Тайари Джонс

Серебряный воробей. Лгут тем, кого любят

Отзывы о романе «Серебряный воробей»

«История любви… Полная ошеломительной мудрости, сердечной боли и робкой надежды».

Журнал Опры Уинфри «О»

«Джонс раскрывает читателю множество тайн: о подростках, о классовых различиях чернокожего населения Атланты, о том, как мужчины хранят секреты, а женщины их выдают, и о том, почему люди сохраняют отношения, даже если это идет вразрез с их интересами».

Газета Washington City Paper

«Третий роман Тайари Джонс, “Серебряный воробей”, дает нам карту для исследования неизведанных прежде эмоций. В этой книге взросление девочки омрачается зарождающейся догадкой о разрушительной тайне, которую скрывает отец».

Журнал Vogue

«Джонс не дает готовых ответов, и в этом секрет соуса, придающего остроту роману. Ее проза читается на одном дыхании, так что можно даже упустить самую суть истории. Автор проливает свет на жизнь ущемленной группы людей: детей, выросших в неофициальных семьях».

Газета The Denver Post

«Захватывающая книга от первой до последней страницы».

Газета Chicago Tribune

«Тайари Джонс выбрала в качестве места действия Атланту и благодаря глубокой наблюдательности дает читателю прочувствовать атмосферу этого города. Но это не все. Своими экскурсоводами по этой части страны Джонс сделала главных героинь: честных, травмированных и притягательных девушек, к чьим голосам невозможно не прислушаться… Вы не сможете отложить книгу, пока не прочитаете, как эти две девушки выяснят для себя, что такое семья».

Газета Los Angeles Times

«Изящная и блестящая книга о поиске истины».

Library Journal

«Новый роман Тайари Джонс доставляет колоссальное удовольствие. Тонко и искусно изучая силу навешенных обществом ярлыков, она пишет трогательную историю о том, на какие жертвы мы идем для создания семьи. В этой провокационной и вызывающей сочувствие истории нет победителей, есть только люди, прошедшие серьезное испытание».

Женский журнал MORE

«Изящный стиль и внимательное отношение к деталям всегда были характерны для творчества Джонс, но в этом романе она нашла собственный, пронзительный и уникальный голос, и в ее руках воробей внезапно превращается в певчую птицу, стрелой взмывающую ввысь».

Перл Клидж, писатель

«В этом захватывающем романе старой школы автор изучает классовые и гендерные проблемы, тему дружбы и глубокое влияние родителей на детей и верности – на любовь».

Журнал о культуре Pasatiempo

«Прекрасно написанный роман, настоящий прорыв в литературе».

Газета The Durango Herald

«Если бы эта книга могла говорить, ее голос был бы тихий, дрожащий, на грани слез… Она похожа на обеих рассказчиц, Дану и Шорисс, каждая из которых считает себя обыкновенной и не заслуживающей особого внимания. Каждая завидует тем, кого в книге называют “серебряными”: блестящим, красивым, популярным в обществе людям. Каждая смотрит на свой мир спокойным и честным взглядом».

Журнал Paste

«У Джонс есть особый дар создавать образы и погружать читателя в самое сердце хаотичной и бурлящей жизни подростков».

Ресурс ForeWord Reviews

First published in the United States under the title: SILVER SPARROW: A Novel

Copyright © 2011 by Tayari Jones

«A Daughter is a Colony», on page vii, copyright © Natasha Trethewey

Published by arrangement with Algonquin Books of Chapel Hill, a division of Workman Publishing Co., Inc., New York (USA) via Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Кикина И., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Посвящается моим родителям, Барбаре и Маку Джонсу, которые, насколько мне известно, не имеют других супругов

Дочь – это колония

потомство, территория,

вылитая копия,

явившаяся, как Афина,

из головы отца:

яблочко от яблони,

чадо и отродье,

тезка, гадательная кость, —

верноподданная и предательница,

родная, иная,

предмет и исследование,

история, полукровка,

континент – темный и странный.

НАТАША ТРЕТЬЮИ

Часть I

Дана ленн ярборо

1

Секрет

Мой отец, Джеймс Уизерспун, – двоеженец. Он был женат уже десять лет, когда впервые впился взглядом в мою маму. В 1968 году она упаковывала подарки в оберточную бумагу в магазине «Дэвидсонс» в центре города. Отец попросил ее упаковать разделочный нож, купленный жене на годовщину свадьбы. Мама однажды сказала мне, что почувствовала: раз мужчина дарит женщине нож, в их отношениях наверняка что-то не так. Я ответила: «Может, это значит, что они друг другу полностью доверяют». Я люблю маму, но часто наши взгляды разнятся. Суть в том, что брак Джеймса никогда не был для нас тайной. Я называю отца по имени. Его другая дочь, Шорисс, которая выросла в его доме, даже сейчас использует слово «папочка».

Большинство людей, размышляя о двоеженстве (если они вообще об этом думают), воображают какие-нибудь примитивные обычаи, о которых читаешь на страницах журнала National Geographic. В Атланте, как многие помнят, раньше была секта, пропагандировавшая возвращение к африканским корням. Немало ее приверженцев держали пекарни в западной части города. Кто-то говорил, что это культ, а кто-то называл культурным течением. Как бы то ни было, каждому мужчине разрешалось иметь четырех жен. Пекарни давно закрылись, но иногда этих женщин все еще можно увидеть: в ослепительно-белых одеждах они кротко идут, на шесть шагов отставая от общего мужа. Даже в баптистских церквях помощники держат наготове нюхательные соли на случай, если новоиспеченная вдова на похоронах столкнется с другой скорбящей вдовой и ее разновозрастными детьми. Сотрудники похоронных бюро и судьи знают: двоеженство встречается на каждом шагу, и это удел не только сектантов, коммивояжеров или красивых социопатов, которым доверились отчаявшиеся женщины.

Обидно, что для статуса моей мамы, Гвендолен, нет подходящего определения. Джеймс – двоеженец. Тут все очевидно. Лаверн – его жена. Она первой его нашла, а мама всегда уважала права женщины, первой застолбившей мужчину. Но можно ли и маму называть его женой? У нее есть официальные документы и даже единственный снимок-полароид, доказывающий, что они с Джеймсом Александром Уизерспуном-младшим зарегистрировали брак в присутствии судьи в городке у самой границы штата Алабама. Но если назвать маму его «женой», это не поможет по-настоящему объяснить всей сложности положения.

Я знаю, есть и другие слова, и, когда мама выпивает, злится или грустит, она применяет их к себе: любовница, шлюха, сожительница. Подобных вариантов много, и ни один не будет справедливым. А людей вроде меня, детей таких женщин, тоже можно назвать разными гадкими словами, но их запрещено произносить в стенах нашего дома. «Ты его дочь. И точка». Если это когда-то и было правдой, то только на протяжении первых четырех месяцев моей жизни, до того, как родилась Шорисс, законная дочь. Мама выругалась бы, если бы услышала из моих уст слово «законная». Но произнеси я другое, которое засело в мозгу, она закрылась бы в спальне и разрыдалась. В моем понимании Шорисс – его настоящая дочь. Когда дело касается жен, во внимание берется лишь тот факт, какая из них первой окольцевала мужчину. С дочерями ситуация немного сложнее.

Важно, как и что ты называешь. Мама использовала фразу «вести наблюдение». Если бы Джеймс знал, чем мы занимаемся, то сказал бы, что мы «шпионим», но это слишком негативно. Когда мы шли по пятам за Шорисс и Лаверн, следя, как беззаботно им живется, мы никому не причиняли вреда, кроме самих себя. Я всегда воображала, что в конце концов нас попросят объясниться, сказать что-то в свое оправдание. Тогда маму вызовут, и она будет говорить за нас обеих. У нее есть дар слова, и она умеет так представить сложные подробности, что в итоге история выходит гладкой, словно поверхность озера. Она – фокусница, которая может сделать так, что весь мир покажется головокружительной иллюзией. А правда – это монетка, и ее мама вытащит у тебя из-за уха.

Возможно, детство у меня было не особенно радостным, но разве хоть у кого-то оно прошло идеально? Допустим, папа и мама женаты только друг на друге и счастливы в браке, – даже тогда ребенку выпадает своя доля несчастий. Такие люди много времени тратят, носясь со старыми обидами, раз за разом вспоминая о былых ссорах. Так что у меня есть кое-что общее со всеми остальными людьми.

Мама не испортила мне детство и не разрушила чужой брак. Она хороший человек и подготовила меня. Видите ли, в жизни главное – знать правду. Поэтому нас двоих не стоит жалеть. Да, мы страдали, но в самом главном всегда обладали несомненным преимуществом, особым преимуществом: я была в курсе существования Шорисс, а она ничего не знала обо мне. Моя мама знала о Лаверн, а Лаверн считала, что живет совершенно непримечательной жизнью. Мы никогда не забывали об этом простом и настолько важном факте.

Когда я впервые обнаружила, что, хотя в семье я единственный ребенок, мой отец – не только мой? Не могу точно сказать. Я знала это с тех пор, как поняла, что у меня вообще есть отец. Зато точно знаю одно: выяснить, что у тебя папа двойного назначения, – это необычное явление.

Мне было лет пять, и на занятиях по рисованию в школе учительница, мисс Расселл, попросила всех нарисовать семью. Другие ребята калякали восковыми мелками или карандашами с мягкими грифелями. А я взяла синюю шариковую ручку и нарисовала Джеймса, Шорисс и Лаверн. На заднем плане был Роли, лучший друг отца, единственный человек из другой жизни Джеймса, с кем мы были знакомы. Я раскрасила его мелком, на котором было написано «телесный», потому что кожа у Роли очень светлая. Это было много лет назад, но я все помню. Еще добавила на шею жены ожерелье. Девочке – широкий улыбающийся рот, полный квадратных зубов. Возле левого края листа, в сторонке, изобразила себя и маму. Фломастером я создала маме длинные волосы и закрученные ресницы. А себе только большие глаза. Над всеми шестерыми подмигивало дружелюбное солнце.

Учительница подошла сзади.

– И кого же ты так красиво нарисовала?

Очарованная похвалой, я улыбнулась.

– Свою семью. Папу, его двух жен и двух дочек.

Слегка наклонив голову, учительница хмыкнула:

– Вот как.

Я об этом больше не задумывалась и наслаждалась тем, как она произнесла «красиво». Даже сейчас, когда кто-то говорит мне это слово, я чувствую себя любимой. В конце месяца я принесла все рисунки домой в картонной папке. Джеймс раскрыл бумажник, который всегда был туго набит двухдолларовыми банкнотами, чтобы вознаградить меня за работу на уроках. Я приберегла семейный портрет (свой шедевр) напоследок, ведь он же так красиво нарисован, и все такое.

Отец взял листок со стола и поднес близко к лицу, будто ища зашифрованное послание. Мама встала позади меня, обняла, скрестив руки у меня на груди, наклонилась и поцеловала в макушку.

– Все нормально, – заверила она.

– Ты рассказала учительнице, кто на этой картинке? – спросил Джеймс.

Я медленно кивнула. Мне показалось, что лучше было соврать, хотя не совсем понятно почему.

– Джеймс, – сказала мама, – давай не будем делать из мухи слона. Она всего лишь ребенок.

– Гвен, – возразил отец, – это важно. И не надо так испуганно смотреть на меня. Я не собираюсь высечь ее за сараем.

Тут он хохотнул, но мама не поддержала.

– Она всего лишь нарисовала картинку. Все дети рисуют.

– Выйди в кухню, Гвен, – попросил Джеймс. – Дай мне поговорить с дочерью.

Мама запротестовала:

– Почему мне нельзя остаться здесь? Она ведь и моя дочь.

– Ты и так постоянно с ней, тем более твердишь, что мы мало общаемся. Вот теперь дай нам поговорить.

Мама поколебалась, потом разомкнула объятия.

– Она всего лишь ребенок, Джеймс. И пока не знает всех тонкостей.

– Не волнуйся, – ответил он.

Мама вышла из комнаты и, скорее всего, подозревала, что отец может произнести слова, которые ранят меня и на всю жизнь подрежут крылья. Я видела это по ее лицу. Когда она расстраивалась, то двигала челюстью, будто жуя невидимую жвачку. По ночам я слышала, как она скрипит зубами во сне в спальне. Звук напоминал скрежетание гравия под колесами машины.

– Дана, иди сюда.

На Джеймсе была темно-синяя форма водителя. Фуражку он, наверное, оставил в машине, но я заметила на лбу вмятину от резинки.

– Пойди поближе.

Я поколебалась, глядя на дверной проем, за которым скрылась мама.

– Дана, – произнес Джеймс, – ты ведь не боишься меня, правда? Ведь ты не боишься своего папу?

Голос звучал печально, но я расценила слова как вызов.

– Нет, сэр, – ответила я, отважно сделав шаг вперед.

– Не называй меня «сэр», Дана. Я тебе не начальник. Когда ты так говоришь, мне кажется, будто я надсмотрщик.

Я пожала плечами. Мама сказала, что нужно всегда называть отца «сэр». Неожиданно Джеймс потянулся ко мне и усадил к себе на колени. Когда он говорил, мы оба смотрели вперед, так что я не видела выражения его лица.

– Дана, я не могу позволить тебе рисовать картинки вроде той, что ты принесла из школы. Так не пойдет. То, что происходит в этом доме между мной и твоей мамой, – это взрослые дела. Я люблю тебя. Ты моя малышка, я тебя люблю, и я люблю твою маму. Но то, что мы делаем в этом доме, – это секрет, понятно?

– Дом я вообще не рисовала.

Джеймс вздохнул и немного покачал меня на коленях.

– То, что происходит в моей жизни, в моем мире, тебя никак не касается. Нельзя говорить учительнице, что у папы есть другая жена. Нельзя говорить учительнице, что меня зовут Джеймс Уизерспун. Атланта – это маленький городок, здесь все друг друга знают.

– Твоя другая жена и другая дочка – это секрет? – спросила я.

Он опустил меня на пол, продолжая сидеть на корточках, чтобы быть вровень со мной.

– Нет. Все наоборот. Это ты секрет, Дана.

Тут Джеймс погладил меня по голове и слегка дернул за одну из косичек. Подмигнув, достал бумажник и отделил от пачки три двухдолларовые банкноты. Потом протянул и вложил в мою ладонь.

– Может, уберешь деньги в карман?

– Да, сэр.

И в кои-то веки он не велел мне не называть его так.

Отец взял меня за руку и повел по коридору на кухню, ужинать. Пока мы шли, я зажмурилась, потому что мне не нравились обои в коридоре – бежевые с бордовым узором. Когда они начали отклеиваться по краям, мама посчитала, будто это я их отрываю. Я раз за разом говорила, что не виновата, но мама рассказала Джеймсу, когда тот пришел к нам (он приезжал раз в неделю). Отец вытащил ремень и лупанул меня по ногам и по попе, что, похоже, удовлетворило какую-то душевную потребность мамы.

На кухне она молча расставляла миски и тарелки на стеклянном столе, нарядившись в любимый фартук, который Джеймс привез в подарок из Нового Орлеана. Там был изображен рак, держащий кухонную лопатку, а ниже подпись: «Не зли меня, а то подсыплю яду в твой обед!» Отец занял свое место во главе стола и салфеткой стер с вилки пятна от воды.

– Я ее пальцем не тронул. Даже голос не повысил. Правда ведь?

– Да, сэр.

И это была чистая правда, но я чувствовала себя совершенно не так, как несколько минут назад, когда вытащила из папки рисунок. Моя кожа не болела, но что-то чуждое просочилось сквозь каждую пору и прикрепилось к тому хрупкому, что было внутри. «Это ты секрет». Отец произнес слова с улыбкой, тронул подушечкой пальца кончик моего носа. Мама подошла, взяла меня под мышки и посадила на стул, на котором расположилась стопка телефонных справочников. Потом поцеловала меня в щеку и поставила передо мной тарелку с котлетами из лосося, ложкой стручковой фасоли и кукурузой.

– Все нормально?

Я кивнула.

Когда Джеймс съел свою порцию рыбы и полил медом булочку, мама сказала, что десерта не будет. Он выпил большой стакан колы.

– Не наедайся, – предостерегла она, – совсем скоро тебе придется съесть второй ужин.

– Я всегда рад есть то, что ты готовишь, Гвен. И всегда рад сидеть у тебя за столом.

* * *

Не знаю, с чего я взяла, будто все из-за того, что у меня выпали зубы. Однако придумала хитрость: решила подложить сложенную бумажку за верхними зубами, чтобы скрыть розовый провал посреди улыбки. Вообще-то идею подал сам Джеймс: он как-то рассказывал, что в детстве подкладывал картон в ботинки, чтобы закрыть дыры в подошвах. Бумага во рту размокла, голубая линовка расплылась из-за слюны.

Мама застала меня, когда я пыталась пристроить бумажку в рот. Она зашла в комнату и легла на односпальную кровать, накрытую фиолетовым клетчатым покрывалом. Ей нравилось вот так лежать на моей кровати, пока я возилась с игрушками или раскрашивала рисунки в тетрадках, и смотреть на меня, словно я телешоу. От нее всегда приятно пахло цветочными духами, а иногда сигаретами отца.

– Что ты делаешь, Петуния?

– Не называй меня Петунией, – возмутилась я, отчасти потому, что мне не нравилось это имя, а отчасти чтобы проверить, смогу ли разговаривать с бумажкой вместо зуба. – Петуния – это кличка хрюшки.

– Петуния – это цветок, – заметила мама. – И притом красивый.

– Так зовут подружку поросенка Порки.

– Это же просто шутка: красивое имя для хрюшки, понимаешь?

– Шутка должна быть смешной.

– Это смешно. Просто у тебя плохое настроение. Что ты делаешь с этой бумажкой?

– Вставляю себе зубы, – заявила я, пытаясь передвинуть размокший комок.

– И зачем?

Я рассматривала свое и мамино отражения в узком зеркальце, прикрепленном к крышке моего комода. Ответ на мамин вопрос казался очевидным. Ну конечно, Джеймс хочет, чтобы обо мне никто не знал. Кто будет любить девочку с огромной розовой дырой посреди рта? Ни у кого из ребят в читательском клубе нашей школы не было такой. Уж мама-то должна это понимать. Она каждый вечер по полчаса внимательно рассматривала свою кожу в зеркале с увеличением и обильно мазалась жирными кремами «Мэри Кей». Когда я спросила, что она делает, мама сказала: «Улучшаю внешность. Женам еще позволительно себя запустить. А наложницы должны быть бдительны».

Вспоминая этот эпизод сейчас, мне понятно, что она наверняка в тот вечер пила. Хотя сейчас не могу восстановить все предельно точно, но знаю, что где-то за кадром стоял ее бокал вина «Асти Спуманте», золотистого и полного деловитых пузырьков.

– Я улучшаю внешность.

Я надеялась, что она улыбнется.

– У тебя прекрасная внешность, Дана. Тебе пять лет, у тебя замечательная кожа, сияющие глаза и красивые волосы.

– Но нет зубов, – буркнула я.

– Ты еще маленькая. Тебе не нужны зубы.

– Нет, – тихо возразила я. – Нужны.

– Зачем? Грызть вареную кукурузу? Зубы вырастут. Ты еще гору початков успеешь обглодать, честное слово.

– Я хочу быть как та, другая девочка, – призналась я наконец.

Мама лежала на кровати, как богиня на шезлонге, но после моих слов резко подскочила.

– Какая другая девочка?

– Другая дочка Джеймса.

