем ты думала! Ты треклятая дура, которая искала проблем на свою задницу и нашла их! Из-за тебя я не могу по улице пройти так, чтобы на меня не пялились! Мне пришлось все бросить и искать тебя по всему свету, а персики тем временем сгнили ко всем чертям!

– Слушай, перестань орать. Я же сказала, что извиняюсь.

– Твои извинения и одного персика не стоят, Лили! Богом клянусь…

– Я позвонила просто потому, что меня интересует одна вещь.

– Ты где? Отвечай!

Я сжала подлокотник кресла так, что заболели пальцы.

– Мне интересно, ты знаешь, какой мой любимый цвет?

– Иисусе Христе! О чем ты болтаешь? Говори немедля, где ты!

– Я спрашиваю, ты знаешь, какой мой любимый цвет?

– Я знаю только одно – что я найду тебя, Лили, и когда я тебя найду, я тебе задницу порву в лоскуты…

Я положила трубку на рычажки и снова пересела на диван. Я сидела там в ярком свете дня и смотрела на оборку света под венецианскими жалюзи. И говорила себе: Не плачь. Не смей плакать. Ну и что, что он не знает, какой цвет ты больше всего любишь? Ну и что?

Зак вернулся с большой коричневой книгой, показавшейся мне чуть ли не заплесневелой от времени.

– Смотри, что мне дал мистер Клейтон! – похвалился он, и, честное слово, вид у него был такой гордый, словно он держал на руках шестифунтового младенца, которого только что сам родил.

Зак развернул книжищу ко мне, чтобы я могла прочесть надпись на переплете. «Судебные отчеты по Южной Каролине, 1889 год». Он любовно погладил ладонью обложку, и с нее посыпались на пол отслоившиеся мелкие чешуйки.

– Я начинаю собирать свою юридическую библиотеку.

– Замечательно, – оценила я.

Мистер Форрест подошел ближе, изучая меня с таким пристальным вниманием, что я уж подумала, что у меня что-то прилипло к носу.

– Зак говорит, что ты из округа Спартанберг и что твои родители умерли. Это так?

– Да, сэр.

Вот чего мне совсем не хотелось, так это сидеть в его конторе, отыгрывая роль свидетельницы, и отбиваться от града адвокатских вопросов. Может быть, пройдет всего час – и мы с Розалин будем собирать вещички в тюрьму.

– Что же привело тебя…

– Мне очень нужно вернуться домой, – пожаловалась я, приложив ладонь к низу живота. – У меня небольшие женские проблемы.

Я старалась выглядеть очень женственной и таинственной, слегка замученной некими внутренними событиями, которые они не могли и не хотели бы себе представить. Почти годичный опыт подсказывал, что, стоит мне произнести слова «женская проблема», и я могу добиться всего, чего хочу, и увернуться от всего, чего не хочу.

– Ой, – заторопился Зак. – Ну, тогда поехали.

– Приятно было познакомиться с вами, мистер Форрест, – сказала я. Прижимая руку к животу. Слегка морщась. Медленно идя к двери.

– Поверь, Лили, – сказал он вслед, – а уж мне-то как было приятно.

Вам когда-нибудь случалось писать письмо, зная, что вы никогда его не отправите, но написать все равно нужно? Вернувшись в свой закуток в медовом доме, я составила письмо Ти-Рэю и за это время сломала грифели трех карандашей. Что же до слов… ну, они выглядели так, будто я их выжигала на бумаге раскаленным железом.

Уважаемый Ти-Рэй!

Мне до смерти надоело, что ты на меня орешь. Я не глухая. Просто глупая – не надо было тебе звонить.

Если бы тебя пытали марсиане и ты мог спасти себя единственным способом – назвать им мой любимый цвет, ты умер бы на месте. О чем я только думала?! Достаточно было всего лишь вспомнить открытку на День отца, которую я сделала для тебя, когда мне было девять лет и я еще надеялась на твою любовь. Помнишь ее? Ну конечно же, не помнишь. А я вот помню, потому что едва не убилась, трудясь над ней. Я никогда не говорила тебе, что полночи просидела со словарем, подыскивая слова, из которых можно было бы составить слово «папочка». Эту идею я позаимствовала – собственно, вряд ли тебе это интересно – у миссис Пул, которая дала нам задание проделать то же самое в воскресной школе со словом «радость» – joy. J – Иисус; O – другие; Y – ты сам. Таков правильный порядок расстановки приоритетов, сказала она, и если ему следовать, то будет у тебя в жизни только РАДОСТЬ, РАДОСТЬ, РАДОСТЬ. Ну, я пыталась так поступать, ставя себя на последнее место то в одном, то в другом, а радости что-то пока не дождалась. Так что это упражнение пользы никакой не принесло, разве что подбросило мне идею для открытки. Я и подумала: если расшифровать для тебя смысл слова «папочка», это тебе поможет. Я пыталась сказать тебе: слушай, а попробуй делать то-то и то-то, и я буду тебе благодарна. Я использовала слова – АДЕКВАТНЫЙ, ПРИВЕТЛИВЫЙ…

Я рассчитывала, что ты поставишь мою открытку на свой комод, а на следующий день нашла ее на телефонном столике. Ты очистил на нее персик, и кожица с мякотью пристали к бумаге. Я всегда хотела сказать тебе, что это было ПОДЛО.

П – ПОДЛЫЙ

А – АГРЕССИВНЫЙ

П – ПОДДЕЛКА ПОД ОТЦА

О – ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ

Ч – ЧЕРСТВЫЙ

К – КАНДАЛЫ НА МОИХ НОГАХ

А – АНТИПОД МАМЫ

Пусть это не вписывается в жизненную философию «Иисус – другие – я сама», но как же меня радует то, что я наконец высказала все это тебе в лицо!

С любовью,

Лили

P. S. Я и на полсекунды не поверила, что мать меня бросила.

Я перечитала письмо, потом порвала его в клочки. Я ощущала облегчение от того, что вывела весь этот яд из организма, но солгала, написав, что это доставило мне радость. Мне почти захотелось написать еще одно письмо, которому не суждено быть отосланным, и попросить прощения.

Ночью, когда розовый дом уже спал глубоким сном, я прокралась внутрь – мне было нужно в туалет. Меня никогда не заботил вопрос о том, как найти дорогу в темноте: Августа оставляла включенной дорожку из ночников от кухни до ванной комнаты.

Я пришла босая, собирая пятками росу. Сидя на унитазе и стараясь мочиться как можно тише, я видела, что к пальцам пристали лепестки лагерстремии. Сверху сквозь потолочное перекрытие просачивался храп Розалин. Опорожнять мочевой пузырь – это всегда невероятное облегчение. Лучше секса, как говорила Розалин. Однако я надеялась, что она неправа – несмотря на всю приятность первого.

Я направилась было в кухню, но потом что-то заставило меня развернуться; вы уже и сами догадались, что именно. Я пошла в противоположную сторону, к «зале». Переступив порог, я услышала вздох, такой глубокий и удовлетворенный, что целое мгновение не осознавала, что он вырвался из моих собственных легких.

Свеча в красном стеклянном стаканчике рядом со статуей Марии все еще горела, похожая на крохотное красное сердечко в пещере тьмы, посылающее в мир пульсирующий свет. Августа держала эту лампадку зажженной днем и ночью. Она напоминала мне вечный огонь, который установили на могиле Джона Кеннеди и который никогда не погаснет, что бы ни случилось.

Глубокой ночью Мадонна в Цепях выглядела совсем не так, как днем, ее лицо было старше и темнее, а кулак казался больше, чем мне помнилось. Интересно, подумала я, в скольких разных местах она побывала, путешествуя по водам этого мира, о скольких печалях нашептывали ей, сколько ей пришлось вынести?

Иногда после того, как мы заканчивали молитвы с четками, я забывала, как надо правильно креститься, и путала право и лево. Собственно, что еще ждать от человека, воспитанного баптистами! Каждый раз, когда это случалось, я просто прикладывала руку к сердцу, как делали мы в школе, принося клятву верности. Мне казалось, что одно ничуть не хуже другого. Вот и сейчас я так сделала – моя рука просто автоматически поднялась к сердцу, да там и осталась.

Я говорила ей: Исправь меня, пожалуйста, исправь меня. Помоги понять, что мне делать. Прости меня. Хорошо ли моей матери там, у Бога? Не дай им найти нас. Если они найдут нас, не дай им забрать меня обратно. Если они найдут нас, не дай им убить Розалин. Пусть Джун любит меня. Пусть Ти-Рэй любит меня. Помоги мне перестать лгать. Сделай мир лучше. Изгони злобу из людских сердец.

Я подошла ближе и теперь видела сердце на ее груди. В моих мыслях раздавался гул пчел, машущих крылышками в темноте музыкальной шкатулки. Я видела нас с Августой, прижавшихся ушами к улью. Я вспоминала ее голос, когда она в первый раз рассказывала историю Мадонны в Цепях. Пошли им спасение, пошли им утешение, пошли им свободу.

Я протянула руку и пальцем обвела контур сердца Марии. Я стояла там, с облепленными лепестками ступнями, и тесно прижимала всю ладонь к ее сердцу.

Я живу в улье тьмы, а ты – моя мать, говорила я ей. Ты – мать тысяч.

Глава девятая

Вся ткань общества медоносных пчел зависит от коммуникации – от врожденной способности передавать и принимать сообщения, кодировать и расшифровывать информацию.

«Медоносная пчела»

28 июля было днем для книги рекордов. Я вспоминаю его – и всплывает ассоциация с людьми, сплавляющимися в бочках по Ниагарскому водопаду. Услышав, что такое возможно, я все пыталась представить себе, как они съеживаются внутри бочки, вначале мирно подпрыгивая на волнах, как резиновые уточки в детской ванночке, а потом вдруг река становится бурной, и бочку начинает швырять из стороны в сторону, а в отдалении нарастает рев. Я знала, что они там, внутри, говорят себе: Вот параша, о чем я только думал?!

В восемь утра температура достигла 34 градусов и явно вознамерилась еще до полудня добраться до 40. Я проснулась от того, что Августа трясла меня за плечо, говоря: нынче будет пекло, вставай, нам нужно напоить пчел.

Я забралась в «медовоз», даже не успев причесаться, Мэй протягивала мне намазанный маслом тост и апельсиновый сок в окошко, а Розалин совала туда же термосы с водой, и обе они практически бежали рядом с грузовиком, пока Августа выезжала с подъездной дорожки. Было такое ощущение, будто Красный Крест поднялся по тревоге, чтобы спасать пчелиное королевство.

В кузове грузовика уже стояли наготове бочки с подслащенной водой.

– Когда температура поднимается выше тридцати восьми, – объясняла Августа, – цветы увядают и пчелам становится нечего есть. Они остаются в ульях и занимаются проветриванием. Иногда просто поджариваются там.

Мне казалось, что мы и сами можем поджариться. Прикоснуться к ручке дверцы было невозможно, не получив ожог третьей степени. Пот стекал между грудями и впитывался в резинку трусов. Августа включила радио, чтобы узнать прогноз погоды, но вместо этого мы услышали, что «Рейнджер-7» наконец запущен на Луну, в район, называемый Морем Облаков, и что полиция все еще ищет тела трех гражданских активистов в Миссисипи, и еще об ужасных событиях во Вьетнаме. Закончилось все сюжетом о том, что происходило «ближе к дому»: чернокожие из Тибурона, Флоренса и Оринджберга собирались в тот день идти маршем в Колумбию, чтобы просить губернатора обеспечить исполнение Закона о гражданских правах.

Августа выключила приемник. Довольно. Весь мир все равно не исправишь.

– Я уже напоила пчел в ульях вокруг дома, – сказала она. – Зак позаботится об ульях на восточной стороне округа. Так что нам с тобой надо взять на себя западную часть.

Спасение пчел заняло целое утро. Забираясь в отдаленные уголки леса, где и дорог-то, считай, не было, мы обнаруживали пасеки по 25 ульев на дощатых настилах, похожие на маленькие, затерянные в глуши городки. Мы снимали крышки и наполняли кормушки подслащенной водой. Еще дома мы набрали в карманы сахара-песка и теперь дополнительно обсыпали им бортики кормушек.

Меня все-таки разок ужалили в запястье, когда я накрывала улей крышкой. Августа выцарапала жало.

– Я посылала им любовь, – пожаловалась я, чувствуя себя преданной.

Августа ответила:

– Из-за жары пчелы выходят из себя, и не важно, сколько любви ты им посылаешь.

Она вытащила из не занятого сахаром кармана пузырек со смесью оливкового масла и пчелиной пыльцы и помазала место укуса – это было ее фирменное средство. Я надеялась никогда не опробовать его на себе.

– Считай себя посвященной, – сказала она мне. – Невозможно стать настоящим пчеловодом, если тебя ни разу не ужалили.

Настоящий пчеловод. Ее слова наполнили мою душу теплом, и прямо в это мгновение с земли на опушке с шумом, напоминавшим взрыв, взлетела в воздух стая черных дроздов и закрыла тучей все небо. Неужели чудеса никогда не кончатся? – спросила я себя. Я бы добавила в свой список профессий и эту. Писательница, учительница английского и пчеловод.

– Думаешь, я смогу когда-нибудь держать пчел? – спросила я.

На что Августа ответила:

– А разве не ты говорила мне на той неделе, что одна из вещей, которые ты полюбила, – это пчелы и мед? Ну, если это так, из тебя получится отличный пчеловод. Я тебе больше скажу. Можно даже не очень хорошо что-то делать, Лили, но если занятие тебе нравится, этого будет достаточно.

От места укуса жжение распространилось до самого локтя, и я только диву давалась, какие мучения может причинить такое крохотное существо. С гордостью могу сказать, что я не жаловалась. Раз тебя уже ужалили, отменить случившееся невозможно, сколько ни ной. Я просто снова нырнула в стремительный процесс спасения пчел.

Напоив все ульи Тибурона и рассыпав достаточно сахара, чтобы любой человек прибавил от него пятьдесят фунтов веса, мы поехали домой – разгоряченные, голодные и едва не захлебывающиеся в собственном поту.

Когда Августа вырулила на подъездную дорожку, мы увидели Розалин и Мэй; они пили сладкий чай на задней веранде. Мэй сказала, что оставила нам в холодильнике обед: сэндвичи с холодными свиными отбивными и салат из квашеной капусты. Обедая, мы слушали, как Джун на втором этаже играет на виолончели, издавая такие мрачные звуки, будто кто-то умер.

Мы схарчили все до крошки без всяких разговоров, потом отодвинулись от стола и как раз пытались понять, как бы перевести свои тела в стоячее положение, когда услышали визг и смех, словно на школьной переменке. Мы с Августой потащились на веранду, чтобы посмотреть, в чем дело. А там обнаружились Мэй и Розалин, они пробегали сквозь струю газонного дождевателя, босые, зато в одежде. Словно спятили в одночасье.

Просторное платье Розалин промокло и прилипло к телу, а Мэй ловила водяные брызги в подол и подбрасывала, обдавая ими лицо. Солнечный свет падал на глянец ее косичек, и они сияли, как огненные.

– Ну просто фантастика, да? – вздохнула Августа.

Когда мы вышли на двор, Розалин подхватила с земли шланг с разбрызгивателем и наставила его на нас.

– Идите сюда и будете мокрее мокрого! – воскликнула она, и – плюх! – нам в грудь ударили струи ледяной воды.

Розалин повернула разбрызгиватель вниз и наполнила водой подол Мэй.

– Идите сюда и будете мокрее мокрого! – взвизгнула Мэй, копируя Розалин, и погналась за нами, выплескивая воду из подола нам на спины.

Я вам точно скажу: ни одна из нас не стала протестовать. Под конец мы просто встали на месте и позволили этим двум сумасшедшим промочить нас до нитки.

Всей четверкой мы превратились в водяных нимф и пустились в пляс вокруг садового шланга: наверное, так же индейцы плясали вокруг пылавших костров. Белки и каролинские крапивники бочком-бочком подскакивали к нам, насколько хватало смелости, и пили из лужиц, а бурые высохшие стебельки травы, казалось, распрямлялись и зеленели прямо на глазах.

Потом хлопнула дверь веранды, и нам всем явилась Джун, прямо-таки кипевшая злостью. Должно быть, я опьянела от воды, воздуха и танцев, потому что подхватила дождеватель и заявила:

– Иди сюда – и будешь мокрее мокрого! – а потом обдала ее из шланга.

Она сорвалась на визг:

– Проклятье, да гори все в аду!

Я понимала, что все зашло куда-то не туда, но уже не могла остановиться. Я представляла себя доблестным пожарным, а Джун – бушующим огненным адом.

Она выдернула из моих рук шланг и направила на меня. Часть воды попала мне в нос; слизистую словно обожгло. Я дернула за шланг, и теперь мы держались за него с двух сторон, а он знай себе поливал наши животы и подбородки. Мы упали на колени, сражаясь за него, а он, словно гейзер, извивался между нами. Ее глаза неотрывно смотрели на меня, такие близкие и яркие, с капельками воды на ресницах. Я услышала, как Мэй начала напевать «О, Сюзанна!», и рассмеялась, чтобы показать ей, что все в порядке, все хорошо, но шланг так и не выпустила. Я не собиралась отдать победу Джун Боутрайт.

Розалин с намеком обронила:

– Говорят, если облить двух сцепившихся собак из шланга, они расцепятся, но, догадываюсь, так бывает не всегда.

Августа рассмеялась, и я увидела, что взгляд Джун чуть смягчился, что ей очень хочется не рассмеяться, но она словно смешинку проглотила: как только потеплел ее взгляд, так вся оборона и рухнула. Я так и представляла, как она с размаху бьет себя по лбу с мыслью: Я сражаюсь за садовый шланг с четырнадцатилетней девчонкой. Вот ведь абсурд какой!

Джун разжала пальцы и повалилась на траву, содрогаясь от смеха. Я плюхнулась рядом с ней и тоже расхохоталась. Мы не могли остановиться. Я не очень-то понимала, над чем именно мы смеемся, – просто была рада, что делаем это вместе.

Когда мы наконец сумели собрать себя с земли, Джун проговорила:

– Господи, да я точно пьяная – словно кто-то выдернул пробки в ногах и осушил меня до капли!

Розалин, Мэй и Августа снова превратились в водяных нимф и занялись своими нимфическими игрищами. Я бросила взгляд под ноги, где вот только что лежали бок о бок наши с Джун тела, на примятую мокрую траву, на идеальные вмятины в земле. Переступила через них со всем возможным тщанием – и, видя, как я осторожничаю, Джун тоже переступила через них, а потом, к моему потрясению, обняла меня. Джун Боутрайт обнимала меня, а наша мокрая одежда издавала сладкое чмоканье в разных местах, где соприкасались наши тела.

Если в Южной Каролине температура поднимается выше сорока градусов, приходится ложиться в постель. Это здесь практически закон. Кому-то может показаться, что дело просто в лени, но на самом деле, падая в постель от жары, мы даем своему сознанию время и возможность искать новые мысли, размышлять об истинной цели жизни и вообще позволяем появляться в голове тому, чему нужно там появиться. Когда я училась в шестом классе, у меня был одноклассник со стальной пластинкой в черепе, и он всегда жаловался, что ответы экзаменационных заданий не проникают в его сознание. А наш учитель отвечал: «Не вешай мне лапшу».

Однако в каком-то смысле тот мальчик был прав. У каждого человека на Земле есть этакая стальная пластинка в голове. Но если время от времени ложиться и замирать в неподвижности, она будет отъезжать в сторону, как дверь лифта, впуская все тайные мысли, которые терпеливо стоят и дожидаются возможности нажать кнопку и подняться наверх. Настоящие проблемы в жизни случаются тогда, когда эти тайные двери остаются закрытыми слишком долго. Но это только мое мнение.

Наверное, Августа, Мэй, Джун и Розалин были сейчас в розовом доме, в своих комнатах, лежали под вентиляторами с выключенным светом. Я же прилегла на топчан в медовом доме и позволила себе думать обо всем, о чем захочу, за исключением моей матери. Так что, естественно, она и оказалась той единственной мыслью, которая хотела подняться на лифте.

Я чувствовала, как вокруг меня разворачиваются события. Все эти бахромчатые края мира грез. Вытяни всего одну неправильную нитку – и будешь стоять в обломках по самые плечи. С тех пор как я позвонила Ти-Рэю, мне ужасно хотелось рассказать об этом Розалин. Сказать: Если ты гадаешь, заставило ли мое бегство Ти-Рэя заглянуть в свое сердце и измениться, не трать зря время. Но я не могла заставить себя признаться ей, что расчувствовалась настолько, чтобы ему позвонить.

Что со мной не так, если я живу здесь, как будто мне нечего скрывать? Я обессиленно лежала на топчане и смотрела на пылающий квадрат окна. Сколько же нужно энергии, чтобы держать все под контролем! Впусти меня, говорила моя мать. Впусти меня в этот проклятый лифт.

Что ж, ладно. Я вытащила из-под топчана вещмешок и стала вглядываться в ее фотографию. Задумалась о том, каково было быть внутри нее, быть всего лишь загогулинкой плоти, плававшей в ее темноте, обо всем, что безмолвно происходило между нами.

Тоска по ней по-прежнему жила во мне, но и близко не была такой яростной и бушующей, как прежде. Натягивая ее перчатки, я неожиданно заметила, что мне стало в них тесно. К тому времени как мне исполнится шестнадцать, на моих руках они будут казаться детскими. Я стану Алисой в Стране Чудес – после того как она съела пирожок и выросла вдвое. Мои ладони порвут швы перчаток, и я больше никогда их не надену.

Я содрала перчатки с потных рук и ощутила волну нервной дрожи, прежнее занозистое чувство вины, ожерелье лжи, которое никак не могла перестать носить, страх быть изгнанной из розового дома.

– Нет, – выдохнула я.

Это слово долго пробиралось к моей гортани. Испуганный шепот. Нет, я не буду об этом думать. Я не буду это чувствовать. Я не позволю этому разрушить то, что есть. Нет.

Я решила, что пережидать жару лежа – дурная идея. Отказалась от нее и пошла к розовому дому, чтобы выпить чего-нибудь холодного. Если после всего, что я натворила, мне все же удастся добраться до рая, надеюсь, мне дадут пару минут на личный разговор с богом. Я хотела сказать ему: Господь, я знаю, что Ты желал добра, создавая мир и все в нем, но как Ты мог позволить ему так далеко от Тебя отойти? Как получилось, что Ты не смог сохранить свою изначальную идею райского сада? Человеческая жизнь – такая неразбериха!

Когда я пришла в кухню, Мэй сидела на полу, вытянув ноги и держа на коленях пачку печенья. Что ж, неудивительно: мы с Мэй были единственными, кто не мог спокойно пролежать в постели и пяти минут.

– Я видела таракана, – сообщила она, сунув руку в пакетик с маршмеллоу, который я не сразу заметила. Вытащила одну пастилку и начала отщипывать от нее крошки. Сумасшедшая Мэй.

Я открыла холодильник и встала перед ним, изучая содержимое, словно ждала, что бутылка с виноградным соком сама прыгнет мне в руку и скажет: Вот я, выпей меня. Поначалу я не сообразила, что делает Мэй. Иногда вещи невероятной важности доходят до человека на редкость туго. Скажем, ломаешь лодыжку и не ощущаешь боли, пока не пройдешь еще квартал.

Я успела почти допить стакан сока, прежде чем позволила себе взглянуть на миниатюрное шоссе из раскрошенного печенья и маршмеллоу, которое Мэй проложила по полу. Оно начиналось у кухонной раковины и углом уходило к двери – толстенькая дорожка из золотистых крошек и клейких белых мазков.

– Таракашки выйдут по ней за дверь, – пояснила Мэй. – Это всегда срабатывает.

Не знаю, как долго я пялилась на эту дорожку на полу, на обращенное ко мне лицо Мэй. Она ждала, что я что-нибудь скажу, но я никак не могла придумать, что сказать. Кухню наполняло ровное урчание холодильника. Внутри меня поселилось странное, вязкое чувство. Воспоминание. Я стояла и ждала его прихода… Твоя мамаша была повернута на насекомых, говорил Ти-Рэй. Она делала дорожки из крошек печенья и маршмеллоу, чтобы выманивать тараканов на улицу.

Я снова посмотрела на Мэй. Моя мать могла научиться хитрости с тараканами у Мэй, думала я. Правда ведь, могла?

С тех пор как я переступила порог розового дома, в глубине души я продолжала верить, что моя мать здесь бывала. Нет, не столько верить, сколько грезить об этом и прогонять эту мысль через лабиринт желаемого, выдаваемого за реальное. Но теперь, когда реальная возможность этого, похоже, оказалась прямо передо мной, она стала казаться такой невероятной, такой безумной. Не могло такого быть, снова подумала я.

Я пересекла кухню и присела к столу. Тени дня, шедшего к закату, толкаясь, лезли в дом. Оттенок у них был персиковый, они то бледнели, то наливались цветом, и в кухне царила абсолютная тишина. Даже холодильник, и тот замолк. Мэй вновь занялась своим делом. Казалось, она и вовсе забыла о том, что я там сижу.

Моя мать могла узнать об этом трюке из какой-нибудь книги, может быть, от собственной матери. Откуда мне знать, может быть, вообще все домохозяйки пользуются этим конкретным методом избавления от тараканов? Я поднялась и подошла к Мэй. Под коленками зарождалась дрожь. Я положила руку ей на плечо. Ладно, подумала я, вот сейчас. И спросила:

– Мэй, ты когда-нибудь была знакома с Деборой? Деборой Фонтанель? Белой женщиной из Виргинии? Ну, когда-то давным-давно?

Мэй была созданием совершенно бесхитростным, и можно было смело рассчитывать на то, что она не станет слишком долго обдумывать свой ответ. Она не подняла глаз, не задумалась, просто сказала:

– О да, Дебора Фонтанель! Она жила тут, в медовом доме. Милейшее существо!

Вот так. Вот оно все и случилось.

У меня на миг закружилась голова. Пришлось схватиться за столешницу, чтобы не упасть. Дорожка из крошек и маршмеллоу на полу, показалось мне, ожила и шевельнулась.

У меня в голове роился миллион вопросов, но Мэй уже начала напевать «О, Сюзанна!». Она отставила в сторону коробку с печеньем и медленно поднялась, начиная шмыгать носом. Что-то при упоминании о Деборе Фонтанель ее расстроило.

– Пойду-ка я постою немного у стены, – сказала она. И оставила меня на кухне, разгоряченную, почти бездыханную, с уходящей из-под ног землей.

Возвращаясь к медовому дому, я старалась сосредоточиться на соприкосновении своих ног со спекшейся землей подъездной дорожки, с оголенными древесными корнями, с недавно политой травой, на ощущении подо мной земли – надежной, живой, древней, неизменно оказывавшейся как раз там, куда опускалась нога. Там, и там, и там – всегда там. Как и подобает матери.

О да, Дебора Фонтанель. Она жила тут, в медовом доме. Милейшее существо.

В медовом доме я села на топчан, подтянув колени к груди, обняв их руками, так что получилась полочка, на которую можно было пристроить голову. Я смотрела на пол и стены новым взглядом. Моя мать ходила по этому дому. Настоящий человек. Не персонаж, которого я придумала, а настоящий живой, дышащий человек.

Меньше всего я ожидала, что усну, но в состоянии шока единственное, чего хочет тело – это уснуть и видеть сны.

Я проснулась примерно час спустя в том бархатном пространстве, где еще не вспоминаешь о том, что спала. А потом внезапно все случившееся нахлынуло на меня.

Я сооружаю спиралевидную дорожку из меда через всю комнату, которая кажется то внутренним помещением медового дома, то моей спальней в Сильване. Я начинаю ее у двери, которой никогда прежде не видела, и заканчиваю у изножья своей кровати. Потом сажусь на матрац и жду. Дверь открывается. Входит моя мать. Она идет по медовым извивам, рисуя повороты и петли по комнате, пока не добирается до моей кровати. Она улыбается, такая красивая, но потом я вижу, что она – не обычный человек. Тараканьи ножки высовываются из ее одежды, торчат из ее грудной клетки, из туловища; их шесть, по три с каждой стороны.

Я не могла даже представить, кто засел у меня в голове и придумал все это. Воздух приобрел сумеречно-розовый оттенок и стал прохладнее – настолько, чтобы захотелось укрыться. Я натянула одеяло на ноги. В животе было муторно, словно вот-вот вырвет.

Если бы я сию секунду сказала вам, что никогда не задумывалась об этом сне, никогда не закрывала глаза и не представляла мать с тараканьими лапами, никогда не гадала, почему она явилась мне такой, с вылезшей наружу худшей частью ее натуры, то вернулась бы к своей старой привычке лгать по любому поводу. Таракан – существо, которое никто не способен любить, но истребить его нельзя. Он будет возвращаться снова, и снова, и снова. Вот попробуйте от него избавиться!

Следующие пару дней я была сплошным комком нервов. Только что из собственной шкуры не выпрыгивала, стоило кому-нибудь хоть монетку неожиданно уронить. За кухонным столом я вяло ковырялась вилкой в тарелке и застывала, уставившись в пустоту словно в трансе. Иногда в памяти всплывал образ матери с тараканьими ногами, и мне приходилось съедать ложку меда, чтобы утихомирить желудок. Я сделалась такой дерганой, что не могла просидеть и пяти минут перед телевизором, смотря «Американскую сцену», тогда как обычно завороженно ловила каждое слово Дика Кларка.

Я все бродила и бродила по розовому дому, останавливаясь то там, то сям, пытаясь представить свою мать в разных помещениях. Сидящей с расправленной юбкой на банкетке у пианино. Стоящей на коленях перед Мадонной. Изучающей коллекцию рецептов, которые Мэй вырезала из журналов и наклеивала на холодильник клейкой лентой. Я всматривалась в эти видения остекленевшим взглядом, потом отводила глаза и видела, что Августа, Джун или Розалин наблюдают за мной. Они цокали языком и щупали мой лоб, проверяя, нет ли температуры.

Они спрашивали: «Что с тобой? Что в тебя вселилось?»

Я трясла головой. «Ничего, – лгала я. – Ничего».

По правде говоря, мне казалось, что моя жизнь забралась на высокую вышку и вот-вот прыгнет в неведомые воды. Опасные воды. Мне лишь хотелось ненадолго отсрочить этот прыжок, ощутить близость моей матери в этом доме, притвориться, что я не боюсь истории, которая привела ее сюда, или что она не может поразить меня так, как в моем сне, сделавшись шестиногой и уродливой.

Мне хотелось подойти прямо к Августе и спросить, почему моя мать была здесь, но страх меня останавливал. Я хотела знать – и не хотела знать. Зависла в чистилище неопределенности.

В пятницу ближе к вечеру, когда мы закончили очищать последние магазинные корпуса и складывать их на хранение, Зак решил заглянуть под капот «медовоза». Двигатель все равно вел себя странно и перегревался, несмотря на то что над ним поработал Нил.

Я побрела обратно в комнату и села на топчан. От окна несло жаром. Я подумала, не включить ли вентилятор, но так и продолжала сидеть, глядя сквозь стекло на молочно-голубое небо, и изнутри мной овладевало тоскливое, царапающее чувство. Я слышала музыку, доносившуюся из радиоприемника грузовика, Сэм Кук пел «Еще один субботний вечер». Потом Мэй окликнула Розалин через весь двор, прося ее снять простыни с веревки. И меня вдруг поразило то, что жизнь там, снаружи, течет своим чередом, а я тут подвешена в ожидании, застрявшая в ужасном разломе между жизнью и не-жизнью. Я не могла продолжать тянуть время, как будто ему нет конца, как будто это лето никогда не кончится. Подступили слезы. Придется разъяснить все до конца. Чему быть… ну, тому не миновать.

Я подошла к раковине и умылась.

Вдохнув поглубже, сунула в карман образок черной Марии и фотографию матери и пошла к розовому дому, чтобы отыскать Августу.

Я думала, она будет сидеть у себя на кровати или в кресле на лужайке, если там не слишком много москитов. Я представляла, как Августа скажет: Что у тебя на уме, Лили? Мы с тобой наконец поговорим? И я вытащу образок и расскажу ей все до последней капли, а потом она объяснит мне насчет моей матери.

Если бы так оно и случилось… вместо того что случилось на самом деле!

Когда я шагала к дому, от грузовика меня окликнул Зак:

– Хочешь прокатиться со мной в город? Мне нужно купить новый шланг для радиатора, пока не закрылся магазин.

– Я собираюсь поговорить с Августой, – ответила я.

Он захлопнул крышку капота и отер ладони о штаны.

– Августа в доме с Душечкой. Она прибежала в слезах. Вроде бы Отис потратил все их сбережения на покупку подержанной рыбацкой лодки.

– Но мне нужно рассказать ей кое-что очень важное.

– Тогда тебе придется встать в очередь, – хмыкнул он. – Поехали, мы вернемся раньше, чем уйдет Душечка.

Я потопталась в нерешительности, потом сдалась:

– Ладно.

Магазин автозапчастей был расположен через два дома от кинотеатра. Когда Зак зарулил на парковку перед ним, я увидела их – пятерых или шестерых белых мужчин, стоявших у кассового ларька. Они бродили с места на место, бросая быстрые взгляды на улицу, словно кого-то дожидались. Все были в выходной одежде, при галстуках с булавками, словно продавцы из магазина или банковские клерки. Один из них держал в руках палку, похожую на черенок от лопаты.

Зак заглушил мотор и стал смотреть на них сквозь ветровое стекло. Из магазина запчастей вышла собака, бигль с выбеленной старостью мордой, и стала принюхиваться к чему-то на тротуаре. Зак побарабанил пальцами по рулю и вздохнул. И тут до меня дошло: была пятница, и они поджидали здесь Джека Пэланса с цветной женщиной.

Мы с минуту сидели, не разговаривая. Все звуки в грузовике словно усилились. Писк пружины под сиденьем. Постукивание Заковых пальцев. Мои резкие вдохи и выдохи.

Вдруг один из мужчин завопил, отчего я подскочила и стукнулась коленом о бардачок. Он смотрел куда-то через улицу, за наши спины, и кричал:

– Эй, вы, чего уставились?

Мы с Заком обернулись и посмотрели в заднее окошко. На тротуаре стояли трое цветных подростков, пили колу из бутылок и в упор разглядывали мужчин.

– Давай приедем сюда в другой раз, – сказала я.

– Все будет нормально, – ответил Зак. – Подожди меня здесь.

Нет, ничего нормально не будет, подумала я.

Когда Зак вышел из «медовоза», я услышала, как подростки окликнули его по имени. Они пересекли улицу и подошли к «медовозу». Поглядывая на меня сквозь стекло, пару раз дружески пихнули Зака локтями. Один из них помахал рукой перед лицом, словно откусил кусок мексиканского жгучего перца.

– Кто это у тебя там? – спросил он.

Я смотрела на них, пытаясь улыбаться, но все мои мысли были поглощены не ими, а мужчинами, которые открыто за нами наблюдали.

Подростки тоже это видели, и один из них – которого, как потом выяснилось, звали Джексоном – очень громко сказал:

– Это ж какими тупицами надо быть, чтобы поверить, что Джек Пэланс приедет в Тибурон!

Все рассмеялись. Даже Зак.

Мужчина с черенком от лопаты подошел прямо к бамперу грузовика, уставился на подростков с полуулыбкой-полуоскалом, какую я тысячу раз видела на лице Ти-Рэя – это было то самое выражение, что рождается силой без любви, – и крикнул:

– Что ты там сказал, мальчик?

Все звуки на улице мгновенно стихли. Бигль прижал уши и шмыгнул под припаркованную машину. Я увидела, как Джексон закусил губу и по его скулам перекатились желваки. Я увидела, как он поднял над головой бутылку из-под колы. И бросил ее.

Когда она вылетела из его руки, я закрыла глаза. Когда я снова их открыла, осколки стекла разлетелись по тротуару. Мужчина уронил черенок и схватился рукой за нос. Между его пальцами показались струйки крови.

Он повернулся к остальным мужчинам.

– Этот черномазый раскроил мне нос! – проговорил он, и в его голосе было больше удивления, чем любого иного чувства. На миг растерявшись, он огляделся, а потом направился в ближайший магазин, капая кровью себе под ноги.

Зак и остальные ребята сгрудились у дверцы грузовика тесной кучкой, словно прилипнув к тротуару, а мужчины подошли и заключили их в полукольцо, прижав к грузовику.

– Кто из вас бросил бутылку? – спросил один из них.

Ни один из парней не раскрыл рта.

– Горстка трусов, – выплюнул другой мужчина.

Он подобрал с тротуара черенок и, стоило кому-нибудь из парней пошевелиться, делал выпады в воздух.

– Просто скажите, кто из вас это сделал, и остальные могут идти, – сказал он.

Молчание.

Из магазинов высыпали на улицу люди, смотрели, собирались группками. Я неотрывно смотрела в затылок Заку. Казалось, в моем сердце был уступ, и я стояла на нем, наклонившись вперед, насколько было возможно, дожидаясь, что сделает Зак. Я знала, что доносчики считаются самыми низкими подлецами, но мне хотелось, чтобы Зак указал на Джексона пальцем и сказал: Вот он. Он это сделал. Тогда он смог бы сесть обратно в «медовоз», и мы бы уехали.

Давай же, Зак!

Он повернул голову и искоса посмотрел на меня, потом слегка пожал плечами, и я поняла, что все решено и обжалованию не подлежит. Он не откроет рта. Он пытался сказать мне: Извини, но это мои друзья.

Он предпочел стоять там и быть одним из них.

Я наблюдала, как полицейский усаживает Зака и остальных троих парней в машину. Отъезжая, он включил сирену и красную мигалку, в чем вроде бы не было никакой необходимости, но, полагаю, он не хотел разочаровывать толпу, собравшуюся на тротуаре.

Я продолжала сидеть в грузовике, точно примерзшая, и весь мир вокруг меня застыл. Толпа рассосалась, и все машины разъехались одна за другой. Владельцы закрывали магазины. Я продолжала тупо смотреть сквозь ветровое стекло, словно на испытательную таблицу для настройки телевизора, которая появлялась на экранах в полночь.

Когда шок немного отпустил меня, я попыталась сообразить, что мне делать, как добраться до дома. Если бы Зак не забрал ключи, я могла бы попытаться повести грузовик сама, хоть и не отличала газа от тормоза. Все магазины уже закрылись, и негде было попроситься позвонить по телефону, а углядев на другой стороне улицы таксофон, я вспомнила, что у меня нет при себе ни одной монетки. Тогда я выбралась из кабины и пошла пешком.

Через полчаса, добравшись до розового дома, в удлинившихся тенях от кустов гортензии я увидела Августу, Джун, Розалин, Нила и Клейтона Форреста. Ропот их голосов всплывал вверх в меркнущем свете. Я услышала имя Зака. Услышала, как мистер Форрест произнес слово «тюрьма». Я догадалась, что Зак позвонил ему, использовав свое право на один звонок, и он приехал сюда, чтобы сообщить новости.

Нил стоял рядом с Джун, и я как-то сразу поняла, что все эти «не смей возвращаться» и «ты эгоистичная стерва», которыми они швырялись друг в друга, были не всерьез. Я, никем не замеченная, побрела в их сторону. Кто-то из соседей жег скошенную траву. Все небо пропахло подкисшей зеленью, над головой плясали унесенные ветром частички пепла.

Подойдя к ним сзади, я позвала:

– Августа…

Она обернулась и порывисто привлекла меня к себе:

– Слава богу! Вот и ты! Я уж собиралась ехать искать тебя.

Я рассказала им о случившемся, пока мы шли к дому. Августа не убирала руку с моей талии, словно боялась, что я вот-вот грохнусь в обморок, но на самом деле никогда еще я не ощущала все более полно, чем в тот момент. Все было четким: синева теней, их очертания на доме, напоминавшие недобрых животных – крокодила, медведя гризли, запах алка-зельцера, витавший вокруг головы Клейтона Форреста, седина в его волосах, тяжесть беспокойства, повисшая путами вокруг наших щиколоток. Из-за нее мы едва двигались.

Мы расселись на деревянных стульях вокруг кухонного стола, все, кроме Розалин, которая разлила по стаканам чай и выставила на стол блюдо сэндвичей с сыром пименто, как будто кто-то стал бы их есть. Волосы Розалин были заплетены в идеально ровные косички-валики – наверное, Мэй причесала ее после ужина.

– Кстати, что там насчет залога? – спросила Августа.

Клейтон откашлялся:

– Судья Монро уехал из города в отпуск, так что никого не удастся вызволить до следующей среды. Похоже, так.

Нил встал и подошел к окну. Его затылок был выстрижен идеальным квадратом. Я постаралась сосредоточиться на этом квадрате, чтобы не сорваться в истерику. До следующей среды было еще пять дней. Целых пять дней.

– Ну, так что, с ним все в порядке? – спросила Джун. – Его не побили, нет?

– Меня пустили к нему всего на минуту, – ответил Клейтон. – Но у него, похоже, все хорошо.

Снаружи на дом наплывало ночное небо. Я остро осознавала его, осознавала слова Клейтона – с ним, похоже, все хорошо, – словно все мы понимали, что ничего подобного, но готовы были делать вид, что так и есть.

Августа прикрыла глаза, пальцами разглаживая кожу на лбу. Я видела, что ее глаза покрыла тоненькая пленочка – предвестник слез. Глядя на ее глаза, я видела внутри них огонь. Это был огонь домашнего очага, на который можно положиться, к которому можно подсесть и согреться, когда тебе холодно, или приготовить на нем пищу, которая заполнит пустоту внутри. Мне казалось, все мы плывем по течению в этом мире и все, что у нас есть – этот влажный огонь в глазах Августы. Но его было достаточно.

Розалин взглянула на меня, и я прочла ее мысли. Вот только не надо никаких гениальных идей насчет Зака, хоть ты и вытащила меня из тюрьмы. Теперь я понимала, как люди становятся профессиональными преступниками. Первое преступление дается труднее всего. А после него ты думаешь: Ну, будет еще одно, ну и что? Еще пара лет в тюряге. Большое дело!

– Что вы предпримете? – спросила Розалин, встав возле Клейтона, глядя на него сверху вниз. Ее груди покоились на животе, кулаки она уперла в бока. Вид у нее был такой, словно она хотела, чтобы мы все набрали полные рты табаку, поехали в Тибурон и заплевали там всем ботинки.

Было ясно, что в Розалин тоже горит пламя. Не пламя домашнего очага, как у Августы, а то, что при необходимости сожжет дом дотла, чтобы вычистить из него весь сор и хаос. Розалин напомнила мне статую Мадонны в «зале», и я подумала: Если Августа – это красное сердце на груди Марии, то Розалин – ее кулак.

– Я приложу все усилия, чтобы его освободить, – сказал Клейтон. – Но, боюсь, ему придется еще на какое-то время остаться там.

Я сунула руку в карман и нащупала образок черной Марии, вспоминая все, что планировала рассказать Августе о своей матери. Но как я могла сделать это теперь, когда с Заком случилось такое ужасное несчастье? Всему, что я хотела сказать, придется подождать, а мне – вернуться в то же подвешенное взволнованное состояние, в котором я была прежде.

– Я не вижу причин говорить об этом Мэй, – сказала Джун. – Это ее доконает. Вы же знаете, как она обожает этого мальчишку.

Все мы как один повернулись к Августе.

– Ты права, – вздохнула она. – Для Мэй это было бы чересчур.

– А где она? – спросила я.

– В постели, спит, – сказала Розалин. – Уработалась.

Я вспомнила, как видела Мэй днем, у стены, куда она притащила тележку камней. Достраивала стену. Как чувствовала, что потребуется прибавление.

В тибуронской тюрьме не было занавесок в цветочек, как в сильванской. Она была бетонной, серой, с металлическими оконными переплетами и скверным освещением. Я твердила себе, что идти туда – глупость несусветная. Я же скрываюсь от правосудия, а тут вдруг помчусь в тюрьму, где наверняка есть полицейские, способные меня узнать. Но Августа спросила, не хочу ли я пойти вместе с ней навестить Зака. Как я могла ответить на это иначе, чем «да, конечно»?

Полицейский в тюрьме был по-военному коротко стриженным и очень высоким, выше Нила, а Нил статью мог поспорить с Уилтом Чемберленом[26]. Похоже, он был не особенно рад нас видеть.

– Вы его мать? – спросил он Августу.

Я глянула на бейдж у него на груди. Эдди Хейзелвурст.

– Я его крестная, – сказала Августа, стоявшая очень прямо, словно во время измерения роста. – А это подруга нашей семьи.

Он мазнул по мне взглядом. Кажется, единственное, что показалось ему подозрительным, – это что белая девочка может быть другом цветной семьи. Он вынул из стола коричневый планшет и стал щелкать застежкой, решая, что с нами делать.

– Ладно, у вас есть пять минут, – наконец сказал он.

Открыл дверь в коридор, ведущий к единственному ряду из четырех камер, в каждой из которых было по чернокожему парню. Вонь потных тел и закисшей мочи от писсуаров едва не сбила меня с ног. Хотелось зажать пальцами нос, но я понимала, что это будет худшим из оскорблений. Со своим запахом они ничего не могли поделать.

Подростки сидели на похожих на садовые скамейки койках, прикрепленных к стене, и провожали нас взглядами. Один парнишка бросал о стену пуговицу, играл сам с собой в какую-то игру. Когда мы приблизились, он перестал играть.

Мистер Хейзелвурст подвел нас к последней камере.

– Зак Тейлор, к тебе посетители, – объявил он, потом бросил взгляд на часы.

Когда Зак шагнул к нам, я задумалась: что с ним делали – заковывали в наручники, снимали отпечатки пальцев, фотографировали, гоняли с места на место? Мне ужасно хотелось просунуть руку сквозь решетку и коснуться его, прижать пальцы к его коже, потому что казалось, что только благодаря прикосновению я смогу быть уверена, что все это происходит на самом деле.

Когда стало ясно, что мистер Хейзелвурст уходить не намерен, Августа заговорила. Она рассказывала Заку об одном из ульев, которые держала на ферме Хейни, о том, как пчелиная семья вылетела из него роем.

– Ты помнишь, это тот самый, – говорила она. – Тот, где были проблемы с клещами.

Августа в мельчайших подробностях рассказывала, как повсюду искала этот рой до самых сумерек, прочесывая лес вдоль арбузных бахчей, и наконец нашла пчел в кроне молодой магнолии: весь рой висел там, точно черный воздушный шар, запутавшийся в ветвях.

– Я окурила их дымарем и сняла в роевню, – поясняла она, – а потом пересадила в улей.

Думаю, Августа пыталась внушить Заку, что ни за что не успокоится, пока он не вернется к нам. Зак слушал ее, и его карие глаза влажно блестели. Казалось, он испытывал облегчение от того, что разговор не заходит дальше темы роения пчел.

Я тоже обдумывала слова, которые хотела сказать ему, но в этот момент они все вылетели у меня из головы. Пока Августа задавала ему вопросы – как у него дела, что ему нужно, – я просто стояла рядом.

Я наблюдала за Заком со смесью нежности и боли, гадая, что нас с ним соединяет. Может быть, это внутренние раны, которые притягивают людей друг к другу, которые рождают между ними один из видов любви?

Когда мистер Хейзелвурст сказал: «Время вышло, идемте», – Зак стремительно перевел глаза на меня. Над его виском надулась голубая жилка. Я завороженно смотрела, как она подрагивает, как пульсирует, перекачивая кровь. Мне хотелось сказать ему что-то ободряющее, объяснить, что мы с ним похожи больше, чем ему кажется, но я опасалась, что получится смешно и глупо. Мне хотелось протянуть руки сквозь решетку и коснуться голубой жилки, по которой бежала кровь. Но и этого я не сделала.

– Ты пишешь в своем блокноте? – вдруг спросил он, и его лицо и голос отразили отчаяние – внезапное, странное.

Я посмотрела на него и кивнула. Джексон, сидевший в соседней камере, издал что-то среднее между улюлюканьем и свистом, мгновенно оглупив и опошлив этот момент. Зак метнул в него гневный взгляд.

– Идемте, ваши пять минут кончились, – повторил полицейский.

Августа положила ладонь мне на спину и слегка подтолкнула. Казалось, Зак хотел о чем-то меня спросить. Он приоткрыл рот, потом закрыл.

– Я все это для тебя запишу, – пообещала я. – Вставлю в рассказ.

Не знаю, об этом он хотел спросить меня или о чем другом. Но этого хочет каждый – чтобы кто-то увидел причиненные ему обиды и запечатлел их, словно они имеют какое-то значение.

Улыбаться мы не смогли бы даже из-под палки – даже перед Мэй. Когда она была рядом, о Заке мы не разговаривали, но и не делали вид, будто мир светел и безоблачен. Джун клещом вцепилась в свою виолончель, как делала всегда, когда случалась какая-то беда. А однажды утром, идя к медовому дому, Августа вдруг остановилась, глядя на следы шин на подъездной дорожке, оставленные машиной Зака. И мне показалось, что она вот-вот заплачет.

Что бы я ни делала, все казалось тяжелым, почти неподъемным. Вытирать посуду, опускаться на колени для вечерних молитв, даже отбрасывать в сторону одеяло, забираясь в постель.

Во второй день именинного месяца Августы, после того как была перемыта посуда после ужина и прочитаны все «Радуйся, Мария», Августа сказала, мол, хватит кукситься, идем смотреть Эда Салливана. Мы как раз смотрели его программу, когда зазвонил телефон. И по сей день мы с Августой и Джун гадаем, как повернулась бы наша жизнь, если бы на звонок ответил кто-то из нас, а не Мэй.

Я помню, как Августа дернулась было подойти, но Мэй оказалась ближе всех к двери.

– Я возьму трубку, – сказала она.

Никто не придал этому событию особого значения. Мы смотрели на экран, на Салливана, который представлял цирковой номер с участием обезьян, катавшихся на миниатюрных самокатах по натянутому канату.

Когда через пару минут Мэй вернулась в комнату, ее глаза зигзагом заметались от одного лица к другому.

– Звонила мать Зака, – сказала она. – Почему вы не рассказали мне о том, что его посадили в тюрьму?

Стоя в дверях, она казалась совершенно нормальной. На миг мы все застыли. Смотрели только на нее, словно ждали, что вот-вот нам на головы рухнет крыша. Но Мэй просто стояла, спокойная, как ни в чем не бывало.

Я уже начала было думать, что случилось чудо и она каким-то образом исцелилась.

– С тобой все хорошо? – спросила Августа, поднимаясь с кресла.

Мэй не ответила.

– Мэй! – окликнула ее Джун.

Я даже улыбнулась Розалин и кивнула, словно говоря: Представляешь, насколько хорошо она с этим справилась?

Однако Августа выключила телевизор и, нахмурившись, разглядывала Мэй.

Голову Мэй склонила к плечу, глаза ее не отрывались от вышитой крестиком картины со скворечником, висевшей на стене. Внезапно мне стало ясно, что на самом деле никакой картины она не видит. Ее взгляд совершенно остекленел.

Августа подошла к ней:

– Ответь мне. С тобой все нормально?

В тишине я услышала, как дыхание Мэй постепенно становилось более громким, рваным. Она попятилась, сделала несколько шагов, пока не уперлась в стену. А потом сползла по ней на пол, не издав ни звука.

Не знаю, в какой момент до нас дошло, что Мэй ушла в некое недоступное место внутри себя. Даже Августа с Джун, и те не поняли этого сразу. Они окликали ее по имени, словно она просто потеряла слух.

Розалин наклонилась над Мэй и заговорила – громко, пытаясь достучаться до нее.

– С Заком все будет в порядке. Тебе совершенно не о чем волноваться. Мистер Форрест в среду освободит его из тюрьмы.

Мэй продолжала смотреть прямо перед собой, словно никакой Розалин там и близко не было.

– Что с ней такое? – спросила Джун, и я расслышала в ее голосе нотку паники. – Я ее никогда такой не видела.

Мэй была… здесь, да не здесь. Ее руки безвольно лежали на коленях ладонями кверху. Никаких всхлипов в подол. Никаких раскачиваний из стороны в сторону. Никакого дерганья себя за волосы. Она была такой тихой, такой иной…

Я подняла лицо к потолку – смотреть на нее никаких сил не было.

Августа сбегала в кухню и принесла посудное полотенце, наполненное льдом. Она притянула голову Мэй, уложив себе на плечо, потом приподняла ее лицо и стала прикладывать холодный компресс ко лбу, вискам и шее сестры. Она делала это несколько минут, потом убрала полотенце и похлопала Мэй по щекам ладонями.

Мэй моргнула пару раз и посмотрела на Августу. Обвела взглядом всех нас, потом прильнула к старшей сестре, словно возвращаясь после долгого отсутствия.

– Тебе лучше? – спросила Августа.

Мэй кивнула:

– Со мной все будет хорошо.

Ее слова звучали странно монотонно.

– Что ж, я рада, что ты можешь говорить, – вздохнула Джун. – Пойдем, примешь ванну.

Августа и Джун совместными усилиями подняли Мэй на ноги.

– Я пойду к стене, – сказала Мэй.

Джун покачала головой:

– Уже темнеет.

– Я ненадолго, – сказала Мэй и пошла в кухню, а все мы гуськом последовали за ней.

Она выдвинула ящик комода, вынула из него фонарик, блокнот, огрызок карандаша и вышла на веранду. Я представила себе, как она пишет эти слова: Зак в тюрьме – и сует записку в щель стены.

Мне казалось, что вся эта стена до последнего камня достойна благодарности за то, что впитала столько человеческих страданий. Нам следовало бы целовать их, один за другим, и говорить: Простите нас, но было нужно, чтобы что-то прочное и долговечное сделало это ради Мэй, и вы были избраны. Да благословит Бог ваши каменные сердца.

– Я пойду с тобой, – сказала Августа.

Мэй ответила ей через плечо:

– Нет, пожалуйста, Августа, я сама.

Августа запротестовала:

– Но…

– Я сама, – повторила Мэй, поворачиваясь к нам лицом. – Только я.

Мы смотрели, как она спускается по ступеням крыльца и движется между деревьями. В жизни есть вещи, которые невозможно забыть, как ни старайся, и это зрелище – одно из них. Мэй, уходящая в лес, маленький кружок света, скачущий перед ней, затем поглощенный темнотой.

Глава десятая

Жизнь пчелы коротка. В весенне-летний период – самое напряженное время заготовки корма – рабочая пчела, как правило, живет не дольше четырех-пяти недель… Подвергающиеся всевозможным опасностям во время своих трудовых полетов многие рабочие пчелы погибают, не достигнув даже этого возраста.

«Танцующие пчелы»

Я сидела на кухне вместе с Августой, Джун и Розалин, а вокруг дома сгущалась ночь. Мэй не было всего минут пять, но Августа встала и начала расхаживать. Она выходила на веранду, а там разворачивалась и шла в обратную сторону до стены.

Через двадцать минут она сказала:

– Так, все. Идемте за ней.

Она достала из грузовика фонарь и пошла к стене. Я, Джун и Розалин поспешили нагнать ее. Какая-то ночная пичуга заливалась, сидя на дереве, вкладывая в песню всю душу, настойчиво и лихорадочно, словно ей дали задание пением вызвать луну на самую вершину неба.

– Мэ-э-э-эй! – позвала Августа.

Джун подхватила ее зов, потом присоединились Розалин и я. Так мы и шли, выкрикивая ее имя, но не слыша никакого отзыва. Только ночная птица продолжала петь луне.

Пройдя стену плача из конца в конец, мы развернулись и обошли ее снова, словно со второго раза у нас могло получиться лучше. Идти медленнее, смотреть пристальнее, звать громче. Словно на этот раз Мэй найдется там, на коленях, а в ее фонарике просто перегорели батарейки. И мы подумаем: Боже милостивый, как это мы сразу ее не заметили?

Однако Мэй не нашлась, и мы двинулись в лес за стеной, выкликая ее имя все громче и громче. В наших голосах уже слышалась хрипотца, но ни одна из нас не была готова сказать: Случилось что-то ужасное.

Несмотря на темноту, жара ничуть не спа́ла, и я чуяла жаркую влажность, которую источали наши тела, пока мы прочесывали лес, подсвечивая путь фонарем, отбрасывавшим кружок света дюймов четырех[27] в поперечнике. Наконец Августа сказала:

– Джун, возвращайся в дом и вызови полицию. Скажи, что нам нужна помощь в поисках нашей сестры. Когда закончишь разговор, встань на колени перед Мадонной и моли ее приглядеть за Мэй, а потом возвращайся к нам. Мы пойдем к реке.

Джун сорвалась с места бегом. Поворачивая к задней части участка, где текла река, мы слышали, как она проламывалась сквозь кусты. Ноги Августы двигались все быстрее. Розалин было трудно поспевать за ней, она хватала ртом воздух.

Дойдя до реки, мы на мгновение застыли. Мы с Розалин достаточно долго прожили в Тибуроне, чтобы луна за это время успела сойти на нет и налиться снова. Она висела над рекой, то прячась в облаках, то снова выныривая. Я смотрела на дерево на другом берегу, корни которого обнажились и перекрутились, и ощущала, как металлический, сухой привкус поднимается по задней стенке гортани и ползет по языку.

Я потянулась было за рукой Августы, но она повернула вправо и уже шла вдоль русла, продолжая звать Мэй по имени.

– Мэ-э-эй!

Мы с Розалин двинулись по пятам за ней в одной связке, настолько тесной, что, наверное, казались ночным созданиям одним большим существом о шести ногах. Неожиданно для меня самой молитва, которую мы читали после ужина каждый вечер, перебирая четки, непроизвольно зазвучала в каких-то дальних закоулках моего сознания. Я отчетливо слышала каждое слово. Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь.

Только когда Августа сказала: «Правильно, Лили, нам всем следует помолиться», – до меня дошло, что я повторяла эти слова вслух. Я сама не могла понять, была ли то действительно молитва или просто способ загнать поглубже страх. Августа начала проговаривать ее вместе со мной, а потом с нами стала повторять и Розалин. Мы шли вдоль реки, и слова ее летели за нами, словно ленты в ночи.

Вернулась Джун, держа в руке еще один фонарь, который отыскала где-то в доме. Пока она пробиралась через лес, перед ней подрагивала лужица света.

– Сюда, – окликнула ее Августа, нацеливая луч своего фонаря в просвет между деревьями.

Мы дождались, пока Джун выйдет на берег.

– Полиция уже едет, – сказала она.

Полиция едет. Я посмотрела на Розалин, на опустившиеся уголки ее рта. Полицейские не узнали меня в тот день, когда я приезжала в тюрьму; я надеялась, что и с Розалин им не повезет.

Джун выкрикнула имя Мэй и спустилась на берег реки, во тьму. Розалин последовала за ней. Но Августа теперь шла медленно, осторожно. Я держалась за ее спиной, ступая почти след в след, все быстрее и быстрее повторяя про себя «Радуйся, Мария».

Вдруг Августа встала как вкопанная. Я тоже остановилась. Песни ночной птицы больше не было слышно.

Я смотрела на Августу, не отводя глаз. Она стояла, напряженная, настороженная, глядя вниз, на берег. На что-то, чего я не видела.

– Джун, – позвала она незнакомым, ломким голосом, но Джун и Розалин ушли дальше по берегу и не слышали ее. Слышала только я.

Воздух казался густым и наэлектризованным, слишком плотным для дыхания. Я ступила вперед, встала рядом с Августой, касаясь локтем ее руки, нуждаясь в ощущении ее веса рядом; там лежал фонарик Мэй, выключенный, на мокрой земле.

Теперь мне кажется странным, что мы стояли там еще целую минуту; я ждала, что Августа что-нибудь скажет, но она молчала, просто стояла, вбирая в себя этот последний миг. Поднялся ветер, рассыпая звуки по древесным кронам, с размаху врезаясь в наши лица, как жар из открытой духовки, как нежданные адские вихри. Августа посмотрела на меня, потом направила луч своего фонаря в воду.

Свет мазнул по поверхности, породив вереницу чернильно-золотых сполохов, а потом резко замер. Мэй лежала в реке, чуть ниже поверхности. Ее глаза были широко раскрыты и не мигали, а подол платья вздувался и покачивался в струях течения.

Звук сорвался с губ Августы, тихий стон.

Я судорожно схватилась за ее руку, но она высвободилась, отбросила в сторону фонарик и вошла в воду.

Я поплюхала за ней. Вода, бежавшая вокруг ног, выбила меня из равновесия, заставив упасть на осклизлое дно. Я попыталась вцепиться в юбку Августы, но промахнулась. Отфыркиваясь, встала.

Когда я кое-как добралась до Августы, она стояла и смотрела на свою младшую сестру.

– Джун! – выкрикнула она. – Джу-ун!

Мэй лежала в воде на глубине двух футов[28], а на груди ее покоился огромный речной валун. Он придавливал ее тело, удерживая на дне. Глядя на нее, я подумала: Она сейчас встанет. Августа откатит камень, и Мэй поднимется, хватая воздух, и мы вернемся в дом и обсушим ее. Мне хотелось протянуть руку и коснуться Мэй, легонько встряхнуть за плечо. Не могла она вот так вот умереть здесь, в реке. Это же невозможно.

Единственным, что не погрузилось полностью, были ее руки. Они парили на воде, ее ладони, маленькие чаши с неровными краями, покачивавшиеся на поверхности, и вода сплеталась и расплеталась вокруг ее пальцев. Даже сейчас меня заставляет просыпаться по ночам именно это – не глаза Мэй, открытые и невидящие, не камень, лежащий на ней, точно могильная плита. Ее руки.

Джун прибежала по воде, расплескивая ее во все стороны. Добежав до Мэй, она встала рядом с Августой, тяжело дыша, с бессильно повисшими вдоль тела руками.

– О, Мэй, – прошептала она и отвернулась, зажмурившись.

Глянув в сторону берега, я увидела Розалин, стоявшую по щиколотку в воде, дрожавшую всем телом.

Августа опустилась на колени в воду и спихнула камень с груди Мэй. Схватив за плечи, она приподняла ее. Тело, расставаясь с поверхностью воды, издало жуткий хлюпающий звук. Голова Мэй запрокинулась, и я увидела, что ее рот полуоткрыт, вокруг зубов набился ил. Речные водоросли льнули к ее косичкам. Я отвела взгляд. И в этот момент до меня дошло. Мэй мертва.

Августа тоже это поняла, но все равно прижалась ухом к груди Мэй, прислушалась. Спустя минуту она отстранилась и притянула голову сестры к своей груди, словно хотела, чтобы теперь Мэй послушала ее сердце.

– Мы ее потеряли, – сказала Августа.

Меня начала бить дрожь. Я слышала, как стучат во рту зубы, клацая друг о друга. Августа и Джун подсунули руки под тело Мэй и силились вынести ее на берег. Ее тело пропиталось водой и разбухло. Я ухватила ее за щиколотки, с трудом удерживая, потащила. Похоже, ее туфли унесла река.

Когда они уложили Мэй на берегу, из ее рта и ноздрей хлынула вода. Я думала: Вот так же прибило к берегу Мадонну на реке подле Чарльстона. Я думала: Посмотрите на ее пальцы, ее руки. Они так драгоценны.

Мне представилось, как Мэй скатила камень с берега в реку, потом легла, затащив его на себя. Она держала его крепко, как младенца, и ждала, пока вода заполнит ее легкие. Я гадала, замахала ли она руками, рванулась ли к поверхности в последнюю секунду – или ушла без борьбы, принимая этот камень, позволяя ему впитать всю боль, которую она ощущала? И какие создания проплывали мимо, когда она умирала?

Джун и Августа, промокшие до нитки, ссутулились по обе стороны от нее. Комары пели в уши, а река занималась своими делами, извиваясь в темноте. Я была уверена, что сестры тоже представляют себе последние мгновения Мэй, но не видела в их лицах ужаса – одно лишь скорбное, душераздирающее принятие. Случилось то, чего они ждали половину жизни, сами этого не сознавая.

Августа попыталась закрыть Мэй глаза пальцами, но они не слушались, все равно оставались полуоткрытыми.

– Прямо как Эйприл, – пробормотала Джун.

– Подержи фонарик, направь на Мэй, чтобы я ее видела, – сказала ей Августа.

Слова ее текли спокойно и ровно. Я едва слышала их, так колотилось мое сердце.

При слабом лучике света Августа выбирала крохотные зеленые листики, застрявшие в косичках Мэй, и каждый из них клала в карман.

Августа с Джун соскребли весь речной сор с одежды и кожи Мэй, а Розалин, бедная Розалин, которая, вдруг дошло до меня, потеряла свою новую лучшую подругу, все стояла, не издавая ни звука, но подбородок у нее дрожал так сильно, что мне хотелось протянуть руку и придержать его.

Потом изо рта Мэй вырвался звук, которого я никогда не забуду, – длинный, булькающий вздох, и все мы переглянулись, растерянные, на миг ощутив всплеск надежды, словно вот-вот свершится чудо из чудес. Но это оказался всего лишь проглоченный воздух, который внезапно высвободился из тела. Он пронесся по моему лицу, обдав запахом реки, запахом куска старого плесневелого дерева.

Я посмотрела на лицо Мэй и ощутила приступ тошноты. Спотыкаясь, выбралась к деревьям, согнулась, и меня вырвало.

После этого, отирая рот краем юбки, я услышала крик, разорвавший тьму, вопль такой пронзительный, что из моего сердца словно дно вышибло. Оглянувшись, я увидела Августу в рамке света от фонарика Джун; этот вопль рвался из ее горла. Когда он замер, она упала головой прямо на промокшую грудь Мэй.

Я ухватилась за ветку молоденького кедра и крепко сжала ее, словно все, что было у меня в жизни, готово было выскользнуть из моих ладоней.

– Значит, ты сирота? – переспросил полицейский. Это был тот самый высокий, коротко стриженный Эдди Хейзелвурст, который сопровождал нас с Августой на свидание с Заком в тюрьме.

Мы с Розалин сидели в креслах-качалках в «зале», а он стоял перед нами, держа в руках блокнот, готовый записывать каждое слово. Другой полицейский был снаружи, обыскивал стену плача. Что он надеялся там найти, я и представить себе не могла.

Мое кресло качалось так быстро, что я рисковала из него вывалиться. Однако Розалин оставалась недвижима – ее лицо словно наглухо захлопнулось.

Когда мы, найдя Мэй, вернулись в дом, Августа встретила обоих полицейских и отослала нас с Розалин на второй этаж.

– Идите наверх, обсушитесь, – сказала она мне.

Я сбросила туфли и принялась растираться полотенцем. Мы стояли у окна второго этажа. Смотрели, как санитары из машины неотложной помощи принесли из леса на носилках тело Мэй. Потом слушали, как двое полицейских задавали Августе и Джун всевозможные вопросы. Их голоса летели вверх по лестнице. Да, в последнее время она была угнетена. Да, на самом деле, она постоянно то впадала в депрессию, то выходила из нее. У нее было психическое заболевание. Она, похоже была не способна отличить страдания других людей от своих собственных. Нет, мы не нашли предсмертную записку. Вскрытие? Хорошо, мы понимаем.

Мистер Хейзелвурст пожелал поговорить со всеми, поэтому мы спустились вниз. Я рассказала ему в точности все, что происходило с того момента, когда Мэй сняла трубку телефона, и до того, когда мы обнаружили ее в реке. Потом он начал задавать личные вопросы. Не я ли та девочка, что на прошлой неделе приезжала в тюрьму, чтобы навестить одного из цветных парней? Почему я тут живу и чем здесь занимаюсь? Кто такая Розалин?

Я объяснила, что моя мать умерла, когда я была маленькой, что мой отец отправился к Создателю этим летом в результате аварии с трактором – словом, изложила историю, которой придерживалась с самого начала. Розалин, сказала я, была моей няней.

– Наверное, можно сказать, что я сирота, – говорила ему я. – Но у меня есть родственники в Виргинии. Предсмертное желание моего отца – чтобы я отправилась жить к моей тете Берни. Она ждет и меня, и Розалин. Она пришлет нам деньги на автобусные билеты или приедет на машине и заберет нас сама. Она все время говорит: «Лили, жду не дождусь, когда ты ко мне приедешь». А я ей в ответ: «Мы еще побудем здесь, пока не начались уроки». Просто поверить не могу – я уже второй год буду учиться в старшей школе!

Он прищурился, словно пытаясь осмыслить все, что я ему наговорила. Я нарушила все правила правдоподобной лжи. Болтай поменьше, твердила я себе, но, кажется, просто не могла остановиться.

– Я так рада, что буду жить там вместе с ней! Она очень добрая. Вы бы не поверили, если бы узнали, сколько подарков она мне прислала за эти годы! Особенно всякой бижутерии и плюшевых мишек. Вот прямо одного мишку за другим…

Мне оставалось только порадоваться тому, что Августа с Джун при этом позоре не присутствовали. Они поехали вслед за машиной неотложной помощи на «медовозе», желая проследить, чтобы тело Мэй в целости и сохранности добралось туда, куда надлежало его доставить. Хватало и того, что вместе со мной в комнате была Розалин. Я боялась, что она выдаст нас, скажет что-то типа «на самом-то деле мы приехали сюда прямо после того, как Лили выкрала меня из тюрьмы». Но она сидела, уйдя в себя, не издавая ни звука.

– Кстати, напомни, как твоя фамилия? – сказал он.

– Уильямс, – ответила я. Я назвала ее уже дважды, так что волей-неволей возник вопрос, какие образовательные стандарты применяют к полицейским в Тибуроне. Похоже было, те же, что и в Сильване.

Он вытянулся еще сильнее, точно аршин проглотил.

– Вот чего я не понимаю: если ты собираешься жить со своей тетей в Виргинии, что ты делаешь здесь?

Перевод: Я в толк не возьму, что белая девчонка вроде тебя забыла в доме цветных?

Я перевела дух.

– Ну, видите ли, моей тете Берни пришлось перенести операцию. Женские проблемы. А Розалин и говорит: «Почему бы нам с тобой не погостить у моей подруги Августы Боутрайт в Тибуроне, пока тетя Берни не встанет на ноги?» Нам не было смысла ехать туда, пока она лежала в больнице.

Он действительно все это записывал. Зачем? Мне хотелось рявкнуть на него: Дело совсем не во мне, не в Розалин и не в операции тети Берни! Дело в Мэй! Она мертва или ты этого не заметил?

В этот момент мне следовало быть в своей комнате, выплакивать глаза, а я тут веду наиглупейший разговор за всю свою жизнь.

– Неужели у тебя не было никаких белых знакомых в Спартанберге, у которых ты могла бы погостить?

Перевод: Лучше жить где угодно, чем в доме у цветных.

– Нет, сэр, честно говоря, у меня было не так много друзей. Не знаю почему, но я не чувствовала себя там своей. Наверное, потому что хорошо училась. Одна леди в церкви сказала, что я могла бы остаться у нее, пока тетя Берни не поправится, но потом она заболела опоясывающим лишаем. Вот так все и вышло.

Господи Боже, кто-нибудь остановите меня!

Полицейский посмотрел на Розалин:

– Так откуда вы знаете Августу?

Я затаила дыхание, сознавая, что моя качалка замерла на месте.