– Можешь называть ее по имени, – произнесла мама.

Я покачала головой.

– Не могу.

– Можешь. Просто скажи и все. Ее зовут Шорисс.

– Не надо! – воскликнула я, испугавшись, что, если назвать сестру по имени, сработает какое-нибудь ужасное колдовство – словно произнести: «Кровавая Мэри» и посмотреть в миску с водой, от чего жидкость станет густой и красной.

Мама поднялась с кровати и опустилась передо мной на колени, чтобы посмотреть прямо в глаза. Потом положила ладони мне на плечи. В ее тяжелых ниспадающих волосах все еще оставался запах сигаретного дыма. Я коснулась их.

– Ее зовут Шорисс, – повторила мама. – Она маленькая девочка, совсем как ты.

– Пожалуйста, не называй больше ее имени, – упрашивала я. – А то случится что-нибудь страшное.

Мама прижала меня к груди.

– Что сказал тебе папа на днях? Расскажи мне.

– Ничего, – прошептала я.

– Дана, ты не можешь мне врать, понятно? Я тебе все рассказываю, и ты мне все рассказывай. Только так мы сможем со всем справиться, детка. Нужно передавать друг другу все, что знаем.

Она слегка меня встряхнула: не слишком сильно, чтобы не напугать, но достаточно, чтобы привлечь внимание.

– Он сказал, что я – это секрет.

Мама притянула меня к себе и крепко обняла, скрестив руки прямо за спиной. Ее волосы окутали меня, как волшебный занавес. Никогда не забуду запаха ее объятий.

– Вот говнюк, – не сдержалась она. – Я люблю его, но, возможно, когда-нибудь придется его убить.

На следующее утро мама велела мне надеть зелено-желтое платье, которое я надевала для школьной фотографии полтора месяца назад, до того, как выпали зубы. Потом заплела мне волосы и стянула их гладкими резинками, обула жесткие лакированные туфли. Мы сели в старый «Бьюик» моей крестной: мама одолжила его на день.

– Куда мы едем?

Она свернула с Гордон-роуд.

– Хочу тебе кое-что показать.

Я ощупывала языком гладкую пустоту там, где были красивые зубы, и ждала, что мама еще что-нибудь скажет. Но она больше ничего не уточнила на тему, куда мы едем, вместо этого попросила перечислить слова на «-очка», которые нам задали учить.

– Б-о-ч-к-а получается бочка, д-о-ч-к-а получается дочка.

Я назвала все до «т-о-ч-к-а получается точка». К тому времени мы подъехали к маленькой розовой школе в обрамлении зелени. Дальше по улице расположился парк Джона Уайта. Мы долго сидели в машине, пока я рассказывала домашнее задание. Мне нравилось так перед ней выступать. Я посчитала от одного до ста, а потом спела Frère Jacques [1].

Когда компания ребят высыпала во двор маленькой школы, она подняла палец, прервав мое пение.

– Открой окно и выгляни наружу, – велела мама. – Видишь пухлую девочку в синих джинсах и красной блузке? Это Шорисс.

Я нашла девочку среди других детей, выстроившихся в ряд. Тогда Шорисс была совершенно обыкновенной: волосы завязаны в два маленьких пушистых хвостика спереди, а более короткие пряди сзади заплетены в несколько тугих косичек.

– Посмотри, – сказала мама. – У нее волос-то почти нет. Когда она вырастет, станет толстой, как мама. И наверняка не знает слов на «-очка» и не может спеть песню на французском.

Я проворчала:

– У нее все зубы на месте.

– Это пока. Ей тоже пять лет, так что они, наверное, уже шатаются. Но кое-чего ты не можешь заметить. Она родилась раньше срока, так что у нее проблемы со здоровьем. Врач вставлял ей пластиковые трубки в уши, чтобы туда не попала инфекция.

– Но Джеймс любит ее. Она не секрет.

– Джеймс дал обещание ее маме, и это моя проблема, а не твоя, понятно? Джеймс любит тебя так же сильно, как Шорисс. Будь у него побольше ума, любил бы тебя сильнее. Ты умнее, воспитаннее и у тебя волосы гуще. Но получилось так, что он вас любит одинаково, и этого достаточно.

Я кивнула. По телу разливалось облегчение. Все мышцы расслабились. Даже стопы в лакированных туфельках обмякли.

– Я секрет? – спросила я.

– Нет, – ответила она, – просто о тебе никто не знает. Та девочка даже не подозревает, что у нее есть сестра. А ты знаешь все.

– Все знает Бог, – вставила я. – Он держит весь мир в Своих ладонях.

– Это так, – сказала мама. – И мы тоже.

2

Такая подкрадывающаяся любовь

Это не была любовь с первого взгляда, по крайней мере, для мамы. Встретив отца, она не почувствовала всплеска гормонов или изменения в сердечном ритме и всем теле. Не поймите меня неправильно: конечно, это была настоящая любовь, но только не похожая на разряд молнии. Любовь как молния была у мамы в первом браке, который продлился всего девятнадцать месяцев. С моим отцом была подкрадывающаяся, которая просачивается незаметно: не успеешь опомниться, и вы уже семья. Она говорит, что любовь как у них возникает на божественном уровне, поэтому на нее не распространяются законы штата Джорджия.

Такое поневоле будешь уважать.

Работу упаковщицей подарков нельзя назвать профессией мечты, но мама никогда не думала о профессиях. Она хотела выйти замуж, и ее краткое знакомство с браком принесло только разочарование. Найти новую мечту было не так-то просто: мама не знала, с чего начать.

В детстве она по большей части тщетно мечтала, что ее мама вернется. Флора, моя бабушка, сбежала, когда девочке было всего три месяца. Шесть дней Флора оборачивала грудь капустными листьями, чтобы молоко ушло, а потом в одно воскресенье перед церковью просто взяла и исчезла. Ушла в чем была. С собой взяла только деньги, которые выиграла в лотерею. «Ни записки, ничего. Просто ушла». Эту историю мама рассказывала особым тоном, и я жалела, что меня не назвали в честь бабушки-дикарки. Вместо этого я получила имя Дана Ленн, как тонкая отсылка к имени мамы, Гвендолен.

К тому моменту, как Джеймс увидел ее в магазине «Дэвидсонс», она лишилась и отца. Дедушка отрекся от дочери из-за того, что та ушла от мужа, Клэренса Ярборо. Дедушка работал на Ярборо-старшего и из-за такого скандала мог легко потерять работу, но отречение произошло не только поэтому. Мамин поступок доказывал, что она ничем не лучше бабушки, Флоры. Мама говорит: оглядываясь назад, она видит, что бросила Клэренса без достаточно веских оснований, но и замуж за него выходила без особых на то причин. И признается, что сделала это, потому что он был симпатичный и богатый (младший сын в семье красивых владельцев похоронного бюро) и потому что пригласил ее на танец на выпускном после восьмого класса. Через пять лет она стала его женой. Через семь – развелась, переехала в общежитие и полюбила женатого мужчину. Через восемь родилась я.

Родители познакомились спустя месяц после смерти доктора Мартина Лютера Кинга-младшего. Тогда все было подернуто серостью. Его гроб выставили для церемонии прощания возле колледжа Спелмана. Мама хотела туда попасть, но очередь была настолько огромная, что она подумала о бессмысленности такого долгого стояния, поэтому ушла. Вернувшись за стойку упаковщицы, мама чувствовала, будто ее обманули: Кинга убили, прежде чем ее жизнь успела устаканиться и до того, как она успела проникнуться величием этого человека. Но кого можно в этом упрекнуть, кроме себя самой? Мама ощущала нечто вроде вины, потому что ей досталась такая хорошая должность – первая цветная девушка, которую наняли упаковщицей в этом магазине. Да и годом ранее, работая в магазине дамских шляпок, разве она не надела очаровательную плоскую шляпку без полей на голову цветной покупательницы? Так что мама прекрасно понимала, насколько изменилась ситуация в смысле расового равенства, и была благодарна, – видит бог, – она была благодарна за новые возможности. И все же не успела за них побороться, а теперь Кинга убили. Ее стыд было бы сложно объяснить, даже если бы было кому объяснять. Ее отец с ней не разговаривал, бывший муж собирался снова жениться – а ведь даже года не прошло с тех пор, как мама переехала в общежитие на Эшби-стрит. Она работала каждый день. У нее было три красивых платья, которые она купила в счет небольшого аванса и с учетом скидки для сотрудников, и в них мама выглядела очень привлекательно.

Джеймс подошел к стойке в тот день, когда ее охватило особенно сильное сожаление – не из-за того, что зря бросила мужа, а из-за того, что вообще вышла за него.

– Могу я вам помочь, сэр? – спросила она.

Джеймс был в униформе водителя, а фуражку зажал под мышкой, словно офицер. Мама назвала его сэром, потому что так требовалось обращаться ко всем покупателям-мужчинам, а она изо всех сил старалась, чтобы в «Дэвидсонс» все цветные покупатели слышали это уважительное слово. Ведь именно ради этого погиб доктор Кинг, правда?

Мама была красива и знала это. Не настолько, как актрисы Дороти Дэндридж [2] или Лина Хорн [3], но достаточно, чтобы ее замечали. Лицо, как она считала, было типично африканское, кожа среднего тона, который все называли не иначе как «коричневый». По мнению мамы, самой привлекательной ее чертой были ресницы. Она ими жестикулировала, как другие люди общаются жестами рук. Окружающие сказали бы, что самое красивое в ее внешности – роскошная копна волос, густых и длинных, ниже лопаток. Больше ничего полезного от матери ей не досталось. Уилли-Мэй, девушка, которая жила в соседней комнате в общежитии, неплохо зарабатывала на том, что каждые две недели выпрямляла их расческой с подогревом и подкручивала с помощью щипцов. В тот период маме нравилось считать себя честной, поэтому всем, кто спрашивал, поясняла, что такие локоны у нее не от природы.

Когда Джеймс положил электрический разделочный нож на прилавок и подтолкнул к ней, мама заметила блеснувшее у него на пальце обручальное кольцо и подумала об Уилли-Мэй, которая без зазрения совести встречалась с женатыми мужчинами, если те клялись, что несчастливы в браке. Мама спросила отца, в какую бумагу завернуть нож, и решила, что этот мужчина не подошел бы Уилли-Мэй: подруга западала на красавчиков, светлокожих, со светлыми глазами и волнистыми волосами.

– Ты бы по уши втрескалась в моего бывшего мужа, – однажды сказала Гвен, пока Уилли-Мэй проводила по ее волосам расческой с подогревом, на зубчиках которой шипел жир.

– А он еще свободен?

Мама хихикнула и затянулась сигаретой, поймав облако дыма влажным полотенцем.

– Он был свободен все время, пока мы были женаты.

– Девочка моя, – произнесла Уилли-Мэй, – я не хочу учить тебя жить, но ты, наверное, очень гордая леди, если ушла от хорошего мужчины из-за небольшого кобеляжа.

– Дело не только в этом, – возразила мама. – И какая из меня леди? Спроси у моего папаши. Его послушать, я перестала быть леди в тот день, когда ушла от мужа.

– По крайней мере, у тебя был муж, – заметила Уилли-Мэй.

Мужчина, протянувший разделочный нож, сказал:

– Можете подобрать какую-нибудь бумагу для годовщины?

Мама уточнила:

– Годовщины свадьбы?

– Да, мэм, – ответил он.

Она улыбнулась этому «мэм».

– А для кого подарок?

– Для жены.

Мама рассмеялась и тут же пожалела об этом. Собеседник смутился, а позади него в очереди стояло несколько белых покупателей.

– Ч-что-то не так?

– Прошу прощения, сэр, – сказала она, действительно чувствуя неловкость. – Просто большинство мужчин выбирает для жен более романтичные подарки. Например, духи.

Тот взглянул на разделочный нож.

– Это х-хороший подарок. Стоит двадцать три доллара.

– Да, сэр, – согласилась мама. – Позвольте, я его заверну. Нам как раз недавно поступила симпатичная бумага с цветочным узором.

– Погодите, – мужчина забрал нож. – Я п-передумал.

И направился к эскалатору, все еще держа фуражку под мышкой.

Следующей в очереди была белая покупательница, которая хотела упаковать детскую пижамку для беременной сестры.

– Одно слово: мужчины, – сказала покупательница. – Кто их разберет, как у них мозг работает?

Мама поняла, что имеет в виду эта дама, но не смогла вместе с ней посмеяться над черным мужчиной, даже если шутка относилась всего лишь к его полу.

Джеймс вернулся часа через два. Магазин уже закрывался, и мама приводила в порядок свою стойку: выбрасывала обрезки бечевки, расставляла держатели для клейкой ленты, пересчитывала коробки для рубашек. Мужчина снова подал ей разделочный нож.

– Это хороший нож, – сказала она, отрывая треугольник цветочной бумаги от рулона. – Я не хотела вас обидеть.

Тот ничего не ответил, но, расправляя уголки и скручивая клейкую ленту в колечко, чтобы приклеить и верхний, и нижний слой бумаги, мама заметила, как надулась шея покупателя.

Она протянула коробочку с великолепным двойным бантом, подумав: «А я не перестаралась?» И представила, как жена развязывает ленточки, воображая, что подарок такой же роскошный, как обертка… Но потом решила, что это не ее проблемы.

– И вот это, – с силой выдохнул мужчина, подавая баночку с твердыми духами.

– Вашей жене понравятся, – заверила мама. – Она с удовольствием будет вынимать эту баночку из сумки так, чтобы все подруги рассмотрели.

Маме показалось, что она слишком много болтает, но этот странный мужчина молча таращился на нее, и кто-то должен был говорить. Она обернула баночку в дерзкую красную бумагу и перевязала простой золотой лентой.

– Поглядите-ка. Получилось похоже на попку.

Мама подвинула подарок покупателю, но тот отпихнул его обратно:

– Э-э-э-т-то… – Он оборвал себя и попытался сказать снова. – Д-д-д…

Потом замолчал.

– Что-то не так? Вы хотите оба подарка упаковать в одинаковую бумагу?

Плечо покупателя судорожно дернулось, и он выпалил:

– Это для вас.

Мама посмотрела на свою левую руку: на безымянном пальце все еще было обручальное кольцо, хотя они с Клэренсом разошлись год назад и он был помолвлен с другой. Мама носила кольцо, чтобы показать наличие определенных убеждений.

Каждую неделю она читала журнал «Лайф», так что знала: вся страна помешана на свободной любви и не утруждается мыть голову, однако ей не по душе была молодежь, которая за собой не следит. Она скорее ассоциировала себя с активистками Розой Паркс [4] или Эллой Бейкер [5], величественными и порядочными, похожими на нитку жемчуга.

– Пожалуйста, возьмите, – попросил мужчина, снова подталкивая подарок в красной обертке.

И она приняла его, не только потому, что это был прекрасный подарок (мама не раз посматривала на золотистую баночку на полке магазина, украдкой приоткрывала крышку, проводила пальцем по поверхности духов и наносила на виски). Мама рассказывала, что оценила его усилия: чтобы подарить этот парфюм, мужчина поборол заикание.

– Спасибо, сэр.

– Не называйте меня «сэр». Меня зовут Джеймс Уизерспун. Не надо меня бояться. Я просто захотел вам что-нибудь подарить.

Всю следующую неделю мама в глубине души ожидала, что Джеймс Уизерспун вот-вот поднимется в ее отдел на эскалаторе. Уилли-Мэй заметила, что мужики ничего не делают просто так, и мама была согласна. Эта баночка духов стоила дороже, чем разделочный нож. Если мужчина потратил на нее больше, чем на жену, он точно придет снова.

– Есть такие, которые вернутся, если раскошелились для тебя на какое-нибудь занюханное мятное суфле в шоколаде. Деньги нужны, чтобы купить подружку, и мужики это знают.

(Милая Уилли-Мэй, которую я всегда звала тетей, была свидетельницей на незаконной свадьбе родителей через четыре месяца после моего рождения, стала моей крестной и в детстве всегда была ко мне добра. Она погибла вскоре после того, как с нами произошла вся эта история: ее застрелил собственный парень, красавчик по имени Уильям. Я по ней очень тоскую.)

Но мама не считала, что Джеймс Уизерспун пытался ее купить. Почему-то казалось, что она ему просто понравилась. Это так приятно – кому-то просто нравиться. И нет ничего плохого в том, что мужчина женат. Ничего нет плохого и в том, что он тоже тебе нравится, если не делаешь никаких шагов навстречу.

Прошел месяц, а Джеймс не появлялся, и мама начала жалеть, что не проявила больше дружелюбия, когда он подарил духи в обертке в форме попы, в цветах французского борделя. Жалела, что так долго смотрела на его обручальное кольцо – полоску золота с гравировкой в виде виноградной лозы. Мама чувствовала себя глупо, что до сих пор носила свое (простое колечко: камень бывший муж забрал, потому что тот принадлежал его матери, и Гвен не могла рассчитывать, что камень останется у нее). А теперь мама задумалась, зачем так долго его носила.

И еще задумалась, почему у нее не получалось интересоваться тем, что происходит в мире. Война во Вьетнаме была в самом разгаре. Мама знала нескольких парней, которые там погибли, да и к тому же доктор Кинг лежал в могиле. Уилли-Мэй находилась в Бирмингеме, когда полиция натравила немецких овчарок на чернокожих во время мирной акции протеста (хотя саму крестную собаки не покусали). А где была мама во время всех этих событий? Изо всех сил пыталась научиться быть женой.

В конце лета, через три месяца после того, как Джеймс вышел из магазина, мама была на работе, за той же стойкой. И вот он наконец вернулся.

– Я зашел узнать, как дела.

– Да?

Маме было стыдно, что она чувствует благодарность за такой незначительный жест.

– Хотите выпить со мной кофе?

Она кивнула.

– Я ж-ж-женат, – предупредил он. – Я ж-ж-женат. И приглашаю вас на к-кофе, ничего больше. Это длинная история. Вся моя жизнь – это длинная история.

– Моя тоже.

Они договорились, что Джеймс зайдет за ней после работы. Мама пригладила волосы на висках: те начали завиваться от пота. Пора было обратиться к Уилли-Мэй, а пока она завязывала ставшие сальными волосы в низкий пучок и весь вечер повторяла Джеймсу: «Извините, что я не успела привести в порядок волосы». А тот весь вечер уверял, что она выглядит хорошо. Маме нравилось, что он говорил «хорошо» и не делал вид, будто она сегодня прекрасна. Ей нравилась правда, и в правде не было ничего обидного. Она выглядела хорошо, и этого было достаточно.

Мама стояла на обочине Пичтри-стрит, где сходились пять дорог, возле пластикового навеса, где обычно ждала автобуса. Уилли-Мэй, которая работала машинисткой в страховой компании, наверняка уже сидела в автобусе позади водителя, потому что была из Алабамы и весь год добиралась до работы на общественном транспорте для поддержки Розы Паркс [6].

Когда рядом у обочины остановился лимузин, мама сначала не поняла, что приехали за ней. Она смотрела поверх крыши двухдверного «Кадиллака», разыскивая взглядом Джеймса. Мама подумала, что, наверное, не надо переходить на другую сторону: так ее проще будет заметить. Она посмотрела на часы, и как раз в этот момент Джеймс открыл водительскую дверь, вышел из машины и коснулся фуражки кончиками пальцев.

– Ой, – удивилась мама, – это вы, – и рассмеялась. – Я и подумать не могла…

Тут он открыл перед ней заднюю дверь.