– Она двоюродная сестра моего мужа, – сказала Розалин. – Мы с ней поддерживали отношения после того, как муж меня бросил. Августа единственная из всей его семейки знала, какой он жалкий подонок.

Она скосила на меня глаза, словно говоря: Видишь? Не ты одна умеешь плести небылицы на ходу!

Он закрыл блокнот и поманил меня согнутым пальцем, шагнув к двери. Выйдя наружу, сказал:

– Послушай моего совета: позвони тетке и скажи ей, чтобы она приехала и забрала тебя, даже если она еще не на сто процентов здорова. Это же цветные. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я наморщила лоб:

– Нет, сэр, боюсь, что не понимаю.

– Я просто говорю, что это неестественно, что тебе не следует… ну, унижаться.

– А-а…

– Я скоро приеду сюда снова, и лучше бы тебя уже не было. Договорились? – Он улыбнулся и положил свою великанскую лапищу мне на голову, словно мы были двумя белыми, понимающими друг друга.

– Ладно.

Я закрыла за ним дверь. И то, что все это время помогало мне как-то держаться, вмиг рассыпалось. Я побрела обратно в «залу», уже начиная плакать. Розалин приобняла меня, и я увидела, что по ее лицу тоже текут слезы.

Мы поднялись по лестнице в комнату, которую она делила с Мэй. Розалин отдернула одеяло на своей кровати.

– Давай забирайся, – сказала она мне.

– А ты где будешь спать?

– Вот здесь, – ответила она, отбрасывая покрывало с кровати Мэй – розово-коричневое, шерстяное, которое Мэй связала узором «попкорн».

Розалин забралась на кровать и вжалась лицом во вмятинки на подушке. Я понимала, что она ищет в них запах Мэй.

Вы, верно, подумали, что мне снилась Мэй, но, когда я уснула, передо мной явился Зак. Я даже толком не могу рассказать, что происходило в этом сне. Я проснулась, слегка задыхаясь, и поняла, что это из-за него. Он казался таким близким и реальным, словно можно было сесть и коснуться пальцами его щеки. Потом я вспомнила, где он сейчас, и на меня навалилась невыносимая тяжесть. Я представила тюремную койку, под которой стоят его ботинки, как он, наверное, лежит без сна в эту самую минуту, глядя в потолок, прислушиваясь к дыханию других подростков.

Донесшееся с другого конца комнаты шуршание заставило меня вздрогнуть. Возник один из тех странных моментов, когда не вполне понимаешь, где оказалась. В полудреме я сперва подумала, что нахожусь в медовом доме, но потом до меня дошло, что это Розалин перевернулась на другой бок в постели. А потом – потом я вспомнила Мэй. Вспомнила ее в реке.

Мне пришлось встать, прокрасться в ванную и поплескать водой в лицо. Я постояла в слабом свете ночника, потом опустила взгляд и увидела ванну на львиных лапах, обутых в красные носки, которые натянула на ее фарфоровые ножки Мэй. И тогда я улыбнулась; просто не смогла удержаться. Это была та Мэй, которую я не хотела забывать – никогда.

Я прикрыла глаза, и передо мной замелькали картинки – все ее лучшие образы. Я видела закрученные штопором косички, сверкающие под садовым разбрызгивателем, ее пальцы, раскладывающие крошки печенья, усердно трудящиеся, чтобы спасти жизнь одному-единственному таракану. И шляпку, которую она надевала в тот день, когда танцевала конгу с «дочерями Марии». Однако главным во всем этом было нестерпимое сияние любви и страдания, которое так часто озаряло ее лицо.

В итоге оно ее и сожгло.

После вскрытия, после того как полиция составила официальное заключение о ее самоубийстве, после того как похоронная контора прихорошила Мэй, насколько это было возможно, она вновь вернулась в розовый дом. Ранним утром в среду, 5 августа, черный катафалк остановился на подъездной дорожке, и четверо мужчин в темных костюмах сняли гроб Мэй и внесли его прямо в «залу». Когда я спросила Августу, почему Мэй вносят в гробу через парадный вход, она ответила:

– Мы будем сидеть с ней до самого дня похорон.

Я не ожидала ничего подобного, поскольку все люди, которых я знала в Сильване, увозили своих умерших близких прямо из похоронной конторы на кладбище.

Августа пояснила:

– Мы сидим с ней, чтобы попрощаться. Это называется бдением. Иногда трудно принять смерть близкого человека, мы не можем сказать «прощай». Бдение помогает нам это сделать.

Если умерший находится прямо в твоей гостиной, тут уж наверняка все поймешь. Мысль о мертвеце в доме вызывала у меня странное чувство, но если это помогает как следует попрощаться, ладно, смысл в этом есть.

– Это поможет и Мэй, – добавила Августа.

– В смысле – поможет Мэй?

– Ты знаешь, что у каждого из нас есть дух, Лили, и когда мы умираем, он возвращается к Богу, но никто на самом деле не знает, сколько времени на это уходит. Может быть, всего доля секунды, а может быть, неделя или две. В любом случае, сидя с Мэй, мы говорим: «Все нормально, Мэй, мы знаем, что это твой дом, но теперь ты можешь уйти. Все будет хорошо».

Августа попросила мужчин подкатить гроб, поставленный на специальный стол на колесах, к статуе Мадонны в Цепях и снять крышку. После того как сотрудники похоронной конторы уехали, Августа и Розалин подошли к гробу и стали смотреть на Мэй, но я подойти не решалась. Я бродила по комнате, разглядывала себя в зеркалах. Спустилась Джун с виолончелью и начала играть. Она сыграла «О, Сюзанна!», заставив нас всех улыбнуться. Ничто так не помогает сбросить напряжение во время бдения, как небольшая шутка. Я подошла к гробу и встала между Августой и Розалин.

Это была все та же прежняя Мэй, вот разве что кожа туго обтянула кости ее лица. Свет лампы, лившийся в гроб, придавал ей сияние. Ее одели в платье цвета королевской лазури, которого я никогда на ней не видела при жизни, с жемчужными пуговичками и вырезом-лодочкой, и ее любимую голубую шляпу. Казалось, она вот-вот откроет глаза и широко улыбнется нам.

Это была женщина, научившая мою мать всему, что надо знать о вежливом избавлении от тараканов. Я, загибая пальцы, стала считать дни с тех пор, как Мэй сказала мне, что моя мать жила здесь. Шесть. А мне казалось, все шесть месяцев. Я по-прежнему отчаянно хотела рассказать Августе о том, что узнала. Я догадывалась, что можно было бы рассказать и Розалин, но на самом деле мне хотелось поговорить с Августой. Она была единственной, кто знал, что́ все это означает.

Стоя у гроба, глядя на Августу, я едва удержалась, чтобы не рассказать ей все прямо сию минуту. Просто взять и выпалить ей в лицо: Я не Лили Уильямс. Я Лили Оуэнс, и это моя мать жила здесь. Мэй мне сказала. И тогда все скрытое выплыло бы наружу. А если суждено случиться чему-то ужасному, пусть уже случится. Однако, заглянув Августе в лицо, я увидела, что она стирает со щек слезы, нашаривая в кармане платок, и поняла, что было бы эгоистично с моей стороны лить в ее чашу еще и свои горести, когда она уже до краев полна скорбью по Мэй.

Джун играла с закрытыми глазами, словно доставка духа Мэй на небеса зависела исключительно от нее. Вы никогда не слышали такой музыки: она заставляет верить, что смерть – это всего лишь порог?

Наконец Августа и Розалин сели, но я, оказавшись у гроба, уже не могла от него отойти. Руки Мэй были скрещены на груди – сложенные крылья, поза, которая, как мне показалось, ее не красила. Я потянулась и взяла ее за руку. Она была восковой, прохладной, но меня это не смутило. Надеюсь, ты будешь счастливее на небесах, сказала я ей. Надеюсь, там тебе не понадобится никакая стена. И если увидишь Марию, Мадонну, скажи ей, что мы знаем: Иисус здесь, внизу, главный, но мы очень стараемся сохранить память о ней живой. По какой-то причине я была совершенно уверена, что дух Мэй парит в углу под потолком и слышит каждое слово, хотя я ничего не говорила вслух.

И мне хотелось бы, чтобы ты присмотрела там за моей матерью, сказала я. Скажи ей, что видела меня, что я хотя бы на какое-то время сбежала от Ти-Рэя. Скажи ей вот что: «Лили была бы благодарна за знак, который даст ей знать, что ты любишь ее. Не надо ничего грандиозного, но, пожалуйста, пошли ей хоть что-нибудь».

Я длинно выдохнула, продолжая держать ее мертвую руку, думая о том, какими большими ее пальцы кажутся в моей ладони. В общем, как я понимаю, пора прощаться, сказала я ей. Меня пробрало дрожью, глаза вдоль ресниц ожгло солью. Слезы закапали со щек, покрывая мокрыми пятнышками ее платье.

Однако перед тем как отойти, я немного изменила положение тела Мэй. Сложила ее ладони вместе и пристроила под подбородок, словно она серьезно задумалась о будущем.

В десять часов тем же утром, пока Джун продолжала играть для Мэй, а Розалин возилась в кухне, я сидела на заднем крыльце с блокнотом, стараясь записать все случившееся, но на самом деле наблюдала за Августой. Она пошла к стене плача. Я представляла, как она вкладывает свою боль в промежутки между камнями.

К тому времени как я заметила, что она возвращается, писать я уже перестала и теперь рисовала всякую ерунду на полях. Она остановилась на середине двора и стала смотреть на подъездную дорогу, прикрыв глаза ладонью от солнца.

– Смотрите, кто едет! – крикнула она вдруг, срываясь на бег.

Никогда прежде я не видела, чтобы Августа бегала, и сейчас не верила своим глазам, глядя, как мчится она по траве огромными скачками, как распрямляются ее длинные ноги под юбкой.

– Это Зак! – крикнула она мне, и я уронила блокнот и слетела со ступеней.

Я слышала, как за моей спиной Розалин на кухне кричит Джун, что приехал Зак, слышала, как обрывается мелодия прямо посреди ноты. Когда я добежала до подъездной дорожки, он уже выбирался из машины Клейтона. Августа заключила его в объятия. Клейтон потупился и только улыбался.

Когда Августа отпустила Зака, я увидела, что он сильно похудел. Он стоял и смотрел на меня. Я не могла понять выражение его лица. Подошла к нему, жалея, что не знаю, что нужно говорить в таких случаях. Ветерок бросил мне в лицо прядь волос, он протянул руку и убрал ее в сторону. А потом крепко прижал меня к груди и задержал так на несколько мгновений.

– Ты как, в порядке? – спросила Джун, подбежав и ухватив его за подбородок. – Мы ужасно за тебя беспокоились.

– Теперь в порядке, – ответил Зак. Но в его лице теперь пропало что-то, чему я не могла подобрать названия.

Клейтон пояснил:

– Девушка, которая продает билеты в кино… ну, она, очевидно, видела всю эту сцену. Она решилась не сразу, но все же рассказала полиции, кто из парней бросил бутылку. И они сняли обвинения с Зака.

– О, слава богу! – сказала Августа, и мы все, казалось, выдохнули одновременно.

– Мы просто решили заехать и выразить соболезнования в связи со смертью Мэй, – пояснил Клейтон.

Он обнял сначала Августу, потом Джун. Повернувшись, положил руки мне на плечи: не объятие, но близко к нему.

– Лили, очень рад снова видеть тебя, – произнес он, потом взглянул на Розалин, маячившую сзади у машины: – И вас тоже, Розалин.

Августа взяла Розалин за руку и потянула вперед, да так больше и не выпускала. Раньше она иногда подобным образом держала за руку Мэй. И тут я поняла, что она любит Розалин. Что она не прочь сменить имя Розалин на Джулию[29] и ввести ее в их сестринский круг.

– Я своим ушам не поверил, когда мистер Форрест рассказал мне о Мэй, – говорил тем временем Зак.

Шагая обратно к дому, куда мы возвращались, чтобы Клейтон и Зак могли по очереди подойти к гробу, я думала: Жаль, что я не накрутила волосы. Жаль, что я не убрала их в одну из этих новомодных высоких причесок, похожих на пчелиные ульи.

Все мы собрались вокруг Мэй. Клейтон склонил голову, но Зак смотрел прямо в ее лицо.

Мы все стояли и стояли. Розалин поначалу тихонечко гудела себе под нос, полагаю, от застенчивости, но потом перестала.

Я бросила взгляд на Зака. По его лицу катились слезы.

– Я виноват, – сказал он. – Во всем этом виноват я. Если бы я сдал того, кто бросил бутылку, меня бы не арестовали и ничего такого не случилось бы.

Я льстила себя надеждой, что он никогда не узнает, что это его арест толкнул Мэй в реку. Но, выходит, не стоило на это надеяться.

– Кто тебе сказал? – спросила я.

Он махнул рукой – дескать, какая разница.

– Моя мать услышала об этом от Отиса. Она не хотела мне говорить, но понимала, что рано или поздно я где-нибудь да узнаю. – Он отер лицо. – Я просто жалею, что…

Августа протянула руку и коснулась плеча Зака:

– Ну, знаешь, я вот могла бы сказать: ах, если б я ей с самого начала рассказала, что тебя арестовали, а не утаивала, то ничего такого не случилось бы. Или если бы я не пустила Мэй тем вечером к стене, то ничего такого не случилось бы. Или если бы я не стала ждать так долго, прежде чем пойти за ней… – Она перевела взгляд на тело сестры: – Мэй сама сделала это с собой, Зак.

Однако я боялась, что чувство вины найдет способ прилепиться к ним. Ведь оно всегда так делает.

– Мне сейчас не помешала бы твоя помощь. Надо завесить ульи, – сказала Августа Заку, когда они с Клейтоном собрались уезжать. – Помнишь, как мы делали, когда умерла Эстер? – Глянув в мою сторону, она пояснила: – Эстер была одной из «дочерей Марии», она умерла в прошлом году.

– Конечно, я могу остаться и помочь, – согласился Зак.

– А ты хочешь пойти с нами, Лили? – спросила Августа.

– Да, мэм!

Завешивать ульи, надо же! – я понятия не имела, что это означало, но не согласилась бы пропустить такое событие и за пятьдесят долларов.

Проводив Клейтона, мы закрепили на головах шлемы с сетками и пошли к ульям, неся в руках охапки черной шелковистой материи, нарезанной гигантскими квадратами. Августа показала нам, как набрасывать тканевый квадрат поверх каждого улья, придавливать его кирпичом и оставлять открытым леток.

Я смотрела, как Августа на мгновение замирала перед каждым ульем, сплетя пальцы под подбородком. Интересно, ради чего мы это делаем? Этот вопрос донимал меня всю дорогу, но происходящее казалось мне священным ритуалом, который не следовало прерывать.

Закрыв все ульи, мы встали под соснами и стали смотреть на них – этот город из черных зданий. Город траура. Даже пчелиное гудение под черными драпировками сделалось мрачным, низким и длинным; должно быть, как-то так звучат над морем по ночам туманные горны маяков.

Августа стащила с себя шлем и пошла к садовым креслам на заднем дворе. Мы с Заком потащились за ней. Сели спиной к солнцу, глядя на стену плача.

– Пчеловоды издревле накрывали свои ульи, когда умирал кто-то из семьи, – сказала Августа.

– Откуда это пошло? – спросила я.

– Считалось, что, накрывая ульи, мы не даем пчелам уйти. Видишь ли, когда в семье случалась смерть, им было меньше всего нужно, чтобы их пчелы зароились и улетели. А удержание пчел предположительно гарантировало, что умерший родится снова.

Я вытаращила глаза:

– Правда?!

– Расскажи ей об Аристее, – попросил Зак.

– Ах да, Аристей… Каждый пчеловод должен знать его историю. – Августа улыбнулась заговорщицки, и я поняла, что сейчас услышу вторую часть посвящения пчеловода, если первой частью считать укус. – Аристей первым стал держать пчел. Однажды все его пчелы погибли – это было наказанием от богов за дурное дело, содеянное Аристеем. Боги велели ему в знак раскаяния принести в жертву быка, а потом вернуться к его остову через девять дней и заглянуть внутрь. Ну, Аристей сделал, как ему было велено, а когда вернулся, увидел, что из мертвой туши вылетает рой пчел. Его собственных пчел, возрожденных. Он отнес их домой, посадил в ульи, и после этого люди уверовали, что пчелы обладают властью над смертью. Греческие цари строили себе гробницы в форме ульев по этой самой причине.

Зак сидел, опершись локтями на колени, глядя на пятачок травы, по-прежнему пышной и изумрудно-зеленой после наших плясок под дождевателем.

– Пчела взлетает – душа оживает, – сказал он.

Я непонимающе глянула на него.

– Это старая пословица, – пояснила Августа. – Она означает, что душа человека переродится в следующей жизни, если рядом будут пчелы.

– Это из Библии? – спросила я.

Августа рассмеялась.

– Нет, но давным-давно, когда христиане скрывались от римлян в катакомбах, они выцарапывали на стенах изображения пчел. Чтобы напоминать друг другу, что, умерев, воскреснут.

Я сунула ладони под бедра и выпрямилась, пытаясь представить себе катакомбы, чем бы они ни были.

– Думаешь, завешивая черной тканью ульи, мы поможем Мэй добраться до небес? – спросила я.

– Боже мой, нет, конечно! – покачала головой Августа. – Завешивание ульев – это для нас. Я делаю это, чтобы напомнить нам, что жизнь уступает дорогу смерти, а затем смерть поворачивает вспять и уступает дорогу жизни.

Я откинулась на спинку стула, глядя в небо: такое оно бесконечное и так хорошо монтируется с этим миром, прямо как крышка с ульем. Больше всего на свете мне стало жаль, что мы не сможем похоронить Мэй в гробнице в форме улья. Что я сама не могу лечь в такую гробницу и переродиться.

Явились «дочери Марии», нагруженные едой. Когда я видела их в последний раз, у Куини и ее дочери Вайолет были самые маленькие шляпки в группе, а на этот раз они пришли вообще без шляпок. Думаю, это потому что Куини терпеть не могла прятать белизну своих волос, которой страшно гордилась, а Вайолет, которой было по меньшей мере лет сорок, не могла заставить себя носить шляпку, если ее не надевала мать. Если бы Куини пошла на кухню и сунула голову в духовку, Вайолет поступила бы так же.

Люнелла, Мейбели, Кресси и Душечка были в черных шляпах, не таких броских, как прежние; только Люнелла отличилась красной вуалькой и красным же пером. Они сняли шляпы и разложили их на пианино, как только вошли. Так и подмывало спросить: И какой смысл было их надевать?

Они тут же взялись за дело, нарезая окорок, раскладывая жареных кур, посыпая паприкой фаршированные яйца. Мы выставили на стол зеленые бобы, репу, макароны с сыром, карамельный торт – всевозможные блюда для поминок. Ели стоя на кухне, держа в руках бумажные тарелки, переговариваясь о том, как бы все это понравилось Мэй.

Наевшись до сонливости, мы пошли в «залу» сидеть с Мэй. «Дочери Марии» передавали по кругу деревянную миску с едой, которую они называли «манной». Это была подсоленная смесь семян подсолнечника, кунжута, тыквы и гранатовых зернышек, сбрызнутая медом и запеченная до готовности. Ее ели щепотками, приговаривая, что им и в голову не пришло бы сидеть с умершими и не есть при этом семечки. Семечки не дают живым впадать в отчаяние, так они объяснили.

Мейбели сказала:

– Она так хорошо выглядит. Правда же, хорошо ведь выглядит?

Куини фыркнула:

– Раз она такая красотка, может быть, выставим ее на витрину похоронной конторы, туда, где подъездное окно?

– Ой, Куини! – ахнула Мейбели.

Кресси обратила внимание, что мы с Розалин ничего не понимаем, и снизошла до объяснения:

– В городской похоронной конторе есть подъездное окно. Раньше в этом здании был банк.

– А теперь они выставляют открытые гробы прямо в подъездное окно, к которому мы раньше подъезжали, чтобы, не выходя из машины, обналичивать чеки, – подхватила Куини. – Можно проехать рядом и отдать дань уважения прямо на ходу. Они даже выкладывают книгу для записи гостей в ящичек, чтобы люди ставили подписи.

– Да вы шутите, – не поверила Розалин.

– А вот и нет, – ответила Куини. – Мы говорим серьезно.

Может быть, они и говорили правду, но серьезными при этом не выглядели. Они валились друг на друга, хохоча, а Мэй лежала мертвая.

Люнелла сказала:

– Однажды я подъехала туда, чтобы увидеть покойную миссис Ламар, поскольку давным-давно у нее работала. Женщина, которая сидела в окне рядом с ее гробом, прежде работала в банке кассиром и, когда я проезжала, по привычке сказала мне: «Желаю вам хорошего дня».

Я повернулась к Августе, которая отирала глаза: у нее выступили слезы от смеха. Я спросила:

– Ты же не позволишь выставить Мэй в банковское окно?

– Золотко, не переживай, – успокоила меня Душечка. – Подъездное окно в похоронной конторе для белых. Только у них хватает денег, чтобы сотворить такой абсурд.

Они опять зашлись истерическим хохотом, и я тоже не смогла удержаться от смеха – отчасти от облегчения, что никто не станет праздно проезжать мимо похоронной конторы, чтобы поглазеть на Мэй, а отчасти потому, что невозможно не рассмеяться, когда видишь, как смеются «дочери Марии».

Но я раскрою вам один секрет – то, что не заметила ни одна из них, даже Августа, и что порадовало меня больше всего. Дело было в том, что Душечка говорила о белых так, словно я на самом деле была одной из «дочерей». И никто из присутствующих не одернул ее: «Душечка, ты вот так говоришь о белых, а ведь среди нас белая». Они даже не подумали, что я от них отличаюсь.

Вплоть до этого момента я думала, что великая цель заключается в том, чтобы примирить белых и цветных между собой, но после решила, что лучше бы никакой разницы в цвете вообще не было. Я все думала о том полицейском, Эдди Хейзелвурсте, который сказал, что я будто бы унижаю себя, живя в доме цветных, и никак не могла понять, как так вышло, что цветные женщины стали считаться людьми самого низшего сорта. Достаточно было просто присмотреться к ним, чтобы понять, какие они необыкновенные, словно скрывающиеся среди нас члены королевской фамилии инкогнито. Эдди Хейзелвурст. Параша, а не человек!

Я ощущала такие теплые чувства к ним, что подумала про себя: когда я умру, буду рада, если меня выставят в подъездное окно, и «дочери Марии» хорошенько над этим посмеются.

Во второе утро бдения, задолго до приезда «дочерей», еще до того как с верхнего этажа спустилась Джун, Августа нашла предсмертную записку Мэй, оставленную между корнями дуба, росшего меньше чем в десяти ярдах[30] от места, где она умерла. Лес укрыл листок только что распустившимися листьями, из тех, что вырастают за один день.

Розалин готовила пирог с банановым кремом в честь Мэй, а я сидела за столом, завтракая хлопьями и пытаясь найти какую-нибудь достойную передачу в радиоприемнике, когда Августа ворвалась на кухню, держа записку обеими руками, словно слова могли вывалиться из нее, если она не будет осторожна.

Она гаркнула у лестницы, задрав голову вверх:

– Джун, спускайся! Я нашла записку Мэй.

Августа расправила листок на столе и встала над ним, стиснув ладони. Я выключила радио и уставилась на мятую бумагу, на слова, уже поблекшие от того, что записка лежала под открытым небом.

Босые ноги Джун зашлепали по лестнице, и она вбежала на кухню.

– О боже, Августа! Что там?

– В этом вся… Мэй, – проговорила Августа, взяла записку в руки и прочла нам.

Дорогие Августа и Джун!

Извините, что вот так вас покидаю. Мне совсем не хочется вас огорчать, но подумайте, как счастлива я буду с Эйприл, мамой, папой и Большой мамой. Представьте нас там, наверху, вместе, и вам станет немножко легче. Я устала носить на себе бремя мира. И теперь просто сложу его с себя. Настало мое время умереть, а ваше время жить. Не упустите его.

С любовью,

Мэй

Августа отложила записку и повернулась к Джун. Широко развела руки, и Джун шагнула в ее объятия. Они приникли друг к другу – старшая сестра к младшей, грудь к груди, положив подбородки на плечи друг другу.

Они стояли так долго – достаточно долго, чтобы я задумалась, не стоит ли нам с Розалин выйти, но наконец разомкнули объятия, и все мы сели к столу. Вокруг нас витал аромат пирога с банановым кремом.

Джун спросила:

– Думаешь, действительно настало ее время умереть?

– Не знаю, – пожала плечами Августа. – Может, и так. Но в одном Мэй была права: это наше время жить. Ее предсмертное желание – чтобы мы жили, Джун, так что нам нужно его исполнить. Договорились?

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Джун.

Мы проводили взглядами Августу, когда она подошла к окну, положила ладони на стол и стала смотреть в небо. Оно было цвета аквамарина и сверкало, как тафта. Ощущение было такое, будто она принимала важное решение.

– Августа, что случилось?

Когда Августа повернулась к нам, ее челюсти были плотно сжаты.

– Я собираюсь кое-что сказать тебе, Джун. – Она подошла к сестре и встала перед ней. – Ты слишком долго живешь вполсилы. Мэй говорила, что когда приходит время умереть, так ложись и умирай, а когда приходит время жить, так бери и живи. Не типа-как-может-быть-немножко-живи, а живи на всю катушку, как будто ничего не боишься.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – пробормотала Джун.

– Я говорю, выходи замуж за Нила.

– Что?!

– С тех пор как Мелвин Эдвардс отказался от свадьбы с тобой, ты боишься любви, не решаешься воспользоваться шансом. Как и сказала Мэй, это твое время жить. Не упусти его.

Рот Джун приоткрылся, образовав широкий овал, но ни слова не слетело с ее губ.

И вдруг в воздухе густо запахло горелым. Розалин распахнула дверцу духовки и выхватила оттуда пирог, обнаружив, что верхушки меренги обгорели все до единой.

– Ничего, и так съедим, – решила Августа. – Немножко угольков никому не повредит.

Четыре дня подряд мы продолжали бдение. Августа постоянно носила с собой записку Мэй, то в кармане, то засунув за пояс, если платье было без карманов. Я наблюдала за Джун: она попритихла после того, как Августа огорошила ее словами о Ниле. Нет, она не дулась. Скорее погрузилась в размышления. Я заставала ее сидящей возле гроба, она прислонялась к нему лбом, и было видно, что Джун не просто прощается с Мэй. Она пыталась найти собственные ответы на вопросы.

Однажды днем мы с Августой и Заком пошли к ульям и сняли с них черную ткань. Августа сказала, что ее нельзя оставлять надолго, поскольку пчелы запоминают все особенности своего улья, и такая перемена может их дезориентировать. Они могут не найти дорогу домой, сказала она. Знала бы ты, кому об этом рассказываешь, подумала я.

«Дочери Марии» приходили каждый день прямо перед обедом и рассаживались в «зале» с Мэй на всю вторую половину дня, рассказывая разные истории о ней. Мы, конечно, много плакали, но я чувствовала, что прощание уже не вызывает у нас таких горьких чувств. Оставалось только надеяться, что Мэй тоже становится легче.

Нил проводил в доме почти столько же времени, сколько и «дочери», и, похоже, пристальные взгляды Джун повергали его в совершенную растерянность. Она и на виолончели-то едва могла играть, ибо это значило, что ей приходилось отпускать его руку. По правде говоря, мы все почти столько же времени наблюдали за Джун и Нилом, сколько провожали Мэй в иную жизнь.

В тот день, когда приехал катафалк из похоронной конторы, чтобы забрать Мэй для погребения, вокруг оконных сеток на передней стороне дома жужжали пчелы. Когда гроб грузили на катафалк, пчелиный гул усилился и слился с вечерними красками. Золотисто-желтыми. Красными. Оттенками коричневого.

Я слышала их напев даже у могилы, хоть мы и были в нескольких милях от пасеки, на кладбище для цветных с разрушающимися надгробиями и зарослями сорняков. Этот звук нес ветер, пока мы стояли, сбившись в кучу, и смотрели, как гроб с Мэй опускают в землю. Августа пустила по кругу бумажный пакет с «манной», и мы зачерпнули из него по горсти и бросили семена в яму с гробом, и в моих ушах не было ничего, кроме пчелиного гула.

Тем вечером, когда я в постели закрыла глаза, этот гул проносился по моему телу. Проносился по всей Земле. Это был самый древний звук на свете. Звук отлетающих душ.

Глава одиннадцатая

Рабочим пчелам требуется около десяти миллионов вылетов, чтобы собрать достаточно нектара на производство одного фунта меда.

«Пчелы мира»

После похорон Мэй Августа перестала обрабатывать мед, продавать мед и даже ходить в пчелиный патруль. Они с Джун забирали еду, которую готовила Розалин, и ели каждая в своей комнате. Я почти не видела Августу, разве что по утрам, когда она пересекала двор, направляясь в лес. Она махала мне рукой и, если я подбегала и спрашивала, куда она идет и можно ли мне с ней, улыбалась и говорила – не сегодня, она все еще в трауре. Иногда она задерживалась в лесу до обеда, а то и дольше.

Мне приходилось бороться со своим желанием сказать ей: Но мне необходимо с тобой поговорить. Жизнь – очень странная штука. Я прожила здесь целый месяц, валяя дурака, не желая рассказывать Августе о своей матери тогда, когда это было так легко сделать, а теперь, когда рассказать надо было до зарезу, я этого сделать не могла. Скорбь другого человека не прерывают собственными проблемами.

Я немного помогала Розалин на кухне, но в основном была предоставлена самой себе и могла сколько угодно валяться в кровати и писать в свой блокнот. Я написала столько сердечных излияний, что в нем кончились страницы.

Меня бесконечно удивляло то, что я скучала по нашей обыденной, рутинной жизни – по таким простым действиям, как заливка воска в свечную форму или починка сломанного улья. По стоянию на коленях между Августой и Джун и чтению вечерних молитв Мадонне.

Я ходила в лес во второй половине дня, когда была уверена, что Августы там нет. Я выбирала какое-нибудь дерево и загадывала: Если птица сядет на него до того, как я сосчитаю до десяти, значит, это моя мать посылает мне знак любви. Дойдя до семи, я начинала считать очень медленно, тянуть время. Иногда добиралась до пятидесяти, а никакой птицы по-прежнему не было.

По ночам, когда все остальные уже спали, я разглядывала карту Южной Каролины, пытаясь сообразить, куда мы с Розалин можем отправиться дальше. Я всегда хотела увидеть окрашенные во все цвета радуги дома Чарльстона, настоящих лошадей и пролетки на его улицах, но, какой бы заманчивой ни была эта перспектива, мысль об отъезде безнадежно портила мне настроение. И даже если бы каким-то волшебным образом появился еще один грузовик с канталупами и отвез нас туда, нам с Розалин пришлось бы искать какую-то работу, снимать жилье и надеяться, что никто не станет задавать нам никаких вопросов.

В иные дни мне даже не хотелось вставать с постели. Я взяла в привычку носить свои трусики-недельку не по порядку. На дворе мог быть понедельник, а я натягивала трусы с надписью «четверг». Мне было просто все равно.

Джун я видела только во время приходов Нила, а это случалось каждый Божий день. Она спускалась по лестнице, надев серьги-кольца, и они уезжали подолгу кататься на машине, что, по ее же словам, было для нее невероятно полезно. Ветер приводил в порядок ее мысли, а сельская местность заставляла понять, что вся жизнь еще впереди – только и ждет, чтобы ее прожили. Нил садился за руль, а Джун на переднее пассажирское сиденье, да так, что практически оказывалась за рулем вместе с ним. Честное слово, я даже беспокоилась об их безопасности.

Пару раз заезжал Зак, просто чтобы навестить нас, и находил меня в садовом кресле с подобранными под себя ногами, перечитывавшей записи в блокноте. Иногда стоило его завидеть, как мой желудок исполнял серию внезапных падений и рывков.

– Ты мне на одну треть друг, на одну треть брат, на одну треть партнер-пчеловод, а на одну треть бойфренд, – как-то раз сказала я ему.

Он же объяснил, что у меня в уравнении слишком много третьих долей. Конечно, я и так это знала, поскольку, пусть и нет у меня таланта к математике, но все же не настолько я бездарна. Мы смотрели друг на друга, и я пыталась понять, которую из этих третьих долей следует исключить.

Я заговорила:

– Будь я негритянкой…

Он прижал пальцы к моим губам, так что я ощутила их солоноватый вкус.

– Нельзя думать об изменении цвета кожи, – сказал он. – Изменение мира – вот о чем нам надо думать.

От него теперь только и было слышно, что о поступлении в юридическую школу и «надирании задниц». Он не говорил «белых задниц», за что ему спасибо, но, полагаю, именно это он имел в виду.

Внутри него появилось что-то такое, чего прежде не было. Горячечное, наэлектризованное, гневное. Когда он был рядом, мне казалось, будто я подошла к газовой горелке, к линии голубых огней, горящих в темном, влажном разрезе его глаз.

Он говорил о расовых бунтах в Нью-Джерси, о полицейских, избивающих дубинками негритянских парней, швыряющихся камнями, о коктейлях Молотова, о сидячих забастовках, о правом деле, о Малкольме Иксе и о Союзе афроамериканского единства, который дает ку-клукс-клану отведать его же собственного угощения.

Мне хотелось сказать Заку: Помнишь, как мы ели ледяные кубики кул-эйда под соснами? Помнишь, как ты пел «Черничный холм»? Помнишь?

После целой недели непрерывного траура, как раз когда я думала, что мы теперь вечно будем жить в своих одиноких скорбящих мирках и больше никогда не сядем за стол вместе и не станем работать бок о бок в медовом доме, я обнаружила Розалин на кухне. Она накрывала стол на четверых, расставляя «воскресный» фарфор – тарелки с розовыми цветами и кружевной каймой по краям. Я чуть не умерла от счастья, потому что жизнь, похоже, начала налаживаться.

Розалин выставила на стол восковую свечу, и, кажется, это был первый «ужин при свечах» за всю мою жизнь. А вот что было в его меню: тушеная курица, рис с подливой, масляные бобы, нарезанные ломтиками помидоры, бисквиты и горящая свеча.

Мы едва начали есть, как Розалин спросила Джун:

– Ну, так ты собираешься выходить за Нила или нет?

Мы с Августой перестали жевать и напряженно выпрямились.

– Мое дело – знать, а ваше – выяснять, – ответила Джун.

– И как, скажи на милость, нам это выяснить, если ты говорить не хочешь? – спросила Розалин.

Когда мы закончили есть, Августа выставила на стол из холодильника четыре бутылки ледяной кока-колы с четырьмя маленькими пакетиками соленого арахиса. Мы сидели и смотрели, как она снимает с бутылок крышечки.

– А это еще что такое? – удивилась Джун.

– Это наш любимый десерт, мой и Лили, – пояснила Августа, улыбаясь мне. – Нам нравится сыпать арахис прямо в бутылку, но ты можешь есть его отдельно, если хочешь.

– Наверное, я лучше буду отдельно, – проворчала Джун, закатив глаза.

– Я хотела приготовить коблер, – обратилась к ней Розалин, – но Августа сказала, что сегодня будет кола с орешками. – И это «кола с орешками» из ее уст прозвучало как «сопли с козявками».

Августа рассмеялась:

– Ничего-то они не понимают в деликатесах, верно, Лили?

– Верно, мэм, – ответила я, встряхивая арахис в своей бутылке, из-за чего кола вспенилась, а потом орешки всплыли в коричневой жидкости.