Джеймс улыбнулся, но ничего не сказал. Мама коснулась своих немытых волос, пригладив непослушные кучеряшки, и посмотрела на дорогу, не идет ли ее автобус с Уилли-Мэй на переднем сиденье, но по улице ехали только «Студебекеры», «Паккарды» и автобусы других маршрутов. Она грациозно шагнула к открытой двери машины. Внутри все казалось бархатным, обивка была теплого бежевого цвета, как арахисовое масло. Мама аккуратно опустилась на сиденье и расправила юбку на бедрах.

– Спасибо.

– Мадам, – отозвался Джеймс.

Потом сел на водительское кресло, и машина тронулась с места.

Мама рассматривала его затылок, линию волос, выровненную в кресле парикмахера. В динамиках потрескивала классическая музыка. Энергичное пиликанье скрипок пробуждало тревогу.

– Хотите поехать в «Паскаль»? – спросил Джеймс.

– Нет, – ответила она. – Я не могу. Если вы не против, я не хотела бы.

– Дело ваше, – сказал водитель.

В автомобиле висел сильный запах твердых духов, которые подарил Джеймс, но если он и узнал парфюм, то не подал виду.

– Расскажите о себе.

– Не знаю, – смешалась мама. – Не знаю, что и говорить.

– Все, что хотите.

Странно, но, общаясь с его затылком, она перестала беспокоиться. Представилось, что так, наверное, люди изливают душу священнику. Уилли-Мэй каждую неделю ходила на исповедь. Маму тянуло пойти с подругой, но не хотелось притворяться католичкой. Она не любила лгать.

– Я родилась здесь, в Атланте. Была замужем, но сейчас в разводе.

Джеймс ничего не ответил, поэтому пассажирка продолжала:

– Мне двадцать лет. Я вам представилась? Меня зовут Гвендолен, для друзей просто Гвен. Даже и не знаю, что еще сказать. Я росла без матери и не участвовала в марше доктора Кинга на Вашингтон. Собиралась сходить к колледжу Спелмана попрощаться с его телом, но очередь была ужасно длинная, и пришлось пойти на работу. Живу в общежитии, потому что денег у меня немного.

Джеймс вел машину молча, мама тоже больше ничего не говорила. Ей хотелось выйти из лимузина. Вот чем хорош разговор со священником: ты сказал все, что хотел, и можешь уходить. Но мама оказалась запертой в этом «Кадиллаке», ее начинало подташнивать от запаха собственных духов.

– Думаю, мне пора идти.

Не оборачиваясь, Джеймс напомнил:

– Н-но мы еще не выпили кофе.

– Мне нехорошо.

– Я женат, и это факт, – проговорил он. – Я не прошу вас делать ничего, что было бы вам неприятно. Я просто хочу выпить с вами кофе. Я никогда р-р-раньше не п-п-приглашал девушку выпить кофе или поужинать.

– Не считая жены, – вставила мама и тут же пожалела о нотке сарказма, прозвучавшей в голосе. – Но это не мое дело. Извините.

– Д-д-даже жену не приглашал, – признался он с такой печалью, что казалось, ее можно было потрогать. – Это длинная история.

– Вся моя жизнь – это длинная история, – произнесла мама.

– Моя тоже, – поддержал отец.

И оба хихикнули, ведь разговор повторился. Она представила беседу в виде круга, детского мячика, даже целого мира.

Так все и началось. С чашки кофе и пересказа их длинных историй. Любовь может нарастать постепенно. Как и сложности. Иногда с чашки кофе начинается день, а иногда – новая жизнь. Так познакомились два человека, которым еще до рождения, до того, как они приняли решения, усложнившие их жизнь, было предначертано полюбить друг друга. Любовь прикатилась к маме, словно она стояла у подножия крутого холма. Она была не способна изменить ход событий и могла только отдать свое сердце.

3

Заметки о раннем развитии

Хотя папа был низковат и носил очки толщиной с кусок пшеничного хлеба, в нем присутствовала какая-то порядочность, которая заставляла людей его уважать. Даже после всего, что случилось, он сумел сберечь ее. Самоуважение по большей части основывалось на том, что о нем, как о местном предпринимателе, один раз написали в газете «Атланта Джорнел» и дважды в газете «Дэйли Уолд». У компании «Седаны Уизерспуна» был небольшой автопарк. Всего три машины и двое водителей: сам Джеймс и его названый брат и лучший друг, Роли Аррингтон. Я, наверное, могу по пальцам пересчитать случаи, когда видела отца в обычной одежде, а не в форме водителя. Но в этом не было ничего постыдного. В конце концов, он сам себе начальник. Если, работая на белых людей, приходится носить парадный костюм темно-синего цвета и фуражку, – это маскарад. Ты ничем не лучше обезьяны, наряженной в красную жилетку с золотым позументом. Но если ты сам основал компанию и выбрал эту форму из каталога, точно подобрал размер, чтобы не пришлось ее подшивать или расставлять, – тогда это совсем другое дело.

И вовсе не совпадение, что в тот судьбоносный день в магазине «Дэвидсонс», когда они с мамой познакомились, отец тоже был одет в форму. Удивительно: он практически слился с ней. Одежда придавала ему уверенности, а когда Джеймс был уверен в себе, то меньше заикался. А когда меньше заикался, люди почти не замечали толстых очков на его лице. И он казался выше.

Джеймс был добродушным человеком, умел контролировать эмоции. «Главное в жизни, – сказал он мне однажды, – избегать взлетов и падений. Вершины и низины портят человека». Отец любил делать вид, будто его невозмутимость проистекала из некой склонности к философии, но я-то знала: на самом деле он выбрал такую манеру поведения, потому что из-за любых сильных эмоций начинал заикаться и психовать. Все, кто хоть раз видел, как Джеймса охватывает заикание, понимали, насколько сильно оно его мучит. Лицо и шея надувались, будто слова застряли где-то по пути наружу, болезненные и смертельно опасные, как серповидные клетки. И наконец, с нервным тиком, спазмом или рывком, фраза вылетала на свободу полностью.

* * *

Мои родители никогда по-настоящему не ссорились. В крайнем случае у них бывал, по выражению мамы, «серьезный разговор». Между ними редко возникали разногласия из-за склонности Джеймса искать компромисс, к тому же на споры просто не было времени. Отец ужинал у нас дома всего раз в неделю, а на ночь оставался раз или два в год. Когда мы принимали его у себя, усаживали за наш стол, то относились к нему как к гостю – каковым он, по сути, и являлся. За ужином пили колу, молились перед тем, как начать есть, будто в воскресенье, даже позволяли ему курить в гостиной. Моей задачей было подавать отцу чистые стеклянные пепельницы. Джеймс сказал, что его жена, Лаверн, даже в дождь заставляла его выходить с сигаретами на крыльцо.

Большинство детей, наверное, вспоминают ссоры родителей с ощущением, словно в желудке камень. В седьмом классе я прочитала роман «Это не конец света» о разводе. Книгу в коричневом пакете без рисунка молча дала мне учительница после того, как мама ей объяснила, что они с отцом не живут вместе, но не теряют надежды на примирение: эта идеальная ложь объясняла его непостоянное присутствие в нашей жизни. Книга была о девочке, которая разрывается из-за ссор родителей. Я поблагодарила учительницу за подарок, но мои чувства были полностью противоположны тому, что травмировало героиню книги Джуди Блум [7]. Если родители и ссорились, то только из-за меня. Во время коротких перепалок я была в центре внимания.

Мама никогда не отстаивала личные интересы. Их разговоры были всегда «насчет Даны Ленн». Отец, прежде чем отказаться выполнить мамины требования, всякий раз настойчиво твердил, что любит меня. Было время, когда этого почти хватало.

«Это вопрос справедливости, Джеймс», – говорила мама, и для меня это был знак, что обычная беседа превратилась в «серьезный разговор». Я видела, как шея отца немного надувалась – там он собирал ресурсы для обороны.

* * *

Я не особенно грациозная. Неуклюжей меня тоже нельзя назвать, но посторонний человек, увидев, как я двигаюсь, вряд ли подумает: «Эти бедра созданы для того, чтобы покачиваться в танце» или «С такими пальцами ног ты рождена для пируэтов». Я не пытаюсь принижать собственные достоинства. Как сказала бы мама: «Самоуничижение может только оттолкнуть». Она не стала добавлять, что люди в нашей ситуации не могут позволить себе выглядеть плохо. Поэтому, когда я говорю, что мне не суждено было стать танцовщицей, я просто констатирую очевидное. Но это не помешало ей заявить Джеймсу: «Я думаю, Дана с удовольствием ходила бы на уроки балета, как и вторая твоя дочь». Маме нравилось слово «удовольствие», и, признаюсь, мне тоже.

На деле вышло, что занятия в балетной студии приносили мне не слишком много удовольствия. Воображая себя балериной, я видела лавандовую пачку и розовые ленты, завязанные вокруг голеней. Вместо этого занималась в балетном трико цвета бинта, в душном зале на верхнем этаже Ассоциации молодых христианок, где пыталась вывернуть свои босые стопы под невозможными углами.

В мои десять лет мама стала обрабатывать Джеймса, что мне нужны дополнительные занятия по естественно-научным предметам. Я поддерживала, потому что мне нравилась биология, но в нашей школе ученики не проводили никаких экспериментов. В последний день учебного года учительница раздала нам флаеры с рекламой Субботней научной академии в Средней школе им. Кеннеди. Мама сказала, что после ужина в среду попросит отца внести за меня первый взнос в тридцать долларов. Я готовилась к этому моменту: пригладила волосы у линии роста, надела блузку с воротничком и короткими рукавами, которая, как мне казалось, придавала мне умный вид. Заложила за ухо карандаш.

В тот вечер мы, как всегда, ужинали на кухне. Мама пригласила Джеймса в наше «логово» посмотреть телевикторину «Тик-Так-Доу» и выпить капельку сливочного хереса. Она подала ему красивый бокал. Отец улыбнулся и поблагодарил ее.

– Джеймс, – сказала мама, – я думаю, Дане принесли бы пользу и удовольствие дополнительные занятия по биологии.

Он сделал маленький глоток хереса. Его кадык дернулся, проталкивая жидкость вниз.

– Наука очень важна для ребенка, – заметила мама, загородив экран телевизора. – В нашем городе есть несколько программ для одаренных детей. Разве ты не считаешь Дану одаренной?

Джеймс ответил:

– Я не говорил, что она не одаренная.

– Хорошо, – сказала мама. – Потому что она исключительная.

Я сидела у ног отца. За ухом торчал карандаш, а спину старалась держать исключительно прямо.

– Эти программы стоят денег, – протянул Джеймс.

– У нее и мама, и папа работают, – напомнила она.

Тот промолчал. Мама села рядом на диван и сказала тихо:

– Между прочим, в Субботней научной академии есть льготы для матерей-одиночек.

Я об этом не знала, поэтому удивилась. Если она могла отправить меня туда бесплатно, зачем вообще было обращаться к отцу?

– Джеймс, – произнесла она тоном, который только казался приятным, – почему ты молчишь?

Я сидела у его ног, поэтому спиной чувствовала, как они подергиваются. Из-за заикания иногда слова, пытаясь протиснуться наружу, приводили в движение все его тело. С огромным усилием отец сказал:

– Дана, ты же знаешь, что я тебя люблю.

Я резко глянула на маму. «Люблю» означало, что я не смогу пойти в академию.

– Пожалуйста, – попросила я, и голос мой был больше похож на писк.

Мама коснулась губ, показывая, чтобы я замолчала и дала ей вести разговор с отцом:

– Почему нет? Потому что она красивая? Я читала, что в развитие интеллекта красивых дочерей родители вкладывают меньше средств. А Дана, знаешь ли, умная девочка.

Я кивнула, надеясь, что она не сочтет это за попытку вмешаться в беседу.

– Дана, принеси флаер и покажи отцу.

Я оттолкнулась от пола, встала и не успела выйти из комнаты, как отец выдавил:

– В Субботней академии занимается Шорисс.

– Вот как, – сказала мама.

Но я поняла, что это для нее не новость. Если в академию ходит сестра, значит, мне туда не попасть. Таково было одно из основных правил жизни побочного ребенка. Я подумала о флаере, прикрепленном к зеркалу в спальне. На рекламной фотографии дети держали пробирки над лабораторными газовыми горелками.

– Ну, тогда я не сомневаюсь, что Шорисс прекрасно проведет лето.

На экране телевизора красовалась актриса Кэрол Бернетт [8]. Если бы кто-то увидел нас со стороны, готова поспорить, то приняли бы за обычную семью.

– Мне не нужно твое разрешение, чтобы ее туда записать, Джеймс, – заявила мама. – Это не угроза. Это просто факт.

– Ст-т… – мучился отец. Иногда мне было его жаль, даже в такие моменты.

– Дане тоже нужны естественные науки.

– Гв-в-вен, – сказал он, – почему ты вс-с-се время так делаешь? Я пытаюсь поступать честно. Ты знаешь, я делаю все, что в моих силах.

Мама ответила:

– Есть несколько программ для одаренных детей, которые показывают высокие результаты в естественных науках. Я навела справки.

Я посмотрела на маму:

– И там тоже есть горелки?

Чуть заметным жестом рук она заставила меня замолчать. Я опустилась на колени возле ног отца, перенеся вес на пятки.

– Я не могу позволить себе новые траты, – произнес Джеймс. – Ты знаешь, я и так на грани, – это было адресовано маме. Потом он обратился ко мне: – Я люблю тебя, малышка.

Мне захотелось заверить его, что ничего страшного не произойдет, мне не обязательно ходить на эти занятия. Казалось, он говорил так грустно и искренне. Мама снова коснулась губ, и я не проронила ни слова.

– Такое впечатление, что, когда ты чего-то хочешь, деньги находятся, – она не повысила и не понизила тон. – Если у тебя нет денег, чтобы записать ее на другую программу, придется отправить Дану в Субботнюю академию, куда она может ходить бесплатно. Все очень просто.

– В эту академию уже ходит Ш-ш-шорисс. Ты это знаешь, Гвен. Почему т-т-ты в к-к-каждой ситуации затеваешь один и тот же спор? Ты знаешь, я делаю все, что могу.

– Но делаешь ли ты все, что можешь, для Даны? Вот это я хочу знать. Я не прошу купить мне лисью шубу, хотя видела твою жену, и ей шубка очень к лицу.

– Т-т-ты в‐в-видела Лаверн?

– Я не слепая, – ответила мама. – И не могу предугадать, с кем столкнусь в продуктовом магазине. Как ты любишь говорить: «Атланта – маленький провинциальный городок».

– Н-н-не лезь…

– Никому не нужна твоя так называемая семья. Я заговорила о лисьей шубе, только чтобы ты понял: я ни с кем не соревнуюсь. Я хочу равных возможностей для Даны Ленн.

– Н-н-не смей…

– Может, пусть она ходит хотя бы в планетарий при Музее естественной истории Фернбанка? У меня есть их брошюра и половина суммы.

Джеймс пытался протолкнуть застрявшие в горле слова. Внезапно дернул ногой, едва не попав мне в плечо, и произнес:

– Отвали от моей семьи.

Но теперь уже ссутулился, явно устав спорить. Хотя слова звучали однозначно и грубо, по его обмякшим плечам было видно, что он сдался.

– Успокойся, – произнесла мама, массируя ему шею. – Не ругайся при Дане. Или хочешь, чтобы в будущем ее тянуло к жестоким мужчинам?

Я была не в силах повернуться и посмотреть на него. В планетарии не могло быть газовых горелок.

– Скажи папе спасибо, Дана, – велела мама.

– Спасибо, – буркнула я, все еще сидя спиной.

– Дана, – упрекнула мама, – разве так благодарят?

Я повернулась и сказала:

– Спасибо. Я очень хочу ходить на дополнительные занятия по научным предметам.

– Пожалуйста, – ответил Джеймс.

– Да, сэр, – добавила я, а потом не удержалась: – Это нечестно.

Я посмотрела на отца. Хотелось, чтобы он меня обнял. Ничего больше я сейчас не рассчитывала получить. И знала, что он не скажет: «Ну ладно, можешь учиться в Субботней академии», – даже если я пообещаю не приближаться к Шорисс. Но я надеялась, что он обнимет меня и проговорит: «Прости, что ты всегда получаешь только второсортное, и что у твоей мамы нет лисьей шубы, и что ты никому не можешь назвать настоящее имя папы». Но он молчал, и шея его не подергивалась, так что я знала: слова не застряли в его горле. Просто у него не было в запасе никаких «прости».

Так как мама росла без матери, а воспитывал ее отец, она считает себя экспертом по повадкам сильного пола, говорит, что знает, как услышать все то, чего мужчины не произносят вслух. Иногда, поцеловав меня и пожелав спокойной ночи, она добавляла: «Папа желает тебе приятных снов». Однажды я спросила, почему он не может позвонить и сам это сказать. «Он твой отец, но в первую очередь он мужчина. Мужчина – это всего лишь мужчина, вот и все, с чем нам приходится работать».

После случая с Субботней научной академией, сразу после отъезда Джеймса из нашей квартиры в свой дом на улице Линнхерст, мама сделала глоток хереса из недопитого бокала отца и сказала:

– Он вернется. И готова спорить, не забудет про лисью шубу.

И почти угадала.

Прошло меньше месяца. Я смотрела комедийное шоу «Субботним вечером в прямом эфире», а мама отключилась на диване. Я сделала звук тише, чтобы она не проснулась и не отправила меня в кровать. Ухо пришлось прижать к покрытому фетром динамику телевизора, так что некоторые шутки, которые не удавалось расслышать, чувствовались кожей. На кофейном столике рядом с мамой стоял бокал, кубики льда в нем постепенно таяли и слегка потрескивали.

Отец не постучался: у него были собственные ключи и от металлической двери, и от внутренней, деревянной. Мама вздрогнула и села.

– Джеймс?

– А кто же еще? У тебя что, есть другой мужчина, о котором ты мне не рассказывала?

Он засмеялся и прошел в «логово» на звук ее голоса.

– Дана! – крикнул отец в направлении моей закрытой спальни.

– Я тоже в логове, – сказала я.

– Рад, что никого не разбудил.

Джеймс не был одет в водительскую форму. В тот вечер на нем были джинсы и выглаженная синяя рубашка. В руках он держал большую белую коробку. Отец обхватил маму за талию и поцеловал.

– Мне нравится, когда женщина разбирается в спиртном. Что ты пила?

– Хотела задать тебе тот же вопрос, – поддержала мама.

– «Куба Либре».

– Не верится, что ты бродишь по улицам среди ночи.

За разговором мама улыбалась. Мы обе делали вид, что не замечаем большую коробку.

– Разве мне нельзя прийти в любое время, если я соскучился по своей женщине? Разве мне нельзя занести особый подарок для моей малышки?

Я оживилась:

– Так эта коробка для меня?

– Конечно.

– Джеймс, я знаю, что ты не мог ходить по магазинам так поздно.

– А кто хоть слово сказал про магазины? Я играл в карты, и мне фартануло.

Он торжественно снял крышку с коробки. Внутри лежал меховой жакет до пояса, размер 40–42, на вырост.

– Джеймс, – выдохнула мама, гладя мягкий мех, – скажи мне, что ты не выиграл его в карты.

– Еще как выиграл. Моему приятелю Чарли Рэю карта вообще не шла, он спустил все деньги, так что поставил вот это.

Мама нахмурилась:

– Джеймс, ты должен его вернуть. Это же чей-то жакет.

– Ты абсолютно права. «Чей-то» в данном случае значит «мой». И как только моя девочка подойдет ко мне и поцелует, «чей-то» будет значить «Данин». Давай, малышка, н-н-надень его, папа хочет посмотреть, какая ты к-к-красивая.

Я поколебалась, когда отец запнулся, но по его улыбке поняла, что все в порядке.

Жакет лежал на полу возле отца. Он распахнул объятья. Словно героиня кино, я обхватила его за шею и звонко поцеловала в щеку. От Джеймса пахло сладко: спиртным и колой. По сей день и до конца жизни я буду питать слабость к мужчинам, чье дыхание пахнет ромом.

* * *

Порой я задумываюсь над тем, как устроен мир, и о том, как происходят события и в каком порядке. Я не из тех, кто верит, что на всякую случайность есть причина. А если и верю, то не считаю, что у всякой случайности причины веские. Но в 1983 году в Доме культуры Атланты я впервые столкнулась с Шорисс без бдительного маминого надзора. Невозможно все в мире списать на случайность. Я верю в закономерность событий. Все тайное становится явным. Сколько веревочке ни виться, а конец будет. Что посеешь, то и пожнешь. Есть миллион таких пословиц, и все они по-своему справедливы. И разве это не освобождает?

Мне было четырнадцать с половиной лет в тот день, когда проходила городская научная ярмарка. Половинный день рождения был моим личным праздником, который я отмечала каждый год. Настоящий день рождения, девятое мая, на самом деле был днем мамы. Она справляла его с помпой: заставляла меня наряжаться, словно королева на парад, и мы устраивали особый ужин в ресторане «Особняк» на бульваре Понсе де Леона. Официанты приносили блюда, и я не могла угадать, из чего они приготовлены. А она говорила: «Как здорово, правда? С днем рождения! Ты растешь». Мамины попытки сделать этот день особым праздником только для нас лишний раз напоминали мне, насколько мы были одиноки. Мама и Джеймс настороженно относились к посторонним, беспокоились, что нас могут увидеть и разоблачить какие-нибудь знакомые знакомых. Известно, что говорят о юго-западной части Атланты.

Накануне половинного дня рождения я поставила будильник на 5:37, точную минуту появления на свет, и, проснувшись по его сигналу, перетасовала обычную колоду игральных карт. Я слышала, что с ее помощью можно предсказать судьбу. Первые шесть карт, которые я достала, были черви, и я надеялась, что это указывает на ожидающую меня любовь. Мама рассмеялась и пропела жизнерадостную песенку Сэма Кука о том, что девочка шестнадцати лет еще слишком молода, чтобы влюбляться. А я сказала, что, может быть, и не знаю, что такое любовь, зато знаю, что такое моногамия. Она удивилась, услышав от меня такое слово. Я узнала его в школе – не на уроке родной речи, а в кабинете школьного психолога по имени мисс Роудс. Меня отправили к ней, потому что в течение шести недель заметили целующейся с тремя разными мальчиками. «У моногамии есть определенные преимущества, барышня».

В старших классах мне было трудно. Дельный школьный психолог понял бы, что за враждебностью, которую я проявляла всякий раз, как меня вызывали к ней в кабинет, скрываются тяжелые и ранящие обстоятельства. В глубине души я была хорошей девочкой, умной, интересующейся биологией. В последний год в средних классах я без конца зубрила, чтобы поступить в спецшколу с математическим и научным уклоном. Каждый вечер корпела над учебниками, запоминая названия благородных газов и причуды разных изотопов. Я упорно готовилась, хотя до чертиков боялась, что мне не позволят принять приглашение, если Шорисс изъявит желание учиться в Старшей школе имени Мэйса.

Джеймс и Лаверн жили на улице Линнхерст-роуд, всего в полукилометре от этого учебного заведения. Ее построили совсем недавно, и она считалась лучшей старшей школой черной части Атланты. Шорисс легко могла туда поступить, даже если бы ее не взяли в спецкласс: у нее был подходящий почтовый индекс. Мамина квартира находилась всего в четырех с половиной километрах, но мы относились к школьному округу Старшей школы им. Террелла, в которой вообще не было углубленных программ. Я получила письмо о зачислении в июне, но пришлось целый месяц ждать, прежде чем принять приглашение: только тогда я узнала, что Шорисс взяли в Северную старшую школу, которая специализировалась на исполнительских видах искусства. Судя по всему, у нее были какие-то способности к игре на деревянных духовых инструментах.

Проще всего было бы сказать, что это не школа поставила на мне крест, а я на ней. Однако даже сейчас, проезжая по трассе I‐285, я чувствую, как что-то екает в животе, когда по правой стороне магистрали вижу Старшую школу имени Мэйса, уже не такую новую, но все еще внушительную на фоне деревьев кудзу и сосен. Помню, каково было там учиться, чувствовать, будто я влезла на чужую территорию, каждый день бояться, что Шорисс передумает заниматься в старшей школе в северной части города и играть на малой флейте, а вместо этого придет занять мое место.

Проучившись в девятом классе недели две, я решила завести парня, настоящего, единственного, который привязал бы меня к этой школе. Это и было причиной поцелуев, из-за которых меня раз за разом отправляли в кабинет психолога.

Так много мальчиков за такой короткий период я перепробовала, потому что каждый либо передавал записочки, либо пялился, либо даже разговаривал с какой-нибудь другой девушкой всего через день или два после того, как подкатился ко мне. Я не могла этого вынести, поэтому бросала их и снова отправлялась на поиски. Если парень проявлял ко мне интерес, я давала ему шанс (мне казалось, что нельзя позволить себе быть переборчивой), но разочаровывалась снова и снова.

Даже ботаникам нельзя было доверять. Всего за месяц до моего половинного дня рождения я начала гулять с Перри Хэммондсом. Он был высокий и голенастый, с прической в форме площадки. Волосы у него всегда были такие неопрятные, что хотелось их хорошенько подстричь. Я выбрала Перри, потому что он, как и я, любил науку и потому что казался слишком странным, так что вряд ли на него позарились бы другие девчонки, учился в одиннадцатом классе и еще ни разу не целовался (мне нравилось думать, что наши отношения будут не только моногамными, но и вообще первыми в его жизни). Так что после уроков, на лабораторных занятиях по биологии, я разрешила ему меня поцеловать. Но не понимала, что есть большая разница между нежеланием изменять и неимением возможности изменять. На протяжении наших коротких отношений Перри не встречался с другими девушками, но однажды я зашла в лабораторию, чтобы проверить, как там прорастает мой проект, и увидела Перри, по уши втрескавшегося в учительницу на замене. Я знала, что это произошло, потому что парень бритвой подровнял линию роста волос на висках. Кожа там была гладкая, белая и испещренная крошечными порезами.

Возможно, я зря вспылила. Может, именно от таких выпадов предостерегал меня отец, когда советовал не поддаваться крайним и безобразным проявлениям эмоций. Но я не могла смириться с тем, что сделал Перри. Пока он был на побегушках у учительницы на замене, взрослой женщины, которая никогда не стала бы целоваться с ним в актовом зале, я взяла пипетку и капнула отбеливателя в его аквариумы с солоноводными креветками.

Я налила слишком мало, чтобы убить всех этих мелких уродливых тварей, но вполне достаточно, чтобы нарушить эксперимент. Мама была права: я развивалась не по годам и уже в четырнадцать лет росла обиженной женщиной.

Перри постигло справедливое возмездие. Его проект не прошел отбор на городскую научную ярмарку, и вместо него отправили меня. Моя работа, «Воздействие кислотного дождя на развитие семян определенных растений», должна была представлять девятые классы Академии математики и естественных наук имени Бенджамина Э. Мэйса. Перри уныло слонялся по лаборатории, а директор нашей спецшколы обернул мою работу пузырьковой пленкой, чтобы подготовить ее к моему звездному часу.

– Ничего не понимаю, – сетовал мой бывший парень, думая о своих солоноводных креветках и, может быть, задаваясь вопросом, почему я с ним больше не разговариваю. Я ничего не сказала, хотя, наверное, если бы объяснила, почему игнорирую его, это принесло бы мне удовлетворение. Но я жила в мире, в котором нельзя было открыто показывать собственных желаний.

Вопросы жюри оказались несложными. Похоже, самое важное для них было выяснить, сделала ли я эту работу самостоятельно, и поэтому они пытались меня запутать, выспрашивали о процедуре смешивания реактивов. Даже не поинтересовались моим мнением о проблеме кислотного дождя и о том, уничтожит ли он весь мир.

Это меня раздражало, так что, отвечая на вопросы, я встряхивала своей гривой. Ровесницы наверняка подстерегли бы меня в туалете за то, что я так щеголяю роскошной шевелюрой, но зато, когда локоны перелетали с одного плеча на другое, мужчины в жюри неловко ерзали на стульях. Не послушавшись маминого совета, я нанесла ярко-синюю подводку на розовый ободок кожи над нижними ресницами. Она безумно щипала, но я только облизывала губы и пыталась сделать скучающий вид. Из моих раздраженных, радужно-переливающихся глаз текли слезы.

Один из членов жюри, грузный мужчина с выпрямленными волосами, спросил:

– Как получилось, что такая красивая девушка заинтересовалась науками?

Сидевшая там же женщина сделала замечание:

– Майкл, вы переходите границы.

Другой член жюри, мужчина, предупредил:

– Майкл, вы можете нарваться на штраф.

Я ответила:

– Меня волнует проблема кислотных дождей. Они уничтожат наш мир.

Трое судей переглянулись, когда я стала теребить жакет из кроличьего меха.

– Красивая шубка, – похвалила женщина из жюри.

– Папа выиграл ее в покер, – сообщила я и потерла глаза тыльными частями ладоней.

Я знала, что не выиграю золотой ключ: поняла это по тому, как члены жюри переглянулись, когда я выходила из небольшой аудитории. В коридоре я поискала своего научного руководителя, но ее не было видно. Дом культуры кишел детьми, волнующимися из-за конкурса. Ученики Старшей школы имени Мэйса ходили в нежно-голубых с золотом рубашках. На мне была такая же, потому что только так я могла участвовать в научной ярмарке, но поверх нее я надела свой жакет, застегнула пуговицы и подпоясалась ремнем, хотя в здании было тепло.

На плечо легла чья-то рука. Я обернулась и увидела женщину из жюри.

– Ты сделала хороший проект, – сказала она, – но тебе следует поработать над самоподачей.

Я вскинула подведенные карандашом брови.

– Не надо показывать коготки, милая, – посоветовала она. – Я говорю это для твоего же блага. Как женщина женщине.

Я ничего не ответила. Дама из жюри слегка погладила жакет, будто питомца, и зашагала прочь.

Я вышла из дома культуры и встала на ступенях перед ним, прижав к губам карандаш, как сигарету. Это была дурацкая привычка, вроде нервного тика, и переняла я ее у Джеймса. Он постоянно ненадолго отвлекался от любого занятия, чтобы выкурить «Кулз». Хотя мама разрешала ему дымить в доме, иногда он выходил на перекур во внутренний дворик. Я часто следовала за отцом, стояла рядом и наблюдала, как он прикрывает ладонями зажженную спичку. Когда Джеймс раскуривал сигарету, казалось, будто единственное и самое важное в мире событие в этот момент происходит в нескольких сантиметрах от его лица.

Стоял ноябрь, было уже морозно. Такой половинный день рождения не мог обещать хорошего года. Так как меня скрывала от посторонних глаз колонна, я довела игру до конца: «затушила» коротенький карандаш о подошву мокасина. К шуму машин, проносящихся мимо по Пьемон-авеню, примешивалось какое-то мяуканье. Я выглянула из-за колонны – и что же увидела? Прямо перед стеклянными дверями стояла Шорисс Уизерспун и рыдала так, будто ей разбили сердце.

Не сказать, чтобы встреча с ней в этом месте стала для меня шоком. Каждая государственная школа отправляла несколько учащихся на ярмарку. Как сказала бы мама, «люди встречаются». Так что меня ошарашило не то, что мы столкнулись. Нет, уголок рта начал подергиваться, потому что на Шорисс тоже был жакет до талии из кроличьего меха.

Дрожа за колонной, я пыталась придумать правдоподобную историю, в которой отец не соврал мне, когда сделал подарок. Почему Джеймс пошел на такие ухищрения, чтобы меня обмануть? Ведь я всю жизнь знала, что не являюсь главной дочерью. Если бы он просто признался, что купил этот проклятый жакет в магазине, я бы в каком-то смысле была готова к тому, что и Шорисс наверняка получила такой же. Почему он ворвался в мой дом среди ночи и уверил, будто увидел этот жакет, брошенный поверх горсти покерных фишек, и подумал обо мне – и только обо мне?

Забавно: стоит сыграть три или четыре нотки злости, и они сливаются в идеальный аккорд ярости. Я вспомнила, как отец поцеловал меня в щеку, обдав теплым дыханием с запахом рома. Вспомнила школьного психолога и ее высокомерные слова о моногамии. И кто такая эта женщина из жюри, чтобы учить меня, как надо себя вести? Я снова взглянула на Шорисс из-за колонны. Жакет совершенно ей не шел. Он был моего размера, а она даже не могла его застегнуть на своем круглом животе.

Одурманенная гневом, я вышла из-за колонны, но собиралась всего лишь посмотреть на Шорисс. Хотелось разглядеть ее во всех подробностях и потом вернуться в здание через двойные двери. Больше я ничего не планировала. Это чистая правда, хотя кто мне поверит? Я не собиралась говорить с ней, не собиралась трогать ее, просто хотела хорошенько поглядеть.

Теперь я знаю, что именно так люди слетают с катушек и делают такое, о чем потом жалеют. Например, как та женщина, которая чуть не убила певца Эла Грина [9]. Я уверена, она варила кукурузную кашу себе на завтрак, не замышляя ничего дурного. А потом он сделал что-то, из-за чего женщину перемкнуло. И тогда она, наверное, сняла кастрюльку с огня, просто чтобы его припугнуть. Когда опомнилась, кипящая каша была уже размазана у него по всему лицу. Для такого явления есть особое название. «Преступление, совершенное в состоянии аффекта». Это значит, преступник не виноват.

Шорисс стояла перед домом культуры и в волнении смотрела на дорогу, подскакивая на мысках. Она перестала плакать, но все еще шмыгала носом и вытирала его тыльной стороной ладони. Потом глянула через плечо и произнесла:

– Привет.

Я поздоровалась в ответ, внимательно рассматривая все детали жакета. Это была точно та же модель, вплоть до прозрачных пуговиц на рукавах. Передо мной стояла сестра. Как я поняла из уроков биологии, у нас было пятьдесят процентов общих генов. Я пристально изучала Шорисс, ища что-то общее в нашей внешности. Ей досталось лицо Джеймса, от узких губ до мужского подбородка. Я же была настолько похожа на маму, что казалось, отец усилием воли заставил собственные гены не оставлять следов. Я таращилась на Шорисс, пока не нашла один признак, указывающий на наше родство: случайные пятнышки пигмента на белках глаз – на моих были такие же дефекты.

Я, наверное, слишком долго пялилась, и Шорисс решила, что должна объясниться.

– Я забыла свои схемы дома. Какая дура!

Я пожала плечами.

– Это неважно. Подумаешь, какая-то научная ярмарка.

Она тоже пожала плечами и сказала:

– Я долго работала над проектом.

Потом у обочины притормозил черный «Линкольн» с тонированными стеклами. Я вертела в пальцах карандаш, лежавший в кармане. Шорисс прижала руки к груди. Водитель машины ободряюще посигналил. У меня участился пульс, и, несмотря на зимний морозец, стало жарко в жакете. Кожу под волосами защекотало. Наверное, на каком-то уровне я знала: рано или поздно Джеймс обнаружит, что мы с мамой ослушались его жесткого приказа «отвалить от его семьи». Но кто мог подумать, что это произойдет вот так, чисто случайно? Сердце трепыхалось в груди. Я чувствовала, как кровь с бешеной скоростью бежит по венам. В каком-то смысле я была рада, что все происходит именно так, что наш обман и обман Джеймса раскроются одновременно. Я только жалела, что мамы не было рядом.

В планах было вести себя смело и дерзко. Не произносить ни слова, просто стоять рядом с сестрой, одетой в такой же меховой жакет, и тогда картина все скажет сама за себя. Может быть, слова станут комом у отца в горле и он задохнется. Я так разъярилась, что даже не понимала, насколько была напугана, однако тело все знало, и когда дверь «Линкольна» открылась, голова повернулась в сторону помимо воли.

Послышался возглас Шорисс:

– Мама! Ты ее нашла?

Я посмотрела на нее: сестра хлопала в ладоши, будто тюлень.

Мама Шорисс, Лаверн, была совершенно не похожа на мою: вся круглая, как и дочка, и вид неряшливый – работники индустрии красоты часто так выглядят в свой выходной. Волосы, покрашенные в рыжий цвет, были стянуты на затылке обычной резинкой. Футболка, которая, наверное, когда-то была черной, была заправлена в нечто вроде симпатичных атласных штанов от пижамы. Лаверн помахала над головой оранжевой папкой. Мне она показалась расслабленной, даже глуповатой. Женщина явно не продумывала все свои действия наперед.

– Ты про эту папку? – переспросила она. – Зачем она тебе? Я собиралась отвезти ее на блошиный рынок и продать.

– Мама, – сказала Шорисс, – ты меня смущаешь.

А потом слегка повернула голову в мою сторону.

– Привет, – поздоровалась Лаверн. – Красивая у тебя шубка. Вы, девочки, прямо одинаковые.

Я кивнула. Лаверн не была красивой и эффектной, как моя мама, но при этом казалась более заботливой. Ее руки были созданы, чтобы делать бутерброды. Нет, моя мама, конечно, тоже обо мне заботилась: каждый вечер вплоть до пятого класса выкладывала для меня одежду на утро, но у нее всегда был такой вид, будто она занимается не своим делом. Всегда оставалось чувство, словно мама делает одолжение. Лаверн была из тех матерей, которым не обязательно говорить спасибо.

– Мне ее отец подарил, – сказала я.

– Мне тоже, – подхватила Шорисс. Она провела рукой по моему рукаву. Щелкнул разряд статического электричества.

Отстранившись от сестры, я заявила:

– Выиграл в покер.

Эту фразу я сказала, обращаясь к Лаверн, и прозвучала она как вопрос.

У той слегка обвисла челюсть:

– Как ты сказала?

Я промолчала, потому что знала: женщина прекрасно все слышала. Было ясно, что мои слова и для нее кое-что значили. Лицо ее сморщилось, и она уже не казалась такой круглой и довольной жизнью. Мне она всегда напоминала только что накормленного младенца: напившегося молока и умиротворенного.

Лаверн сказала дочери:

– Ну ладно, детка. Ни пуха ни пера. Мне надо бежать по делам.

Шорисс бросила:

– Хорошо, спасибо, – и направилась к зданию.

Я стояла на ступенях, пока Лаверн не села обратно в «Линкольн». Я не видела ее лица за тонированным стеклом, но могла представить, как она смотрит на меня и мой жакет. Женщина знала, что это важный момент: я поняла это по тому, как она сжала губы, садясь в машину. И отвернулась: пока что не хотелось, чтобы она запомнила мое лицо. Это было только начало. Некоторые события неизбежны.

Только дураки думают иначе.

4

Широкий жест

Мама дважды в своей жизни делала мужчине предложение. Первый раз Клэренсу, сыну хозяина похоронного бюро. На Вечере белого танца в 1966 году Клэренс пригласил ее поехать с ним в отель «Паскаль».