Я прихлебывала и жевала, наслаждаясь ощущением одновременно сладости и солености во рту, глядя в окно, где птицы возвращались в гнезда, а луна только-только начинала струить свет на равнины Южной Каролины, островка земли, где мне было так уютно с тремя женщинами, чьи лица озаряло сияние свечи.

Допив колу, мы перешли в «залу», чтобы вместе читать «Радуйся, Мария» – впервые после смерти Мэй.

Я опустилась на коврик рядом с Джун, а Розалин, как обычно, устроилась в качалке. Августа встала возле Мадонны и сложила предсмертную записку Мэй так, что она стала напоминать маленький бумажный самолетик. Она вставила его в глубокую трещину на боковой поверхности шеи Мадонны. Потом похлопала черную Марию по плечу и испустила долгий вздох, от которого лишенная воздуха комната словно снова ожила. И сказала:

– Что ж, вот и все.

Я ночевала в розовом доме вместе с Розалин со дня смерти Мэй, но когда мы тем вечером стали подниматься по лестнице, я, повинуясь внезапному желанию, сказала:

– Знаешь что? Наверное, я переберусь обратно в медовый дом.

Я вдруг поняла, что скучаю по собственной отдельной комнате.

Розалин уперла руки в боки:

– Господь милосердный, ты устроила такую бучу из-за того, что я переехала сюда и бросила тебя, а теперь сама хочешь меня бросить?!

На самом деле Розалин была совершенно не против моего желания перебраться в медовый дом; она просто не могла упустить шанс подпортить мне малину.

– Так и быть, помогу тебе перенести вещи, – сказала она.

– Ты имеешь в виду – сейчас?

– Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, – наставительно сказала она мне.

Полагаю, ей тоже хотелось иметь собственную комнату.

После того как Розалин ушла, я оглядела свой прежний закуток в медовом доме. Как там было тихо! Я могла думать только об одном – о том, что завтра правда выплывет наружу и все изменится.

Я вынула из вещмешка фотографию матери и Черную Мадонну, готовясь показать их Августе, сунула под подушку. Но когда я выключила свет, моя узкая твердая постель заполнилась страхом. Он нашептывал мне обо всех вариантах, в которых моя жизнь могла пойти наперекосяк. Он отправлял меня в тюрьму для девочек-подростков во Флоридских топях. Почему он выбрал именно Флоридские топи, не знаю, вот только я всегда думала, что худшей тюрьмы на свете не существует. Представьте себе всех этих аллигаторов и змей, не говоря уже о жаре еще более сильной, чем у нас здесь, а ведь известно, что на тротуарах Южной Каролины можно поджаривать не только яичницу, но и бекон с колбасой. Я не могла вообразить, как во Флориде вообще можно дышать. Я бы там рухнула замертво от удушья и больше никогда не увиделась с Августой.

Страх не отпускал меня всю ночь. Я отдала бы что угодно, только бы вернуться в комнату Мэй и слушать храп Розалин.

Следующим утром я заспалась, что и неудивительно, учитывая, что всю ночь только дремала вполглаза, к тому же уже несколько обленилась, поскольку отсутствие работы в медовом доме не способствовало трудолюбию. Запах свежеиспеченного пирога доплыл из розового дома прямо до моего топчана, ввинтился в ноздри и разбудил меня.

Когда я пришла на кухню, там были Августа, Джун и Розалин, все в муке; они пекли маленькие однослойные тортики размером с медовую булочку. Работая, они пели, подражая группам Supremes, Marvelettes, Crystals, виляя задами под бессмысленный припев «да-ду-рон-рон».

– Что это вы все тут делаете? – спросила я, широко улыбаясь с порога.

Они перестали петь и захихикали, подталкивая и подпихивая друг друга.

– Ой, вы посмотрите, кто проснулся! – насмешливо проговорила Розалин.

На Джун были брючки-велосипедки лавандового цвета с пуговками-маргаритками по бокам – ничего подобного я раньше на ней не видела. Она пояснила:

– Мы печем кексы ко Дню Марии. Ты как раз вовремя, будешь помогать нам. Разве Августа не сказала тебе, что нынче День Марии?

Я скосила глаза на Августу.

– Нет, мэм, не сказала.

Августа, на которой был один из фартуков Мэй, с оборками, сбегающими по плечам, отерла его передом руки и отмахнулась:

– Наверное, просто забыла об этом упомянуть. Мы здесь празднуем День Марии каждый август вот уже пятнадцать лет. Иди позавтракай, а потом можешь помочь нам. У нас столько дел, что я даже не знаю, управимся ли.

Я наполнила тарелку рисовыми колечками и молоком, пытаясь думать под их тихий перехруст. Как мне провести с Августой разговор, который изменит мою жизнь, когда вокруг творится такое?

– Тысячу лет назад женщины поступали точно так же, – сказала Августа. – Пекли кексы для Марии в ее праздничный день.

Джун взглянула на мое непонимающее лицо.

– Сегодня праздник Успения. Пятнадцатое августа. Не говори мне, что ты никогда о нем не слышала!

А, ну да, конечно, Успение Богородицы – брат Джеральд ведь в каждой второй воскресной проповеди распинался на эту тему! Разумеется, я никогда о нем не слышала. Я покачала в ответ головой.

– В нашей церкви Марию как-то не приветствовали, разве что в Рождество.

Августа улыбнулась и окунула деревянное веретенце для меда в кадушку, стоявшую на столе рядом с тостером. Поливая медом верхушки новой партии кексов, она подробно объяснила мне, что Успение – это не что иное, как вознесение Марии на небеса. Мария умерла и воскресла, и ангелы унесли ее туда в облачных вихрях.

– Это Мэй первой стала называть Успение Днем Марии, – добавила Джун.

– Однако дело не только в Успении, – продолжила Августа, выкладывая готовые кексы на решетки. – Это особое поминовение нашей Мадонны в Цепях. Мы воспроизводим ее историю в инсценировке. К тому же возносим благодарность за урожай меда. Приезжают «дочери Марии». Это наши любимые два дня в году.

– Вы празднуете целых два дня?

– Мы начнем сегодня вечером и закончим завтра после полудня, – сказала Августа. – Побыстрее доедай свои хлопья, потому что тебе предстоит делать серпантин и гирлянды, развешивать рождественское освещение, расставлять подсвечники, мыть тележку и доставать цепи.

Я подумала: Эй-эй, притормози! Мыть тележку? Развешивать рождественские гирлянды? Доставать цепи? Какие еще цепи?!

Стук в дверь раздался, когда я ставила свою миску в раковину.

– Если это не самый вкусно пахнущий дом в Тибуроне, то я – мартышкин дядька! – заявил Нил, переступая порог.

– Ну, значит, можешь не опасаться такого родства, – хмыкнула Джун.

Она предложила ему угоститься медовым кексом, но Нил отказался, что тут же выдало его с головой: он явно приехал не просто так. От еды Нил не отказывался. Никогда. Он стоял посреди кухни, переминаясь с ноги на ногу.

– Ты чего явился? – спросила Джун.

Он откашлялся, потер бакенбарды.

– Я… я приехал сюда в надежде перемолвиться с тобой словечком.

Эти слова из его уст прозвучали настолько неестественно, что Джун прищурилась и пару секунд пристально разглядывала его.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Отлично. – Он сунул руки в карманы. Потом вынул. – Я просто хочу переговорить с тобой.

Джун стояла и ждала.

– Ну, я тебя слушаю, – сказала наконец.

– Я думал, мы с тобой поедем прокатимся…

Она нарочито обвела взглядом кухню:

– Если ты не заметил, у меня хлопот полон рот, Нил!

– Я вижу, но…

– Слушай, просто скажи уже, в чем дело! – перебила его Джун, начиная раздражаться. – Это что, горит?

Я стрельнула глазами в Августу, которая скривила губы на одну сторону, напустив на себя деловой вид. Розалин, напротив, прекратила все попытки изображать деятельность и переводила взгляд с Джун на Нила. И обратно на Джун.

– Дьявольщина! – не выдержал он. – Я приехал сюда, чтобы просить тебя – в сотый раз – выйти за меня замуж!

Я уронила в раковину ложку. Августа опустила медовое ветеренце. Джун раскрыла рот и снова закрыла его, так ничего и не сказав. Все просто замерли на своих местах.

Давай же! Не упускай свое время жить.

Дом поскрипывал, как водится у всех старых домов. Нил покосился на дверь. Я почувствовала, что моя футболка промокла от пота под мышками. Такое же ощущение, что и в пятом классе, когда учительница писала на доске какую-нибудь несуразицу, типа «тебгтоме», и мы за две минуты должны были распутать ее и найти слово «бегемот» прежде, чем она звякнет в колокольчик. Я тогда вся обливалась потом, пытаясь обогнать время. Вот и теперь у меня возникло то же ощущение – словно Нил выйдет за дверь прежде, чем Джун сумеет распутать ответ в своем сердце.

Розалин сказала:

– Ну, хватит уже стоять, раззявив варежку, Джун. Скажи что-нибудь.

Джун безотрывно смотрела на Нила, и я видела борьбу на ее лице. Очевидно, внутри себя она должна была сдать позиции. Не только перед Нилом, но и перед самой жизнью. Наконец она испустила долгий выдох-вздох.

– Хорошо, – сказала она. – Давай поженимся.

Розалин хлопнула по ляжкам и издала победный возглас, а Августа расплылась в самой широкой улыбке, какую я только видела на ее губах. Я же просто переводила взгляд с одного лица на другое, стараясь как можно лучше запомнить этот момент.

Нил подошел к Джун и поцеловал ее прямо в губы. Кажется, они даже не собирались прерываться, чтобы перевести дух.

Но когда это все же случилось, Нил сказал:

– Мы едем в ювелирный сию же минуту и выберем кольцо, пока ты не передумала.

Джун оглянулась на Августу.

– Ну, мне совсем не хочется сваливать на них всю работу… – проговорила она, но я видела, что ей очень хочется это сделать.

– Езжайте, – кивнула Августа.

Когда они уехали, мы с Августой и Розалин сели и съели по медовому кексу, прямо с пылу с жару, разговаривая о том, что только что произошло. Нам сегодня предстояла целая куча хлопот, но с некоторыми вещами только так и можно – надо сесть и переварить их, прежде чем двигаться дальше. Мы перебивали друг друга: «А ты видела, какое выражение лица было у Нила?» «А поцелуй какой – невероятный». Но в основном мы просто переглядывались и повторяли на разные лады: «Джун выходит замуж!»

Подготовка ко Дню Марии шла полным ходом. Вначале Августа показала мне, как нарезать серпантин из бумаги. Я резала на полоски упаковки плотной бело-голубой гофрированной бумаги, пока не натерла волдыри на обоих больших пальцах. Пальцами чуть растягивала края ленточек, чтобы они завивались, потом вытащила во двор стремянку и развесила их на миртовые деревья.

Потом подчистую срезала все гладиолусы с клумбы и изготовила шестифутовую[31] гирлянду, прикрепив цветы к куску веревки проволокой – мне все время казалось, что я так и не научусь это делать ровно. Когда я спросила Августу, что мне с ней делать, она посоветовала: «Укрась ею тележку». Ну конечно! Почему я сама об этом не подумала?

Потом я откопала в чулане в прихожей рождественские гирлянды – Августа попросила меня навертеть их на кусты у заднего крыльца. И это не говоря уже обо всех удлинителях, которые пришлось туда протянуть.

Пока я трудилась, Зак, сняв рубашку, толкал перед собой газонокосилку. Я поставила под мирты складные столики, так чтобы серпантин реял вокруг и щекотал наши лица, пока мы будем есть. Я старалась не смотреть на Зака, на его плотную кожу, сверкавшую бисеринками пота, на медальон на цепочке, висевший у него на шее, на приспущенные на бедрах шорты, на дорожку волосков, сбегавшую вниз от пупка.

Он по собственному почину выполол заросли сурепки. Махал мотыгой, сердито порыкивая, а я сидела на ступеньках и выковыривала наплывы свечного воска из двух дюжин стеклянных подсвечников. Закрепила в них новые свечи и расставила в траве, под деревьями, в основном в ямках в земле, образовавшихся после прополки.

На заднем крыльце Августа крутила мороженицу. У ее ног лежал моток цепи. Я уставилась на него:

– А это для чего?

– Увидишь, – был ответ.

К шести вечера я совершенно обессилела от всех предпраздничных приготовлений, а сам праздник еще даже не начался. Я закончила последнее дело из своего списка и направлялась в медовый дом, чтобы нарядиться, когда подъехали Джун с Нилом.

Джун принялась вальсировать, выставив руку и давая мне полюбоваться кольцом. Я придирчиво осмотрела его, и, должна признать, Нил превзошел самого себя. Оно было не слишком массивным, просто очень красивым. Бриллиант в зубчатой серебряной оправе.

– Это самое красивое кольцо, какое я только видела, – похвалила я.

Джун так и держала руку перед собой, поворачивая ее то так, то сяк, ловя камнем солнечный свет.

– Думаю, Мэй оно бы тоже понравилось, – сказала она.

Тут подъехала первая партия «дочерей», и Джун прогарцевала к ним, выставляя вперед руку.

Оказавшись внутри медового дома, я приподняла подушку, чтобы убедиться, что фотография моей матери и образок черной Марии по-прежнему там, где я их и оставила. Праздник там или нет, но именно сегодня я добьюсь от Августы правды. От этой мысли меня прошила нервная дрожь. Я села на топчан и почувствовала, как внутри нарастают чувства – давят на грудную клетку.

Направляясь обратно к розовому дому – в чистых шортах и топе, с причесанными волосами, – я остановилась, чтобы охватить все одним взглядом. Августа, Джун, Розалин, Зак, Нил, Отис и все «дочери Марии» стояли на свежескошенной лужайке у складных столов, их смех доносился до меня низким, вибрирующим гулом. На столах вздымались горы еды. Бело-голубой серпантин трепетал по ветру. Рождественские гирлянды сияли разноцветными спиралями вокруг задней веранды, все свечи горели, несмотря на то, что солнце еще не село. Каждая молекула воздуха лучилась красноватым огнем.

Я сказала себе: Я люблю это место всем своим сердцем.

«Дочери» заквохтали надо мной: как приятно я пахну, да какие у меня потрясающие волосы, когда они причесаны. Люнелла предложила:

– Хочешь, я сошью тебе шляпку, Лили?

– Правда?! Ты сошьешь для меня шляпку?

Где я буду красоваться в творении Люнеллы, было тайной и для меня самой, но я все равно ее хотела. Как минимум меня смогут в ней похоронить.

– Конечно, я сделаю тебе шляпку! Я тебе такую шляпку сделаю, закачаешься! Какой цвет предпочитаешь?

Августа, которая нас подслушивала, сказала:

– Голубую! – и подмигнула мне.

Вначале мы ели. К этому времени я успела усвоить, что для «дочерей Марии» еда – главный приоритет. Когда пир завершился, краснота дня уже полиняла и вокруг нас с удобством расположились сумерки. Охлаждая, окрашивая и смягчая вечер пурпурными и иссиня-черными оттенками. Розалин вынесла блюдо с медовыми кексами и выставила его на один из столов.

Августа жестом пригласила нас встать в кружок вокруг стола. Программа Дня Марии была в самом разгаре.

– Это медовые кексы Марии. Кексы для Царицы Небесной, – заговорила Августа.

Она взяла один из них в руку и, отщипнув кусочек, протянула Мейбели, которая стояла в кругу рядом с ней. И сказала:

– Сие есть плоть Благословенной Матери.

Мейбели закрыла глаза, открыла рот, и Августа положила кусочек кекса ей на язык.

Проглотив подношение, Мейбели сделала то же, что и Августа – отщипнула кусочек и дала его своему соседу по кругу; им оказался Нил. Мейбели, в которой было росту всего ничего, понадобилась бы стремянка, чтобы дотянуться до его губ. Нил присел и широко открыл рот.

– Сие есть плоть Матери, – сказала Мейбели и накормила Нила кусочком кекса.

Я действительно почти ничего не знала о католической церкви, но почему-то была уверена, что папа римский хлопнулся бы в обморок, если бы это увидел. А вот брат Джеральд вряд ли. Он не стал бы тратить время на обмороки, сразу затеял бы приготовления к экзорцизму.

Что до меня, я никогда не видела, чтобы взрослые люди кормили друг друга, и наблюдала за этим процессом с ощущением, что вот-вот разревусь. Не знаю, что в нем так меня растрогало, но по какой-то причине это круговое кормление заставило меня проникнуться к миру более добрыми чувствами.

Судьбе было так угодно, чтобы меня кормила Джун. Открыв рот, закрыв глаза в ожидании плоти Марии, я почувствовала, как шепот Джун коснулся моего уха: «Прости, что я была сурова с тобой, когда ты здесь появилась», – а потом сладость меда растеклась по моему рту.

Я жалела, что рядом со мной стоит не Зак – тогда я могла бы положить кекс ему на язык. Я сказала бы: Надеюсь, это смягчит твое отношение к миру. Надеюсь, это подарит тебе чувство нежности. Вместо этого мне пришлось угощать кексом Кресси, которая съела его с закрытыми глазами.

После того как все мы причастились, Зак с Нилом пошли в «залу» и вернулись оттуда, неся Мадонну в Цепях. Отис шел следом за ними, волоча цепь. Они установили статую на красную тележку. Августа наклонилась ко мне:

– Мы будем разыгрывать историю Мадонны в Цепях. Мы отвезем ее в медовый дом и прикуем там на ночь.

Я подумала: Мадонна проведет эту ночь в медовом доме. Со мной.

Пока Августа медленно везла тележку через двор, Зак и Нил придерживали Мадонну, чтобы не упала. Осмелюсь сказать, цветочная гирлянда, которой была оплетена тележка, здорово ее украсила.

Джун несла виолончель, а «дочери» сопровождали тележку, выстроившись цепочкой, держа в руках горящие свечи. Они пели: «Мария, звезда морская. Мария, луна ярчайшая. Мария, соты медовые».

Мы с Розалин шли в арьергарде, тоже держа свечи, пытаясь подпевать с закрытым ртом, поскольку слов не знали. Я прикрыла ладонью пламя своей свечи, чтобы его не задуло ветром.

У двери медового дома Нил и Зак сняли статую с тележки и внесли внутрь. Душечка толкнула локтем Отиса, и он вошел в дом и помог им установить ее между центрифугой и отстойником для меда.

– Отлично, – сказала Августа. – Теперь начнем последнюю часть нашего богослужения. Давайте становитесь полукругом вокруг Мадонны.

Джун заиграла на виолончели мрачную мелодию, а Августа стала пересказывать историю черной Марии от начала до конца. Когда она добралась до той части, где рабы прикасались к красному сердцу и Мадонна наполняла их бесстрашием и планами побега, Джун заиграла громче.

– Богородица стала такой могущественной, – рассказывала Августа, – что хозяин был вынужден посадить ее под арест, приковать в каретном сарае. Ее повергли наземь и заковали в цепи.

– Благословенная, благословенная Мать, – пробормотала Вайолет.

Нил и Отис взяли цепи и начали обматывать Мадонну. Отис так размахивал ими, что казалось, будет чудом, если он никого не зашибет.

Августа тем временем продолжала рассказ:

– Но каждый раз, когда хозяин приковывал Марию в каретном сарае, она разбивала цепи и возвращалась к своим людям.

Августа помолчала. Обошла круг, заглядывая в лицо каждому из нас, задерживая взгляд, словно никуда не спешила.

Потом заговорила громче:

– Что сковано, будет расковано. Что повергнуто, будет поднято. Таково обетование Госпожи нашей.

– Аминь, – отозвался Отис.

Джун заиграла снова, теперь более радостную мелодию – и слава богу! Я смотрела на Марию, с ног до головы опутанную заржавленными цепями. На улице поперек всего неба сверкнула зарница.

Казалось, все погрузились в медитацию… или что они там делали. Глаза были закрыты у всех, кроме Зака. Он смотрел на меня в упор.

Я снова глянула на бедную Марию в оковах. Мне невыносимо было видеть ее такой.

– Это всего лишь инсценировка, – словно прочтя мои мысли, сказала мне Августа. – Чтобы помочь нам помнить. Память – это все.

И все равно сама идея происходящего окутывала меня печалью. Я терпеть не могла вспоминать.

Я повернулась и вышла из медового дома в теплую тишину ночи.

Зак нагнал меня у помидорных грядок. Он взял меня за руку, и мы молча пошли дальше, переступив через стену Мэй, в лес. Цикады сходили с ума, наполняя воздух своими странными песнями. Дважды я вошла лицом в паутину, ощущая тонкие прозрачные нити на коже, и мне это понравилось. Вуаль, сотканная из ночи.

Мне нужна была река. Ее природная дикость. Мне хотелось раздеться догола и позволить воде облизать мою кожу. Сосать речную гальку, как я делала в ту ночь, когда мы с Розалин спали у ручья. Даже смерть Мэй не смогла отвратить меня от этой реки. Река сделала все, что могла, я была уверена в этом, чтобы подарить Мэй мирный уход из жизни. В реке можно умереть, но, может быть, в ней же можно и возродиться, как в гробницах-ульях, о которых рассказывала Августа.

Под деревьями лунная дорожка уходила вниз. Я свернула к воде.

Как умеет сиять в темноте вода! Мы стояли на берегу и смотрели на подвижные пятна света, и водяные звуки разрастались вокруг нас. Мы по-прежнему держались за руки, и я почувствовала, как его пальцы крепче сжали мои.

– Там, где я раньше жила, неподалеку был пруд, – начала я. – Иногда я бегала к нему, чтобы пошлепать босиком по воде. Однажды наткнулась на мальчишек с соседней фермы – они удили рыбу. Всю рыбешку, которую им удавалось поймать, они нанизывали на проволоку. Они поймали меня на берегу, повалили и надели кукан мне на шею, сделав проволочный ошейник слишком узким, чтобы его невозможно было снять через голову. Я кричала: «Дайте мне встать, снимите это с меня!» – но они только смеялись и говорили: «Да что такое, неужто тебе не нравится рыбное ожерелье?»

– Проклятые мальчишки, – пробормотал Зак.

– Несколько рыбок уже уснули, но большинство еще трепыхались, их испуганные глаза смотрели на меня. Я поняла, что, если погрузиться в воду по шею, они смогут дышать. Я зашла в пруд по колено, но потом повернула обратно. Мне было слишком страшно заходить дальше. Наверное, это было хуже всего. Я могла бы спасти их, но не спасла.

– Ты же не могла сидеть в пруду вечно, – сказал Зак.

– Но я могла бы просидеть в нем долго. А я только умоляла их снять с меня кукан. Умоляла. Они говорили мне – заткнись, ты наша держалка для рыбы, и я сидела там, пока все рыбки не умерли у меня на груди. Они потом снились мне целый год. Иногда мне снилось, что меня тоже нацепили на проволоку вместе с ними.

– Мне знакомо это чувство, – сказал он.

Я вгляделась в его глаза так пристально, как могла.

– Этот арест… – Я не знала, как выразить это словами.

– Что – арест? – спросил он.

– Он изменил тебя, верно?

Зак перевел взгляд на воду:

– Иногда, Лили, во мне кипит столько злости, что хочется кого-нибудь убить.

– Мальчишки, надевшие на меня рыбный ошейник, – они тоже так вот злились. Злились на мир, и оттого стали жестокими. Ты должен пообещать мне, Зак, что не будешь таким, как они.

– Я не хочу этого, – сказал он.

– Я тоже.

Он наклонился и поцеловал меня. Поначалу его поцелуй был как крылышки мотылька, легонько мазнувшие меня по губам, потом он разомкнул губы, свои и мои. Я уступила. Он целовал меня нежно, но в то же время голодно, и мне нравился его вкус, запах его кожи, то, как размыкались и смыкались его губы, размыкались и смыкались. Я плыла в реке света. В сопровождении эскорта рыб. Украшенная рыбами. Но как бы прекрасно ни ныло все мое тело, каким бы неистовым ни было биение жизни под моей кожей, я все равно чувствовала, как напротив моего сердца гибнут рыбки.

Когда поцелуй закончился, Зак взглянул на меня пылким взглядом:

– Никто даже не представляет, как усердно я буду учиться в этом году! Я буду помнить о тюремной камере, и это заставит меня зарабатывать такие высокие оценки, каких я никогда не получал. И когда этот год закончится, ничто не помешает мне уехать отсюда и поступить в колледж.

– Я знаю, что ты это сделаешь, – ответила я. – Обязательно.

И это были не просто слова. Я неплохо умею оценивать людей, и я знала твердо, как свершившийся факт, что он станет юристом. Перемены надвигались даже на нашу Южную Каролину, они практически носились в воздухе – и Зак поможет им осуществиться. Он будет одним из барабанщиков свободы, о которых говорил Мартин Лютер Кинг. Вот как я предпочитала думать сейчас о Заке. Как о барабанщике.

Он повернулся ко мне и, переминаясь с ноги на ногу, сказал:

– Я хочу, чтобы ты знала, что я… – Он замолк и поднял взгляд к верхушкам деревьев.

Я шагнула ближе к нему:

– Ты хочешь, чтобы я знала – что?

– Что я… я к тебе неравнодушен. Я постоянно о тебе думаю.

У меня мелькнула мысль сказать, что есть вещи, которых он обо мне не знает, что, возможно, если бы знал, то не был бы ко мне неравнодушен, но я улыбнулась и ответила:

– Я к тебе тоже неравнодушна.

– Сейчас мы не можем быть вместе, Лили, но однажды, после того как я уеду и стану кем-то, я найду тебя, и тогда мы будем вместе.

– Обещаешь?

– Обещаю. – Он снял с шеи свой медальон и надел на меня. – Это чтобы ты не забыла, ладно?

Серебряный прямоугольник скользнул мне под футболку и угнездился, прохладный и надежный, между грудями. Закари Линкольн Тейлор, покоящийся там вместе с моим сердцем.

Входящий в воду по самую мою шею.

Глава двенадцатая

Будь матка сообразительнее, она бы, вероятно, стала безнадежной невротичкой. А так она стеснительна и пуглива – возможно, потому что никогда не покидает улей, но проводит свои дни в темноте, в своего рода вечной ночи, в постоянных родах… Ее истинная роль – не королева, а скорее мать улья, потому ее и называют маткой. И все же есть в этом именовании некая насмешка, поскольку ей не свойственны ни материнские инстинкты, ни способность заботиться о своих отпрысках.

«Королева должна умереть: и другие дела пчел и людей»

Я ждала Августу в ее комнате. Ожидание – о, в этом деле у меня был немалый опыт. Ждать, пока девочки в школе куда-нибудь меня пригласят. Пока Ти-Рэй изменит свое отношение. Пока приедет полиция, чтобы отволочь нас в тюрьму на болотах. Пока моя мать пошлет мне знак любви.

Мы с Заком гуляли, пока «дочери Марии» не завершили обряд в медовом доме. Мы помогли им прибраться во дворе, я составляла тарелки и чашки, а Зак складывал столики. Улыбающаяся Куини спросила:

– Как так получилось, что вы двое ушли до того, как мы закончили?

– Это тянулось слишком долго, – ответил Зак.

– Ах, вот в чем дело! – протянула она, дразнясь, и Кресси хихикнула.

Когда Зак уехал, я прошмыгнула обратно в медовый дом и достала из-под подушки фотографию матери и образок черной Марии. Сжимая их в руках, пробралась мимо «дочерей», домывавших посуду на кухне. Они окликнули меня:

– Куда собралась, Лили?

Мне не хотелось показаться невежливой, но я вдруг обнаружила, что не могу ответить, не могу выговорить ни слова праздной болтовни. Я хотела узнать о своей матери. Больше меня ничто не заботило.

Я прошла прямиком в комнату Августы, комнату, наполненную запахом свечного воска. Включила лампу, села на кедровый сундук в изножье ее кровати и принялась сплетать и расплетать руки – раз восемь-десять подряд. Они были холодные, влажные и словно обладали собственным разумом. Им хотелось суетиться и щелкать суставами. В конце концов я засунула их под бедра.

Единственный раз я была в комнате Августы, когда потеряла сознание во время встречи «дочерей Марии» и очнулась на ее кровати. Должно быть, я тогда была слишком не в себе, чтобы толком рассмотреть ее, потому что сейчас все здесь было мне внове. По этой комнате можно было бродить часами, как на экскурсии в музее, рассматривая ее вещи.

Начать с того, что все здесь было голубым. Покрывало, занавески, ковер, обивка кресла, абажуры. Однако не думайте, что это выглядело однообразно. Голубого здесь было десять разных оттенков. Небесный, озерный, матросский, аквамариновый – на любой вкус. У меня возникло ощущение, что я плаваю в океане с аквалангом.

На трюмо, куда менее интересные люди поставили бы шкатулку с украшениями или фотографию в рамке, у Августы стоял перевернутый аквариум с огромным куском сот внутри. Мед вытек и образовал лужицы на подносе под стеклянным куполом.

На тумбочках стояли свечи, оплывшие в бронзовые подсвечники. Интересно, не те ли, которые отливала я сама? Может быть, это я помогала освещать комнату Августы, когда в ней было темно – мысль об этом вызвала во мне легкий трепет.

Я подошла к книжной полке и стала рассматривать аккуратно расставленные на ней книги. «Передовой язык пчеловодства», «Научное обустройство пасек», «Опыление с помощью пчел», «Мифы и легенды рыцарской эпохи» Булфинча, «Мифы Древней Греции», «Производство меда», «Мировые легенды о пчелах», «Мария в веках». Я сняла с полки последнюю и раскрыла, положив на колени, листая страницы. Иногда Мария была брюнеткой с карими глазами, иногда голубоглазой блондинкой, но неизменно оставалась чудесной. Она выглядела как участница конкурса красоты «Мисс Америка». Как «мисс Миссисипи». Обычно как раз девушки из Миссисипи на таких конкурсах и побеждают. Мне вдруг ужасно захотелось увидеть Марию в купальнике и туфлях на каблуке – до ее беременности, конечно же.

Однако большим потрясением стали для меня все изображения Марии, на которых архангел Гавриил вручал ей лилию. На каждой картине, каждой иконе, где он являлся, чтобы объявить ей, что у нее будет лучший на свете ребенок, хоть она еще и не замужем, архангел протягивал ей большую белую лилию. Словно награду в утешение за все сплетни, героиней которых ей предстояло стать. Я закрыла книгу и поставила ее обратно на полку.

Ветерок влетал в открытое окно и гулял по комнате. Я подошла к окну и стала смотреть на темную кайму деревьев на краю леса, на полумесяц, похожий на золотую монету, вставленную в прорезь, готовую вот-вот со звоном провалиться в небо. Сквозь оконную сетку просачивались голоса. Женские голоса. Они взлетали щебетом и таяли вдали. «Дочери» разъезжались. Я наматывала волосы на пальцы, кругами ходила вокруг коврика, как кружит собака, прежде чем улечься на пол.

Я думала о фильмах про тюрьму, в которых заключенному – разумеется, невинно осужденному – предстоит казнь на электрическом стуле, и камера переключается с бедняги, потеющего в своей тюремной камере, на циферблат часов, где стрелка подползает к двенадцати.

Я снова села на кедровый сундук.

Раздались шаги по половицам коридора – размеренные, неторопливые. Шаги Августы. Я села ровнее, выпрямилась, мое сердце забилось так сильно, что я слышала стук крови в ушах. Войдя в комнату, она сказала:

– Я так и думала, что найду тебя здесь.

У меня возникло желание метнуться и проскочить мимо нее в дверь, выпрыгнуть из окна. Ты не обязана это делать, сказала я себе, но изнутри меня поднималось желание. Я должна была знать.

– Помнишь, когда… – начала я. Мой голос был едва громче шепота. Я откашлялась и начала снова: – Помнишь, ты сказала, что нам следует поговорить?

Она закрыла дверь. С таким особым, окончательным звуком. Пути назад нет, говорил он. Вот и все, говорил он.

– Помню, и очень хорошо.

Я выложила на сундук фотографию матери.

Августа подошла и взяла ее в руки.

– Ты просто ее копия.

Она перевела на меня глаза – большие, мерцающие, с медным огнем внутри. Мне вдруг захотелось хоть разок взглянуть на мир этими глазами.

– Это моя мать, – сказала я.

– Я знаю, золотко. Твоей матерью была Дебора Фонтанель Оуэнс.

Я смотрела на нее и моргала. Она шагнула ко мне, и желтый свет лампы покрыл ее очки золотой амальгамой, так что я больше не могла разглядеть ее глаз. Тогда я сменила позу, чтобы видеть их лучше.

Она подтащила стул от трюмо к сундуку и села лицом ко мне.

– Я так рада, что мы наконец обо всем этом поговорим!

Я чувствовала, как она легонько касается меня коленом. Прошла целая минута, а ни одна из нас еще не сказала ни слова. Она держала фотографию в руках, и я понимала, что она ждет, пока я нарушу молчание.

– Ты знала, кто моя мать, – сказала я, сама не понимая, что ощущаю – то ли гнев, то ли предательство, то ли попросту удивление.

Она положила свою руку на мою и чуть погладила кожу.

– В первый же день, когда ты пришла сюда, я лишь посмотрела на тебя – и увидела Дебору, когда она была в твоем возрасте. Я знала, что у Деборы есть дочь, но подумала – нет, быть такого не может. Поверить, что дочь Деборы явится в мою гостиную – это было слишком. Потом ты сказала, что тебя зовут Лили, и в эту же секунду я поняла, кто ты.

Наверное, мне следовало этого ожидать. Я почувствовала, что в горле собираются слезы, хоть и сама не понимала почему.

– Но… но… ты же ничего не сказала! Как так получилось, что ты мне не сказала?

– Ты была не готова узнать о ней. Я не хотела рисковать. Не хотела, чтобы ты снова сбежала. Я хотела, чтобы ты почувствовала под ногами твердую почву, укрепила вначале свое сердце. Всему свое время, Лили. Нужно знать, когда настаивать, а когда сохранять спокойствие, когда позволять всему идти своим чередом. Вот что я пыталась сделать.

Стало так тихо… Как я могла на нее злиться? Я ведь поступила точно так же. Утаила от нее то, что знала, а ведь мои резоны и близко не были так благородны, как ее.

– Мне Мэй сказала, – выдавила я.

– Что именно тебе сказала Мэй?

– Я увидела, как она выкладывает для тараканов дорожку из крошек печенья и маршмеллоу. Однажды отец сказал, что моя мать делала то же самое. Я рассудила, что она научилась этому от Мэй. И тогда я спросила Мэй: «Ты когда-нибудь знала Дебору Фонтанель?» – и она ответила, что знала, что Дебора жила в медовом доме.

Августа покачала головой:

– Боже милостивый, сколько же всего предстоит рассказать! Помнишь, я говорила тебе, что была домработницей в Ричмонде до того, как нашла место учительницы? Так вот, я работала в доме твоей матери.

Дом моей матери. Странно было думать о ней как о человеке, у которого была своя крыша над головой. Как о человеке, который лежал на постели, ел еду за столом, принимал ванны.

– Ты знала ее, когда она была маленькой?

– Тогда я заботилась о ней, – ответила Августа. – Гладила ее платьица и собирала ей школьные обеды в бумажные пакеты. Она обожала арахисовую пасту. Больше ей ничего и не надо было. Арахисовая паста – с понедельника по пятницу.

Я выдохнула, осознав, что все это время задерживала дыхание.

– А что еще она любила?

– Она любила своих кукол. Устраивала для них чаепития в саду, и я готовила крошечные сэндвичи. – Августа помолчала, вспоминая. – А вот домашние задания она не любила. Мне приходилось постоянно присматривать, чтобы она их сделала. Гоняться за ней, заставляя зубрить правописание. Однажды она забралась на дерево и пряталась там, чтобы не учить наизусть стихотворение Роберта Фроста. Я нашла ее, забралась к ней вместе с книгой и не позволяла слезть до тех пор, пока она не смогла прочесть его целиком наизусть.

Закрыв глаза, я видела мать рядом с Августой на ветвях дерева, пересказывающую строчку за строчкой «Остановившись у леса снежным вечером», стихотворение, которое мне самой тоже пришлось учить наизусть. Я опустила голову, зажмурилась.

– Лили, прежде чем мы продолжим говорить о твоей матери, я хочу узнать, как ты сюда попала. Расскажешь мне?

Я открыла глаза и кивнула.

– Ты сказала, что твой отец умер.

Я покосилась на ее руку, по-прежнему лежавшую поверх моей, боясь, что она может ее убрать.

– Я это выдумала, – призналась я. – На самом деле он не умер.

Он только заслуживает смерти.

– Терренс Рэй, – произнесла она.

– Ты и отца моего знаешь?

– Нет, с ним я никогда не встречалась, только слышала о нем от Деборы.

– Я зову его Ти-Рэем.

– Не папой?

– Да какой из него папа…

– Что ты имеешь в виду?

– Он постоянно орет.

– На тебя?

– На всех на свете. Но я не поэтому сбежала.

– Тогда почему, Лили?

– Ти-Рэй… он сказал, что моя мать…

Слезы хлынули градом, и слова вылетали из меня – тонкие, высокие, неузнаваемые.

– Он сказал, что она меня бросила! Что она бросила нас обоих и сбежала.

В моей груди разбилась стеклянная стена, стена, о существовании которой я и не догадывалась.

Августа сдвинулась на край своего кресла и раскрыла объятия – так, как раскрыла их Джун в тот день, когда они нашли предсмертное письмо Мэй. Я подалась к ней, почувствовала, как ее руки сомкнулись вокруг меня. Есть на свете одна вещь, прекрасная настолько, что у меня нет слов, чтобы описать ее: это когда Августа тебя обнимает.

Я так тесно прижалась к ней, что грудью чувствовала ее сердце – маленький пульсирующий комочек. Ее ладони гладили мою спину. Она не говорила: Ну-ну, довольно, хватит плакать, все будет хорошо, – все те слова, которые автоматически твердят люди, когда хотят, чтобы ты заткнулась. Она говорила:

– Это больно, я знаю. Выпусти это. Просто выпусти.

Что я и делала. Прижавшись губами к ее платью. Казалось, я вытащила наверх всю боль, скопившуюся во мне за жизнь, и вывалила ее в грудь Августы, выдохнула ее силой своего рта, а она и не поморщилась.

Я всю ее промочила слезами. Хлопок ее платья вокруг ворота прилип к коже. В намокших местах сквозь ткань просвечивала темнота ее тела. Она была как губка, впитывавшая то, что больше не могла сдержать я.

Ее ладони грели мне спину, и каждый раз, прерываясь, чтобы шмыгнуть носом и сделать вдох, я слышала ее дыхание. Ровное и спокойное. Вдох и выдох. Пока иссякал поток моих слез, я позволяла ее дыханию укачивать меня.

Наконец я отстранилась и посмотрела на нее, оглушенная мощью этого извержения. Она провела пальцем по моему носу и улыбнулась – такой печальной улыбкой.

– Прости меня, – покаялась я.

– Не извиняйся, – ответила она.

Августа подошла к комоду и вынула из верхнего ящика белый носовой платок. Он был сложен, отглажен; на лицевой стороне серебристыми нитками была вышита монограмма – А. Б. Августа нежно отерла мне лицо.

– Я хочу, чтобы ты знала, – начала я. – Я не поверила Ти-Рэю, когда он мне это сказал. Она ни за что бы вот так меня не бросила. Я хотела узнать о ней и доказать, что он неправ.

Я смотрела на Августу. Она провела рукой по очкам и сжала пальцами переносицу.

– И это заставило тебя бежать?

Я кивнула и добавила:

– К тому же мы с Розалин попали в беду в городе, и я знала, что если не сбегу, то Ти-Рэй прибьет меня до полусмерти, а мне ужасно надоело, что меня бьют до полусмерти.

– В какую беду?

Продолжать мне не хотелось. Я отвела взгляд и уставилась в пол.

– Ты говоришь о том, как у Розалин появились синяки и рана на голове?

– Она только всего и хотела, что зарегистрироваться для голосования.

Августа прищурилась, пытаясь понять.

– Ладно, а теперь давай начни сначала. Хорошо? Просто не торопись и расскажи мне, что случилось.

Я как могла рассказала ей все неприятные подробности, стараясь ничего не упустить: как Розалин тренировалась писать свое имя, как трое мужчин ее дразнили, как она вылила табачную жижу на их ботинки.

– Полицейский отвез нас в тюрьму, – сказала я и поняла, как странно звучат эти слова даже для моего собственного слуха. Могу представить, что о них подумала Августа.

– В тюрьму? – переспросила она, ссутулившись. Казалось, все кости в ее теле размякли. – Они посадили вас в тюрьму? А в чем обвинили?

– Полицейский сказал, что Розалин напала на тех мужчин. Но я там была, и она только защищалась. Вот и все.

Августа сжала зубы, ее спина выпрямилась и закаменела.

– Как долго вы там пробыли?

– Я недолго. Приехал Ти-Рэй и забрал меня, но Розалин они не хотели отпускать, а потом вернулись те мужчины и избили ее.

– Матерь Божья, – пробормотала Августа.

Эти слова повисли над нами. Я подумала о духе Марии, скрытом во всем. Ее сердце – красная чаша страсти, прячущаяся в самых обыденных вещах. Разве не это говорила Августа? Оно здесь, везде, но скрыто.

– И как ей удалось выбраться?

Надо просто поглубже вдохнуть и сказать…

– Я пришла в больницу, куда ее отвезли, чтобы наложить швы, и… и вывела ее в обход полицейского.

– Матерь Божия, – повторила она. Встала и сделала круг по комнате.

– Я бы не стала этого делать, – продолжала я, – вот только Ти-Рэй сказал, что мужчина, избивший Розалин, был самым что ни на есть жутким ненавистником цветных, и он вполне мог вернуться и убить ее. Я не могла оставить там Розалин.

Это было очень страшно, рассы́пать по всей комнате свои тайны – словно мусоровоз, который поднял кузов и вывалил свое ужасное содержимое на землю, – а ей теперь разбирайся. Но больше всего пугало меня не это. А то, как Августа осела в свое кресло и стала смотреть в окно поверх моей головы, в пустоту, в липкий жаркий воздух, и мысли ее были для меня тайной, и от этого я нервничала.

Меня бросило в жар.

– Я не хочу быть плохой, – сказала я и уставилась на свои руки, сложенные вместе, точно в молитве. – Только, кажется, ничего не могу с этим поделать.

Казалось бы, я уже давно должна была выплакаться до донышка, но вдоль век снова стали копиться слезы.

– Я все делаю не так! Вру все время. Не тебе. Ну, и тебе тоже… но по веским причинам. И ненавижу людей. Не только Ти-Рэя – многих. Девчонок в школе, а ведь они ничего такого не делают, просто игнорируют меня! Ненавижу Уиллифред Марчант, поэтессу из Тибурона, а ведь я ее даже не знаю! Иногда ненавижу Розалин, потому что она меня позорит. А сначала, когда только пришла сюда, ненавидела Джун.

И вот – наводнение безмолвия. Оно поднялось волной; я слышала рев в голове, ливень в ушах.

Посмотри на меня. Снова положи ладонь на мою руку. Скажи что-нибудь.

К этому моменту из носа у меня текло так же, как из глаз. Я шмыгала носом, вытирала щеки, не способная остановить себя, не дать своему рту выплевывать все ужасные вещи, которые я могла сказать о себе. И когда я закончу… если она сможет любить меня после этого, если она сможет сказать: Лили, ты все равно особенный цветочек, посаженный в землю, – тогда, может быть, я смогу смотреть в зеркала в ее «зале» и видеть реку, сверкающую в моих глазах, текущую вопреки всему, что в ней умерло.

– Но это еще так, цветочки, – сказала я.

Вскочила на ноги: мне нужно было куда-то идти, бежать, вот только некуда было. Мы были на острове. На плавучем голубом острове в розовом доме, где я вывалила всю свою подноготную, а потом стала надеяться, что меня не столкнут в море ждать наказания.

– Я…

Августа смотрела на меня. Ждала. Я не знала, смогу ли это сказать.

– Это из-за меня она умерла. Я… я убила ее.

Я всхлипнула и рухнула прямо на ковер, на колени. Я впервые сказала эти слова другому человеку, и звучание их вскрыло мое сердце.

Вероятно, раз или два за всю жизнь человеку случается услышать голос, исходящий из центра вещей, темный шепчущий дух. У него лезвия вместо губ, и он не остановится, пока не поведает тайну, лежащую в основе всего. Стоя на коленях на полу, не в силах унять дрожь, я слышала его явственно. Он говорил: Тебя нельзя любить, Лили Оуэнс. Нельзя любить. Кто мог бы полюбить тебя? Кто во всем этом мире смог бы хоть когда-нибудь полюбить тебя?

Я опустилась еще ниже, на пятки, осознавая, что бормочу эти слова вслух: «Меня нельзя любить». Подняв взгляд, я увидела пылинки, плывущие в свете лампы, Августу, которая стояла и смотрела на меня. Я думала, что она поможет мне встать, но она вместо этого опустилась на колени рядом со мной и убрала волосы с моего лица.

– Ох, Лили, – проговорила она. – Дитя…

– Я нечаянно убила ее, – сказала я, глядя прямо ей в глаза.

– А теперь послушай меня, – сказала Августа, приподнимая мой подбородок, приближая мое лицо к своему. – Это ужасно, ужасно, что тебе приходится с этим жить! Но тебя можно любить. Даже если ты нечаянно убила ее, ты все равно самая милая, самая очаровательная девочка, какую я знаю. И ведь Розалин любит тебя. Мэй любила тебя. Не нужно быть волшебницей, чтобы понять, что Зак любит тебя. И «дочери Марии», все до одной, любят тебя. И Джун, вопреки своему характеру, тоже тебя любит. Просто ей потребовалось больше времени, потому что она так часто злилась на твою мать.

– Она злилась на мою мать? Но почему? – спросила я, сознавая теперь, что Джун, должно быть, тоже все это время знала, кто я такая.

– Ой, это сложный вопрос, как раз в духе Джун. Она никак не могла пережить то, что мне пришлось работать в доме твоей матери. – Августа покачала головой. – Я знаю, это несправедливо, но она ополчилась на Дебору, а потом и на тебя. Но даже Джун полюбила тебя, правда ведь?

– Наверное, – пробормотала я.

– Однако самое главное – и я хочу, чтобы ты это знала – это что я тебя люблю. Так же, как любила твою мать.

Августа поднялась на ноги, но я осталась сидеть, где сидела, удерживая ее слова внутри.

– Дай мне руку, – сказала она, протягивая мне ладонь.

Поднимаясь, я ощутила легкое головокружение, как бывает, когда встаешь слишком быстро.

Вся эта любовь, изливающаяся на меня. Я не знала, что с ней делать.

Мне хотелось сказать: Я тоже тебя люблю. Я люблю вас всех. Это чувство росло во мне, как ветряной столб, но когда оно добралось до моего рта, у него не оказалось голоса, не нашлось слов. Только много-много воздуха и тоски.

– Нам обеим нужна небольшая передышка, – заявила Августа и пошла в сторону кухни.

Августа налила нам по стакану охлажденной воды из холодильника. Мы взяли их с собой на заднюю веранду и сели на диван-качели, большими глотками прихлебывая прохладу и слушая поскрипывание цепей. Удивительно, насколько успокаивающим был этот звук. Мы не стали включать верхний свет, и это тоже успокаивало – просто сидеть в темноте.

Через пару минут Августа спросила:

– Вот чего я не могу понять, Лили… как ты поняла, что надо прийти сюда?

Я вытащила из кармана образок черной Марии и протянула ей.

– Это принадлежало моей матери, – сказала я. – Я нашла его на чердаке, тогда же, когда нашла фотографию.

– О господи! – ахнула она, прижимая руку ко рту. – Я подарила его твоей матери незадолго до ее смерти!

Она поставила стакан на пол и начала расхаживать по веранде. Я не знала, стоит ли продолжать, и сидела, ожидая, скажет ли Августа что-нибудь, но она молчала, и тогда я встала и подошла к ней. Ее губы были плотно сжаты, глаза вглядывались в ночь. Образок она сжимала в руке, опустив ее вдоль тела.

Прошла целая минута, прежде чем она подняла ее, и мы обе стали смотреть на него.

– Здесь на обороте написано «Тибурон, Ю. К.», – сказала я.

Августа перевернула образок.

– Должно быть, это Дебора написала, – по ее лицу скользнула тень улыбки. – Это так похоже на нее. У нее был альбом, полный фотографий, и на обороте каждой из них она обозначала место, где сделан снимок, даже если это был ее собственный дом.

Она вернула мне образок. Я смотрела на него, водя пальцем по надписи «Тибурон».

– Кто бы мог подумать! – задумчиво проговорила Августа.

Мы вернулись к качелям, сели и стали тихонько раскачиваться, слегка отталкиваясь от пола ногами. Августа смотрела прямо перед собой. Лямка платья сползла с ее плеча, но она даже не заметила этого.

Джун всегда говорила, что большинство людей любят откусить больший кусок, чем могут проглотить, но Августа, так скажем, проглатывала больше, чем откусывала. Джун нравилось поддразнивать Августу из-за ее задумчивости, из-за того, что вот она разговаривает с собеседником, а в следующий миг ускользает в какой-то уединенный мирок, где снова и снова прокручивает свои мысли, переваривая то, чем подавились бы многие. Мне хотелось попросить: Научи меня это делать. Покажи мне, как во всем этом разобраться.

Над деревьями прокатился рокот грома. Я подумала о том, как моя мать устраивала чаепития для кукол, подносила крохотные сэндвичи к кукольным ротикам, и эта мысль окатила меня печалью. Может быть, потому что мне бы очень хотелось присутствовать на таком чаепитии. Может быть, потому что все эти сэндвичи наверняка были с арахисовой пастой, любимым лакомством моей матери, а мне она даже не особенно нравилась. Мне вспомнилось, как Августа заставляла ее заучивать стихотворение, и стало интересно, помнила ли она его после того, как вышла замуж. Лежала ли она в постели, слушая храп Ти-Рэя и мысленно пересказывая эти строки в попытках уснуть и всем сердцем жалея, что не может сбежать куда-нибудь вместе с Робертом Фростом?

Я покосилась на Августу. Заставила себя мысленно вернуться к тому моменту в ее спальне, когда я признавалась ей в худших поступках, какие только может совершить человек. Выслушав все это, она сказала: Я люблю тебя. Так же, как любила твою мать.

– Что ж, ладно, – сказала Августа так, словно мы и не переставали разговаривать. – Этот образок объясняет, как ты попала в Тибурон. Но как, скажи на милость, ты нашла меня?

– А, ну, это просто, – махнула я рукой. – Мы и пробыли-то в городе всего ничего, когда я заметила твой мед «Черная Мадонна», а на нем была такая же картинка, как и та, что принадлежала моей матери. Черная Мадонна из Брезничара в Богемии.

– Как ты хорошо это выговорила, – похвалила меня Августа.

– Я тренировалась.

– Где ты увидела мед?

– Я была в магазине Фрогмора Стю на краю города. Спросила продавца в галстуке-бабочке, откуда он его взял. Он и подсказал мне, где ты живешь.

– Должно быть, это был мистер Грейди. – Она покачала головой. – Клянусь, это наводит меня на мысль, что тебе было суждено найти нас.

Мне действительно было так суждено, я в этом и не сомневалась. Знать бы еще, чем всему этому суждено закончиться. Я посмотрела на наши бедра: теперь мы обе сидели рядом, положив руки на колени и раскрыв ладони, словно ожидая, что в них упадет что-то с неба.

– Почему бы нам не поговорить еще о твоей матери? – предложила она.

Я кивнула. Все кости в моем теле трещали от нестерпимой потребности говорить о ней.

– В любой момент, когда тебе нужно будет остановиться и сделать перерыв, просто скажи мне, – напомнила Августа.

– Ладно, – сказала я.

Что сейчас будет, я не могла даже представить. Что-то такое, что требует перерывов. Перерывов для чего? Чтобы я могла сплясать от радости? Чтобы она могла привести меня в сознание после того, как я свалюсь в обморок? Или перерывы нужны для того, чтобы я смогла до конца впитать в себя дурные новости?

Где-то далеко залаяла собака. Августа дождалась, пока она затихнет, потом заговорила:

– Я начала работать у матери Деборы в тысяча девятьсот тридцать первом году. Деборе было четыре года. Милейший ребенок, но хлопотный. В смысле, хлопот с ней был полон рот. К примеру, она ходила во сне. Однажды ночью выбралась из дома и вскарабкалась по лестнице, которую кровельщики оставили прислоненной к крыше. Сомнамбулизм Деборы едва не свел ее мать с ума, – рассмеялась Августа. – А еще у твоей матери была воображаемая подружка. У тебя когда-нибудь была такая?

Я помотала головой.

– Она называла ее Тика-Ти, – продолжала Августа. – Разговаривала с ней вслух, словно та стояла прямо перед нами, и если я забывала, накрывая на стол, подать порцию и для Тика-Ти, Дебора закатывала истерику. Однако порой я ставила для нее прибор, а она говорила: «Что это ты делаешь? Тика-Ти здесь нет. Она уехала сниматься в кино». Твоя мать обожала Ширли Темпл.

– Тика-Ти, – повторила я, смакуя это прозвище на языке.

– Эта Тика-Ти была что-то с чем-то, – кивнула Августа. – Все, с чем у Деборы были трудности, Тика-Ти делала идеально. Тика-Ти получала по сто баллов за школьные работы, ее награждали золотыми звездами в воскресной школе, она всегда заправляла свою постель, мыла за собой посуду. Знакомые говорили твоей бабушке – ее звали Сара, – что она должна отвезти Дебору к доктору из Ричмонда, специализировавшемуся на детях с проблемами. Но я сказала ей: «Не волнуйтесь. Она просто по-своему прорабатывает разные трудности. Настанет время – и она перерастет Тика-Ти». Так и случилось.

Из какого леса я вылезла, что даже не знала о воображаемых друзьях? Смысл их существования был мне ясен. Потерянная часть твоего существа делает шаг вперед и напоминает тебе, кем ты сможешь быть, если приложишь чуточку усилий.

– Кажется, мы с моей матерью совсем не похожи, – сказала я.

– Похожи, да еще как. У нее в характере была та же особенность, что и у тебя. Она могла вдруг взять и сотворить что-нибудь такое, что и не снилось другим девочкам.

– Например, что?

Августа глянула поверх моего плеча и улыбнулась.

– Однажды она сбежала из дома. Даже не помню, что ее тогда расстроило. Мы искали ее дотемна. И нашли в дренажной канаве, свернувшуюся клубком и крепко спящую.

Собака залаяла снова, и Августа умолкла. Мы слушали этот лай словно серенаду. Я сидела с закрытыми глазами, пытаясь представить свою мать спящей в канаве.

Через некоторое время я спросила:

– А ты долго работала у… моей бабушки?

– Да, довольно долго. Больше девяти лет. Пока не получила учительское место, о котором тебе рассказывала. Однако и после моего ухода мы поддерживали контакт.

– Готова поспорить, они здорово огорчились, когда ты решила переехать сюда, в Южную Каролину.

– Бедняжка Дебора плакала навзрыд. К тому времени ей исполнилось девятнадцать, но она плакала так, будто ей по-прежнему шесть.

Качели перестали качаться и остановились, но ни одна из нас не подумала раскачать их снова.

– Как моя мать оказалась здесь?

– Я прожила в этих местах уже два года, – стала рассказывать Августа. – Основала свой медовый бизнес, а Джун преподавала в школе. И тут Дебора позвонила мне по междугородной связи. Она рыдала, говорила, что ее мать умерла. «У меня никого не осталось, кроме тебя», – повторяла она снова и снова.

– А как же ее отец? Где он был?

– Ох, мистер Фонтанель умер, когда она была совсем крохой. Я его никогда не видела.

– И тогда она переехала сюда, чтобы быть с тобой?

– У Деборы была школьная подруга, которая как раз переехала в Сильван. Она убедила Дебору, что в этом городке хорошо жить. Рассказывала ей, что работу там найти легко и есть интересные мужчины, возвращающиеся с войны. И Дебора решилась на переезд. Однако, я думаю, это решение не в последнюю очередь было связано со мной. Думаю, она хотела, чтобы я была поблизости.

Картина начинала проясняться.

– Моя мать приехала в Сильван, – сказала я, – познакомилась с Ти-Рэем, и они поженились.

– Верно, – кивнула Августа.

Когда мы только вышли на веранду, небо было усыпано звездами, Млечный Путь сиял, как настоящая дорога, по которой можно пройти и найти мою мать, стоящую в конце, уперев руки в бедра. Но теперь влажный туман заволок двор и поднялся выше веранды. Еще минута – и из него заморосил дождик.

Я сказала:

– А вот чего я никак не пойму – это почему она вышла замуж за него.

– Не думаю, что твой отец всегда был таким, какой он сейчас. Дебора мне о нем рассказывала. Ей нравилось, что у него были военные награды. Он был храбрецом – так она думала. Говорила, что он обращался с ней как с принцессой.

Я едва не рассмеялась ей в лицо.

– Могу сразу тебе сказать, это точно не тот Терренс Рэй!

– Знаешь, Лили, иногда люди с течением времени сильно меняются – до неузнаваемости. Я не сомневаюсь, что он поначалу любил твою мать. Более того, я думаю, он перед ней преклонялся. И твоя мать этим упивалась. Как и многие молодые женщины, она позволила себе увлечься романтикой. Но примерно через полгода романтика начала выветриваться. В одном из своих писем она писала, что у Терренса Рэя грязь под ногтями, это я точно помню. Потом написала, что не уверена, что сможет жить не в городе, а на ферме, и всякое такое. Когда он сделал ей предложение, она ему отказала.

– Но ведь она же вышла за него замуж, – возразила я, искренне не понимая.

– Потом она передумала и сказала «да».

– Почему? – спросила я. – Если любовь ушла, почему она вышла за него?

Августа обхватила ладонью мой затылок и пригладила пальцами волосы.

– Я долго думала, стоит ли об этом тебе говорить, но, может быть, это поможет тебе понять все случившееся намного лучше. Золотко, Дебора была беременна, вот почему.

Я так и знала, что она это скажет, но ее слова все равно рухнули на меня ударом кувалды.

– Она была беременна мной? – Мой голос, произносивший эти слова, звучал устало. Жизнь моей матери оказалась слишком тяжела для меня.

– Верно, беременна тобой. Они с Терренсом Рэем поженились на Рождество. Она позвонила, чтобы сообщить мне об этом.

Нежеланная, подумала я. Я была нежеланным ребенком.

Мало того, моя мать попала в ловушку брака с Ти-Рэем из-за меня. Я порадовалась, что вокруг темно, и Августа не может увидеть моего лица, не может увидеть, как его перекосило. Вот так думаешь, что хочешь что-то узнать, а когда узнаешь, хочешь уже только одного – стереть это из своего разума. Отныне и впредь, когда меня будут спрашивать, кем я хочу быть, когда вырасту, буду говорить: Девушкой, потерявшей память.

Я слушала шелест дождя. Водяная взвесь подплывала и оседала дымкой на моих щеках, пока я старательно считала на пальцах.

– Я родилась через семь месяцев после того, как они поженились.

– Она позвонила мне сразу после твоего рождения. Сказала, ты такая красавица, что ей больно на тебя смотреть.

От этих слов мои собственные глаза защипало, словно в них налетело песка. Может быть, мать все же ворковала надо мной. Смешно и стыдно сюсюкала. Закручивала мои младенческие волосенки на макушке, точно верхушку мороженого в рожке. Украшала их розовыми бантиками. Пусть она не планировала меня рожать, но это еще не значило, что она меня не любила.

Августа продолжала рассказывать, а я снова погрузилась в привычную историю, которую всегда рассказывала сама себе, историю о том, что мать безумно меня любила. Я привязалась к этой истории, как золотая рыбка к своему круглому аквариуму, словно кроме этого мирка на свете ничего и нет. Покинуть его для меня было смерти подобно.

Я сидела, ссутулив плечи, глядя в пол. Не стану даже мысленно повторять слово «нежеланная».

– Ты как, в порядке? – спросила Августа. – Хочешь сейчас лечь в постель, а об остальном поговорить завтра утром? Говорят, утро вечера мудренее.

– Нет! – сорвалось с моих губ. – Все в порядке, честно, – сказала я, пытаясь придать голосу непринужденность. – Мне бы только попить еще.

Августа взяла мой опустевший стакан и ушла в кухню, по дороге дважды оглянувшись. Когда она вернулась с водой, на сгибе локтя у нее висел красный зонтик.

– Скоро я провожу тебя в медовый дом, – твердо сказала она.

Когда я начала пить, стакан дрожал у меня в руке, а вода никак не желала глотаться. Звук глотков был таким громким, что на несколько секунд заглушил шум дождя.

– Ты уверена, что не хочешь сейчас пойти лечь? – снова спросила Августа.

– Уверена. Мне нужно знать…

– Что тебе нужно знать, Лили?

– Все, – выдохнула я.

Августа, смирившись, устроилась рядом со мной на качелях.

– Что ж, ладно, – сказала она. – Ладно…

– Я знаю, что она вышла за него замуж только из-за меня, но как ты думаешь, она была хоть немножечко счастлива? – спросила я.

– Думаю, какое-то время была. Она пыталась, я знаю. Я получила от нее около десятка писем, по крайней мере столько же раз она звонила – за первую пару лет, и я видела, что она старается. В основном она писала о тебе, о том, как ты учишься сидеть, делаешь первые шаги, играешь в куличики. Но потом ее письма стали приходить все реже и реже, а когда приходили, я чувствовала, что она несчастлива. Однажды она позвонила мне. Это было то ли в конце августа, то ли в начале сентября – я хорошо помню, потому что незадолго до ее звонка мы праздновали День Марии. Она сказала, что уходит от Ти-Рэя, что ей надо уйти из дома. Она хотела узнать, можно ли пожить у нас пару месяцев, пока она не разберется, куда ей двигаться дальше. Конечно, сказала я, можно. Когда я встретила ее на автобусной станции, она была сама на себя не похожа. Страшно исхудала, под глазами черные круги…

Внутри у меня все медленно перевернулось. Я понимала, что мы подобрались к тому месту в этой истории, которое страшило меня больше всего. Я задышала часто-часто.

– Я же была с ней, когда ты встречала ее на автобусной станции. Она привезла меня с собой, правда?

Августа наклонилась и прошептала мне на ухо:

– Нет, золотко, она приехала одна.

Я осознала, что прокусила щеку изнутри. От привкуса крови немедленно захотелось сплюнуть, но я не стала – проглотила солоноватую слюну.

– Почему? – спросила я. – Почему она не привезла меня?

– Все, что я знаю, Лили, – это что она была подавлена, словно распадалась на части. В тот день, когда она ушла из дома, ничего необычного не случилось. Она просто проснулась и поняла, что больше не может там находиться. Она позвонила женщине с соседней фермы, попросила ее посидеть с тобой, взяла грузовик Терренса Рэя и поехала на автобусную станцию. Все время, пока она не приехала, я думала, что она привезет тебя с собой.

Качели скрипели, мы сидели там, вдыхая запах теплого дождя, влажного дерева, прелой травы. Моя мать меня бросила.

– Я ее ненавижу, – сказала я.

Мне хотелось выкрикнуть эти слова как можно громче, но они прозвучали неестественно спокойно, сказанные низким, хриплым голосом, напоминавшим треск и шорох шин машины, медленно едущей по гравию.

– Ну-ну, перестань, Лили…

– Правда, я ее ненавижу. Она была совсем не такой, какой я ее себе представляла.

Я всю жизнь воображала, как она меня любила, какой образцовой матерью была. И все это было ложью. Я придумала ее – всю целиком.

– Ей легко было бросить меня – она с самого начала меня не хотела, – сказала я.

Августа потянулась ко мне, но я вскочила на ноги и распахнула москитную дверь перед ступенями веранды. Она хлопнула за моей спиной, и я села на мокрые от дождя ступени, сгорбившись под козырьком.

Я слышала, как Августа прошагала через веранду, ощутила, как сгустился воздух, когда она встала за моей спиной по другую сторону москитной двери.

– Я не собираюсь придумывать для нее оправдания, Лили, – сказала она. – Твоя мать сделала то, что сделала.

– Тоже мне мать! – сказала я.

Внутри я ощущала твердость. Твердость и гнев.

– Может быть, выслушаешь меня? Когда твоя мать приехала сюда, в Тибурон, от нее остались практически кожа да кости. Мэй не могла заставить ее ничего съесть. Целую неделю Дебора только и делала, что плакала. Потом это стали называть нервным срывом, но в то время, когда это происходило, мы не могли подобрать происходящему названия. Я повезла ее к здешнему врачу, а он прописал ей рыбий жир и спросил, где ее белая семья. Сказал, что ей, возможно, придется некоторое время провести на Булл-стрит. И больше я ее к нему не повезла.

– Булл-стрит… В психиатрической больнице? – Эта история становилась все гаже с каждой минутой. – Но она же… для сумасшедших, – сказала я.

– Полагаю, он не знал, что еще с ней делать. Но она не была сумасшедшей. Она была в депрессии, но безумием там и не пахло.

– Надо было позволить ему поместить ее туда. Пусть бы она там сгнила!

– Лили!

Я шокировала Августу – и была этому рада.

Моя мать искала любви, а вместо этого нашла Ти-Рэя и ферму, а потом меня, и меня оказалось для нее недостаточно. Она бросила меня с Ти-Рэем Оуэнсом.

Небо расколол зигзаг молнии, но даже тогда я не пошевелилась. Мои волосы метались, как струйки дыма, во все стороны. Я чувствовала, как мои глаза каменеют, становятся плоскими и узкими, как мелкие монетки. На нижней ступеньке какая-то птица оставила кучку помета, и я смотрела, как дождь размывал ее и потеки сползали в щели в доске.

– Ты меня сейчас слушаешь? – спросила Августа. Ее голос проходил сквозь сетку, и у каждого слова были острые концы, как у колючей проволоки. – Слушаешь?

– Я тебя слышу.

– Люди в депрессии способны на поступки, которые не стали бы совершать в обычное время.

– Какие, например? – зло спросила я. – Бросают своих детей?

Не смогла сдержаться. Дождь забрызгивал мои сандалии, стекал между пальцами.

Громко вздохнув, Августа вернулась к качелям и села. Возможно, я обидела ее, разочаровала, и это понимание словно пробило во мне дыру. И часть моей гордыни вытекла через нее.

Я поднялась со ступеней и шагнула внутрь, на веранду. Когда я опустилась рядом с Августой на качели, она положила ладонь на мою руку, и тепло полилось из ее ладони на мою кожу. Я содрогнулась.

– Иди сюда, – сказала она, привлекая меня к себе. Словно птица взяла птенца под крыло. И так мы некоторое время сидели – я под мышкой у нее, – покачиваясь туда-сюда.

– И что же ее так угнетало? – спросила я.

– Всего я не знаю, но отчасти причина в том, что она была вынуждена жить на ферме, в изоляции от всего привычного, с человеком, за которого на самом деле не хотела выходить замуж.

Дождь набрал силу и теперь налетал широкими серебристо-черными полотнищами. Я пыталась разобраться в своем сердце, но у меня ничего не получалось. Вот только что я ненавидела свою мать, а через минуту мне становилось ее жаль.

– Ладно, допустим, у нее случился нервный срыв, но как она могла вот так вот меня бросить? – спросила я.

– Прожив здесь три месяца и почувствовав себя немного лучше, Дебора стала говорить о том, что скучает по тебе. И наконец поехала в Сильван, чтобы забрать тебя.

Я выпрямилась и посмотрела на Августу, услышав, как резко и коротко втянули воздух мои губы.

– Она поехала туда, чтобы забрать меня?

– Она планировала привезти тебя сюда, в Тибурон, насовсем. Даже разговаривала с Клейтоном о подаче документов на развод. Когда я в последний раз ее видела, она сидела в автобусе и махала мне из окна.

Я положила голову на плечо Августы и отчетливо поняла, что случилось дальше. Закрыла глаза – и события предстали передо мной. Давно миновавший день, который никогда от меня не уйдет. Чемодан на полу. Как она бросала туда вещи, не складывая их. Скорее, то и дело повторяла она.

Ти-Рэй сказал мне, что она приезжала за своими вещами. Но на самом деле она приехала и за мной. Она хотела привезти меня сюда, в Тибурон, к Августе.

Если бы только нам это удалось! Я вспоминала топот сапог Ти-Рэя по лестнице. Мне хотелось заколотить по чему-нибудь кулаками, наорать на мать за то, что она позволила себя поймать, за то, что так медленно собирала вещи, за то, что не приехала раньше.

Наконец я решилась посмотреть на Августу. Когда я заговорила, во рту у меня было горько.

– Я это помню. Я помню, как она приехала за мной.

– Расскажи мне, – попросила она.

– Ти-Рэй застал ее за сборами. Они вопили и ругались. Она… – Я остановилась, слыша их голоса в голове.

– Продолжай, – попросила Августа.

Я перевела взгляд на свои руки. Они дрожали.

– Она выхватила из чулана пистолет, но он его у нее отобрал. Это случилось так быстро, что у меня в мыслях все путается. Я увидела пистолет на полу и подобрала его. Не знаю, зачем я это сделала. Я… я хотела помочь. Вернуть его ей. Зачем я это сделала? Зачем я его подобрала?!

Августа сдвинулась на край качелей и заглянула мне в лицо. В ее взгляде читалась решимость.

– Ты помнишь, что случилось дальше, после того как ты его подобрала?

Я покачала головой:

– Только звук. Взрыв. Такой громкий!

Цепи качелей дернулись. Я покосилась на Августу и увидела, что она хмурится.

– Как ты узнала о… смерти моей матери? – спросила я ее.

– Когда Дебора не вернулась, как обещала… ну, я должна была узнать, что случилось, и позвонила вам домой. Ответила какая-то женщина, назвалась соседкой.

– Это наша соседка тебе рассказала? – спросила я.

– Она сказала, что Дебора погибла в результате несчастного случая с оружием. Вот и все, что она сказала.

Я повернулась и стала смотреть в ночь, на мокрые, истекавшие влагой ветви деревьев, на тени, метавшиеся по полуосвещенной веранде.

– Ты не знала, что это я… что я это сделала?

– Нет, такого я и представить себе не могла, – сказала она. – И сейчас не уверена, что могу представить. – Она переплела пальцы, потом опустила руки на колени. – Я пыталась узнать подробности. Позвонила еще раз, и мне ответил Терренс Рэй, но он не захотел об этом говорить. Только все спрашивал, кто я такая. Я даже позвонила в полицейский участок в Сильване, но они тоже не дали мне никакой информации, только сказали, что это смерть в результате несчастного случая. Так что мне пришлось жить в неведении. Все эти годы.

Мы немного посидели в тишине. Дождь почти прекратился, оставив нам безмолвие ночи и небо без луны.

– Идем, – сказала Августа. – Давай, тебе надо поспать.

Мы вышли в ночь, со сливающимися в общий хор песнями кузнечиков, с громким плюханьем капель по зонту, со всеми этими ужасными ритмами, которые захватывают крепость изнутри, стоит только на миг расслабиться. Бросила тебя, барабанили они. Бросила тебя. Бросила тебя.