– Если его любит сам Мартин Лютер Кинг, то и для нас не зазорно там побывать, – сказал он и засмеялся, что маме не особенно понравилось.

Все знали: и доктор Кинг, и Энди Янг, и весь Колледж Морхаус частенько захаживали в ресторан при отеле «Паскаль», славившийся своей легендарной жареной курицей. Но Клэренс говорил о том, что происходит наверху, в узких номерах, за плотными шторами.

– Это шутка, Гвен, – сказал Клэренс.

– Дай мне подумать, – колебалась она.

– Мы с тобой всерьез встречаемся уже два года, – уговаривал тот.

– Знаю.

– И сегодня особый вечер.

Мама посмотрела на него, такого красивого в синем костюме, всегда синем, никогда – черном. Черный костюм предназначался для работы, когда Клэренс маячил за плечом отца, обучаясь работе начальника похоронного бюро. В журнале мамино бледно-желтое платье с рукавами-фонариками и завышенной талией казалось элегантным. Готовое же не особенно нравилось, но она столько времени потратила на чертеж на кальке и обработку петель, что не могла его выбросить всего лишь из-за сборок на вороте и неудачного кроя.

Мама отвела взгляд и заметила красную гвоздику на сиденье рядом с Клэренсом.

– Ты потерял бутоньерку.

Она взяла гвоздику, вытащила шпильку из отворота его пиджака и принялась деловито прикреплять цветок на место. По радио Смоки Робинсон [10] жаловался, что «лучше вообще не пробовать меда, чем попробовать всего каплю».

Клэренс схватил маму за запястье – не слишком сильно, без угрозы, но крепко.

– Я уже оплатил номер.

– Оплатил?

– Я хотел побыть с тобой наедине в каком-нибудь приятном местечке.

Мама проговорила:

– Сегодня вообще-то Вечер белого танца. Ты берешь на себя слишком большую инициативу.

– В этот вечер девушки приглашают парней на свидание, но это не значит, что парни должны сидеть без дела.

Он улыбнулся. Зубы были ровные и белые, как мраморные надгробия.

– Хорошо, тогда позволь я приглашу своего кавалера, – сказала мама. – Давай помолвимся, а потом поедем в «Паскаль».

– Что-что?

– Ты возьмешь меня в жены?

Клэренс отпустил ее запястье, словно в буквальном смысле отказываясь от ее руки. Потер подбородок и мягкие волоски, которые начали на нем расти. Выглянул в окно. Мама начала нервничать, не перегнула ли палку. Она поставила на кон не только свои сердце и гордость. Отец работал на отца Клэренса, и мамины отношения с этим молодым человеком были выгодны для ее отца. И вообще, если не за Клэренса, то за кого выходить? В этом году она выпускалась из школы.

– Ты не хочешь быть со мной? – прошептала тогда мама.

Наконец парень ответил:

– Еще как хочу! Просто я немного иначе представлял себе нашу помолвку. Ну и ладно, давай помолвимся. Вот мы уже и помолвлены. Хорошо?

Мама кивнула и вся обмякла от облегчения.

Клэренс завел машину, и они поехали в «Паскаль».

И вот Клэренс остался в прошлом, и на маме снова было то же самое желтое платье, сшитое своими руками, и не потому, что начало ей нравиться, а потому что завышенная талия помогала скрыть изменения в фигуре. Она боялась признаться Джеймсу о задержке в четыре недели. Всем известно: такую новость сложнее всего сообщить мужчине, даже если он твой муж. А мой отец был чужим мужем. Все, что можно в этой ситуации сделать, – рассказать и позволить ему решить, остаться или уйти.

Мама была слишком напугана, чтобы произнести эти слова, поэтому написала признание на обрывке бумаги, как глухонемой попрошайка. Когда отец прочитал записку, заикание напало на него с такой силой, что не получалось даже начать разговор. Мама напомнила, как сильно он хотел ребенка. Лаверн спала с Джеймсом уже целых десять лет, но не могла дать то, чего он хотел больше всего на свете. А Гвен хватило всего пары месяцев. Этот ребенок задался целью родиться, ведь он был зачат, несмотря на все меры предосторожности. Мама сказала отцу, что я – это знак судьбы.

В конце концов Джеймс заявил:

– Ты родишь мне сына.

Он сидел на качелях на крыльце общежития и размышлял. Мама видела, как он переваривает новость, прокручивает все в голове. Так продолжалось какое-то время, а потом папа посмотрел на маму – не на лицо, а на живот, прямо на меня. Она говорит, что почувствовала легкий укол ревности. Джеймс думал только о том, что наконец станет отцом, обзаведется наследником. Давным-давно, когда он только женился на Лаверн, они ждали мальчика. Ребенок родился ногами вперед и не успел даже сделать первый вдох. Джеймс покачивался на качелях и думал, что вот его второй шанс.

Пока он упивался восторгом от того, что наконец станет папой, и твердил, как ему не терпится рассказать новость брату, мама задала главный вопрос. И произнесла его игривым тоном, будто приглашала выпить крем-соды.

– Джеймс, – сказала она, – давай поженимся. Сделай меня порядочной женщиной.

Всего мгновение назад он был весь в движении, но сейчас казалось, что кто-то накачал его бальзамирующей жидкостью. Наконец Джеймс пришел в себя и отчеканил:

– Я не брошу Лаверн.

Мама знала, что это не шутка, ведь он назвал жену по имени. Она вспомнила собственного отца. После разрыва с Клэренсом дедушка сказал: «Ты не лучше Флоры», – и мама сразу поняла, что их отношения закончены навсегда.

Когда Джеймс заявил, что не собирается уходить от Лаверн, мама попыталась сделать вид, будто он неправильно ее понял, будто она не предлагала сбежать вдвоем, жить вместе как нормальные люди и дать мне шанс на обычную жизнь.

– А я разве это предлагаю? Женись на мне тоже. Давай поедем в Бирмингем, поженимся в Алабаме.

Конечно, она знала, что такой брак все равно незаконен, но это лучше, чем ничего. Даже подобный фиктивный брак спас бы меня от положения внебрачного ребенка. Больше она ничего не хотела. Мама говорит, это Уилли-Мэй подсказала ей вынудить Джеймса жениться, превратить его в двоеженца, преступника, и тогда у нее будет козырь в рукаве. Но когда мама делала это предложение, то действовала не из коварства. Она думала о любви и обо мне.

Джеймс рассматривал ее фигуру, от шеи и ниже, пытаясь что-то сказать. В тот момент заикание мучило его как никогда сильно. Ноги у него задергались, будто в припадке, а потом он все-таки выдавил:

– Хоть раз в жизни я хочу жениться не по залету.

Мама рассмеялась. Не смогла сдержаться. После всего, что между ними было, Джеймс показал себя капризным, будто девушка, которой сказали, что свадьбу нельзя назначить на июнь. Мама заметила:

– Ну, тогда не спи с женщиной, если ты на ней не женат.

Они разговаривали на обрешеченном крыльце общежития. Надо было отвести Джеймса в более уединенное место, но куда?

Когда он ушел, остальные девушки смотрели из окон ему вслед. Мама видела, как соседки приподнимали уголки штор и подглядывали в щелку.

Она говорит, это было похоже на пощечину, но я ее не поправляю. Когда тебя бросают, ощущение не похоже на резкую, как ожог, пощечину, которая тут же проходит. Это больше похоже на удар в живот, который оставляет синяк на коже и выгоняет из тела драгоценный воздух.

После отъезда отца Уилли-Мэй вышла на крыльцо и села на качели рядом с мамой, которая полностью осознавала собственное невыгодное положение: беременная и незамужняя. И как несправедлива жизнь, что именно ей достаются все шишки. Джеймс, несомненно, вернулся в свой двухэтажный дом с тяжелым сердцем. Мой отец не изверг, но все-таки у него был дом и жена, которая накрывала для него на стол.

Бывшая свекровь мамы в качестве свадебного подарка презентовала ей коробку писчей бумаги. Это была роскошная хлопковая бумага с оттиском новых маминых инициалов в виде монограммы. Подарок нес в себе двойной смысл, и мама тут же его поняла. Монограмма означала искреннее приглашение стать членом новой семьи: Гвен теперь принадлежала к семье Ярборо (после развода она вернула бриллиант с пятидесятилетней историей, но оставила фамилию). Кроме того, белоснежная бумага в картонной коробке означала, что, будучи Ярборо, мама занимает более высокое положение в обществе, а женщины ее статуса должны писать благодарственные письма. Мама уже знала об этом, потому что в школе ей хорошо давались уроки домоводства (где, кроме прочего, научили за ужином в гостях определять стоимость фарфорового сервиза).

Она написала письма благодарности за свадебные подарки: дорогое постельное белье, посеребренные ложки, литые сковородки, которыми она едва успела попользоваться в течение непродолжительного брака. Но для благодарственных писем не стала использовать бумагу «Крэйн» с монограммой, а вместо этого взбунтовалась и купила в «Вулворте» бумагу с цветочным орнаментом. Те нетронутые листы с монограммой приехали в ее новую жизнь на Эшби-стрит.

В своей комнате, оставшись одна, она достала коробку с бумагой с полки в кладовке.

Дедушка жил всего в семи километрах от Эшби-стрит, на Эджвуд-авеню, под пристальным наблюдением добровольных служительниц церкви. Они жалели старика, ведь сначала его бросила Флора, а потом, после того, как он полжизни отдал дочери, оказалось, что и Гвен ничуть не лучше своей бесстыжей мамаши.

Когда к началу месяца мама не получила ответа от отца, то подумала, что эти женщины уничтожили ее письмо. Всю жизнь она чувствовала неловкость в обществе этих суррогатных мачех, добропорядочных и совершенно не умеющих любить. В возрасте двенадцати лет она обвинила их, что те не передают ей письма и поздравительные телеграммы от Флоры. Естественно, служительницы церкви все отрицали, и в конце концов девочка поняла, что мать просто бросила ее. Эти женщины были строгие, но не жестокие.

Хотя письмо, которое мама написала на бумаге с монограммой, было настолько короткое, что поместилось бы на открытке, ей пришлось переписывать его четыре раза (листы, которые она испортила фальстартами, до сих пор лежат в той же коробке вместе с чистыми).

«Дорогой папа!

У меня будет ребенок, и я хочу вернуться домой. С любовью,

Гвендолен Б. Ярборо».

Наконец, через девять дней, пришел ответ. Конверт маме передала домовладелица. Она и сама служила в церкви Мон-Морайя дьяконицей. Хозяйка была не лишена сострадания, но по лицу читалось, что она не потерпит незамужних беременных женщин в своем общежитии. Мама могла оставаться в комнате, пока ее беременность незаметна. То же самое касалось и работы.

«Надеюсь, это письмо от того, кто решил поступить как честный человек», – сказала домовладелица.

Дедушка написал ответ на разлинованном листке, вырванном из блокнота, с липким верхним краем. Ответ был без обращения и без подписи.

«Это не твой дом. Твой дом там, где ты сейчас живешь».

Когда Джеймс все-таки вернулся, мама была другим человеком. Изменилось не только ее тело, которое раздулось из-за растущей внутри меня. Сама душа стала распухшей и хрупкой. Через пару недель придется съехать из общежития. Уилли-Мэй отдала маме все сбережения – завернутые в кульки монеты и сложенные пополам купюры. Деньги зарабатывались упорным трудом, и это было понятно даже по запаху. Мама скопила очень мало, потому что большую часть тратила в «Дэвидсонс»: открывала конверт с зарплатой прямо в магазине и оплачивала товары, которые отложила для себя. Она представляла, что окажется на улице, не имея даже чемодана, чтобы сложить купленные там красивые платья.

Когда Джеймс нажал кнопку звонка, Уилли-Мэй провела его наверх. Это было против правил, но маму все равно собирались выселять. Она лежала в постели, так и не переодевшись после работы. Только обувь сняла. Если бы Уилли-Мэй не приходила к ней каждый вечер в девять и не заставляла надеть ночнушку, мама и спала бы прямо так. Все эти красивые платья, трещащие по швам в области талии…

Он вошел в комнату вслед за Уилли-Мэй, держа фуражку в руке, будто пришел проститься с покойником. Один только Бог знает, что Уилли-Мэй сказала ему по пути от входной двери до маленькой комнатки. Выглядел Джеймс так, словно кто-то завел его за дровяной сарай и крепко поколотил.

А позади шел Роли в точно такой же форме. В этот момент мама впервые увидела его и на секунду подумала, что он белый, поразившись, в какой попала переплет.

– Это Роли, – сказал Джеймс. – Мы вместе росли.

Присмотревшись, стало понятно, что мужчина все же цветной. И еще она видела, что Роли хороший человек. Добрый. Даже, если честно, мягкосердечный. На секунду, лежа в постели в своем сером шерстяном платье и в колготках, она взглянула на него и пожалела, что познакомилась не с ним, а с Джеймсом.

Тот же опустился на колени возле кровати. Деньги лежали в коробке из-под сигар, зажатые между мамой и стеной. Запах духов Уилли-Мэй, «Чарли», смешивался с запахом ирисок, таявших во рту Роли. От Джеймса пахло чистой хлопковой рубашкой, кремом после бритья и ментоловыми сигаретами. А еще в комнате витал запах маминого пота. Точно так же пахли деньги в коробке от сигар.

– Гвен, – начал он, – послушай. Я кое-что придумал.

Мама ничего не ответила и отвернулась к стене, сжавшись вокруг коробки с деньгами.

– Гвен, – продолжал Джеймс, – я пытаюсь поступить правильно. П-п-повернись и посмотри на меня.

Она не повернулась, желая услышать то, что он собирался сказать, и при этом не волноваться из-за выражения своего лица.

– Роли, – позвал Джеймс, – подойди.

Тот придвинулся к кровати, сложился, худой и длинный, и встал на колени рядом с другом.

Запах ирисок заставил маму повернуться. Она представила обоих мальчишками, шкодливыми, неразлучными и иногда напуганными. Гвен тогда этого не знала, но моя бабушка, мисс Банни, относилась к мальчикам, словно они единое целое: и лупила, и хвалила сразу обоих, независимо от того, который напортачил или отличился.

– Уилли-Мэй, – позвала мама. Ей хотелось поддержки. Связь между мужчинами была словно живое существо, словно пятый человек в этой маленькой комнате.

– Я пойду вниз, – сказала Уилли-Мэй. – Буду следить, чтобы не пришла хозяйка. Думаю, вы не хотите, чтобы она вас застукала.

– Это неважно, – возразила Гвен. – Не уходи.

Но та все равно ушла.

После этого маме показалось, что в комнате полно мужчин.

– Можешь сесть? – спросил Джеймс.

Мама оперлась о подушки и выжидательно посмотрела на них.

– Рад с вами познакомиться, – сказал Роли. – Я слышал о вас много хорошего.

Мама не знала, что на это ответить, поэтому просто кивнула.

Джеймс повторил:

– Мы кое-что придумали. М-м-мы… – он посмотрел на друга и ткнул его в бок.

Роли продолжил фразу:

– Мы продали «Линкольн» и выручили за него хорошую сумму. Вот чек на ваше имя. Он с моего счета, но это деньги от Джеймса. Пришлось так сделать из-за отчетности, понимаете. Мы о вас позаботимся.

О ней позаботятся! На мгновение мама представила себя кем-то вроде своей бывшей свекрови, чьей единственной задачей было красиво выглядеть и грамотно говорить. Когда о тебе заботятся, значит, у тебя никогда не будет недостатка в любви и деньгах. Будто Джеймс и Роли предлагали шанс стать не Гвендолен Ярборо, а совершенно другим человеком.

Мама посмотрела на Джеймса, тот кивнул.

– М-м-мы хотим поступить по совести.

Роли протянул чек. Бумага была простая, зеленоватая, цвета морской пены – такой бланк выдают бесплатно, когда открываешь счет. Ее имя было аккуратно напечатано в верхней строчке, внизу стояла угловатая, но не вычурная подпись Роли. Строка «Назначение» оставалась пустой.

Когда мама рассказывала эту историю, воспоминание было несвежим, как мясо, которое слишком долго держали в холодильнике. Она не могла вспомнить волнения, которое наверняка почувствовала из-за того, что так быстро получила ответ на свои молитвы и что воля Божья исполнилась не таинственным образом, а самым простым и прямым. Эту историю мама рассказала мне в 1986 году и добавила: «Будь осторожнее в своих желаниях». Сейчас вспоминается и табачный запах папиного дыхания, и резкий вкус его поцелуя. Помнит, что колени Роли хрустнули, когда тот поднимался. Она знала, как впоследствии сложилась ее судьба, и хотела уверить меня, что уже тогда предчувствие было дурное. Но я понимала – это ложь. Я завидовала, что в ее жизни был такой момент. Какая девушка не мечтает о спасении и не хочет широких жестов?

В роддоме подпись на свидетельстве о рождении поставил Роли, чтобы спасти меня от позора и по документам я не была безотцовщиной. Через четыре месяца после этого мама, папа, Роли и Уилли-Мэй поехали в Бирмингем (штат Алабама) и явились в окружной суд. Мама удивилась, как мало нужно, чтобы стать мужем и женой. Никто не спросил, не состоят ли они в браке с кем-то еще. Роли поставил подпись в графе «Свидетель», то же сделала Уилли-Мэй. Я была на этой церемонии, одетая в белую крестильную рубашечку. Кружевной шлейф ниспадал с рук Уилли-Мэй. У мамы на ночном столике стоит свадебная фотография в рамочке. Только представьте меня, такую маленькую и чистенькую, – живое доказательство, что союз этих двух людей священный и истинный.

5

Сны о сердце

К пятнадцати с половиной я стала видеть навязчивые сны о моем сердце. Оно снилось мне несколько раз в неделю. Иногда было в форме груши, покрытое синяками и скользкое в чаше грудной клетки. В другом сне было анатомически правдоподобным и мерно пульсировало. Только клапаны закрывались неплотно, и с каждым ударом густая кровь вытекала наружу. То были кошмары, но другие сны о сердце были яркие, как лето. В одном из них оно было бархатно-красным тортом, который мама подавала на красивейших отполированных серебряных тарелках. Другой был ни веселый, ни грустный: сердце было бокалом для вина, который я обернула салфеткой и раздавила каблуком быстро и милосердно.

Я встречалась с Маркусом МакКриди, который стал тайным центром моего мира. Ему исполнилось восемнадцать, и по-хорошему то, что мы делали, было противозаконно. Я посмотрела в словаре слово «растление», но ничего полезного не нашла. Он меня звал «малолетка», и губы его были сладкие от ликерного виски и имбирного эля. «И кто вообще установил возраст согласия?» – спрашивала я, понимая, что ответ узнать невозможно, да и бесполезно. Если я чему и научилась у родителей, так это тому, что законодатели ничего не понимают в отношениях между мужчинами и женщинами.

Мне казалось, что в Маркусе нельзя было что-то не любить: красивый, иногда немножко задиристый, но я знала, что это лишь напоказ, позерство. Бандитская походка, высокомерно поднятый подбородок – все это должно было спрятать его неловкость из-за того, что он на год старше одноклассников. Маркус пошел в школу на год позже остальных, потому что в детстве переболел коклюшем, к тому же его день рождения приходился на начало школьного года. Поэтому он был немного старше, но ничуть не глупее. Просто родился в неудачное время, а такое может случиться с кем угодно.