Знание может быть проклятием, способным отравить всю жизнь. Я обменяла груз лжи на груз правды и теперь не понимала, какое бремя было тяжелее. Какое потребует от меня больше сил? Однако смысла в этом вопросе не было никакого, потому что стоит узнать правду – и уже нельзя пойти на попятный и заменить ее на чемодан лжи. Тяжела она или нет, а правда теперь вся твоя.

В медовом доме Августа подождала, пока я заберусь под одеяло, потом наклонилась и поцеловала меня в лоб.

– Любой человек на Земле совершает ошибки, Лили. Все ошибаются. Ничто человеческое нам не чуждо. Твоя мать совершила ужасную ошибку, но она пыталась ее исправить.

– Спокойной ночи, – сказала я и повернулась на бок.

– Нет на свете ничего идеального, – проговорила Августа от двери. – Есть только жизнь.

Глава тринадцатая

Длина тела рабочей пчелы едва превышает сантиметр, а весит оно всего около шестидесяти миллиграммов; тем не менее пчела способна летать с грузом тяжелее самой себя.

«Медоносная пчела»

Жар копился в сгибах локтей, в нежных ямках под коленями. Лежа поверх одеяла, я дотронулась до век. Я сегодня столько плакала, что они опухли, и глаза до конца не раскрывались. Если бы не это, все, что произошло между мной и Августой, могло показаться сном.

После ухода Августы я не шелохнулась, только лежала и смотрела на плоскую поверхность стены, на разных ночных насекомышей, которые вылезают и ползают по дому в свое удовольствие, когда думают, что ты спишь. Когда мне надоело смотреть на них, я прикрыла глаза рукой и сказала себе: Спи, Лили. Пожалуйста, засыпай. Но, разумеется, уснуть не могла.

Я села с отчетливым ощущением, что мое тело весит две сотни фунтов. Словно кто-то подогнал к медовому дому цистерну с цементным раствором, направил трубу мне на грудь и включил перекачку. Чувствовать себя бетонным блоком посреди ночи мне не понравилось.

Пока я пялилась в стену, у меня не раз мелькали мысли о Мадонне. Мне хотелось поговорить с ней, спросить: Что будет со мной дальше? Но когда мы с Августой вошли в медовый дом, при взгляде на нее, всю обмотанную цепью, мне не показалось, что она может кому-то помочь. Человеку нужно, чтобы тот, кому он молится, хотя бы внешне походил на сущность, способную оказать помощь.

Я все равно заставила себя встать с постели и пойти навестить ее. В конце концов, даже Мария не обязана быть всегда могущественной на все сто процентов – так я решила. Единственное, что мне было от нее нужно – это чтобы она меня поняла. Чтобы хоть кто-то протяжно вздохнул и сказал: Бедняжка, я знаю, что ты чувствуешь. Будь у меня выбор, я предпочла бы, чтобы кто-то понял мою ситуацию, даже если бы был не в силах ее изменить, а не наоборот. Но это только мое мнение.

Я сразу учуяла густой, ржавый запах цепи. Мне захотелось распутать ее, но, конечно, это порушило бы всю инсценировку, которую разыграли Августа и «дочери Марии».

Красная лампадка мерцала у ног Марии. Я плюхнулась на пол и села перед ней, скрестив ноги. На улице ветер завывал в верхушках деревьев – этот звук перенес меня в давние времена, когда я просыпалась ночью под такой же шум и, одурманенная сном и тоской, представляла, что это моя мать там, среди деревьев, поет о своей бездонной любви. Однажды я влетела в комнату к Ти-Рэю, крича, что она у меня под окном. На что он ответил тремя словами: «Сраная чушь, Лили!»

Я пришла в ярость, когда он оказался прав. Никакого голоса в ветре никогда не было. Никакая мать там не пела. Никакой бездонной любви.

А ужасным, по-настоящему ужасным был гнев, клокотавший во мне. Он зародился на задней веранде, когда история моей матери рассыпалась в прах и земля ушла у меня из-под ног. Я не хотела гневаться. Я говорила себе: Ты не злишься. У тебя нет никакого права злиться. Сделанное тобой матери гораздо хуже того, что она сделала тебе. Но невозможно уговорить себя не злиться. Тут ведь как – либо злишься, либо нет.

В медовом доме было жарко и тихо. Еще минута – и от переполнявшего меня гнева я уже не могла дышать. Мои легкие, пытаясь расшириться, упирались в него и снова схлопывались.

Я поднялась с пола и принялась расхаживать в темноте. Позади меня на рабочем столе стояли полдюжины банок с медом «Черная Мадонна», которые Зак должен был завтра отвезти куда-то в город – может быть, Клейтону, или в магазин Фрогмора Стю, или во «Все по доллару», или в «Божественные прически», салон красоты для цветных.

Как она посмела? Как она посмела меня бросить? Я была ее ребенком!

Я посмотрела в окно, и мне захотелось разбить в нем все стекла. Мне хотелось швырнуть какой-нибудь предмет с такой силой, чтобы он пролетел через все небо и сшиб Бога с его трона. Я подхватила одну из банок с медом и бросила ее что было силы. Она всего на пару дюймов[32] разминулась с головой черной Марии и разбилась о заднюю стену. Тогда я взяла еще одну и тоже швырнула ее. Она раскололась о пол рядом со штабелем магазинных корпусов. Я хватала и швыряла одну за другой банки, что были на столе, пока все вокруг не оказалось заляпано медом, словно тестом для кексов, разбрызганным электрическим миксером. Я стояла посреди липкой, клейкой комнаты, полной битого стекла, и мне было на все наплевать. Моя мать меня бросила. Какое мне дело до меда на стенах?

Когда банки кончились, я схватила жестяное ведро и, зарычав, запустила его в стену с такой силой, что оно оставило на ней вмятину. Рука, которой я бросала предметы, уже едва не отваливалась, но это не помешало мне схватить поднос с формами для свечей и швырнуть его тоже.

После этого я замерла, глядя, как мед стекает со стен на пол. По моей левой руке змеилась яркая струйка крови. Я понятия не имела, откуда она взялась. Мое сердце бешено колотилось. Мне казалось, что я расстегнула молнию на собственной коже и ненадолго вышла из нее, оставив вместо себя безумицу.

Комната вокруг меня вдруг поехала, как карусель, желудок то подкатывал к горлу, то съезжал вниз. Мне пришлось упереться в стену обеими ладонями, чтобы заставить ее остановиться. Я шатаясь побрела обратно к столу, на котором совсем недавно стояли банки с медом, и встала рядом, держась за него руками. Я не могла сообразить, что мне делать. Мною овладела неистовая тоска – не из-за того, что я натворила, как бы это ни было нехорошо, а из-за того, что все стало казаться мне пустым – все чувства, которые я испытывала к матери, все, во что я верила, все истории о ней, которыми я жила, словно они были для меня пищей, водой и воздухом. Потому что я была девочкой, которую она бросила. Вот к чему все свелось.

Оглядывая учиненный мной разгром, я мельком задумалась, мог ли кто-то в розовом доме услышать, как бились о стену банки с медом. Подошла к окну и вгляделась сквозь тьму во двор. Окна в спальне Августы были темны. Я чувствовала собственное сердце в груди. Как же оно болело! Словно по нему потоптались ногами.

– Как вышло, что ты меня бросила? – прошептала я, наблюдая, как мое дыхание образует на стекле туманный кружок.

Некоторое время я постояла, прижавшись лбом к окну, потом пошла и отгребла в сторону часть осколков с пола перед Мадонной. Легла на бок, подтянув колени к подбородку. Черная Мария в веснушках меда, возвышавшаяся надо мной, казалась ничуть не удивленной. Я лежала в полной пустоте, в изнеможении; все – даже ненависть – вытекло из меня. Больше нечего было делать. И некуда идти. Только быть прямо здесь, прямо сейчас, там, где была правда.

Я сказала себе, что, если не хочу изрезать ступни в лоскуты, не стоит вставать ночью и ходить по полу. Потом закрыла глаза и начала собирать по кусочку сон, который хотела увидеть. Увидеть, как открывается маленькая дверца в статуе черной Марии, чуть выше ее живота, и я заползаю внутрь, в потайную полость. Эта картина была не полностью плодом моего воображения, поскольку я видела похожую в книге Августы – статую Марии с распахнутой настежь дверцей, а внутри были люди, укрывшиеся в этом тайном мире утешения.

Я проснулась от того, что большие руки Розалин трясли меня и ужасно яркий свет бил в глаза. Ее встревоженное лицо нависло надо мной, из ее открытого рта на меня пахнуло смесью кофе и виноградного желе.

– Лили! – кричала она. – Что здесь за чертовщина стряслась?!

Я и забыла, что у меня на руке запеклась кровь. Я посмотрела на нее, на осколок стекла – маленький бриллиант, зарывшийся в сморщенную оправу из моей кожи. Повсюду вокруг меня – зазубренные осколки банок и лужицы меда. Пол – в пятнах крови.

Розалин, растерянная, смотрела на меня в ожидании ответа. Я уставилась на нее, силясь сфокусировать взгляд на ее лице. Солнечный свет по косой огибал Мадонну и падал на пол вокруг нас.

– Отвечай! – велела Розалин.

Я сощурилась на свет. Мой рот совершенно не желал ни открываться, ни говорить.

– Посмотри на себя! У тебя кровь шла.

Моя голова безвольно кивала, болталась на шее. Я обвела взглядом погром в комнате. Почувствовала себя опозоренной, смешной, глупой.

– Я… я бросалась банками с медом.

– Так это ты устроила такой бедлам?! – переспросила Розалин, словно никак не могла в это поверить, словно ждала, что сейчас я скажу, что это залетная банда грабителей ворвалась сюда посреди ночи. Она через губу подула себе в лицо, выдохнув так мощно, что даже волосы надо лбом подлетели, а это было нелегко, учитывая количество лака, которое она на них изводила. – Господь Бог наш на небесах!

Я кое-как поднялась на ноги, ожидая, что Розалин примется меня бранить, но она лишь попыталась своими толстыми пальцами выдернуть из моей руки осколок.

– Надо смазать это место меркурохромом, пока не началось заражение, – сказала она мне. – Идем!

Голос у нее был раздраженный, словно ей хотелось взять меня за плечи и трясти до тех пор, пока зубы не вывалятся.

Я сидела на бортике ванны, а Розалин смачивала мою руку холодным как лед жгучим тампоном. Потом наклеила поперек ранки пластырь и сказала:

– Ну вот, теперь ты хотя бы не умрешь от заражения крови.

Она закрыла дверцу аптечки над раковиной, потом захлопнула дверь ванной. Я смотрела, как она садится на стульчак, как ее живот провисает между ногами. Унитазы под телесами Розалин скрывались целиком. Я взгромоздилась на край ванны и думала: как же хорошо, что Августа с Джун еще не выходили из своих спален.

– Ладно, – сказала Розалин, – так почему ты вчера швырялась медом?

Я бросила взгляд на морские раковины, выстроившиеся рядком на подоконнике, и поняла, что они здесь удивительно к месту, хоть мы и были в сотне миль[33] от океана. Августа говорила, что каждой женщине нужны раковины в ванной, чтобы нет-нет да вспоминать, что ее родина – морская стихия. Раковины, по ее словам, были любимыми предметами Мадонны – после луны.

Я подошла и взяла одну из них, красивую, белую, плоскую, с желтой каймой по краям.

Розалин сидя наблюдала за мной.

– Ну, я жду, – поторопила она.

– Ти-Рэй был прав насчет моей матери, – сказала я, слыша собственные слова и ощущая, как от них поднимается тошнота. – Она меня бросила. Все было именно так, как он сказал. Она меня бросила.

На секунду в груди взметнулся вчерашний гнев, и у меня мелькнула мысль расколотить раковину о ванну, но я сдержалась и только глубоко вздохнула. Закатывание истерик, как выяснилось, не приносило особого удовлетворения.

Розалин поерзала, и крышка унитаза под ней пискнула и сдвинулась. Она почесала в затылке. Я отвела глаза, глядя на трубу под раковиной, на мазок ржавчины на линолеуме.

– Значит, твоя мать все же сбежала, – проговорила она. – Господи, этого-то я и боялась!

Я подняла голову. Вспомнила нашу первую ночь у ручья после побега, когда я рассказала Розалин о словах Ти-Рэя. Тогда я хотела, чтобы она подняла на смех саму возможность того, что мать меня бросила, но она замешкалась.

– Ты уже тогда это знала? – спросила я.

– Ну, наверняка-то не знала, – ответила она. – Просто кое-что слышала.

– Что именно?

Послышался ее вздох – на самом деле даже нечто большее, чем просто вздох.

– После того как твоя мама умерла, – начала Розалин, – я слышала, как Ти-Рэй по телефону разговаривал с вашей соседкой, миссис Уотсон. Он говорил, что ему больше не нужно, чтобы она за тобой присматривала, что он взял сборщицу из персикового сада. Он имел в виду меня, поэтому я решила подслушать.

Мимо окна пролетел ворон, огласив ванную безумным граем, и Розалин замолкла, дожидаясь, пока он затихнет вдали.

Я знала миссис Уотсон, прихожанку нашей церкви, поскольку она много раз покупала у меня персики. Она была добра, но всегда смотрела на меня так, словно на лбу у меня было написано что-то неописуемо печальное, словно ей хотелось подойти и стереть эту надпись.

Когда Розалин снова заговорила, я стиснула руками бортик ванны, не вполне понимая, хочу ли я, чтобы она продолжала.

– Я слышала, как твой папа сказал миссис Уотсон: «Джейни, вы сделали все возможное и невозможное, заботясь о Лили все эти месяцы. Не знаю, что бы мы без вас делали». – Розалин посмотрела на меня и покачала головой. – Мне всегда было любопытно, что он имел в виду. Когда ты сказала мне, что Ти-Рэй говорил, дескать, мать тебя бросила, наверное, вот тогда-то я и поняла.

– Не могу поверить, что ты промолчала! – воскликнула я и сложила руки на груди.

– Так как ты об этом узнала? – спросила Розалин.

– Августа мне сказала, – ответила я.

Вспомнила, как рыдала в ее спальне. Как хваталась руками за ее платье. О монограмме на ее платке, царапавшей мне щеку.

– Августа? – переспросила Розалин. На ее лице ошарашенное выражение появлялось не так часто, но сейчас это было именно оно.

– Она знала мою мать, когда та была маленькой девочкой и жила в Виргинии, – объяснила я. – Августа помогала ее растить.

Я выждала пару секунд, чтобы сказанное дошло до нее в полной мере.

– Моя мать приехала сюда, когда сбежала от Ти-Рэя. Когда… миссис Уотсон обо мне заботилась, – сказала я. – Она пришла прямо в этот дом.

Розалин сощурилась еще сильнее, если такое вообще возможно.

– Твоя мать… – начала она и умолкла.

Я видела, что ее мозг силится свести концы с концами. Бегство моей матери. Миссис Уотсон, присматривающая за мной. Возвращение моей матери и ее гибель.

– Моя мать жила здесь три месяца, прежде чем вернуться в Сильван, – сказала я. – Наверное, в один прекрасный день ее озарило: Ах да, верно, у меня же дома маленькая дочка. Ура, поеду-ка я туда и заберу ее!

Я услышала горечь и злость в своем голосе и сообразила, как можно навсегда сохранить этот неприязненный тон. Отныне и впредь каждый раз, когда я подумаю о своей матери, я сумею – с легкостью – ускользать в студеный чертог, где правит злоба. Я сжала в руке раковину и почувствовала, как ее край врезался в мягкую кожу ладони.

Розалин поднялась на ноги. В этой маленькой ванной она казалась несуразно огромной. Я тоже встала, и на миг мы оказались притиснуты друг к другу между ванной и унитазом.

– Жаль, что ты не рассказала мне то, что знала о моей матери, – сказала я. – Как получилось, что ты этого не сделала?

– Ох, Лили, – вздохнула она, и в ее голосе слышалась необычная мягкость, словно слова покачивались в маленьком гамаке нежности в ее гортани. – А почему я должна была причинять тебе боль?

Розалин шагала рядом со мной к медовому дому, закинув на плечо швабру и держа в руке шпатель. Я несла ведро с тряпками и моющим средством. Шпателем мы выскребли мед из таких мест, где его и представить было нельзя. Часть брызг долетела даже до арифмометра Августы.

Мы оттерли полы и стены, потом взялись за Мадонну. Перевернули весь медовый дом сверху донизу и вернули на место, и за все это время не произнесли ни слова.

Я работала, а внутри меня было одновременно и тяжело, и пусто. Дыхание вырывалось из моих ноздрей громким пыхтением. Розалин переполняло такое сочувствие ко мне, что оно выступало на ее лице каплями пота. Ее глазами со мной говорила Мадонна, вот только слов я никак не могла разобрать. А больше ничего не было.

В полдень приехали «дочери Марии» и Отис, привезя с собой всевозможные блюда для стола в складчину, как будто мы не объелись до тошноты еще накануне. Они по очереди совали свои произведения в духовку для разогрева и стояли всей толпой в кухне, таская по кусочку кукурузные лепешки, которые жарила Розалин, нахваливая их и приговаривая, что это самые чудесные лепешки, какие им выпадало счастье пробовать, отчего Розалин раздувалась от гордости.

– Хватит уже трескать лепешки Розалин, – сказала им Джун. – Это нам на обед!

– Ой, да пусть едят на здоровье, – отмахнулась Розалин, чем поразила меня до глубины души, поскольку всегда шлепала меня по рукам, стоило попытаться отщипнуть хотя бы крошку до ужина. К тому времени как подъехали Нил и Зак, лепешек почти не осталось, а Розалин рисковала вот-вот улететь в стратосферу.

Я стояла, бесчувственная и неподвижная, как гипсовая фигура, в углу кухни. У меня было одно желание – уползти на четвереньках обратно в медовый дом и свернуться калачиком на кровати. Мне хотелось, чтобы все заткнулись и разъехались по домам.

Зак дернулся было ко мне, но я отвернулась и стала упорно смотреть на кухонную раковину. Краем глаза я видела, что Августа за мной наблюдает. Рот у нее был яркий и блестящий, словно намазанный вазелином, так что я поняла, что и она причастилась к лепешкам. Она подошла и прикоснулась рукой к моей щеке. Я сомневалась, что Августа уже знает о том, как я превратила медовый дом в зону катастрофы, но у нее был особый талант догадываться о происходящем. Возможно, так она давала мне знать, что ничего страшного не случилось.

– Я хочу, чтобы ты рассказала Заку, – сказала я ей. – О моем бегстве, о моей матери, обо всем.

– Разве ты не хочешь рассказать ему сама?

Мои глаза налились слезами.

– Не могу. Пожалуйста, сделай это!

Она покосилась в его сторону.

– Хорошо. Расскажу. Как только представится возможность.

Августа повела всех на улицу, чтобы провести последнюю часть церемонии Дня Марии. Мы торжественно вышли во двор, у всех «дочерей» масляно блестели губы. Джун уже ждала нас там, сидя на кухонном стуле и играя на виолончели. Мы собрались вокруг нее, свет солнца давил на нас, словно каменная плита. Джун играла музыку того рода, что врезается в душу, словно зубья пилы, вскрывая тайные камеры сердца и выпуская на свободу печаль. Слушая ее, я видела свою мать, сидящую в междугородном автобусе, уезжающую из Сильвана, и саму себя, четырехлетнюю, спящую в кроватке, еще не знающую, что́ меня ждет по пробуждении.

Музыка Джун превращалась в воздух, а воздух – в боль. Я покачивалась и старалась не вдыхать ее.

Какое было облегчение, когда Нил с Заком вышли из медового дома, неся Мадонну! Это отвлекло мои мысли от того несчастного автобуса. Они несли ее под мышками, как свернутый ковер, и цепи болтались и били по ее телу. Казалось бы, можно было снова погрузить ее на тележку – уж всяко достойнее, чем так тащить. Мало того, они ухитрились поставить ее прямо в центр муравейника, взбаламутив его обитателей, и нам всем пришлось скакать и прыгать, стряхивая муравьев с ног.

Парик Душечки, который она по неясным причинам именовала «париковой шляпкой», от этих скачков съехал на самые брови, поэтому нам пришлось подождать, пока она сбегает в дом и поправит его. Отис крикнул ей вслед:

– Я же говорил тебе, не надевай эту штуку! Сейчас слишком жарко в парике. Он скользит по твоей голове от пота.

– Если я хочу надеть свою париковую шляпку, я ее надену! – огрызнулась она через плечо.

– А то мы этого не знали! – буркнул он, глядя на нас так, словно все мы были на его стороне, тогда как на самом деле мы на сто процентов поддерживали Душечку. Вовсе не потому, что нам нравился ее парик – ничего страшнее вы в жизни не видели, – нам просто не нравилось, что Отис отдает ей приказы.

Когда все проблемы наконец решились, Августа сказала:

– Итак, вот они мы, а вот наша Мадонна.

Я окинула статую взглядом, гордясь ее новообретенной чистотой.

Августа прочла слова Марии из Библии:

– «Ибо отныне будут ублажать Меня все роды…»

– Благословенна будь, Мария, – перебила Вайолет. – Благословенна, благословенна будь, Мария. – Она смотрела в небо, и все мы задрали головы, гадая, не углядела ли она там Марию, спускающуюся сквозь облака. – Благословенна будь, Мария, – повторила она в последний раз.

– Сегодня мы празднуем Успение Марии, – сказала Августа. – Мы радуемся тому, что она очнулась от сна и вознеслась на небеса. И мы собрались здесь, чтобы вспомнить историю Мадонны в Цепях, напомнить себе, что эти цепи никогда не могли ее удержать. Мадонна каждый раз освобождалась от них.

Августа взялась за цепь, обмотанную вокруг черной Марии, и размотала одну ее петлю, после чего передала конец цепи Душечке, которая размотала следующий виток. Каждый из нас получил возможность размотать свой кусок цепи. Помню лязг, с которым она, разматываясь, оседала кучей у ног Марии, и этот звук, казалось, подхватил слова, произнесенные Вайолет: Благословенна, благословенна, благословенна, благословенна.

– Мария восстает, – говорила Августа, ее голос сгустился в громкий шепот. – Она возносится к своим высотам.

«Дочери» подняли руки. Даже руки Отиса и те взметнулись в воздух.

– Наша Мать Мария не будет повержена и скована, – продолжала Августа. – Как не будут повержены и скованы ее дочери. Мы восстанем, «дочери»! Мы… восстанем!

Джун наяривала смычком по струнам. Мне хотелось поднять руки вместе со всеми, услышать голос, несущийся ко мне с неба, говорящий: Ты восстанешь, – ощутить, что это возможно. Но они висели по бокам безвольными плетями. Я чувствовала себя маленькой и презренной, брошенной. Стоило мне закрыть глаза, как передо мной появлялся междугородный автобус.

«Дочери» стояли, воздев руки, и от этого возникало ощущение, будто они возносятся вместе с Марией. Затем Августа достала из-за стула Джун банку с медом «Черная Мадонна», и то, что она начала с нею делать, вернуло всех и вся с небес на землю. Она отвинтила крышку и опрокинула банку над головой Мадонны.

Мед потек по лицу Марии, по ее плечам, по складкам ее платья. К сгибу локтя Богородицы пристал кусочек медовых сот.

Я посмотрела на Розалин, словно говоря: Ну вот, отлично, мы все утро отчищали ее от меда, а теперь они намазывают его снова.

Я решила было, что ничто из того, что творят эти женщины, уже не сможет меня удивить, но эта уверенность продержалась не больше секунды, поскольку потом «дочери» закружились вокруг Мадонны, как круг приближенных пчелиной королевы, и стали втирать мед в дерево, в ее макушку, щеки, шею и плечи, руки, грудь и живот.

– Иди сюда, Лили, помогай нам! – окликнула меня Мейбели.

Розалин уже включилась в процесс и щедро умащивала медом бедра Мадонны. Я медлила в нерешительности, но Кресси взяла меня за руку, подтащила к Марии, с размаху шлепнула мои ладони в клейкость согретого солнцем меда прямо поверх красного сердца Мадонны.

Мне вспомнилось, как я навещала Мадонну посреди ночи, как прикладывала руку к тому же самому месту. Ты моя мать, говорила я ей тогда. Ты мать тысяч.

– Не понимаю, зачем мы это делаем, – сказала я.

– Мы всегда купаем ее в меду, – сказала Кресси. – Каждый год.

– Но зачем?

Августа натирала медом лицо Мадонны.

– Некогда в церквях купали священные статуи в святой воде в знак почтения к ним, – объяснила она. – Особенно статуи Мадонны. Иногда ее купали в вине. А мы вот остановились на меде. – Она принялась массировать шею статуи. – Видишь ли, Лили, мед – это консервант. Он запечатывает соты в ульях, чтобы пчелы могли живыми и здоровыми пережить зиму. Когда мы купаем в нем Мадонну, мы, можно сказать, сохраняем ее еще на год, – по крайней мере, таково наше сердечное желание.

– Я и не знала, что мед – это консервант, – сказала я. Мне начинало нравиться это ощущение под пальцами, скольжение, словно по маслу.

– Ну, об этом мало кто помнит, но мед – настолько сильнодействующий консервант, что когда-то им умащивали мертвые тела, чтобы забальзамировать их. Матери хоронили в меду своих умерших младенцев, и те сохранялись в нем как новенькие.

Я и не задумывалась, что мед можно применять таким способом. Перед моим мысленным взором возникла картинка, как похоронные конторы продают здоровенные бадьи меда для мертвецов вместо гробов. Как бы они, интересно, смотрелись в подъездном окне похоронной конторы в Тибуроне?

Я начала водить руками по дереву, почти стесняясь интимности наших действий.

Пару раз Мейбели наклонилась слишком низко и влезла в мед волосами, но больше всех отличилась Люнелла – у той мед вообще по локтям тек. Она время от времени пыталась его слизать, но, разумеется, настолько далеко у нее язык не высовывался.

Муравьи построились в одну колонну и стали взбираться по боку Мадонны, привлеченные медом. Не желая отставать от них, несколько пчел-разведчиков прилетели и приземлились ей на голову. Стоит только выставить под открытое небо мед – и все пчелиное королевство будет тут как тут.

Куини сказала:

– А следующими, наверное, медведи пожалуют.

Я рассмеялась и, заметив ненамазанное местечко в нижней части статуи, принялась его обрабатывать.

Мадонна была покрыта ладонями всех оттенков коричневого и черного цвета, каждая из которых вроде бы двигалась в своем направлении. Но потом начало происходить самое странное. Постепенно все наши руки подхватывали один и тот же ритм, скользя вверх и вниз по статуе длинными медленными мазками, потом переключаясь на боковое движение, – словно стая птиц, которая меняет направление полета в небе в один и тот же миг, и остается только гадать, кто отдал такой приказ.

Не знаю, как долго все это длилось. Мы не стали портить этот момент разговорами. Мы сохраняли свою Мадонну, и я была рада – впервые с тех пор, как узнала о своей матери – делать то, что делала.

Наконец все мы дружно отшагнули назад. Мадонна стояла на лужайке, вокруг нее на траве были разбросаны цепи, и совершенно вся она была золотая от меда.

Одна за другой «дочери Марии» стали окунать руки в ведро с водой и смывать мед. Я подошла к ведру самая последняя: мне хотелось, чтобы пленка меда оставалась на моих руках как можно дольше. Я словно натянула перчатки с волшебными свойствами. Словно была способна сохранять то, чего касалась.

Мы оставили Мадонну во дворе и пошли поесть, потом вернулись и омыли ее водой – так же неторопливо, как умащивали медом. После того как Нил и Зак унесли ее и вернули на законное место в «зале», все гости разъехались. Августа, Джун и Розалин начали мыть посуду, а я сбежала в медовый дом. Легла на топчан, стараясь не думать.

Вы замечали, что чем усерднее стараешься не думать, тем затейливее становятся мысли? Пытаясь не думать, я потратила двадцать минут на такой увлекательный вопрос: если бы мне позволили выбрать одно чудо из Библии и оно со мной случилось, что бы я выбрала? Чудо рыб и хлебов я исключила сразу, поскольку даже думать о еде больше не могла. На мой взгляд, интересно было бы походить по воде, но какой в этом практический смысл? В смысле, ну, идешь ты по воде, а толку-то? Я выбрала воскрешение из мертвых, поскольку большая часть моего существа по-прежнему оставалась мертвее мертвого.

Все это промелькнуло в моей голове раньше, чем до меня дошло, что я думаю. Я как раз снова пыталась не думать, когда Августа постучала в дверь.

– Лили, можно войти?

– Конечно, – ответила я, но открывать не пошла.

Вот тебе и все недуманье. Попробуй провести с Августой больше пяти секунд и ни о чем не подумать.

Она влетела в дом, держа в руках шляпную коробку в белую и золотую полоску. Пару секунд постояла, глядя на меня сверху вниз. Августа показалась мне необыкновенно высокой. Вентилятор на стенной полке повернулся и подхватил ветерком ее воротник, заставив его затрепетать вокруг шеи.

Она принесла мне шляпу, подумала я. Может быть, съездила в магазин «Все по доллару» и купила там шляпу, чтобы повеселить меня. Но какой в этом смысл, право слово? С чего бы соломенная шляпка могла меня повеселить? Потом у меня мелькнула мысль, что, может быть, это шляпа, которую мне обещала Люнелла, но это тоже вряд ли было возможно. Люнелла попросту никак не успела бы сшить мне шляпу так быстро.

Августа села на топчан Розалин и поставила коробку себе на колени.

– Я принесла вещи, которые принадлежали твоей матери.

Я уставилась на идеальную округлость коробки. Глубоко вдохнула, а на выдохе воздух вышел из меня со странным заиканием. Вещи моей матери.

Я не шелохнулась. Только принюхалась к воздуху, лившемуся в окно, взбаламученному вентилятором. Почувствовала, что он загустел, предвещая вечерний дождь, но пока с неба не пролилось ни капли.

– Неужели ты не хочешь посмотреть? – спросила Августа.

– Просто скажи мне, что там.

Она положила руку на крышку и погладила ее.

– Не уверена, что вспомню все точно. Я вообще не вспоминала об этой коробке вплоть до сегодняшнего утра. Я думала, мы откроем ее вместе… Но ты не обязана смотреть, если не хочешь. Это просто кое-что из вещей, которые твоя мать оставила здесь в тот день, когда поехала за тобой в Сильван. Ее одежду я в итоге отдала Армии спасения, но остальное – сущую малость – оставила себе. Как я понимаю, ее вещи так и пролежали в этой коробке все десять лет.

Я села. Сердце глухо бухало в груди. Мне подумалось, что Августа наверняка сейчас слышит его удары. Бум-бум. Бум-бум. Вопреки панике, которая и вызывает учащенное сердцебиение, есть нечто привычное и странно успокаивающее в том, чтобы вот так слышать собственное сердце.

Августа поставила коробку на постель и сняла крышку. Я чуть вытянула шею, заглядывая внутрь коробки, но не смогла ничего рассмотреть, кроме белой оберточной бумаги, которая уже пожелтела по краям.

Августа вынула маленький сверток и развернула бумагу.

– Карманное зеркальце твоей матери, – сказала она, беря его в руки. Оно было овальной формы, в черепаховой оправе, размером не больше моей ладони.

Я пересела с постели на пол и прислонилась к топчану спиной. Чуть ближе, чем раньше. Августа вела себя так, словно ждала, что я протяну руку и возьму зеркальце. Мне пришлось сунуть ладони под себя, чтобы этого не сделать. Наконец, не дождавшись, Августа сама заглянула в него. Солнечные зайчики заплясали по стене за ее спиной.

– Если посмотришь в него, увидишь, что на тебя оттуда смотрит лицо твоей матери, – сказала она.

Никогда не буду смотреть в это зеркало, решила я.

Положив зеркальце на топчан, Августа вынула из коробки и развернула щетку для волос на деревянной ручке. Протянула мне. Я, не успев подумать, автоматически взяла ее. Ручка легла в мою ладонь с непривычным ощущением, прохладная и гладкая, словно отполированная многочисленными прикосновениями. Интересно, подумала я, она тоже проводила по волосам по сотне раз каждый день?

Уже готовясь вернуть щетку Августе, я увидела длинный черный волнистый волос, застрявший между щетинками. Я поднесла щетку ближе к лицу и стала разглядывать его – волос моей матери, настоящую частичку ее тела.

– Вот тебе раз! – пробормотала Августа.

Я не могла оторвать от него глаз. Он вырос на ее голове и теперь был прямо передо мной, словно мысль, которую она оставила на щетке. Я поняла: как ни старайся, сколько банок меда ни швыряй, сколько ни думай, что сможешь оставить свою мать в прошлом, она никогда не исчезнет из твоих самых нежных сокровенных мест. Я прижалась спиной к топчану и почувствовала, как подступают слезы. Щетка и волос, принадлежавшие Деборе Фонтанель Оуэнс, поплыли перед моим затуманившимся взглядом.

Я вернула щетку Августе, которая вместо нее вложила в мою ладонь украшение. Золотую брошку в форме кита с крохотным черным глазком и фонтанчиком из стразов, выходящим из дыхала.

– Эта брошка была на ее свитере в тот день, когда она сюда приехала, – сказала Августа.

Я сомкнула вокруг брошки пальцы, потом на коленях подползла к топчану Розалин и положила украшение рядом с зеркальцем и щеткой, а потом принялась перекладывать их с места на место, словно составляя коллаж.

Вот так же я перекладывала на кровати свои рождественские подарки. Обычно Ти-Рэй просил продавщицу в сильванском «Меркантиле» подобрать для меня четыре вещи – свитер, носки, пижаму и сетку апельсинов. С Рождеством, дорогая. Этот список подарков не менялся никогда. Я раскладывала их то по прямой, то по диагонали – словом, придавала им любую конфигурацию, которая могла помочь мне почувствовать в них картину любви.

Когда я посмотрела на Августу, она доставала из коробки книгу в черном переплете.

– Вот это я подарила твоей матери, когда она была здесь. Английская поэзия.

Я взяла книгу в руки, пролистала страницы, отметив карандашные пометки на полях – не слова, а странные каракули: спиральные торнадо, стайку схематичных птичек, загогулинки с глазами, кастрюльки с крышками, кастрюльки с лицами, кастрюльки с вылезающими из них кудельками, маленькие лужицы, которые внезапно превратились в ужасно огромную волну. Я смотрела на тайные несчастья моей матери, и от этого мне хотелось выбежать на улицу и закопать книгу в земле.

Сорок вторая страница. Там я наткнулась на восемь строк Уильяма Блейка, которые она подчеркнула, некоторые слова – по два раза.

О роза, ты больна!

Во мраке ночи бурной

Разведал червь тайник

Любви твоей пурпурной.

И он туда проник,

Незримый, ненасытный,

И жизнь твою сгубил

Своей любовью скрытной[34].

Я захлопнула книгу. Мне захотелось тут же стряхнуть с себя эти слова, но они словно прилипли и не хотели отлипать. Моя мать была розой Уильяма Блейка. Ничего я так не хотела, как сказать ей, как мне жаль, что я была одним из незримых червей, что рыщут во мраке ночи бурной.

Я положила книгу на топчан, к другим вещам, потом повернулась к Августе. А она уже снова рылась в коробке, и оберточная бумага шелестела под ее пальцами.

– И последнее, – сказала она, вынув небольшую овальную рамку для фотографий из почерневшего серебра.

Передавая ее мне, она на миг задержала мои руки в своих. В рамку была заключена фотография женщины, повернувшейся в профиль, с головой, склоненной к маленькой девочке, которая сидела на высоком детском стульчике; уголок ее рта был выпачкан каким-то пюре. Волосы женщины завивались буйными прекрасными кудрями во все стороны. Словно только что получили свою сотню разглаживаний щеткой. В правой руке женщина держала детскую ложку. Свет бликовал на ее лице. На девочке был слюнявчик с изображением игрушечного медвежонка. Прядка волос на ее голове была прихвачена бантиком. Она тянулась к женщине одной ручкой.

Я и моя мать.

И все на этом свете перестало существовать для меня, кроме ее наклоненного ко мне лица, так что мы чуть не соприкасались носами, ее широкой и чудесной улыбки, словно рассыпавшей звезды фейерверка. Она кормила меня этой крохотной ложечкой. Она терлась своим носом о мой и струила свой свет на мое лицо.

Влетавший в открытое окно воздух благоухал каролинским жасмином – истинным ароматом Южной Каролины. Я подошла к окну, поставила локти на подоконник и вдохнула так глубоко, как только могла. Услышала, как позади меня Августа пошевелилась на топчане, как его ножки заскрипели, потом смолкли.

Я снова посмотрела на фотографию, закрыла глаза. Наверное, Мэй все-таки добралась до небес и объяснила моей матери, что мне нужен знак от нее. Который дал бы мне знать, что я была любима.

Глава четырнадцатая

Колония без королевы – сообщество жалкое и печальное; изнутри нее может доноситься траурный плач или жалоба… Если не вмешаться, колония погибнет. Но подсадите в нее новую матку – и произойдут самые разительные перемены.

«Королева должна умереть: и другие дела пчел и людей»

После того как мы с Августой перебрали коробку, я ушла в себя и некоторое время там, в себе, и оставалась. Августа с Заком вновь занялись пчелами и медом, но я бо́льшую часть времени проводила у реки в одиночестве. Мне просто хотелось быть одной.

Именной месяц Августы превратился в сковороду, на которую один за другим шкворча укладывались дни. Я срывала листья лопуха и обмахивалась ими, сидела, погрузив ноги в струящуюся воду, чувствуя, как ветерок поднимается от речной поверхности и овевает меня, и все во мне замирало и каменело от зноя, за исключением разве что сердца. Оно сидело в центре моей груди, как ледяная скульптура. Ничто не могло его тронуть.

Люди в целом готовы скорее умереть, чем простить – настолько это трудно. Если бы Бог сказал без обиняков: «Даю тебе выбор – прости или умрешь», – многие пошли бы заказывать себе гроб.

Я завернула вещи матери в рассыпавшуюся от ветхости бумагу, уложила обратно в шляпную коробку и накрыла крышкой. Легла на пол на живот и, пока заталкивала коробку под топчан, обнаружила под ним кучку мышиных косточек. Выгребла их и промыла в раковине. Потом ссыпала в карман и стала носить с собой. Зачем – я и сама не знала.

Когда я просыпалась утром, первая мысль всегда была о шляпной коробке. Словно моя мать пряталась там, у меня под кроватью. Однажды ночью мне пришлось встать и отнести ее в противоположную часть комнаты. Потом я сняла с подушки наволочку, засунула в нее коробку и туго завязала резинкой для волос. Иначе просто не могла уснуть.

Я приходила в розовый дом, чтобы воспользоваться ванной и туалетом, и думала: Моя мать сидела на этом самом унитазе, – а потом ненавидела себя за то, что думаю об этом. Кому какое дело, куда она садилась, чтобы пописать? Ее ведь совершенно не волновало, где и как это делаю я, когда она бросила меня с миссис Уотсон и Ти-Рэем.

Я старалась правильно настраивать себя. Не думай о ней. Все кончено и ушло в прошлое. А в следующую минуту, Богом клянусь, я представляла ее в розовом доме или у стены плача, вкладывающую свои беды в щели между камнями. Я была готова спорить на двадцать долларов, что где-то там, в трещинах и складках, есть имя Ти-Рэя. Может быть, там было и имя Лили. Жаль, думала я, что ей не хватило ума – или любви, – чтобы понять, что у каждого на свете есть сокрушительное бремя, вот только не каждый отказывается от своих детей.

Должно быть, я на какой-то странный лад любила свою маленькую коллекцию обид и травм. Они дарили мне некое истинное сочувствие, ощущение, что я особенная. Я была девочкой, брошенной собственной матерью. Я была девочкой, стоявшей коленями на крупе. Вот какая я была необыкновенная.

Сезон комаров был в самом разгаре, так что я, проводя время у реки, только и делала, что отмахивалась от них. Сидя в густых фиолетовых тенях, я доставала из кармана мышиные косточки и перебирала их в ладони. Смотрела на предметы до тех пор, пока, казалось, не начинала сливаться с ними. Иногда я забывала пообедать, и Розалин отыскивала меня в лесу, прихватив с собой сэндвич с помидорами. Когда она уходила, я выбрасывала его в реку.

Временами меня неудержимо тянуло лечь на землю и представить, что я лежу в одной из гробниц-ульев. Это были те же чувства, что и после гибели Мэй, только усиленные в сотню раз.

Августа сказала мне: «Наверное, тебе необходимо некоторое время на оплакивание. Не стесняйся и делай это сколько надо». Но теперь, начав это делать, я, казалось, не могла остановиться.

Я догадалась, что Августа, должно быть, объяснила все Заку, да и Джун тоже, потому что они теперь ходили вокруг меня на цыпочках, словно я была психической больной. Может быть, так и было. Может быть, это мне было самое место на Булл-стрит, а не моей матери. По крайней мере, никто меня не трогал, не приставал с расспросами и не говорил: «Да ради всего святого, хватит уже!»

Я гадала, сколько еще пройдет времени, прежде чем Августе придется принять меры в связи с тем, что я ей рассказала – с моим побегом из дома, с помощью в побеге Розалин. Розалин – беглой преступницы. Августа пока давала мне время – время для того, чтобы быть у реки и делать то, что мне нужно было делать, так же как она дала время после смерти Мэй самой себе. Но это не могло длиться вечно.

Мир обладает странной способностью вращаться, какие бы душераздирающие события в нем ни происходили. Джун назначила дату свадьбы – в субботу, 10 октября. Их должен был поженить брат Нила, священник Африканской методистской епископальной церкви Олбани в штате Джорджия. Церемонию решено было провести на заднем дворе, под миртами. Джун рассказала об их планах однажды вечером за ужином. Ей предстояло пройти по проходу, усыпанному розовыми лепестками, в белом костюме из искусственного шелка с бранденбурами, который шила ей Мейбели. Я не представляла, что такое бранденбуры. Джун нарисовала для меня такую застежку в блокноте, но вообразить их мне все равно не удавалось. Люнелле была заказана шляпка; на мой взгляд, это характеризовало Джун как женщину отважную. Ибо невозможно было предсказать, что в итоге окажется у нее на голове.

Розалин предложила испечь коржи для многослойного свадебного торта, а Вайолет и Куини предстояло украсить его в «радужной теме». Опять же, преклоняюсь перед храбростью Джун.

Однажды во второй половине дня я зашла в розовый дом, полумертвая от жажды, чтобы набрать в кувшин воды и взять его с собой на реку, и обнаружила там Августу и Джун, которые стояли обнявшись посреди кухни.

Я остановилась за дверью и стала смотреть на них, хоть это и был интимный момент. Джун вцепилась пальцами в спину Августы, ее руки дрожали.

– Мэй была бы в восторге от этой свадьбы, – говорила Джун. – Она, должно быть, раз сто называла меня упрямицей, из-за того что я не хотела выходить замуж за Нила. О боже, Августа, почему я не сделала этого раньше, когда она еще была жива?!

Августа чуточку повернулась и заметила в дверях меня. Она продолжала обнимать Джун, которая стала плакать, но взгляд ее был сосредоточен на мне. И сказала:

– Сожалениями горю не поможешь, ты же знаешь.

На следующий день во мне проснулся зверский аппетит. Я пришла в розовый дом к обеденному часу и увидела Розалин в новом платье, с только что заплетенными косичками. Она складывала за пазуху салфетки про запас.

– Откуда ты взяла это платье? – спросила я ее.

Она покрутилась на месте красуясь, и когда я улыбнулась, сделала еще круг. Надетое на ней можно было назвать платьем-палаткой: ярды материи стекали с ее плеч без всяких вытачек и поясов. На ярко-красном фоне повсюду цвели гигантские белые цветы. Я видела, что оно ей ужасно нравится.

– Августа вчера брала меня с собой в город, и я его купила, – сказала она.

Меня вдруг неприятно поразило, что какие-то события происходят без меня.

– Красивое, – солгала я, заметив, что впервые за все время на кухне не видно никаких следов приготовлений к обеду.

Розалин разгладила пальцами перед платья, глянула на часы над плитой и потянулась за старой белой сумкой из кожзаменителя, которую унаследовала от Мэй.

– Ты что, куда-то уезжаешь? – спросила я.

– Безусловно, – ответила вместо нее Августа, входя в комнату и улыбаясь Розалин.

– Я должна закончить начатое, – пояснила Розалин, задирая подбородок. – Я собираюсь зарегистрироваться для голосования!

У меня упало все разом – и руки, и челюсть.

– Но как же?.. Ведь ты же… Ты что, не понимаешь?

Розалин прищурилась, глядя на меня:

– Что?

– Ты скрываешься от правосудия, – сказала я. – Что, если кто-то узнает твою фамилию? Что, если тебя поймают?

Я метнула взгляд в Августу.

– О, не думаю, что возникнут какие-то проблемы, – проговорила Августа, снимая ключи от машины с гвоздя, вбитого в стену возле двери. – Мы едем на избирательный митинг в негритянской средней школе.

– Но…

– Ради всего святого, я просто хочу получить свое удостоверение избирателя! – воскликнула Розалин.

– В прошлый раз ты тоже так говорила, – напомнила я ей.

Розалин на это ничего не ответила. Накинула на руку ремешок сумки Мэй. От ремешка по ее боку вниз тянулась прореха.

– Хочешь с нами, Лили? – спросила Августа.

Я и хотела, и не хотела. Посмотрела на свои ноги, голые и загорелые.

– Лучше я побуду здесь, приготовлю что-нибудь на обед.

Августа подняла брови.

– Как приятно видеть, что ты проголодалась – для разнообразия!

Они вышли на заднюю веранду, спустились по ступеням. Я проводила их до грузовика. Когда Розалин забиралась внутрь, я попросила ее:

– Не плюй там никому на ботинки, лады?

Она хохотнула, отчего все ее тело заходило ходуном. Словно ветер прошел по цветам на платье.

Я вернулась в дом, сварила две сосиски и съела их без хлеба. Потом снова пошла в лес, собирая по дороге васильки, которые росли дикарем на солнечных полянках. Потом мне это надоело, и я их выбросила.

Я села на землю, полагая, что сейчас снова погружусь в привычное мрачное настроение и буду думать о матери, но мысли мои крутились только вокруг Розалин. Я представляла, как она стоит в очереди вместе с другими людьми. Практически видела, как она тренируется писать свое имя, делать это правильно. Ее звездный час… И я пожалела, что не поехала вместе с ними. Мне вдруг захотелось этого больше всего на свете. Мне хотелось видеть ее лицо, когда ей вручат удостоверение. Хотелось сказать: Розалин, знаешь что? Я тобой горжусь.

И что я забыла здесь, в лесу?!

Я встала и вернулась в дом. Проходя мимо телефона в коридоре, я вдруг ощутила неодолимое желание позвонить Заку. Снова стать частью его мира. Набрала его номер.

Когда он снял трубку, я спросила:

– Ну, что новенького?

– Кто это? – спросил он.

– Очень смешно! – фыркнула в ответ я.

– Мне очень жаль… насчет всего, – сказал он. – Августа рассказала мне, что случилось… – На миг между нами повисло молчание, а потом он спросил: – Тебе придется вернуться?

– Ты имеешь в виду, к моему отцу?

Он помедлил:

– Да.

Как только Зак сказал это вслух, у меня возникло ощущение, что именно так и произойдет. Я почувствовала это всем телом.

– Наверное, да, – ответила я и стала накручивать телефонный провод на палец, глядя через коридор на входную дверь. Пару секунд я не могла отвести от нее взгляд, как зачарованная, представляя, как выйду из нее и больше никогда не вернусь назад.

– Я буду приезжать повидаться с тобой, – сказал он, и мне захотелось плакать.

Зак, который стучится в дверь дома Ти-Рэя Оуэнса! Никогда этому не бывать.

– Я спросила тебя, что новенького, помнишь?

Ни на что новенькое я не рассчитывала, просто нужно было сменить тему.

– Ну, для начала я в этом году буду учиться в «белой» школе.

Я лишилась дара речи. Сжала в руке трубку.

– Ты уверен, что тебе это надо? – спросила я. Я-то знала, что такое «белая» школа.

– Ну, кто-то же должен быть первым, – ответил он. – Почему не я?

Казалось, мы с ним оба обречены быть несчастными.

Розалин вернулась домой официально зарегистрированным избирателем Соединенных Штатов Америки. Все мы вечером сидели за столом, дожидаясь ужина, пока она лично обзванивала каждую из «дочерей».

– Я просто хотела сказать, что теперь я зарегистрированный избиратель, – повторяла она каждый раз, потом возникала пауза, а потом она говорила: – За президента Джонсона и мистера Хьюберта Хамфри, вот за кого! За мистера Писсуотера я голосовать не собираюсь! – и каждый раз Розалин хохотала, словно это была лучшая шутка на свете. И повторяла: – Голдуотер – Писсуотер, дошло?

Это продолжилось и после ужина. Как раз когда мы думали, что Розалин уже и думать об этом забыла, она ни с того ни с сего восклицала:

– Я подам свой голос за мистера Джонсона!

Когда она наконец угомонилась и пожелала всем спокойной ночи, я проводила ее взглядом. Она поднималась по лестнице в своем красно-белом «избирательном» платье, и я снова пожалела, что меня не было там рядом с ней.

Сожалениями горю не поможешь, говорила Августа Джун, ты же знаешь.

Я взбежала по лестнице и обхватила Розалин со спины, остановив ее на полушаге, стоящей на одной ноге, нащупывающей другой следующую ступеньку. Оплела руками ее талию.

– Я тебя люблю, – выпалила я, даже не успев понять, что собираюсь это сказать.

Тем вечером, когда кузнечики, древесные лягушки и вообще все музыкальные создания распелись и заголосили во всю мочь, я бродила по медовому дому, ощущая какое-то лихорадочное возбуждение. Было десять часов вечера, а меня, честное слово, так и подмывало отскрести полы и отмыть окна.

Я подошла к полкам и выровняла банки с медом, потом подмела полы, даже под накопительным баком и генератором, куда никто, похоже, не совался с веником лет пятьдесят. Усталости по-прежнему не было, поэтому я сняла постельное белье с топчана и сходила в розовый дом за чистым, стараясь ступать на цыпочках и никого не разбудить. Заодно прихватила тряпки для пыли и чистящее средство – вдруг да понадобятся.

Вернулась в медовый дом – и сама не заметила, как втянулась в самую настоящую «генеральную уборку». К полуночи все вокруг сияло и сверкало.

Я даже перебрала свои пожитки и избавилась от некоторых вещей. От старых карандашей, от пары написанных мной рассказов, слишком позорных, чтобы давать их кому-то читать, от порванных шортов, от расчески, у которой недоставало большей части зубьев.

Потом собрала мышиные косточки, которые хранила в карманах, осознав, что мне больше не нужно таскать их с собой. Но мне было ясно, что и выбросить их просто так не годится, поэтому я перевязала косточки красной резинкой для волос и положила на полку рядом с вентилятором. Еще с минуту смотрела на них и дивилась тому, что можно, оказывается, привязаться к мышиным костям. Потом решила, что просто иногда человеку нужно с чем-то понянчиться, вот и все.

К этому моменту я начала уставать, но все же вынула из шляпной коробки вещи матери – ее зеркальце в черепаховой оправе, щетку, томик стихов, брошку-кита, фотографию, на которой были наши лица – и расположила их на полке рядом с мышиными косточками. Должна сказать, благодаря этому вся комната стала выглядеть совершенно иначе.

Уплывая в сон, я думала о ней. О том, что никто не совершенен. О том, что нужно просто закрыть глаза и выдохнуть, и позволить загадке человеческого сердца таковой и оставаться.

Следующим утром я заявилась на кухню с брошкой-китом, приколотой к моей любимой голубой майке. Играла пластинка Нэта Кинга Коула. «Незабываемая – вот ты какая». Наверное, ее включили, чтобы заглушить шум, который издавала стиральная машинка «Леди Кенмор», работавшая на веранде. Чудесное изобретение, вот только шумное, как бетономешалка. Августа сидела за столом, опершись о него локтями, допивала кофе и читала очередную книжку из передвижной библиотеки.

Когда она подняла глаза, они сосредоточились на моем лице, потом метнулись прямо к брошке-киту. На лице Августы мелькнула улыбка, потом она снова уткнулась в книгу.

Я, как обычно, смешала себе на завтрак рисовые шарики с изюмом. Когда я закончила есть, Августа сказала:

– Пойдем к ульям. Мне нужно кое-что тебе показать.

Мы обрядились с ног до головы в пчелиную униформу – во всяком случае я. Августа надела только шлем и сетку.

На пути к ульям она вдруг сделала шаг шире обычного, чтобы не раздавить муравья. Это напомнило мне Мэй. Я спросила:

– Это Мэй научила мою мать спасать тараканов?

– А кто ж еще! – ответила она и улыбнулась. – Это случилось, когда твоя мать была подростком. Мэй застала ее, когда она гонялась за тараканом с мухобойкой. И сказала: «Дебора Фонтанель, каждое живое существо на Земле уникально. Ты хочешь быть убийцей, которая прикончит одно из них?» А потом показала ей, как делать дорожку из маршмеллоу и печенья.

Я потеребила пальцами брошку на плече, представляя себе эту сцену. Потом огляделась и словно впервые увидела этот мир. День был настолько прекрасен, что невозможно было вообразить ничего такого, что могло бы его испортить.

По словам Августы, кто никогда не бывал на пасеке ранним утром, тот не видел восьмое чудо света. Представьте себе эти белые ящики, стоящие под соснами. Косые лучи солнца прорезают кроны, сияя в капельках росы, подсыхающих на крышках. Пара сотен пчел нарезает круги вокруг ульев, просто делая разминку, но главное – занимаясь своим туалетом, потому что пчелы такие чистюли, что ни за что не замарают внутренние помещения ульев. Издалека все это выглядит большим полотном, как те, что висят в музее; но музейные полотна звук не передают. Его слышно за пятьдесят футов[35] – гудение, звучащее так, словно оно доносится с какой-то другой планеты. От него волосы на загривке встают дыбом. Разум твердит: Не подходи ближе, – но сердце гонит прямо в этот гул, который тебя и поглотит. Ты стоишь там и думаешь: Я в центре вселенной, где все с песней пробуждается к жизни.

Августа сняла крышку с одного улья.

– В этой колонии нет матки, – сказала она.

Я уже достаточно знала о пчеловодстве, чтобы понимать, что улей без матки – это смертный приговор для пчел. Они перестанут работать и будут полностью деморализованы.

– Что с ней случилось? – спросила я.

– Я обнаружила это только вчера. Пчелы сидели на летке и казались опечаленными. Если видишь, что пчелы бездельничают и грустят, можно гарантировать, что их матка мертва. Тогда я начала обыскивать соты и действительно не нашла ее. Не знаю, в чем дело. Может быть, просто время ее пришло.

– И что теперь делать?

– Я позвонила в окружную консультацию для фермеров, и меня связали с одним человеком из Гус-Крика, который пообещал, что сегодня приедет и привезет новую матку. Я хочу, чтобы улей получил королеву до того, как одна из рабочих пчел начнет откладывать яйца. Если у нас появятся рабочие, несущие яйца, начнется полный хаос.

– Я и не знала, что рабочая пчела умеет откладывать яйца, – удивилась я.

– На самом деле они могут откладывать только неоплодотворенные яйца трутней. Они заполнят ими соты, и когда все рабочие пчелы естественным образом вымрут, некому будет заменить их.

Августа вернула крышку на место, а потом сказала:

– Я просто хотела показать тебе, как выглядит колония без матки.

Она откинула сетку сначала своего шлема, потом моего. И задержала на мне взгляд, пока я рассматривала золотые искорки в ее глазах.

– Помнишь, я рассказывала тебе историю Беатрис, – спросила она, – монахини, что сбежала из монастыря? Помнишь, как Дева Мария заменяла ее?

– Помню, – ответила я. – Я подумала, что ты знаешь о моем побеге, знаешь, что я сбежала, как Беатрис. И что ты пыталась сказать мне, что Мария заменяет меня дома, заботясь обо всем необходимом, пока я не вернусь.

– Ой, я совсем не это пыталась тебе сказать! – возразила Августа. – Беглянкой, о которой я тогда думала, была не ты. Я думала о бегстве твоей матери. Просто пыталась заронить в твою голову одну мысль.

– Какую мысль?

– О том, что, может быть, Мадонна смогла бы заменить Дебору и стать для тебя второй матерью.

Свет рисовал узоры в траве. Я смотрела на них, стесняясь того, что собиралась ей сказать.

– Однажды ночью в розовом доме я сказала Мадонне, что она – моя мать. Я положила руку на ее сердце, как всегда делаете вы с «дочерями» во время своих встреч. Да, я уже однажды попыталась сделать это и потеряла сознание, но в тот раз я осталась на ногах и даже некоторое время потом действительно чувствовала прилив силы. А потом, похоже, потеряла эту силу. Наверное, мне нужно снова прийти к ней и коснуться ее сердца.

Августа ответила:

– А теперь послушай меня, Лили. Я скажу тебе кое-что и хочу, чтобы ты всегда это помнила. Договорились?

Ее лицо сделалось серьезным, сосредоточенным. Глаза смотрели на меня не мигая.

– Договорились, – ответила я, ощутив, как электрический разряд скользнул вдоль моего позвоночника.

– Мадонна – это не какое-то там волшебное существо вроде феи-крестной. Она – не статуя в «зале». Она – то, что внутри тебя. Ты понимаешь, о чем я тебе говорю?

– Мадонна внутри меня, – послушно повторила я, совсем в этом не уверенная.

– Ты должна найти мать внутри себя. Все мы это делаем. Даже если у нас уже есть мать, нам все равно нужно найти внутри эту часть самих себя. – Она протянула мне ладонь. – Дай мне руку.

Я подняла руку и вложила в ее ладонь. Она взяла ее, раскрыла и приложила к моей груди, прямо поверх моего бьющегося сердца.

– Тебе не нужно прикасаться к сердцу Марии, чтобы получить силу, утешение, спасение и все остальное, необходимое нам, чтобы продолжать путь по жизни, – сказала она. – Ты можешь приложить руку сюда, к своему собственному сердцу. К своему собственному сердцу.

Августа шагнула ближе. Она продолжала плотно прижимать свою ладонь к моей.

– Во всех тех случаях, когда отец плохо с тобой обращался, Мадонна была голосом внутри тебя, который говорил: «Нет, я не склонюсь перед этим. Я – Лили Мелисса Оуэнс, я не склонюсь». Слышала ты этот голос или нет, не важно – она была там и говорила это.

Я подняла другую руку и положила поверх ее пальцев, а она положила поверх нее свою свободную ладонь, и так у нас получилась черно-белая пирамидка из ладоней, покоившихся на моем сердце.

– Когда ты не уверена в себе, – сказала Августа, – когда начинаешь скатываться в сомнения и униженность, она – твой внутренний голос, говорящий: «Выбирайся оттуда и живи свободной, чудесная девочка – ты такая и есть». Она – сила внутри тебя, понимаешь?

Ее руки остались там, где были, но давление ослабло.

– И все, от чего растет и ширится твое сердце – это тоже Мария: не только сила внутри тебя, но и любовь. И если уж так подумать, Лили, это единственная цель, достаточно великая для человеческой жизни. Не просто любить, но быть настойчивой в любви.

Она помолчала. Пчелы вбивали жужжание в воздух. Августа вытащила руки из пирамидки на моей груди, но я свои не убирала.

– Эта Мария, о которой я твержу, весь день с утра до вечера живет в твоем сердце, говоря: «Лили, ты – мой вечный дом. Никогда ничего не бойся. Меня достаточно. Нас с тобой достаточно».

Я закрыла глаза и в утренней прохладе там, среди пчел, на один ясный миг почувствовала то, о чем она говорила.

Когда я открыла глаза, Августы рядом не было. Я посмотрела в сторону дома и увидела, что она идет по двору и ее белое платье ловит солнечный свет.

Стук в дверь раздался в два часа пополудни. Я сидела в «зале» и писала в новом блокноте, который Зак подбросил мне под дверь, упорядочивая все, что случилось со мной со Дня Марии. Слова лились из меня так споро, что я за ними не поспевала и больше ни о чем не думала. На стук я обратила внимание не сразу. Потом мне вспоминалось, что он звучал не как обычный деликатный стук в дверь. Скорее уж как удары кулаками.

Я продолжала писать, думая, что Августа откроет. Я была уверена, что это человек из Гус-Крика с новой пчелиной маткой.

Грохот раздался вновь. Джун куда-то уехала с Нилом. Розалин была в медовом доме, перемывала новую партию банок для меда – эту работу вообще-то делала я, но она вызвалась сама, видя мою отчаянную потребность все записать. Где была Августа, я не знала. Наверное, в медовом доме, помогала Розалин.

Я вот сейчас вспоминаю тот день и не понимаю – как я могла не догадаться, кто это был?

Когда стук возобновился, я встала и открыла дверь.

На меня смотрел Ти-Рэй, свежевыбритый, в белой рубашке с коротким рукавом, из расстегнутого ворота которой выбивались курчавые волосы. Он улыбался. Спешу уточнить – не нежной любящей улыбкой, а довольной ухмылкой охотника, который весь день загонял кролика и только что обнаружил свою добычу забежавшей в полое бревно, с другой стороны заканчивавшееся тупиком.

– Так-так-так! Смотрите-ка, кто у нас здесь! – сказал он.

У меня мелькнула внезапная, пронизанная ужасом мысль, что он сейчас же затащит меня в свой грузовик и погонит его прямо на персиковую ферму, и больше никто никогда обо мне ничего не узнает. Я отступила в коридор и с искусственной вежливостью, удивившей меня саму и явно сбившей его с толку, спросила:

– Не желаешь ли зайти?

А что еще мне было делать? Я повернулась и заставила себя спокойно шагать впереди него по коридору.

Его сапоги бухали по полу за моей спиной.

– Так будь оно все проклято! – сказал он, обращаясь к моему затылку. – Если тебе охота делать вид, что я тут в гости наведался, ладно, поиграем. Но я не в гости пришел, слышишь? Я половину лета тебя искал и заберу отсюда хоть тихо-мирно, хоть с дракой и воплями – мне без разницы.

Я указала ему на кресло-качалку:

– Присядь, если желаешь.

Я старалась напустить на себя скучающий вид, тогда как внутренне была близка к настоящей панике. Где же Августа? Мое дыхание переросло в быстрое, неглубокое пыхтение – точно как у собаки.

Он плюхнулся в кресло и стал раскачиваться, отталкиваясь ногами; на его лице была как приклеенная все та же ухмылка – «я тебя поймал».

– Значит, ты все это время была здесь, жила у цветных баб! Иисусе Христе!

Сама того не сознавая, я попятилась к статуе Мадонны. Стояла, не в силах двинуться с места, пока он мерил ее взглядом.

– Это еще что за чертовщина?

– Статуя Марии, – ответила я. – Ну, знаешь, матери Иисуса.

Мой голос звучал почти шутливо, но я всю голову себе сломала, пытаясь сообразить, что делать.

– Ну, выглядит она так, будто ее на свалке откопали, – фыркнул он.

– Как ты меня нашел?

Сдвинувшись на край сиденья, он сунул руку в карман и рылся там, пока не вытащил складной нож – тот, которым обычно чистил ногти.

– Так это ты меня сюда и привела, – сказал он, надувшись самодовольством от того, что порадовал меня этой новостью.

– Ничего такого я не делала!

Он вытянул лезвие из рукояти, воткнул его в подлокотник и принялся вырезать кусочки дерева, не торопясь объяснять.

– О да, именно ты меня сюда и привела! Вчера прислали телефонный счет, и знаешь, что я в нем нашел? Один звонок за счет вызываемого абонента из адвокатской конторы в Тибуроне. От мистера Клейтона Форреста. Большой ошибкой было, Лили, звонить мне за мой счет!

– Ты поехал к мистеру Клейтону, и он сказал тебе, где я?

– Нет, но у него есть старуха-секретарша, которая с радостью меня просветила. Сказала, что прямо здесь я тебя и найду.

Глупая мисс Лейси!

– А где Розалин? – спросил он.

– Давным-давно уехала, – солгала я.

Пусть меня он может похитить и увезти обратно в Сильван, но ему совершенно не нужно знать, где Розалин. Хотя бы от этого я могла ее избавить.

Однако больше вопросов о Розалин не последовало. Похоже, кромсание подлокотника кресла доставляло ему такое же удовольствие, какое испытывает одиннадцатилетний мальчишка, вырезающий свои инициалы на дереве. Думаю, он был рад, что не придется связываться с Розалин. А я задумалась о том, как буду выживать в Сильване. Без нее.

Внезапно он перестал раскачиваться, и отвратительная ухмылка сползла с его лица. Он смотрел на мое плечо, его глаза сощурились настолько, что мало не закрылись. Я скосила взгляд, чтобы узнать, что привлекло его внимание, и поняла, что он смотрит на брошку-кита на моей футболке.

Ти-Рэй поднялся на ноги и приблизился, остановившись в двух шагах от меня, словно брошка подействовала на него подобно заклятию вуду.

– Где ты это взяла? – спросил он.

Моя рука невольно поднялась и коснулась маленького фонтанчика из стразов.

– Это Августа мне подарила. Женщина, что живет здесь.

– Не ври мне!

– Я не вру. Августа отдала мне ее. Сказала, что она принадлежала моей…

Мне страшно было говорить это вслух. Он ничего не знал об Августе и моей матери.

Его верхняя губа побелела – как всегда, когда он выходил из себя.

– Я подарил эту брошку твоей матери на двадцать второй день рождения, – сказал он. – Отвечай сейчас же, откуда ее взяла эта твоя Августа?!

– Ты подарил эту брошку моей матери? Ты?

– Отвечай мне, черт возьми!

– Это сюда моя мать отправилась, когда сбежала от нас. Августа сказала, что брошка была на ней в тот день, когда она приехала.

Он попятился к качалке, явно потрясенный, и осел на сиденье.

– Будь я проклят, – пробормотал Ти-Рэй так тихо, что я едва расслышала.

– Августа заботилась о ней в Виргинии, когда она была маленькой девочкой, – сказала я, пытаясь объяснить.

Он уставился в пустоту, в никуда. За окном, в разгар каролинского лета, солнце било в крышу его грузовика, зажигало верхушки изгороди из штакетника, почти скрытой под зарослями жасмина. Грузовик был забрызган грязью, словно Ти-Рэй метался, разыскивая меня, по болотам.

– Мне следовало догадаться, – качал он головой, бормоча так, будто забыл о моем присутствии. – Я искал везде, где только мог. А она была здесь. Иисусе, она была вот здесь вот!

Похоже, эта мысль потрясла его. Он мотал головой и оглядывался, словно думал, как и я: Готов биться об заклад, она сидела в этом кресле. Готов спорить, она ходила по этому ковру. Его подбородок мелко дрожал, и впервые до меня дошло, как сильно Ти-Рэй, должно быть, любил ее, какую рану нанес ему ее уход.

До приезда сюда вся моя жизнь представляла собой черную дыру, на месте которой следовало быть моей матери, и эта дыра сделала меня другой, заставляла меня вечно тосковать по чему-то. Но я ни разу не думала о том, что потерял Ти-Рэй и как эта потеря могла изменить его.

Я думала о словах Августы. Люди сильно меняются с течением времени – до неузнаваемости. Я не сомневаюсь, что поначалу он любил твою мать. Более того, я думаю, он перед ней преклонялся.

На моей памяти Ти-Рэй никогда не преклонялся ни перед кем, кроме Снаут, собаки, которую любил больше всех на свете. Но, видя его сейчас, я поняла, что он любил Дебору Фонтанель, и когда она его бросила, он озлобился.

Он с размаху воткнул нож в дерево и встал. Я посмотрела на торчащую рукоять, потом на Ти-Рэя, который принялся бродить по комнате, трогая разные вещи – пианино, вешалку для шляп, номер журнала на журнальном столике.

– Ты тут, похоже, совсем одна? – спросил он.

И я почувствовала: вот он, приближается. Конец всему.

Он шагнул прямо ко мне и попытался схватить за руку. Когда я ее отдернула, он размахнулся и ударил меня по лицу. Я и прежде не раз получала от Ти-Рэя по лицу – хлесткие, резкие пощечины, от которых делаешь быстрый ошеломленный вдох. Но это было нечто другое, вовсе никакая не пощечина. На этот раз он ударил меня в полную силу. Я услышала напряженный рык, сорвавшийся с его губ, когда удар достиг цели, увидела, как мгновенно выпучились его глаза. И ощутила запах фермы от его руки, запах персиков.

Этот удар швырнул меня назад, на Мадонну. Она с грохотом упала на пол – на миг раньше, чем я сама. Поначалу я не ощутила боли, но когда села и подобрала под себя ноги, боль взорвала мою голову от уха до подбородка. Она была так сильна, что я снова упала на пол. Я смотрела на Ти-Рэя снизу вверх, прижав руки к груди, и думала, что сейчас он схватит меня за ноги и поволочет на улицу, к грузовику.

Он заорал:

– Как ты смеешь меня бросать?! Хороший урок, вот что тебе нужно!

Я набрала в легкие воздуха, пытаясь успокоиться. Черная Мария лежала рядом со мной на полу, распространяя мощный запах меда. Я вспомнила, как мы умащали ее им – каждую трещинку и неровность, до полного насыщения и удовлетворения. Я лежала и боялась шевельнуться, остро осознавая, что нож по-прежнему торчит в подлокотнике кресла в другой половине комнаты. Ти-Рэй пнул меня, и его сапог врезался мне в голень, словно я была жестяной банкой на дороге, которую он точно так же мог пнуть просто потому, что она попалась ему на глаза.

Он встал надо мной.

– Дебора, – слышала я его бормотание. – Ты больше от меня не уйдешь.

В глазах его были безумие, страх. Я засомневалась, что правильно расслышала его слова.

Мои ладони по-прежнему накрывали грудь – я только сейчас это заметила. И прижала их к себе сильнее, вдавливая в плоть.

– Вставай! – заорал он. – Я забираю тебя домой!

Он ухватил меня за локоть и вздернул на ноги одним движением. Я тут же вывернулась и бросилась к двери. Он догнал меня и схватил за волосы. Извернувшись, чтобы оказаться лицом к нему, я увидела, что в руке у него нож. Он махнул им перед моим лицом.

– Ты возвращаешься вместе со мной! – кричал он. – Тебе не следовало бросать меня!

У меня мелькнуло подозрение, что он обращается уже не ко мне, а к Деборе. Словно его сознание рывком перенеслось на десять лет назад.

– Ти-Рэй, – позвала я. – Это я – Лили.

Он меня не слышал. Намотал мои волосы на кулак и не собирался отпускать.

– Дебора, – сказал он. – Чертова сука.

Казалось, он обезумел от му́ки, заново переживая боль, которую запирал в себе все это время, и теперь, вырвавшись на волю, она его одолела. Мне стало интересно, насколько далеко он мог зайти, чтобы попытаться вернуть Дебору. Насколько я понимала, он вполне был способен ее убить.

Я твой вечный дом. Меня достаточно. Нас с тобой достаточно.