Семья МакКриди была хорошая. Его мама вела музыку у начальных классов, папа был бухгалтером и занимался налогообложением. Маркус-старший проверял бухгалтерию моего отца. Я узнала это совершенно случайно, и вся затрепетала от близости к настоящей жизни Джеймса. Когда родители Маркуса устроили церемонию, на которой повторно принесли друг другу брачные клятвы в Центре искусств «Калланвольде», отец был у них водителем и сделал скидку. Маркус-старший зовет его Джимом.

Мы все делали тайком. Когда я проходила мимо него по школьному коридору, он отводил взгляд. Через месяц я научилась первой смотреть в сторону. Ему не хотелось меня обидеть, просто за год до этого, учась в частной Вудвордской академии, он крупно вляпался, так что ему нельзя было встречаться с девчонками младше себя. Я легко вжилась в роль непризнанной подружки. Когда ты и так ведешь тайную жизнь, спрятать внутри тайны еще одну не составляет труда. Я даже изменила внешность, чтобы усилить эффект вдвойне двойной жизни: начала укладывать волосы в два пучка над ушами на манер принцессы Леи и перестала пользоваться подводкой для глаз. Потом попросила маму купить черно-белые ботинки вроде тех, что носила Оливия Ньютон-Джон в фильме «Бриолин», но их сняли с производства. Пришлось обойтись своими мокасинами. Я надевала под них белые носки и восхищалась своими целомудренными голенями.

– Что с тобой случилось? – спросила мама. – Ничего нет плохого в том, чтобы немного накраситься и приодеться. Или у тебя просто такой период?

Она взяла меня за плечи и попыталась прочитать ответы на лице. У нас была договоренность рассказывать друг другу все. Мама коснулась моего лба, потом ушей.

– Где сережки?

– В шкатулке с украшениями, – ответила я.

– Ты перестала их носить, – грустно заметила мама.

Но это не так: я надевала их на свидания с Маркусом.

* * *

Было бы несправедливо утверждать, что из-за него я сильно изменилась, будто он взял милую тихую девочку, которая хотела стать педиатром, когда вырастет, и превратил в оторву. Я знала, что шептали некоторые за моей спиной, но от этого наговоры не стали правдой. Скорее Маркус показал мне новые возможности. Я познакомилась с ним (где бы вы думали?) в универмаге «Крогер». Мы с мамой пришли закупиться консервами: синоптики предсказали, что толщина снежного покрова составит до десяти сантиметров, и весь город был в панике. Мама поздно пришла с работы, и мы помчались в магазин посмотреть, осталась ли там хоть какая-то еда. Она хватала с полок последние банки с супом, а меня отправила добыть ветчину со специями. Магазин кишел напуганными покупателями, сгребавшими все продукты длительного хранения, даже маринованные устрицы. Ветчину всю разобрали, но в самом дальнем углу полки нашлось несколько покрытых вмятинами жестянок с венскими сосисками.

Я бережно прижала банки к груди и вдруг почувствовала, как кто-то потянул меня за петли джинсов. Обернувшись, увидела Маркуса. Я узнала его. Невозможно было учиться в школе имени Мэйса и не знать, кто такой Маркус МакКриди III.

Все еще держа меня за талию, он наклонился, положил свой подбородок телеведущего мне на плечо. Его дыхание пахло апельсиновой цедрой и чем-то пряным вроде гвоздики.

– Привет, красавица. Если бы ты не была малолеткой, я бы попросил тебя дать мне шанс.

Рука скользнула от моего пояса вверх по спине. Я замерла и позволила ему запустить другую руку в волосы.

– Ты такая симпатичная. И классная. Фигуристая.

Я представила, что мое сердце – это крошечный звенящий колокольчик на кошачьем ошейнике.

Я скрестила ноги и стиснула колени, хотя знала, что именно так девчонки симулируют плохое самочувствие, когда не хотят идти на физкультуру. Я напрягла ноги, чтобы не упасть. Вот оно какое, вожделение, чистое и неукрощенное. Это слово я узнала из женских романов Джудит Кранц, но все равно дрянные книжонки в мягкой обложке не подготовили меня к тому, что во мне пробудит прикосновение пальцев Маркуса к коже головы и аромат его дыхания. Я склонила голову навстречу ласке, и он произнес:

– А тебе ведь нравится.

Внезапно парень отпустил меня и более бодрым тоном выпалил:

– Здравствуйте, миссис Грант.

Я обернулась и увидела светлокожую леди с тележкой, с горкой набитой покупками.

– Здравствуй, Маркус.

Я моргнула, будто кто-то только что включил яркий свет. Опустила глаза. Мне было стыдно смотреть в лицо толпящимся вокруг покупателям, которые видели бог знает что.

– Дай мне свой номер, – потребовал Маркус. – Меня могут посадить, но мне все равно. Черт, девочка, ты такая красивая.

У меня не было бумаги, но в сумочке (подделке под «Луи Виттон») лежала ручка. Он оторвал от жестянки с тунцом клочок этикетки, и я написала свой номер крошечными, но разборчивыми цифрами. Маркус сложил обрывок в несколько раз, так что клочок стал похож на комочек бумаги, которым стреляют через трубочку мальчишки, и запихнул в карман. Я стояла без движения, чувствуя, как под тонкой пленочкой кожи все тело расширяется и сжимается. Так и стояла, пока мама не подошла вместе с тележкой.

– Вот ты где.

Я отдала венские сосиски и наконец расслабила колени. Улыбнулась как ни в чем не бывало, словно осталась все той же девочкой, что и десять минут назад. Но на самом деле стала другой: пламенеющей и посвященной.

6

Задумайся

Благодаря знакомству с Маркусом я нашла лучшую подругу. Рональду Харрис. Она часто бывала на вечеринках у него дома, не потому что была в его компании, а потому что Маркус всегда искал девушек, чтобы разбавить мужское общество. Рональда жила с ним по соседству, и, как и у меня, у нее не было нужды беречь репутацию. Иногда на вечеринках Маркус называл меня своей девушкой и целовал на глазах у всех. Я сидела у него на коленях и пила из его чашки. А иногда он тайком подмигивал и улыбался мне поверх голов гостей.

Когда у него не было времени на разговоры, я тусовалась с Рональдой. Она недавно переехала в Атланту и настолько отличалась от остальных, словно прилетела из-за границы учиться по обмену. Подруга пыталась выпрямить волосы самостоятельно с помощью специального средства, а в результате практически облысела, и поэтому носила огромные серьги и пользовалась тенями для век с блестками, чтобы ее не принимали за парня. К тому же у Рональды был занятный говор, который выражался не в особом произношении слов, а в том, как она соединяла их в предложения. Чтобы подчеркнуть свою мысль, подруга повторяла слово трижды: «Этот экзамен был сложный, сложный, сложный». Она говорила «не укупишь», словно приехала из Луизианы. Лицо было совершенно непримечательное, как буханка хлеба, однако она встречалась со взрослым мужчиной. Это был военный, который иногда заезжал за Рональдой на люксовом темно-синем «Катласс Суприм». Несколько раз он подвозил и меня. Я сидела на заднем сиденье и смотрела на глянцевую желтую ткань, покрывавшую потолок и крепившуюся с помощью украшенных перьями защепок. Я думала, что Рональда потрясающая, а Маркус считал ее странной и называл «деревня» и «гетто».

Она сказала, что «гетто» еще переживет, но «деревня» – это слишком.

– Как он может говорить, что я деревня, когда сам из Джорджии?

Рональда переехала из Индианаполиса, из настоящего большого города куда севернее Атланты.

– Настолько севернее, что мы не впадаем в панику из-за мелкого снежка. Маркус и его компашка, может, и мажоры, но это они деревня. Деревенские мажоры.

Рональда мне все объяснила, когда я пришла к ней домой помочь с математикой. В ее прежней школе старшеклассников разделяли на два потока: в первом ребята готовились к поступлению в вузы, во втором учились все остальные. Рональда застряла во втором, и поэтому ей не хватало знаний для учебы в школе имени Мэйса. Она почти полгода пыталась заниматься самостоятельно: усердно зубрила и внимательно слушала учителей на уроках. Остальные обменивались записочками и составляли примерный список подружек невесты (свадьбы должны были состояться после нашего совершеннолетия и непременно в июне). За неделю до зимних экзаменов Рональда даже обернулась и сделала замечание однокласснику, который громко шуршал, разворачивая сливочный леденец. Но все же тригонометрия ей давалась тяжело, потому что прежде она проходила лишь общий курс алгебры. Ее папе пришлось задействовать связи, чтобы дочку приняли в спецшколу с математическим и научным уклоном, так что Рональда ужасно боялась завалить экзамены и отправиться назад, в Индианаполис.

Я вызвалась помочь не только потому, что эта девчонка мне нравилась (кстати, очень). Даже в начале года новички вызывают большой интерес, но вот если человека переводят к вам в класс через два месяца после начала занятий, то, очевидно, причиной тому служит какая-то сложная история. А лучше всего чует сложную историю тот, у кого и своя непростая.

Дом, где теперь жила Рональда, был большой, почти такой же, как у Маркуса, но у семьи МакКриди был гараж, а у отца подруги только навес для машины. И все же это был хороший дом с четырьмя спальнями и двумя ванными.

– Мне нравится заниматься в столовой, – сказала Рональда и положила тетрадь на дымчатое стекло овального стола, установленного на черном возвышении. – Только аккуратно. Мачеха бесится, бесится, бесится, если поцарапаешь его.

Мы занимались около двух часов. Рональда достаточно быстро схватывала, но все равно пока отставала. Мы разбирались с синусами, косинусами и тангенсами, а наши одноклассники уже решали сложные уравнения с ними. В конце занятия я сделала домашку и дала ей списать. Почерк у Рональды был нервный.

– Во сколько тебе надо быть дома? – спросила она.

– Все равно, – ответила я, – главное до семи, до того, как мама вернется с работы.

– Хочешь посмотреть подвал?

Я последовала за ней по ступенькам в стиральную комнату – и замерла, восхитившись такой роскоши. Нам с мамой приходилось относить грязную одежду в прачечную самообслуживания и полтора часа ждать, пока машинки с прорезями для монет прокрутят белье. Джеймс сказал, что может помочь купить комплект из стиралки и сушилки, которые ставятся одна на другую, но в нашей квартире не было вытяжки для сушилки.

Отделанный темной плиткой подвал был шириной во весь дом, но с иной атмосферой. Верхняя часть явно была территорией мачехи: полная солнечного света и сияющая хрусталем и зеркалами. Бледно-голубые фарфоровые блюда выстроились рядом с кобальтово-синими бокалами. А вот подвал казался явно мужским пространством, снабженным столом для пинг-понга, мини-баром и кабельным телевидением. Воздух здесь был прохладный и влажный, как дождевые черви. В нем витал еле различимый запах благовоний с клубничной ноткой.

Рональда включила электрокамин, который занимал большую часть дальней стены, рядом с аудиосистемой. Он был выкрашен в зеленый цвет и по виду очень напоминал настоящий. Тот загудел, пластиковые поленья засветились оранжевым.

– Здорово, правда? – сказала Рональда.

– Ага, – согласилась я.

– Дай-ка вылью воду из осушителя воздуха. Это одна из моих домашних обязанностей.

Она подошла к прибору, по виду напоминавшему небольшой металлический шкафчик, вытащила оттуда поддон с водой и вылила в стиральную машину.

– Папа часто проводит здесь время, – сказала одноклассница.

Все в этом помещении говорило, насколько мистер Харрис гордится тем, что он черный. На стенах висели графические портреты людей, изображения которых я видела в школе во время Недели черной истории: Малкольма Икса [11], У. Э. Б. Дюбуа [12] и других известных афроамериканцев. Кажется, кто-то из них изобрел светофор. Среди картин был еще портрет новорожденного младенца – младшего брата Рональды по имени Нкрума. На другой стене расположилось изображение бейсболиста Хэнка Аарона в тот момент, когда он выбил свой 735-й хоум-ран. Единственная женщина в этой галерее была полуголая. Я все таращилась на постер, пытаясь определить, красивая она или нет. Ее темнокожее тело лоснилось от масла. Между заостренных грудей пролегал кожаный ремень, усаженный патронами. Шапка густых курчавых волос тоже украшалась ими, и еще больше висело вокруг бедер, скрывая пах.

Этот образ поставил меня в тупик. Она была обнажена, а значит, наверное, считалась сексуальной, но я никогда не видела на постере настолько темнокожей девушки с такой шапкой курчавых волос. Я была чем-то средним между девушкой с плаката и любимой актрисой Маркуса, Джейн Кеннеди [13]. Мои роскошные локоны были похожи на ее, но кожа – как у эротической фантазии папы Рональды, цвета черненой латуни. Внизу постера, прямо под высокими, до колена, кожаными сапогами девушки была подпись: «Задумайся».

Я показала на постер:

– Не понимаю. О чем?

– Все мужчины любят рассматривать картинки с голыми девками, – ответила Рональда. – Ты бы видела, сколько таких картинок у моего парня, Джерома.

Я кивнула, будто все поняла, но этот постер вызвал у меня внутри ощущение какой-то блуждающей тоски. Интересно, а как Джеймс украшает свое пространство? Он не поддерживал движение «Назад в Африку», так что я знала: он не станет смотреть на голых девушек с пушистым шариком волос. Может, в его эротических фантазиях женщины лежат в соблазнительных позах на капоте лимузина. Может, сидят в салоне машины, уложив грудь на рулевое колесо, а из одежды на них – только фуражка водителя, из-под которой ниспадают тяжелые пряди длинных блестящих волос. И задумалась.

– Хочешь, покажу тебе дом?

Я снова кивнула.

– Это папин кабинет.

Она открыла дверь и завела меня в маленькую комнатку, набитую книгами и увешанную портретами черных мужчин с серьезными лицами. Рональда показала на темнокожего мужчину с высоким лбом.

– Это Кваме Нкрума [14], в честь которого назвали моего брата.

– А кто он?

– Президент какой-то африканской страны. Папа обожает Африку. Особенно тамошних президентов, – подруга села в кожаное рабочее кресло и покрутилась на нем. – Африка, Африка, Африка.

– А мама? Я имею в виду настоящая. Она тоже болеет Африкой?

Один уголок рта Рональды изогнулся вверх. Прежде чем ответить, она причмокнула.

– Мама умерла. Я не хочу о ней говорить.

– Прости, – ответила я, хотя в голосе Рональды не было грусти. Скорее злость из-за того, что поднялась эта тема. – Может, посмотрим еще что-нибудь? – предложила я.

Одноклассница открыла другую дверь. За ней была комнатка размером с кабинет отца, только почти пустая. Здесь стояли книжные шкафы, но книги были только на одной полке. Имелся и письменный стол, но не заваленный бумагами. В углу стоял ленточный вибромассажер. У мамы тоже такой был. Включаешь его, и он растрясает жир с боков.

– Это кабинет мачехи, – пояснила Рональда. – Можем тусить здесь.

– Как ты ее называешь?

– Мачеху?

– Ага.

– Жослин. Она сюда вообще не заходит.

Подруга открыла один из ящиков стола. Там было восемь бутылок коктейля из вина и клубничного сока с газированной водой.

– Моя заначка. Хочешь?

Она подала мне бутылку, я открутила крышку и отдала напиток ей. Рональда протянула другую. Мы выпили коктейли настолько быстро, насколько позволяли пузырьки. На вкус они были сладкие, но в то же время напоминали лекарство. Мы открыли по третьей бутылке и продолжили пить, уже маленькими глоточками, как благовоспитанные леди.

– Как круто, – сказала Рональда.

– Точно.

Мы сидели на деревянном рабочем столе, потому что в кабинете не было даже стула. Запах наших духов спорил с запахом выпивки и тел. Уединенность маленькой комнатки приводила меня в трепет.

Рональда спросила:

– Можно потрогать твои волосы?

Я кивнула. Она мягко погладила пряди, прикрывавшие мои лопатки. Прикосновение было легким, будто она боялась, что может повредить мою шевелюру.

У Рональды волосы наконец-то начали отрастать, уже настолько, что их можно было выпрямить и накрутить на бигуди. Пока что в хвостик собрать не получалось, но, по крайней мере, ее перестали называть лысой.

– У тебя такие красивые волосы, – вздохнула Рональда.

– Они мне достались от мамы. Я ее копия, – мне не хотелось казаться самовлюбленной.

– Я тоже. Мы похожи, как два плевка.

– У тебя есть фотография?

Рональда покачала головой.

– Я ничего с собой не привезла. Я приехала сюда с одним бумажным пакетом, а в нем лишь смена одежды и упаковка тампонов. Но смотришь на мое лицо и видишь мамино. Только я, в отличие от нее, хороший человек.

Я не стала допытываться, правда, хотелось узнать побольше. Маркус мне кое-что рассказывал. Его мама дружила с мачехой Рональды. Та говорила, что в Индиане девочка жила как дикарка. Никакого присмотра. Вообще.

– Расскажи, какая у тебя мама, – попросила подруга.

Я не знала, что ответить. Ее так сложно описать. Сейчас она была на работе: мерила пациентам давление, слушала их сердцебиение. Через пару часов придет домой и будет готовить ужин, в точности как обычные матери. Я чуть не сказала Рональде, что она супергерой, у которого есть тайная ипостась, но это была бы неправда. Тайная личность мамы практически не отличалась от настоящей. Чтобы заметить, когда она перевоплощается, надо быть очень внимательной.

– Ее зовут Гвен.

Я выпила еще коктейля. В районе лба появилось какое-то напряжение, а ниже – приятная пустота.

– Ей нравится Маркус?

– Как ей может нравиться человек, о котором она даже не знает?

Я рассмеялась.

– Моей мачехе Джером не нравится. Говорит, он для меня слишком взрослый, только потому что военный. Я передам тебе, что она сказала, слово в слово: «Хотя физически ты уже созрела, твоему разуму требуется какое-то время, чтобы догнать тело». Я смотрела так, словно она сбрендила. А потом у нее хватило наглости сказать, что, когда мачеха выходила замуж за отца, то была девственницей. И главное, сказала с такой улыбочкой.

Я видела подобные. Их можно заметить на лицах девочек, которые рождены стать чьей-то женой. Эта улыбка девственницы сильно раздражает даже на лицах десятиклассниц, а на лицах взрослых и вовсе приводит в бешенство. Один из плюсов моей мамы в том, что она никогда не смотрела на меня свысока.

– А знаешь, какое у нее любимое слово? «Неприемлемо». Такое впечатление, будто единственное приемлемое занятие для меня – это нянчить ее сына.

– А она тебе платит?

– Ага, – сказала Рональда. – Я получаю деньги на карманные расходы. Но иногда не хочется, чтобы мне платили. Было бы здорово быть просто членом семьи. Но в то же время не хочу, чтобы этим пользовались. На следующей неделе она ведет племянниц на мюзикл «Виз». Вчера предложила пойти с ними. Сначала я согласилась, а потом она сказала, что надо купить еще один билет и, возможно, придется сидеть в одиночестве на балконе. Поэтому я ответила, что не хочу идти и вообще мне не нравятся пьесы. Хотя на самом деле я никогда не была в театре.

Она выглядела такой несчастной, что захотелось прикоснуться к ней, но я не знала, куда лучше положить ладонь. Так что в итоге погладила собственное плечо.

– Если хочешь посмотреть мюзикл, могу сходить с тобой.

– Да дело не в мюзикле, – призналась Рональда. – Я просто хочу, чтобы меня куда-нибудь пригласили.

– Мы иногда ходим с мамой куда-нибудь, – сказала я. – Но это так, ничего особенного.

Рональда посмотрела на меня, словно не верила, что совместный досуг мамы и дочки может быть «не особенным». Будто я заявила, что у меня есть деньги, но такие, на которые ничего нельзя купить.

– Честно, – сказала я.

Рональда снова запустила пальцы в мои волосы.

– А у тебя есть с собой расческа?

Я опустилась на плиточный пол перед Рональдой, между ее коленей, а она сидела на столе и водила расческой по моим волосам. Все важные люди в моей жизни хотели пощупать мои волосы. В первый же день в первом классе наша учительница отвела меня в комнату отдыха и расплела хвостики. Рональда спросила, не больно ли. Я пробормотала, что нет, и уткнулась лицом в ее бедро.

– Скажи мне то, что собиралась, – напомнила она. Щетинки расчески твердо и приятно давили на кожу. Я знала, что, скорее всего, она распрямляет мои кудри, но не просила остановиться. – Расскажи мне. Расскажи про маму.

Она словно выуживала правду из моей головы.

– Я незаконнорожденная.

– Добро пожаловать в мой клуб, – отозвалась Рональда.

– Нет, – сказала я, – здесь все еще хуже. Я – секрет.

– Ой, – проговорила Рональда. – Ты побочная дочь?

– Ага, – прошептала я.

– Это ничего, – заверила она. – Таких много.

Я шумно выдохнула – и даже не заметила, что задержала на минуту дыхание. Вот что значит настоящий друг: тот, кто знает всю правду о тебе и не винит за это. Я повернулась посмотреть на Рональду, но, если она и поняла, что произошло нечто значимое, на лице это не отразилось.

Я в свою очередь спросила:

– Твой папа был женат на мачехе, когда ты родилась?

Рональда покачала головой.

– Нет. Мама познакомилась с ним, когда оба жили в Индианаполисе. Она забеременела накануне его отъезда в университет Нотр-Дам.

– По крайней мере, он тебя признает. Иногда я думаю, что случилось бы со мной, если бы мама умерла? Интересно, папа взял бы меня к себе?

Рональда перестала меня расчесывать. Пол подо мной был холодный, но сквозь ткань джинсов подруги я чувствовала тепло ее тела. Хотелось выпить еще коктейль, но я не могла попросить, потому что вдруг забыла все слова.

– Не плачь, – утешала Рональда. – У меня тоже есть тайна. На самом деле мама жива. Но я всем говорю, что она умерла. Она жива, просто нерадивая мать.

Подруга произнесла эти два слова очень четко, словно вычитала из юридического документа.

– Директор школы сообщил о ней в органы опеки. Она оставила меня одну на две недели. Пока ее не было, я сломала ногу из-за того, что пыталась ходить на каблуках, и некому было приехать и забрать из школы. Директор сложил два и два, и не успела я опомниться, как за мной в Индианаполис примчался папа аж из Атланты и забрал жить к себе. Он ехал всю ночь, а тогда был сильный, сильный, сильный снег.

– А куда делась мама?

– Не знаю. Она забрала с собой даже расческу с подогревом. Я спросила, когда она вернется, и мама ответила: «Завтра». Но я знала, что это вранье, потому что вещи младшего брата тоже отправились в сумку.

Она любит этого мальчишку больше всего на свете. До его рождения мать только и делала, что бухала, бухала, бухала! Пила виски, даже когда была беременна мной. Повезло, что у меня нет косоглазия, слабоумия или еще чего. Но когда родился Кори, она влюбилась в него до отупения. Бросила пить, перестала пощечины раздавать. Даже пару раз в воскресенье варила какао. До рождения брата я думала, что мама просто не любит детей. Но когда тот родился и я увидела, как она вокруг него квохчет, то поняла: дело не в том, что она не любит детей, – просто не любит именно меня.

– Она тебя любит, – возразила я. – Она ведь твоя мама. Мамы всегда любят своих детей.

– Ну, может быть, и любит, – согласилась Рональда. – То есть в холодильнике была еда, а над головой была крыша. Но я никогда ей не нравилась. А младшего брата она прямо обожала, казалось, так бы и съела. Поэтому и прихватила его с собой.

– Это не так, – уверяла я. – Родители любят всех детей одинаково.

– А у тебя есть брат? – спросила Рональда.

Я сказала, что нет.

– Если у тебя есть брат, это хуже всего. Если у мамы появится сынок, она покажет, на какую любовь способна. И как только увидишь, никогда не сможешь свыкнуться. Тебе всю жизнь будет одиноко.

Я не нашлась, что ответить. Не знаю, как отреагировал бы отец на рождение в нашей семье мальчика. Но знала, что он всегда хотел сына. Когда у Лаверн на полтора месяца раньше срока начались роды, Джеймс был у нас. Роли примчался, и отец выбежал из-за стола, не доев кекс. Мама говорит, она встала на колени возле моей кроватки и принялась молиться, чтобы ребенок не оказался мальчиком. «Я просила Господа, чтобы он даровал им здоровую девочку. Она не смогла бы полностью завладеть его сердцем».

– У отца есть другой ребенок, тоже дочь, – сказала я. – От жены.

– И тебе о-го-го как повезло, – прокомментировала Рональда. – Скажи спасибо и молись, чтобы у них не появились еще дети. Иначе на собственном опыте узнаешь, через что пришлось пройти мне.

Я попыталась уверить себя, что она права и мне повезло. Но второстепенный ребенок – всегда второстепенный, независимо от причин.

Вместо этого я сказала:

– Давай еще выпьем.

Рональда вытащила из ящика последние бутылки, так что на нос пришлось по четыре. А вообще надо было остановиться полторы бутылки назад. Это стало понятно в тот момент, когда теплая газированная пена оказалась во рту. На нетвердых ногах мы вернулись из кабинета мачехи в зону отдыха. Рональда перебрала фонотеку отца и решила поставить Ричарда Прайора [15], просто чтобы послушать, как он ругается.

– Как себя чувствуешь?

Рональда растянулась на ковре перед искусственным камином.

– Тошнит.

– Только не говори никому, ладно? – попросила она. – Все, что касается моей матери, – это тайна.

– И ты про мою.

7

Если осмелишься

Мама зарабатывала на жизнь тяжелым трудом. В этом никто не виноват. Даже замужним женщинам приходится работать наравне с супругом, чтобы прокормить семью. Когда я была маленькой, она прошла несколько занятий, чтобы выучиться на туристического агента (думала, сможет работать из дома, по телефону), но в середине семидесятых бросила эти пустые мечты, пошла на вечерние курсы в Двухгодичный колледж Атланты и получила лицензию медсестры. По большей части ей везло с расписанием: с семи часов утра до трех часов дня, – но иногда приходилось работать с одиннадцати вечера до семи утра, а по праздникам даже в две смены. Иногда после ночи она приходила домой, когда я завтракала, ставила ноги в тазик с соленой водой и растирала шею там, где остались красные следы от зажавшего кожу стетоскопа.

Работа давала не только медицинскую страховку и покрытие услуг офтальмолога и стоматолога. Она каждый день общалась с врачами, выполняя обязанности, которые были ниже их достоинства, и расспрашивая об их дочерях. На какие занятия ходят, где покупают одежду, куда собираются поступать? Время от времени болтала с женами врачей, выпытывая ответы на более интимные вопросы, например насчет того, как они относятся к контрацепции и половому воспитанию в школе (проверяла нашу теорию, что богатые люди начинают давать дочерям оральные противозачаточные с двенадцати лет). Во время перерыва аккуратно записывала полученную информацию в небольшой блокнот, который хранила в шкафчике. В начале восьмидесятых ей посчастливилось в течение полутора месяцев работать с женщиной-врачом, у которой был жених, тоже врач. Та сказала, что своим успехом в жизни обязана колледжу Маунт-Холиок в штате Массачусетс. Мама сильно нажала на карандаш и подчеркнула название штата. В скобках написала: «брат Кеннеди и т. д.». Врач замужем за врачом! Мама сказала, что это «тройной выигрыш», хотя здесь только двое врачей.

Подобная информация стоила того, чтобы иногда поработать сверхурочно. Когда мы с Маркусом начали встречаться, она работала с восьми до четырех в кабинете педиатра, а потом ухаживала за пациентами в платном отделении с половины восьмого до полуночи. Такое расписание сделали на ноябрь, потому что на носу было Рождество. В 18:15, когда она отправлялась на вечернюю смену, свежая, красивая и вся в белом, я обещала, что весь вечер буду делать тренировочные задания для экзамена на выявление академических способностей на новом компьютере «Коммодор», который мама купила «на свои деньги». Мне не нравилось, когда она произносила эту фразу, словно девчонка хвастается, на что потратила деньги, полученные за работу нянькой. Мама имела в виду, что на этот подарок она скопила сама, без всякой помощи со стороны отца, и заплатила трудом, отекающими ногами и негнущимися пальцами. Я не пользовалась компьютером, но оценила ее подарок и заботу. Я не имела ничего против современных технологий или экзамена ЭВАС, просто могла видеться с Маркусом только тогда, когда мама была на работе поздним вечером, с половины восьмого до полуночи.

В один из таких вечеров мы собирались в «Эйкерс Милл» посмотреть киношку с парой его друзей. Я уделила особое внимание прическе и макияжу, потому что знала: он хочет мною похвастаться. Мне нравилось идти с ним под ручку так, чтобы все видели.

Я выглянула из окна спальни, надеясь увидеть двухдверный «Фольксваген Джетта», но вместо этого моему взору предстал «Линкольн» Джеймса, получше, поновее и вблизи выглядевший не черным, а темно-синим. В большом волнении я на цыпочках прокралась в гостиную и сквозь панорамное окно увидела, как Джеймс вышел из пассажирской двери. За рулем был Роли. За всю жизнь я помню всего несколько случаев, когда оказывалась дома наедине с отцом. Если мамы не было, он всегда брал с собой Роли, словно я чужая дочь и нужно четко показать, что все исключительно пристойно.

Они пошли по дорожке к подъезду. Дзинькнул звонок, и я знала, что нажал кнопку Роли, потому что Джеймсу нравилось открывать дверь своим ключом.

– Кто там? – пропела я.

– Это Роли. И Джеймс.

Я отвернула задвижку и сняла цепочку. Обрамленная дверным проемом, эта парочка была похожа на дуэт комиков. Отец был ниже, чем Роли, но выглядел крутым. Шляпа сидела набекрень, как носят в Детройте, так что я поняла, что они пропустили по бокальчику в «Карусели». Они выпили не так много, чтобы ноги заплетались, но достаточно, чтобы слегка расслабиться. У Роли, стоявшего позади, лицо зарумянилось. Стоило ему выпить, и он начинал испытывать любовь ко всем и каждому в радиусе пяти километров. А когда Джеймс закладывал за воротник, лишь сильнее погружался в то настроение, в котором взялся за бутылку. Я не знала, в каком расположении духа отец пришел в «Карусель», так что не могла угадать, что творилось в его голове, когда он покинул бар.

Я стояла на пороге, надеясь, что они заехали всего на минутку, чтобы что-нибудь завезти.

– Привет, – сказала я.

– В чем дело? – рассмеялся Роли. – Ты что, не впустишь нас в дом? Почему ты загораживаешь вход?

Он с легким смешком ткнул отца, но Джеймс не поддержал веселья.

– Проходите, – я отступила в сторону и пригласила их в надежде, что мой голос звучит так же спокойно, как мамин.

Ей всегда так здорово удавалось создать у них ощущение, что они особые гости и в то же время старинные друзья. Всякий раз, как отец входил в дверь, она встречала его быстрым поцелуем в губы. А когда проходил Роли, привставала на цыпочки и обнимала его тощую шею. Я же в эти моменты стояла в сторонке, позволяя ей приветствовать гостей. Без мамы я терялась и не могла сообразить, что делать. Без нее я была бесполезна, как ботинок без пары.

– Хотите что-нибудь выпить?

– А что у вас есть? – поинтересовался Джеймс.

Я широко распахнула дверцу холодильника. Мама недавно закупила продукты, и я почувствовала гордость, что у нас полные ящики овощей, две дюжины яиц в держателях, несколько стеклянных бутылок сока.

– У нас есть диетическая кола.

Джеймс поморщился.

– Огуречной воды?

Этот напиток мама приготовила сама. Одна жена врача сказала ей, что огуречную воду подают в спа-салонах.

– Просто воду со льдом, – сказал Роли.

– Подождите в гостиной, – попросила я. – Сейчас принесу.

Джеймс направился в гостиную, а Роли задержался, заглядывая ему поверх плеча.

– Мамы нет дома, – сказала я.

Он кивнул с легким разочарованием и пошел следом за отцом.

И Джеймс, и Роли предпочитали общаться с мамой, а не со мной, и я их не виню. Они принадлежали ей. Если честно, ей принадлежали все мы.

Летом мы вчетвером устраивали небольшие вечеринки на террасе. Когда отполированная до блеска машина Джеймса стояла возле дома, соседи не жаловались, что музыка слишком громкая. Мама включала погромче стереоконсоль в гостиной, и музыка Гарольда Мелвина и «Блюзовых нот» струилась сквозь пыльную сетчатую дверь, смешиваясь с дымом отцовых сигарет, который отпугивал комаров. Сначала мама пыталась танцевать с Джеймсом, но знала, что отец все равно откажется. Она крутилась вокруг него, покачивала красивыми плечами и встряхивала великолепными волосами, но вскоре Джеймс говорил Роли: «Потанцуй с этой красавицей для меня».

Моей задачей было подкладывать в бокалы лед и делать джин-тоник. С помощью ножа для овощей я срезала с лайма идеальные завитки кожуры, и, когда роняла в папин бокал скрученную цедру, он целовал мои пальцы.

Танцуя с Роли, мама всегда смотрела только на Джеймса. Когда мужчина придерживал ее за талию, она отклонялась назад, и волосы увлекали ее за собой, а потом, рассмеявшись, быстро выпрямлялась. Волосы у нас обеих были одинаково шикарные, но я пока не научилась ими так управлять. Когда музыка заканчивалась, Роли отпускал маму, и руки его безвольно обвисали по швам. Я внимательно следила, ожидая именно этого момента, чтобы подать ледяной бокал в его опустевшую ладонь.

Мама уходила из зоны танцев – крошечного пятачка между ржавеющими перилами и металлическими уличными стульями и столиком. Она садилась на колени к Джеймсу и обнимала его за шею. Роли обычно опускался на бетонный пол там, где только что танцевал, и опирался спиной на обрешетку, не беспокоясь, что на рубашке останутся ржавые пятна. Я садилась рядом, склонив голову ему на грудь. Мама, отпив большой глоток джин-тоника из отцовского бокала, частенько смотрела на Роли и говорила: «Ты, Роли, с виду, может, и белый, но стоит заиграть музыке, и ты становишься стопроцентно черным американцем».

Тогда он покрывался румянцем – ярким, как блестящий лак у мамы на пальцах ног, а я думала, каково это – жить с кожей, которая тебя выдает.

Последней всегда играла песня Бобби Колдуэлла [16]. Когда он пел: «И ради любви я делаю то, чего делать не хочу» – мама закрывала глаза, а Джеймс касался ее век. В эти летние вечера родители жили в некоем пространстве только для них двоих, дышали одним воздухом. Я была рядом с Роли и дышала как обычно, а он сидел, замерев, и казалось, что вообще не дышал.

Но в тот вечер, когда отец заехал поговорить со мной о жизни, мамы не было, так что Роли устроился на обтянутом винилом диване и, попивая воду, принялся возиться с 35-миллиметровым пленочным фотоаппаратом, который висел у него на шее на красном ремне. Это было до того, как он начал серьезно заниматься фотографией. Джеймс поддерживал данное увлечение, потому что это была бы отличная дополнительная услуга к аренде лимузина. Они могли предлагать молодоженам целый пакет: машину и фотосессию.

– Может, еще что-то принести? – спросила я, надеясь, что Джеймс допьет свою воду со льдом и откланяется до того, как заедет Маркус.

– Нет, – ответил он. – Если только ты сама что-нибудь будешь.

– Нет, – сказала я. – Мне ничего не надо. А ты, Роли, что-нибудь хочешь?

– Я хочу штатив.

– Уж извини, – сказала я. – Штативы сегодня не подаем.

Отец велел:

– Садись. Я хочу с тобой поговорить. Ты же не против, если старина Роли будет присутствовать при нашем разговоре?

– Что-то не так?

Точно не знаю, завел ли он этот разговор из-за того, что у меня был малюсенький круглый вырез под ключицами, или же целью визита была именно беседа о пользе целомудрия. В общем, он снова велел мне сесть. Я послушалась, глянув на часы. Дыхание мое участилось.

– Да, сэр? – сказала я.

– Не называй меня «сэр». Когда ты так говоришь, у меня ощущение, будто я надсмотрщик.

Роли усмехнулся:

– А меня можешь звать сэром сколько хочешь.

– Ты куда-то собралась? – спросил Джеймс.

Врать было бесполезно: макияж я бы смогла объяснить, но не блузку с вырезом. Поэтому лишь пожала плечами.

– Вроде того.

– С кем?

– С друзьями. У них есть машина.

– А мама знает?

– Ага, – солгала я.

– Ты же не станешь мне врать, Дана? – спросил Джеймс.

– Нет, сэр, – ответила я, упирая на последнее слово.

– Джимбо, – вклинился Роли, – расслабься. – А потом обратился ко мне: – Мы выпили по паре стаканчиков. Налей нам этой твоей огуречной воды, что бы это ни было. Спирта в ней нет, так ведь?

– Нет, – сказала я. – В основном вода.

– Тогда она нам и нужна, – решил Роли.

Я сорвалась со стула, торопясь сбежать от отца, который таращился на вырез блузки так, будто только что заметил, что я стала подростком. Грудь у меня начала расти за пять лет до этого, а за четыре года до разговора впервые пришли месячные. Когда в организме начались перемены, меня одолевало смущение, и я носила свитер аж до середины весны, чтобы не было видно лямок лифчика. Но сейчас подобная стеснительность осталась далеко позади. Уже в пятнадцать я спокойно выкладывала на прилавок в аптеке коробку тампонов вместе со жвачкой и средством для снятия лака. Но в тот вечер под взглядом отца снова стало стыдно и гадко.

– Сядь на место, – потребовал Джеймс. – Нам нужна не огуречная вода, а серьезный разговор. Роли, ты же с-с-сам видишь. Нам н-нужно с-с-сесть и поговорить.

Снова опустившись на стул, я сделала вид, что закашлялась, и под этим предлогом похлопала себя по груди и прикрыла вырез.

– Ты собралась на свидание, – отрезал Джеймс. – И не ври мне.

Голос становился злее. Я посмотрела на Роли, но тот взял с кофейного столика журнал и усиленно разглядывал страницы.

– Это не совсем свидание, – упиралась я.

– Но что-то очень похожее, – огрызнулся Джеймс. – И когда это ты стала так ярко краситься?

По правде говоря, я начала пользоваться косметикой «Фэшн Фэр», когда мы с Рональдой поняли, как стащить тестовые образцы из магазина «Рич». Тени для век были прикреплены к полкам, но помаду или румяна можно было свистнуть, если проявить смекалку.

Джеймс продолжал:

– А какая на тебе блузка!

Я молчала, приказывая себе сохранять спокойствие. Скоро начнется заикание, и какой бы разговор он ни задумал, ничего не получится.

– Где ты к-к-купила этот топ? У т-т-тебя же все в‐в-видно!

– Я собиралась надеть сверху куртку, – оправдывалась я.

– Она просто взрослеет, – вступился за меня Роли. – Обе дочери взрослеют.