Я посмотрела ему в глаза. В них плавал странный туман.

– Папочка, – позвала я. И закричала: – Папочка!!

Он вздрогнул, ошеломленный, потом уставился на меня, тяжело дыша. Отпустил мои волосы и выронил нож на ковер.

Я отшатнулась и чуть не упала. Я слышала свое хриплое дыхание. Этот звук заполнил всю комнату. Я не хотела, чтобы он видел, как я кошу глазами на нож, но не смогла удержаться. Мой взгляд метнулся к ковру. Потом, когда я снова посмотрела на него, он глядел на меня в упор.

Примерно с минуту ни один из нас не шевелился. Я не могла понять выражение его лица. Я дрожала всем телом, но чувствовала, что должна продолжать говорить.

– Я… мне жаль, что я так ушла, – сказала я, потихоньку пятясь назад.

Его веки набрякли, нависли над глазами. Он перевел взгляд на окно, словно думал, какая дорога привела ее сюда.

Я услышала скрип половиц в прихожей. Обернувшись, увидела у двери Августу и Розалин. Я подала им безмолвный сигнал рукой – дескать, уйдите. Наверное, мне просто нужно было разобраться с этим до конца самостоятельно, побыть с ним, пока Ти-Рэй приходил в себя. Теперь он казался мне таким безобидным.

На какой-то миг мне почудилось, что они проигнорируют мое предупреждение и все равно войдут в дом, но потом Августа положила руку на локоть Розалин, и они скрылись из виду.

Когда Ти-Рэй повернулся, его глаза впились в мое лицо, и в них не было ничего, кроме океана боли. Он взглянул на брошку на моей майке.

– Ты похожа на нее, – сказал он, и когда он это произнес, я поняла, что этими словами было сказано все.

Я наклонилась и подняла с пола нож, закрыла лезвие и протянула ему.

– Все хорошо, – сказала я.

Но хорошо ничего не было. Я заглянула в темный провал, который он прятал внутри, в ужасное место, которое он запечатал бы и куда ни за что не возвращался бы, если бы мог удержаться. Он внезапно показался мне пристыженным. Я смотрела, как он выпячивает губы, пытаясь собрать остатки гордости, гнева, всех громов и молний, с которыми изначально шел сюда. Его руки жили своей жизнью – то ныряли в карманы, то выбирались наружу.

– Мы едем домой, – сказал он.

Я не ответила ему, но подошла к Мадонне, лежавшей на полу, и подняла ее, вернув в вертикальное положение. Я чувствовала Августу и Розалин за дверью, почти что слышала их дыхание. Коснулась своей щеки. Она уже начала распухать там, куда он ударил меня.

– Я остаюсь здесь, – сказала я. – Я никуда не еду.

Эти слова повисли в воздухе, твердые и мерцающие. Словно жемчужины, которым я-моллюск неделями придавала форму в собственном животе.

– Что ты сказала?!

– Я сказала, что никуда не еду.

– Думаешь, я просто уйду отсюда и оставлю тебя? Да я даже не знаю этих клятых баб!

Казалось, ему было трудно вложить в свои слова достаточно силы. Гнев выплеснулся из него и ушел, когда он выронил нож.

– Зато я их знаю, – сказала я. – Августа Боутрайт – хороший человек.

– Да с чего ты взяла, что нужна ей тут?!

– Лили может жить здесь как дома, сколько захочет, – сказала Августа, входя в комнату.

За ней по пятам следовала Розалин. Я подошла к ним и встала рядом. Услышала, как на подъездной дорожке припарковалась машина Куини. У нее был такой глушитель, который ни с каким другим не спутаешь. Очевидно, Августа успела обзвонить «дочерей».

– Лили сказала, что ты сбежала, – обратился Ти-Рэй к Розалин.

– Ну, как я понимаю, теперь я вернулась, – ответила она.

– Да мне без разницы, где ты и что с тобой, – сказал он ей. – Но Лили едет со мной.

Еще когда он это говорил, я поняла, что не нужна ему, что он не хочет, чтобы я возвращалась на ферму, не хочет, чтобы ему напоминали о ней. В глубине души – где пряталось все хорошее, если таковое вообще было – возможно, он даже думал, что здесь мне будет лучше.

Теперь весь вопрос упирался в гордость, в одну только гордость. Как же он мог отступиться?

Входная дверь распахнулась, и в дом ввалились запыхавшиеся Куини, Вайолет, Люнелла и Мейбели, в таком виде, словно в спешке натягивали одежду задом наперед. Куини во все глаза уставилась на мою щеку.

– Все целы? – спросила она, пытаясь отдышаться.

– Мы целы, – ответила Августа. – Это мистер Оуэнс, отец Лили. Он приехал в гости.

– Я не дозвонилась ни Душечке, ни Кресси, – сообщила ей Куини.

«Дочери» вчетвером выстроились за нашими спинами, прижимая к груди сумочки, словно готовясь выбить кое из кого всю дурь.

Интересно, как мы выглядели в его глазах. Кучка женщин – Мейбели небольшого росточка, Люнелла со стоящими дыбом волосами, умоляющими заплести их в косички, Вайолет, бормотавшая себе под нос «Благословенная Мария», и Куини – добрая крутышка Куини, которая уперла руки в боки и выпятила нижнюю губу, всем своим видом говоря: Это мы еще посмотрим, как ты заберешь нашу девочку!

Ти-Рэй судорожно вздохнул и уставился в потолок. Решимость его рассыпалась на глазах. Чуть воображения – и увидишь, как ее кусочки падают на пол.

Августа тоже это видела. Она сделала шаг вперед. Иногда я забывала, какая она высокая.

– Мистер Оуэнс, вы сделаете Лили и всем нам большое одолжение, оставив ее здесь. Я назначила ее своей помощницей и учу пчеловодству. Она изучает этот бизнес и помогает нам со всей тяжелой работой. Мы любим Лили и будем заботиться о ней, я вам это обещаю. Мы устроим ее в здешнюю школу и будем воспитывать.

Я не раз слышала от Августы фразу: «Если тебе что-то от кого-то нужно, предоставь ему шанс дать это тебе». Ти-Рэю нужен был способ сбыть меня с рук, позволяющий сохранить лицо, и Августа ему этот способ предоставила.

Мое сердце бешено колотилось. Я наблюдала за ним. Он один раз глянул на меня, потом опустил руку.

– Ну и скатертью дорога, – буркнул он и пошел к двери.

Нам пришлось немного расступиться, освободив проход в нашем женском строю, чтобы пропустить его.

Входная дверь захлопнулась за его спиной. Мы молча переглянулись. Казалось, весь воздух в комнате закончился, когда мы одновременно вдохнули и задержали его в легких, дожидаясь момента, когда уже точно можно будет выдохнуть.

Я услышала, как он завел двигатель грузовика, и, не дав здравому смыслу шанса меня остановить, бросилась бежать по двору, догоняя его.

Розалин окликнула меня, но у меня не было времени на объяснения.

Грузовик сдавал задом по подъездной дорожке, выбрасывая из-под колес комья земли. Я замахала руками.

– Остановись! Стой!

Он затормозил, свирепо глядя на меня сквозь ветровое стекло. Позади меня Августа, Розалин и «дочери» высыпали на переднюю веранду. Я подошла к кабине грузовика. Он высунулся из окошка.

– Я просто должна спросить тебя… – начала я.

– О чем?

– Ты говорил, в тот день, когда умерла моя мать, я подобрала пистолет, и он выстрелил…

Я смотрела на него в упор.

– Мне нужно знать, – сказала я. – Это я сделала?

Краски во дворе менялись вместе с бегом облаков, перетекая из желтого в светло-зеленый. Он провел ладонью по лицу, опустил глаза, потом снова взглянул на меня.

Когда он заговорил, из его голоса исчезла грубость.

– Я мог бы сказать тебе, что это сделал я. Вот что ты хочешь от меня услышать. Я мог бы сказать тебе, что она сама это сделала. Но в обоих случаях я бы солгал. Это ты сделала, Лили. Ты не хотела, но это была ты.

Он смотрел на меня еще мгновение, а потом стал выезжать со двора, оставив меня стоять в облаке запаха машинного масла. Пчелы вились повсюду, зависали над гортензиями и миртами, росшими на лужайке, над жасмином на опушке леса, над лимонником у изгороди. Может быть, он сказал мне правду, но с Ти-Рэем ни в чем нельзя быть уверенной на сто процентов.

Он отъезжал медленно, а не рванул вперед по шоссе, чего я, признаться, ждала. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, потом повернулась и окинула взглядом Августу, Розалин и «дочерей», так и стоявших на веранде. Этот момент я помню отчетливее всего – как я стояла на дорожке, глядя на них. Помню, как они стояли и ждали. Все эти женщины, со всей их любовью, ждали меня.

Я бросила один последний взгляд на шоссе. Помню, как подумала, что он, наверное, любил меня – на свой собственный скаредный лад. Он ведь отказался от прав на меня, не так ли?

Я до сих пор говорю себе, что, уезжая в тот день, он имел в виду не «скатертью дорога»; он имел в виду: О, Лили, тебе будет лучше здесь, в этом доме, у этих цветных женщин. Ты бы никогда так не расцвела со мной, как с ними.

Я знаю, это абсурдная мысль, но верю в благую силу воображения. Иногда я представляю, что в Рождество от него придет посылка, не обычные стандартные «свитер-носки-пижама», а что-то по-настоящему продуманное, например, браслет с подвесками из настоящего золота, а на открытке он напишет: «С любовью, Ти-Рэй». Он напишет слово «любовь», и мир от этого не перестанет вращаться, а продолжит заниматься своим делом как до́лжно – как река, как пчелы, как все на свете. Не следует слишком задирать нос перед абсурдными вещами. Вот посмотрите хотя бы на меня. Я совершаю один абсурдный поступок за другим – и в результате оказываюсь в розовом доме. И каждый день просыпаюсь, дивясь этому чуду.

Осенью Южная Каролина меняет краски, становясь рубиново-красной и ярко-оранжевой. Теперь я смотрю на них из своей комнаты на втором этаже, из той комнаты, которую освободила Джун, когда в прошлом месяце вышла замуж. О такой комнате я не могла и мечтать. Августа купила мне новую кровать и трюмо в стиле французского Прованса из каталога Sears and Roebuck. Вайолет и Куини пожертвовали цветочный ковер, который бесполезно пылился у них в гостевой комнате, а Мейбели сшила белые в голубой горох занавески для окон с бахромчатыми помпонами по нижнему краю. Кресси навязала крючком из пряжи разноцветных осьминожек, которые живут на моей кровати. Мне за глаза хватило бы и одного осьминога, но это единственное, что умеет Кресси, так что их число все растет и растет.

Люнелла сотворила для меня шляпу, которая дала фору всем остальным когда-либо сотворенным ею шляпам, включая и свадебную шляпку Джун. Она отдаленно напоминает мне папскую тиару. Такая высокая – все тянется и тянется вверх и никак не заканчивается. Однако округлости в ней больше, чем в папской тиаре. Я рассчитывала на голубую, но нет – Люнелла сшила ее в золотых и коричневых тонах. Думаю, она задумывалась как этакий старомодный улей. Я надеваю ее только на встречи «дочерей Марии», поскольку в любом другом месте она стала бы причиной многомильных заторов на дорогах.

Клейтон приезжает раз в неделю, чтобы рассказать, как он решает в Сильване наши с Розалин вопросы. Он говорит, что нельзя избивать заключенного в тюрьме и рассчитывать, что это сойдет виновнику с рук. В любом случае, по его словам, к Благодарению с меня и Розалин снимут все обвинения.

Иногда Клейтон привозит с собой дочь, Бекку. Она на год младше меня. Я всегда представляю ее такой, как на фотографии в его офисе, держащей его за руку, прыгающей через волну. Я держу вещи матери на особой полочке в своей комнате и позволяю Бекке рассматривать их, но не трогать. Когда-нибудь я разрешу ей взять их в руки, поскольку так положено поступать подругам. Ощущение, что мамины вещи – священные предметы, уже начинает слабеть. Скоро я буду протягивать Бекке щетку моей матери со словами: «Вот, хочешь причесаться этой щеткой?» Или: «Хочешь поносить эту брошку с китом?»

На обедах в школьной столовой мы с Беккой присматриваем за Заком и садимся рядом с ним при любой возможности. У нас сложилась репутация «любительниц черномазых», и когда разные придурки скатывают выдранные из тетрадей листы в шарики и кидаются ими в Зака в школьном коридоре – похоже, это их любимое занятие на перемене, – мы с Беккой получаем снаряды в затылок почти так же часто, как он. Зак говорит, что нам следует ходить по разным сторонам коридора. На что мы отвечаем: «Бумажный шарик – подумаешь, большое дело!»

На фотографии, висящей у моей кровати, моя мать вечно улыбается мне. Думаю, я простила нас обеих, хотя иногда по ночам сны снова уносят меня в печаль, и мне приходится просыпаться и заново прощать нас.

Я сижу в своей новой комнате и записываю все подряд. Я теперь хранительница стены. Я подкармливаю ее молитвами и свежими камнями. И не удивлюсь, если стена плача Мэй переживет нас всех. В конце времен, когда разрушатся и осыплются все здания на Земле, она будет стоять.

Каждый день я навещаю черную Марию, и она смотрит на меня мудрым взглядом. Лицо ее древнее самой древности и прекрасно в своей некрасивости. Каждый раз, когда я ее вижу, мне кажется, что трещины вгрызаются в ее тело глубже, что ее деревянная кожа старится прямо на моих глазах. Я никогда не устаю смотреть на ее вскинутую вверх мускулистую руку, на ее кулак, напоминающий электрическую лампу, что вот-вот лопнет. Она – мышца любви, эта Мария.

Я ощущаю ее в самые неожиданные моменты, ее Успение и вознесение на небеса происходит в разных местах внутри меня. Она восстает всегда внезапно, и когда это происходит, она не поднимается ввысь, все дальше и дальше в небо, а все глубже и глубже проникает в меня. Августа говорит, что она углубляется в дыры, которые проделывает в нас жизнь.

Нынешняя осень – время чудес, однако каждый день, каждый божий день я мысленно переношусь в тот выгоревший августовский вечер, когда уехал Ти-Рэй. Возвращаюсь в тот единственный миг, когда я стояла на подъездной дорожке, на мелком гравии и комьях земли, и оглядывалась на веранду розового дома. И там были они. Все мои матери. У меня матерей больше, чем у любых первых попавшихся восьми девочек. Они – луны, льющие на меня свое сияние.

Сведения об источниках

Я указываю следующие источники с благодарностью – не только за информацию о пчелах, пчеловодстве и производстве меда, которую они мне дали, но и за взятые из них эпиграфы к каждой главе: «Из жизни пчел» Карла фон Фриша, «Медоносная пчела» Джеймса Л. Гулда и Кэрол Грант Гулд, «Королева должна умереть, и другие дела пчел и людей» Уильяма Лонггуда, «Человек и насекомые» Л.Х. Ньюмана, «Пчелы мира» Кристофера О’Тула и Энтони Ро и «Исследование мира общественных насекомых» Хильды Саймон.

Беседа со Сью Монк Кидд

1. Действие романа происходит в Южной Каролине в 1964 году. Связан ли ваш личный жизненный опыт с Югом шестидесятых?

В 1964 году я была подростком и жила в крохотном городке, затерянном в сосновых лесах и рыжих полях Южной Джорджии, где мой род обосновался как минимум двести лет назад, на том самом участке земли, где некогда поселились мои прапрадеды. Юг, каким я его знала в шестидесятые, был миром парадоксов. С одной стороны, в нем существовали сегрегация и худшие проявления несправедливости, а с другой стороны, в то же время меня окружала милая сердцу, почти пасторальная жизнь. Я могла зайти в аптеку и взять вишневой кока-колы, попросив записать покупку на счет отца, или отправиться в универсальный магазин и купить себе пару спортивных носков за счет матери – и не успевала я вернуться домой, как моя мать уже знала, сколько колы я выпила и какого цвета носки купила. Это был идиллический, замкнутый мирок маленького городка, вращавшийся вокруг церковных мероприятий, футбольных матчей местной школьной команды и частных «уроков манер» в доме моей бабушки. Однако несмотря на то что мир моего детства был населен множеством афроамериканок, в нем существовало невероятное расовое разделение. Я отчетливо помню лето 1964 года с его кампаниями по привлечению избирателей, кипящими расовыми трениями, с бурно развивавшимся осознанием жестокости расизма. Это лето коренным образом изменило меня. У меня сохранилось множество воспоминаний, которые я никак не могла переварить. Думаю, уже тогда я знала, что когда-нибудь мне придется искать для них своего рода искупление с помощью литературного творчества. Когда я начала писать «Тайную жизнь пчел», борьба за гражданские права стала фоном для событий романа, происходящих в 1964 году. Я просто не смогла бы поступить иначе.

2. Какие детали «Тайной жизни пчел» почерпнуты из вашего собственного жизненного опыта?

Однажды во время публичного чтения сцены, где Ти-Рэй ставит Лили на колени на крупу, одна слушательница спросила, ставил ли меня когда-нибудь на крупу мой отец. По ее словам, она не могла себе представить человека, который был способен такое придумать! Я объяснила, что не только сама не стояла на крупе, но даже не слышала о таком, пока эта сцена не возникла в моем воображении во время работы над романом, и Ти-Рэй – прямая противоположность моему отцу. Бо́льшей частью роман – чистый вымысел, но отдельные фрагменты моей жизни не могли не пробраться в эту историю. Например, «школа очарования». Лили хотела заниматься в ней, свято веря, что это ее билет к популярности. В подростковом возрасте я ходила в «школу очарования», где меня учили разливать чай и общаться с мальчиками; как мне помнится, это означало вручать им банки с соленьями и просить, чтобы открыли, причем не имело значения, могла это сделать я сама или нет. И еще мы с Лили обе хотели быть писательницами, отказывались есть кашу и создали модели противорадиационного укрытия для своих проектов по естествознанию в седьмом классе. Еще у нас обеих были няни, но в остальном у нас с Лили больше различий, чем сходства.

Любимой деталью из моей личной истории, которая фигурирует в романе, являются медоносные пчелы, обитавшие в стене нашего дома, когда я была маленькой. Мы жили в большом деревенском доме в Джорджии, и пчелы много лет обитали внутри стены гостевой спальни, пролезая в щели и трещины и летая по всему дому. Я помню, как моя мать убирала лужицы меда, просачивавшегося сквозь щели. И еще помню неземной звук пчелиного жужжания, от которого вибрация распространялась по всему дому. Сама идея этого романа возникла однажды вечером, когда муж напомнил мне, как впервые приехал к нам, чтобы познакомиться с моими родителями, и проснувшись поутру, с изумлением обнаружил, что по комнате летают пчелы. После того как он заново рассказал эту историю, я начала представлять себе девочку, лежащую в постели, в то время как пчелы вползают сквозь щели в стенах ее спальни и летают по комнате. Я никак не могла отделаться от этого образа. И начала спрашивать себя: Кто эта девочка? Каково ее сердечное желание? Так эта неизвестная девочка стала Лили Мелиссой Оуэнс, лежащей в постели и тоскующей по матери.

3. Списаны ли какие-нибудь персонажи романа с людей, которых вы знаете лично?

Меня так и подмывает сказать, что ни один персонаж романа не имеет ничего общего с реальными людьми, но ведь жизнь не бывает настолько проста, верно? Создавая образ Розалин, внутренним слухом я слышала голос собственной няни. Речь ее была цветистой и яркой, и некоторые ее присловья в книге вложены в уста Розалин. Например, моя няня говаривала, что если вставить мозги ее мужа в голову птице, то птица начнет летать задом наперед. Если помните, именно это говорит Розалин о своем муже. Как и Розалин, моя няня была знатоком разных сортов табака. Она носила с собой плевательницу и обладала характерной манерой сплевывать табачную слюну, которую унаследовала от нее Розалин. Однако за исключением пары позаимствованных черт и общей манеры речи они не так уж сильно похожи.

Хотя я позаимствовала некоторые обыденные детали из собственного детства и юности и передала их Лили, по сути моя героиня – самостоятельное уникальное создание, так же как и Ти-Рэй, Дебора, Зак, Клейтон и Нил. Все они получили свою жизнь одинаково – возникли в моем воображении. Что касается Августы, Мэй, Джун и «дочерей Марии», я опиралась на нечеткие воспоминания о ранних годах своей жизни в обществе множества замечательных южанок-афроамериканок. В детстве я обожала слушать их рассказы. Но в процессе работы я не думала ни об одной из них конкретно. Образ Августы вдохновлен в основном моим внутренним представлением о женской мудрости, сострадании и силе. Я просто старалась вообразить женщину, которую хотела бы найти, окажись я в сложной ситуации Лили.

4. В прошлом вы писали мемуары. Не могли бы вы рассказать об этом переходе от нехудожественной литературы к беллетристике? Будете ли вы писать нехудожественные произведения в дальнейшем?

В тридцать лет, в самом начале своего творческого пути, я мечтала писать беллетристику, но так и не взялась за осуществление этой цели. Меня соблазнила идея создания мемуаров. Больше десяти лет я носилась с мыслью превратить в повествование собственную жизнь. Книги «Танец дочери диссидента» (The Dance of the Dissident Daughter) и «Когда сердце ждет» (When the Heart Waits) были историями о моем духовном опыте. Думаю, многим людям нужно, даже необходимо иметь нарративную версию своей жизни, и я, похоже, одна из них. Написание мемуаров – это в некотором смысле работа над цельностью.

Я думала, что буду писать нехудожественную литературу до конца жизни. Ах, но нельзя недооценивать силу отвергнутой мечты! Думаю, внутри каждого из нас должно быть место, куда мечты уходят, чтобы ждать своего часа. В начале девяностых моя старая мечта писать беллетристику всплыла на поверхность. Честно говоря, поначалу ее неожиданное возвращение и привлекало, и отталкивало меня одновременно. Привлекало – потому что это был искренний импульс, исходивший изнутри, и с ним была связана настоящая страсть. А отталкивало потому, что я, грубо говоря, боялась, что не потяну. Эта дилемма вынудила меня договариваться со своим страхом.

Я вошла в роль подмастерья писателя-беллетриста. Я читала огромное количество художественной литературы и взялась за изучение ремесла творческого письма. А самое главное – я практиковалась: писала рассказы и переписывала их заново.

Теперь, конечно, я не могу представить свою жизнь в отрыве от художественного творчества. В таком случае буду ли я еще писать мемуары? О, несомненно! У меня по-прежнему есть потребность создавать нарратив своей жизни. Продолжать писать его до тех пор, пока я не увижу, чем это обернется.

5. Расскажите о процессе создания романа. Сколько времени ушло на работу над ним?

Все началось с рассказа, написанного в 1993 году. Уже тогда мне хотелось превратить эту историю в роман, но я только-только начала заниматься художественной литературой, и мне казалось, что нужно подольше поработать как подмастерье, прежде чем браться за большое художественное произведение. Я временно отложила этот рассказ в сторону. Несколько лет спустя меня пригласили провести чтения моих беллетристических работ в Национальном клубе искусств в Нью-Йорке. Я откопала для этой цели свой старый рассказ, «Тайная жизнь пчел». После чтений мною вновь овладело желание превратить его в роман. Я все еще не чувствовала себя готовой, но подумала, что можно вообще никогда не ощутить этой готовности, а ведь я не молодею.

Чтобы завершить роман, мне потребовалось чуть больше трех лет. Работа заключалась в поиске равновесия между категориями, которые мой наставник Леон Сурмелян называл «мерой и безумием». Он указывал, что работа над беллетристикой должна быть смесью этих двух компонентов. Мне это замечание кажется совершенно верным. С одной стороны, я опиралась на крайне скрупулезные «меры» – разработку персонажей, схемы сцен, планы розового дома и медового дома. У меня был большой блокнот, в котором я разрабатывала основополагающую структуру книги. Однако в большей степени я полагалась на старания создать «безумие», которое представляется мне необъяснимой и заразительной магией, каким-то образом вливающейся в произведение. Еще до начала работы над романом я создала коллаж изображений, привлекавших мое внимание своей яркостью. В их числе были розовый дом, троица афроамериканок и стена плача. Я поставила этот коллаж на свой рабочий стол, еще не представляя, как эти вещи проявят себя в романе – и проявят ли вообще. Также я часто уходила от рабочего стола, усаживаясь на террасе с видом на ручей позади нашего дома и уходя в поток грез об этой истории. Я считала это настоящей работой.

6. Как способно менять мир женское сестринство? Вы когда-нибудь были членом такого сообщества?

Исак Динесен, автор книги «Вдали от Африки», однажды сказала: «Любые печали можно перенести, если вложить их в рассказ или рассказать о них историю». С тех пор как эта строка попалась мне на глаза, я ее не забываю. Когда женщин в сообществе связывают такие узы, что возникает «сестринство», они получают круг друзей, в котором могут рассказывать свои истории и рассчитывать, что их выслушают, поймут и поддержат. Такое сообщество помогает не только исцелить травмы, но и осознать более широкое предназначение, поощряя своих членов к росту и развитию. Это и случилось с Лили. Она нашла сакральный круг женщин, в котором смогла рассказать свою историю, и ее выслушали и обосновали, что позволило ей не только вытерпеть свою скорбь, но и трансформировать ее.

За минувшие годы я входила в несколько женских сообществ. Каждое из них создавалось просто потому, что нам нужно было место, где мы могли рассказывать свои самые сокровенные истории. В каждом случае мы обнаруживали, что существует некий способ быть вместе, который поддерживает нас и, если повезет, время от времени помогает нам возвращаться к самим себе.

7. Откуда у вас возник интерес к Черным Мадоннам? Есть ли на самом деле в мире Черные Мадонны? Если да, то какая история за ними стоит? Как Черная Мадонна оказалась в вашем романе?

В течение ряда лет я изучала архетипические образы женского божества, и меня заворожило то, что Дева Мария играла роль Божественной Матери для миллионов людей на протяжении столетий. Именно в этот период я случайно наткнулась на феномен таинственных Черных Мадонн. Они сразу же заинтересовали меня, и я начала исследовать их историю, мифологию и духовное значение.

От четырехсот до пятисот этих древних Мадонн существуют до сих пор, по большей части в Европе. Они входят в число старейших изображений Мадонны в мире, и их чернота предположительно определена не расовым или этническим происхождением, а неявными символическими смыслами и связями с более древними богинями. Я ездила в Египет, чтобы увидеть некоторых Черных Мадонн, и, на мой взгляд, их образы обладают поразительной силой и властью. Их истории раскрывают бунтарские, даже дерзкие качества таких Мадонн. Черные Мадонны в Польше и Центральной Америке были символами борьбы для угнетенных людей, восстававших против преследования.

Я решила, что Черная Мадонна должна появиться в моем романе. Однако даже не представляла, насколько «звездную» роль она в итоге сыграет. Я думала о небольшой статуэтке, соответствующей общему фону истории. Потом я побывала в одном траппистском монастыре, где увидела статую женщины, которая некогда была носовой фигурой корабля. Она была вся в шрамах, и в ее облике не было ничего особенно религиозного. Я стала расспрашивать о ней молодого монаха. Он рассказал мне, что ее выбросило на берег одного карибского острова и в результате она оказалась в антикварной лавке. На самом деле эта фигура не была Богородицей, но ее приобрели как Деву Марию и освятили под этим именем. Я влюбилась в эту корабельную Марию. Вообразила Черную Мадонну, бывшую носовую фигуру, в розовом доме. Представила себе чудесных чернокожих женщин в больших шляпах, танцующих вокруг нее, подходящих к ней, чтобы коснуться ладонью ее сердца. В этот момент я поняла, что это и есть мать Лили, могущественная символическая сущность, которая могла поселиться внутри нее и стать катализатором ее преображения. Вот так Черная Мадонна стала полноценным персонажем моего романа.

8. Знали ли вы что-нибудь о пчелах и пчеловодстве до того, как начали писать роман? Откуда вы столько знаете о пчелах?

Я знала, что пчелы могут жить в стене спальни в доме. Помимо этого я не знала почти ничего. Мое «пчелиное образование» началось с чтения множества книг. В пчелах есть нечто мистическое, этакое заклятие, которое они сплетают вокруг себя, и я подпала под него полностью. Я читала сказания и легенды о пчелах, созданные в древние времена. Я узнала, что пчелы считались символом души, смерти и возрождения. Никогда не забуду, как нашла средневековые материалы, в которых Дева Мария ассоциировалась с пчелиной маткой. Я думала о ней как о пчелиной королеве маленького роя женщин из розового дома, считая эту идею весьма оригинальной, а ведь ее придумали еще пятьсот лет назад!

Книги не могли рассказать мне всего, и я приехала на пасеку в Южной Каролине. Внутри медового дома я набрасывала описания оборудования для производства меда, пытаясь сообразить, как все это устроено. Казалось, все в медовом доме было покрыто тоненькой пленкой меда, и мои туфли при ходьбе слегка липли к полу. Таких подробностей я не смогла бы узнать ни из какой книги. Когда пчеловоды повели меня на пасеку, я оказалась не готова к приступу страха и восторга, который испытала, когда они сняли крышку с одного из ульев. Я словно потерялась в клубящемся облаке пчел. Их было так много, что сквозь них почти ничего не было видно. Аромат меда плыл вверх, пчелиный гул нарастал, и дым, который должен был успокаивать пчел, реял шлейфом вокруг нас. Пчеловодство, как я узнала – это крайне чувственное и требующее отваги занятие. Я прошла свою часть «пчелиного образования» без единого укуса. Когда Августа впервые повела Лили к ульям, она сказала ей: «Не бойся, поскольку ни одна пчела, любящая жизнь, не хочет тебя жалить. Но при этом не будь дурой: носи одежду с длинными рукавами и штанинами».

9. Знали ли вы, чем закончится роман, когда начинали его? Рассматривали ли вы вариант, в котором характер Ти-Рэя меняется к концу книги, он просит прощения у Лили и признает, что застрелил Дебору?

Начиная писать роман, я не просто не представляла, какой будет концовка, но и о середине ничего не знала. Для меня происходящее заканчивалось на эпизоде, в котором Лили освобождает Розалин и они вдвоем бегут в Тибурон. Я не знала, где они окажутся, когда доберутся до городка. В этот момент сестры-пчеловоды Боутрайт еще не материализовались. Написав сцену, где Лили и Розалин входят в Тибурон, я застряла в тупике. Мне случилось листать книгу, в которой я наткнулась на цитату из Юдоры Уэлти: «Люди причиняют боль, они грубы и бесчувственны, пусты и жестоки… но место исцеляет обиду, успокаивает возмущение, заполняет ужасную пустоту, которую создают эти люди». И у меня возникла четкая мысль, что нужно создать место, которое сделает все это для Лили. Я посмотрела на свой коллаж, на троицу афроамериканок, и идея просто сама упала в мое сознание: Лили найдет убежище в доме трех чернокожих сестер-пчеловодов. Приближаясь к завершению, я знала некоторые аспекты концовки, но не все. Я знала, что не в характере Ти-Рэя было бы изменить отношение к дочери, просить у Лили прощения и признаться в убийстве Деборы. Такая возможность никогда не приходила мне в голову. Я с самого начала знала, что это Лили ответственна за смерть своей матери. Это была трагическая случайность, но именно она сделала эмоциональную жизнь Лили сложной и многослойной, а путь к исцелению – намного более значительным и мощным. Нет, чего я не могла понять заранее, так это того, где в итоге окажется Лили. Вернется ли на персиковую ферму вместе с Ти-Рэем? Останется ли в розовом доме? Поначалу я не видела способов сделать так, чтобы она получила возможность остаться. К тому же на меня оказывало влияние мое личное убеждение – не важно, верное или неверное, – что «хеппи-энды» в литературных романах часто высмеивают, и довольно зло. Я решила, что Лили придется вернуться на персиковую ферму с Ти-Рэем. А потом однажды ночью мне приснился сон, в котором ко мне пришла Августа, жалуясь на эту идею концовки. «Ты должна позволить Лили остаться с ее “матерями”», – сказала она мне. Я проснулась в тихом благоговейном ужасе и с огромным облегчением. И сразу поняла, что воспользуюсь советом Августы. Именно этого мне на самом деле всегда и хотелось.

10. Не задумывались ли вы о продолжении романа? Над чем вы работаете сейчас?

Пусть это покажется странным, но, завершив работу над «Тайной жизнью пчел», я на самом деле ощутила ностальгию по розовому дому. Я скучала по Лили, Августе, Мэй, Джун, Розалин и «дочерям Марии». Пару недель я куксилась так, словно все мои подруги вдруг взяли и переехали в другой город. Я была уверена, что не стану возвращаться к этой истории. Я боялась испортить созданный мной мир. Мне хотелось заморозить Лили в этот момент ее жизни, оставить ее навеки четырнадцатилетней, живущей в розовом доме. Потом я отправилась в книжный тур, и самым частым вопросом читателей был этот: «А вы напишете продолжение?» Просто удивительно, насколько сильно читатели хотели знать, что случится с персонажами дальше. Поначалу я говорила, что о продолжении романа нет и речи. Но этот вопрос продолжали задавать, а отрицательный ответ встречали разочарованными взглядами. Тогда я начала говорить: ну, на самом деле, это маловероятно, но я об этом подумаю. И вот пока я на этом остановилась. Я думаю.

В настоящее время я работаю над вторым романом, действие которого происходит в низинах Южной Каролины. Единственное, что я могу о нем сказать, – это что я снова погрузилась в жизнь персонажей в одном далеком месте, по которому, несомненно, буду однажды скучать так же, как скучаю по розовому дому.

Примечания

1

Возможно, автор назвала героя по аналогии с вымышленным суперзлодеем из Marvel Comics. – См. прим.

2

1,82 м.

3

Национальный клуб для американских школьников 4–12-х классов.

4

Комплект из кардигана и джемпера с коротким рукавом.

5

5,08 см.

6

Фруктовый пирог с сочной начинкой.

7

Роман Джеймса Хилтона, написанный в 1933 году.

8

По легенде, прозвище «Леди птичка» (Lady Bird) супруга Линдона Джонсона, Клаудия Альта Джонсон, получила от няни.

9

В одной миле – 1,61 километра.

10

9,1 м.

11

2,54 см.

12

112,6 или 128,7 км.

13

4,83 км.

14

144,8 км.

15

Дикорастущая лиана.

16

Прославленный полководец армии Севера применял тактику «выжженной земли».

17

0,9 м.

18

Мэй (англ. May) – май; Джун (англ. June) – июнь; Августа (англ. August) – август; Эйприл (англ. April) – апрель.

19

45,72 м.

20

Отдельные граждане или группы, самовольно берущие на себя роль защитников закона или нравственных норм, преследующие лиц, обвиняемых в действительных или вымышленных проступках и правонарушениях.

21

«Приключения Оззи и Харриет» – самый «долгоиграющий» ситком американского телевидения, ставший синонимом идеальной американской семейной жизни.

22

408 234,2 км.

23

9,65 км.

24

48,2 км.

25

Одна из форм комиссионной реализации товара, при которой владелец продукции осуществляет ее передачу на склад второму субъекту сделки, причем до продажи она принадлежит своему владельцу.

26

Американский баскетболист, чей рост составлял 216 см.

27

10,16 см.

28

0,6 м.

29

Джулия (англ. July) – июль.

30

9,1 м.

31

1,82 м.

32

5,08 см.

33

160,9 км.

34

Перевод В.А. Потаповой.

35

15,24 м.

Content

Сью Монк Кидд
Тайная жизнь пчел

Тайная жизнь пчел

Благодарности

Вступление

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Сведения об источниках

Беседа со Сью Монк Кидд

Примечания