Он положил ладонь на плечо друга, но Джеймс ее стряхнул.

– Тебе легко говорить. Это ведь не твои дочери.

Я подняла взгляд на Джеймса. Никогда такого не было, чтобы он упоминал меня и Шорисс в одном предложении. Будто мы обычные сестры, которые замучили папу своим возмутительным поведением, – совсем как светлокожие девушки в сериале «Шоу Косби».

– Дана, – произнес Джеймс, – я знаю, мама с тобой уже об этом говорила, – он посмотрел на меня, ожидая подтверждения, и я кивнула, все еще улыбаясь, как дура. – Ты хорошая девочка. Я знаю, что хорошая. Я люблю тебя, понятно? И твой дядя Роли тебя тоже любит. Так я говорю?

– Конечно, Джимми, – заверил он. – Мы оба тебя любим, Дана.

Он поднес фотоаппарат к лицу и щелкнул меня.

– Я тоже тебя люблю, – сказала я, – папа, – набравшись смелости, я повторила фразу целиком: – Я тоже тебя люблю, папа.

Вкус у этого слова был подозрительный, как у молока, которое вот-вот скиснет, но все же хотелось произносить его снова и снова.

Роли сделал еще один снимок, и ощущение было как на День независимости. Я моргнула, от фиолетовой вспышки перед глазами остались круги, как сердечки, которые кружатся вокруг головы мультяшного Моряка Попая, когда он смотрит на свою возлюбленную, Олив Ойл. Отец меня любит. Он сказал мне это только что – и не чтобы угодить маме, а просто потому что хотел.

Отец послюнил палец и потянулся к моей щеке. Я понимала: этот жест означает желание стереть что-то с моего лица, и, скорее всего, нацелился он на мои шоколадно-малиновые румяна. Умом я понимала, но тело отстранилось. Плечо приподнялось, чтобы защитить лицо.

Давно пора было избавиться от этой реакции, но я сжалась и резко дернулась назад. Так я дергалась всякий раз, когда Маркус поднимал руку, пусть даже для того, чтобы выключить свет и сделать обстановку более интимной. «Не бойся ты меня», – сказал он накануне, когда я пригнулась, уклоняясь от его руки (а он всего лишь поправлял потолочную лампочку в салоне машины). Я заявила, что не боюсь. Не хотелось опять переживать подобную сцену. Эта реакция бывала у меня не всегда и обычно появлялась в ситуациях, когда окружающие были пьяны.

Когда я так дернулась от Джеймса, меня накрыл стыд – не меньший, чем из-за выреза в блузке. Такое отвращение к прикосновению было ненормально. Маркус разъяснил, что другие девушки себя так с ним не вели, и это только усугубило ситуацию. Реакция была не рефлексом, а чем-то похуже: словно заикание собственного тела.

Я тяжело опустила голову и пообещала:

– Я переоденусь перед выходом. Все равно не собиралась идти в этой блузке.

Я встала и исподтишка глянула на часы. Не хотела заострять внимания на своей нервозности.

– Сядь на место, – потребовал Джеймс. – Сядь на место. Во сколько он заедет? Я хочу с ним познакомиться.

– Никто за мной не заедет, – сказала я. – Мы собираемся дома у знакомого. Я не иду на свидание. Мы идем гулять компанией.

– Так значит, ты надела топ, в котором у тебя все торчит наружу, просто чтобы посмотреть, кого удастся заарканить?

– Да ладно тебе, Джимми, – попытался унять его Роли. – Ты несправедлив.

– Справедлив, – возразил отец. – Я точно так же говорил бы с Шорисс. Я справедлив. У меня к ним одинаковое отношение. Пятьдесят на пятьдесят во всем.

Роли сказал:

– Я не это имел в виду.

– Говори за себя, – оборвал его Джеймс. – Я тут пытаюсь серьезно побеседовать со своим ребенком. Это моя обязанность.

Я коснулась мочек ушей, задела сережки. Бабушка Флора подарила их маме, когда та родилась, а после моего рождения мама подарила их мне. Она сказала, что я должна подарить их своей дочери. Я спросила: а что, если у меня не будет дочери? Вдруг родится сын или, может, вообще не будет детей? «Тогда, – ответила мама, – оставь их себе, и пусть тебя в них похоронят».

Джеймс снова послюнил палец и попытался стереть карандаш с моих бровей.

И снова я отдернулась.

– Дана? – встревожился Роли. – Что с тобой?

– Ничего, – ответила я, – ничего. Рефлекс. Ничего.

Я твердила это слово, не в силах остановиться.

– Дана, – повторил Роли.

– Ты боишься меня? – спросил Джеймс.

– Нет, не боюсь.

– Неправда, – тихо возразил Джеймс. – Ты боишься меня. Я никогда не делал тебе ничего плохого. У тебя нет причин для страха.

– Я не боюсь, – настаивала я, теперь с мольбой в голосе.

Я знала, что это ощущение называется «дежа-вю». «Я не боюсь, – сказала я Маркусу в темной спальне его родителей. – Не боюсь», – сказала я, сжимая трясущиеся руки в кулаки и пряча их под бедра.

Это случилось всего две недели назад. Я добралась до дома Маркуса на автобусе № 66 «Линнхерст». Проезжая мимо кирпичного дома цвета апельсинового щербета – дома отца, – я открыла рот и сглотнула воздух. Номер дома был написан не цифрами, как у всех, а прописью: «Семьсот тридцать девять». Во дворе стоял колышек с вывеской «Розовая лиса Шорисс». Когда автобус проехал начальную школу «Уэст Мэнор», я потянула за шнур, и водитель затормозил на остановке. Родители Маркуса, которых я никогда не видела, уехали на турнир по бриджу. В доме было полно ребят, некоторые из других школ. Я зашла в спальню, ища Маркуса, но нашла только Энджи, безбашенную девушку, которая носила топы с вырезом даже в школу. Она лежала на кровати Маркуса и болтала по телефону, разглядывая плакат с Джейн Кеннеди на потолке. Когда я лежала на кровати Маркуса, я всегда закрывала глаза, чтобы не видеть красавицу, распростершуюся надо мной.

Я вернулась в гостиную и наткнулась на Рональду. Она спросила, что случилось.

– В его комнате Энджи.

Подруга пальцем выровняла линию подводки для глаз и нахмурилась.

– Собираешься уйти?

– Не знаю, – сказала я.

Рональда глубоко вздохнула, будто уже всего в этом мире навидалась.

– Знаешь, что говорит мама? «Выбирай одно из двух: либо гордость, либо твой мужчина».

С заднего двора пришли парни. Они колдовали над барбекюшницей.

– Угли горячие, – сказал Маркус.

От него исходил запах опасности, похожий на запах жидкости для розжига.

– Привет, Маркус, – поздоровалась я и помахала рукой. Возможно, в голосе прозвучало слишком много радости, потому что он напрягся.

– Не надо таких восторгов, – сказал он. – Все не настолько серьезно, малышка.

Все в комнате засмеялись, кроме Рональды.

А теперь, наверное, на лице отразилась обида, потому что Маркус подошел ко мне со спины, коснулся талии и прошептал «Привет» в мои волосы. Он здоровался со мной так же, как отец с мамой, но только здесь нас окружала целая толпа людей.

– Ты классно выглядишь, – сказал он, прижимаясь сзади. Я хотела растаять в его объятиях, но смех друзей все еще висел в воздухе.

– Это была шутка, – мягко произнес Маркус, все еще говоря в мои волосы. – Шутка. И почему ты всегда такая серьезная?

– Я не сержусь, – пробормотала я.

– Это было не смешно, – заявила Рональда, сидевшая на диване.

Теперь вся компания засмеялась над Маркусом, хотя Рональда не пыталась острить.

– Лысая сука, – выплюнул Маркус, но если она и слышала, то никак не отреагировала.

Это не было похоже на то, что я видела по телевизору. Это была не криминальная драма «Горячая постель». Я бы даже не назвала это насилием. Он меня толкнул, слегка встряхнул. Да, Маркус дал мне пару оплеух, но при каждом шлепке больше шока я испытывала от звука, чем от боли. Я просто испугалась, ничего больше. И не надо было спрашивать про Энджи. Они были знакомы всю жизнь. Ходили в одну церковь. Их дома были построены по одному проекту. Когда они были малышами, их даже купали в одной ванне. Мне надо было научиться доверять людям.

Мама говорит, если мужчина хоть один раз тебя ударит, уходи от него. Но правда в том, что отец однажды залепил маме оплеуху, когда мне было полгода. Она вышла из комнаты, шатаясь, а он сидел у моей колыбельки и плакал. Мама говорит, это был первый и единственный случай. Так уж вышло. Но такую ситуацию не будешь приводить как пример для подражания.

Я пошла на кухню и налила огуречной воды. Джеймс и Роли последовали за мной, словно телохранители. Часы на микроволновке показывали, что Маркус опаздывал на десять минут, и впервые я была благодарна за его привычку не сдерживать обещания. Был даже шанс, что он вообще не приедет. У него была насыщенная жизнь, много друзей и обязательств. Так сложилось. Поступки любимого человека не всегда оправдывают ожидания, как и сама любовь.

– И кто твой парень? – допытывался отец. Он повернулся к Роли. – Ей ведь еще рано гулять в такой час, так?

Роли взял фотоаппарат и направил на лицо отца. Когда Джеймс повторил вопрос, я услышала щелчок затвора объектива. Роли направил фотоаппарат на меня, и я почувствовала, что расправила плечи, приняв более красивую позу.

– Не надо, Роли. Не снимай ее в таком виде, – попросил Джеймс. – Да что с тобой такое?

Тот опустил фотоаппарат.

Я воскликнула:

– Да я ведь даже не говорила, что у меня есть парень!

Эта ложь напомнила о том, что Маркус сказал в вечер барбекю. «Я не твой парень». От этого воспоминания почувствовалось покалывание в левой руке. Маркус не должен был так со мной говорить, тем более в присутствии гостей, но я знала: отцу все равно, ему важно только то, что Маркус со мной делал, и что я делала с ним, и что мы делали вместе. Джеймс стоял передо мной, и его кулак сжимался и разжимался, как человеческое сердце. Ему хотелось по чему-нибудь ударить. Я сделала шаг назад.

– Что с тобой? – спросил Джеймс.

– Ничего, – ответила я.

Отец вернулся в гостиную, сел на диван среди подушек и вздохнул.

– Где мама? – осведомился он. – Почему Гвен не говорила мне об этом парне?

Я не ответила, и в комнате повисла такая тишина, что слышно было только, как Роли хрустит костяшками пальцев. У него тоже руки чесались. Я видела, что он снова хочет навести на друга объектив. Отец сидел на диване, сгорбившись, как скорбящий медведь.

– Я думал, мать тебя лучше воспитывает.

– Не говори так о маме, – возмутилась я.

– Он ничего плохого о Гвен не сказал, – вставил Роли. – Остынь, Дана.

– Мама на работе. Не все могут позволить себе иметь салон красоты в собственном доме. Не у всех есть лисья шуба. Некоторым приходится работать.

Подобными фразами мама говорила поздно вечером, когда мы были вдвоем и когда выпивала. Я произнесла это тем тоном, какой бывал у нее в лучшие моменты вечера, когда она включала дуэт Саймона и Гарфанкела и пела с ними «Плыви, серебряная девочка», пока голос не становился хрипловатым и фактурным. Так он звучал за минуту до того, как мама начинала плакать.

– Она хорошая мать, – заявила я.

Роли пробормотал:

– Мы знаем.

Джеймс перебил:

– Не уходи от темы. Кто твой парень? Сколько ему лет?

Отец расхаживал по гостиной тяжелыми шагами, так что даже фоторамки на стене дребезжали. Пальцы Роли все еще бегали по корпусу фотоаппарата, а я посмотрела на часы, гадая, приедет ли Маркус вообще, и если да, хочу ли я этого.

Джеймс повернулся ко мне.

– К-к-как…

Я выжидала.

Он попытался еще раз:

– Я х-х-хочу з-з-знать…

Джеймс встал, плотно сомкнул губы и шумно задышал носом. Из-за глубоких вдохов грудь его раздулась под хлопковой рубашкой.

– Имя. Я его у-у-у…

Я едва-едва подалась вперед. Что он собирается сделать? Убить Маркуса? Ушатать его? Мой рот скривился в ухмылке.

Отец махнул рукой, я пригнулась, а слова наконец вывалились наружу.

– Я убью его, – пропыхтел отец. – Я убью его. Как его зовут?

– Маркус МакКриди, – выпалила я, и лицо Джеймса переменилось.

– Я знаю его отца, – проговорил он.

– Который из налоговой, – вспомнил Роли.

Джеймс снова сел на диван.

– Черт его дери. Сколько ему лет? Он же должен был окончить школу?

– Его не оставляли на второй год, – вскинулась я. – У него день рождения в начале учебного года.

Роли спросил:

– Вроде с ним был какой-то скандал?

– Он собирается поступать в колледж? – спросил Джеймс так, словно знал ответ.

– Не в этом году, – ответила я. – Он хочет поработать год и подкопить денег.

Роли похлопал друга по руке.

– Дана, любой отец хотел бы, чтобы такой парень, как Маркус, даже имени его дочки не знал, что уж говорить о… – Он посмотрел на вырез моей блузки. – Что уж говорить обо всем остальном.

– Он неудачник, детка, – сказал Джеймс. – И развратник. Его с треском выперли из какой-то частной школы.

– Что-то вроде того, – поддакнул Роли.

Теперь уже у меня руки сжимались и разжимались, как сердце.

– Он сейчас приедет.

– Я его убью, – повторил отец, но в голосе уже не было прежней решимости, а руки не были готовы к драке.

– Нет, не убьешь.

– Я его убью.

– И кем ты ему представишься? – поинтересовалась я. – Районным дружинником?

– Думай, что говоришь! – разъярился отец.

Роли выглянул из окна.

– Он ездит на красной «Джетте»?

Джеймс ответил вместо меня:

– Да. Я помогал его папочке выбирать машину.

Мы услышали гудок. Звук был странный. Люди еще не привыкли к иномаркам.

– И что, он тебя будет подзывать гудком? – возмутился Джеймс.

Я пожала плечами.

– Ну и что?

– Я не выпущу тебя из дома, – отрезал отец. – Я не шучу, Дана.

Я потянулась за ключами на брелоке в виде фиолетовой кроличьей лапки. Отец велел:

– Положи ключи.

Маркус снова посигналил. На этот раз два гудка.

Я взяла ключи с кофейного столика.

– Он хороший.

И направилась ко входной двери. Отец сделал два шага вслед за мной.

– Осторожнее, – бросила я, – а то он тебя увидит.

Джеймс застыл как вкопанный. Я задержалась на пороге дольше, чем требовалось. Ждала, что он бросится следом, как супергерой. Потеребила рукав блузки с вырезом. Провела пальцами по волосам, заглянула в зеркало в прихожей. Так делала мама, выходя из дома. Я сомкнула губы, распределяя помаду, мизинцем стерла будто бы смазавшееся пятнышко подводки.

– Я пошла, – сообщила я отцу. – Не забудьте запереть за собой дверь на ключ.

– Дана, – позвал Джеймс, – не ходи туда.

– Пока, – сказала я.

Я открыла дверь, вышла, но не стала закрывать, надеясь услышать за спиной шаги отца, но, пока шла по растрескавшемуся цементу дорожки к Маркусу, ожидавшему в «Джетте», из дома не донеслось ни звука. На заднем сиденье было тесно: там поместилось не меньше четырех человек, – но переднее возле Маркуса оставили свободным для меня. Я была его девушкой, и сегодня ему плевать, кто увидит нас вместе. Я обернулась и разглядела в темноте дверного проема лицо отца. Выражения не могла разобрать, но знала, что мое лицо он прекрасно видел. И знала, что он видит огонь, что в моих глазах читает вызов.

Спаси меня, Джеймс. Если осмелишься.

8

Фиговый листок

В начале одиннадцатого (предпоследнего) класса без всяких церемоний и даже без большой ссоры на прощание Маркус подарил свой перстень девушке с тремя именами: Рут Николь Элизабет Грант. У нее, как и у меня, были длинные волосы, хотя и не такие густые. Кожа словно дорогой фарфор: бледная и настолько тонкая, что можно было рассмотреть сеточку лавандовых сосудов, расчертивших веки. Я узнала бы эту драгоценность где угодно: темно-красный камень в центре, а по бокам два алмаза в одну восьмую карата. Как-то раз на уроке английского мой взгляд зацепился за внушительное ожерелье из шармов на шее Рут Николь Элизабет, и я увидела, что в середине его оттягивает вниз кусок золота – перстень Маркуса. Я была настолько удручена, что упросила Рональду сбежать с оставшихся уроков, чтобы какое-то время провести в прохладе ее надежного подвала и прийти в себя. Как только мы приехали, я направилась в кабинет мачехи Рональды, подошла к угловому окну и сквозь жалюзи принялась вести наблюдение за домом Маркуса.

– Не переживай ты так, – сказала подруга. – Хочешь поехать со мной в Форт-Макферсон? Там много парней.

– Нет.

– Что, будешь ждать его?

– Он все объяснит. Любовь – сложная штука.

– Ну, – сочувственно заметила Рональда, – вот тебе еще одна из любимых присказок моей мамы: «Если человек тебе нравится, с этим ничего не поделаешь».

На следующий день я нашла Маркуса на парковке для школьников. Он всегда торчал там после уроков, хотя, по идее, должен был работать вместе с отцом с девяти до пяти. Я выскользнула из класса до звонка, чтобы успеть поговорить до того, как толпы детей выплеснутся из школы и одиннадцатиклассники примутся пожимать ему руку, словно он президент. Без гигантского перстня средний палец казался голым. Однажды Маркус дал мне его примерить, но взять себе не разрешил, хотя я и обещала никогда не носить его в школе. Он сказал, что это слишком опасно. Назвал уликой. Ничего страшного, если о наших отношениях будут знать друзья, но в школе, в присутствии взрослых ему приходилось быть настороже. В тот момент его доводы казались убедительными, но Рут Николь была даже младше меня. Если я была малолеткой, то она была малолеткой вдвойне.

Когда я попыталась ему это растолковать, Маркус велел мне говорить тише и успокоиться. Я что, хочу, чтобы его арестовали? Он сказал не волноваться. Родители Рут Николь знают его родителей. Маркус погладил мою руку и заговорил так нежно, что каждое слово казалось полным любви:

– Почему ты так беспокоишься из-за перстня? Он ничего не значит.

Я знала, что должна сердиться, что должна порвать с ним. Рональда процитировала очередную поговорку своей мамы:

– «Надо решить, что тебе лучше: жить с половиной ниггера или вообще без ниггера».

– Не называй его так.

– Ты неправильно поняла, – сказала Рональда.

Мы порылись в ящиках стола ее папы в подвале и нашли пакетик с травкой долларов на пять. Она была не ахти какая, больше семян, чем самой травки, но мы позаимствовали из пакетика немного, чтобы свернуть тоненький косяк. И раскурили на двоих в кабинете мачехи Рональды, подсунув под дверь полотенце. Подруга затягивалась сильно, пытаясь побыстрее словить кайф. В доме никого не было, однако она панически боялась, что нас застукают.

– Если меня поймают, – сказала она, – то конец. Отправят обратно в Индиану.

– Да разве могут они на тебя разозлиться? Ведь травка лежала в ящике отца.

– Это его дом, он может делать что захочет.

– Ну ладно, – согласилась я, принимая из ее рук тлеющую скрутку. Я прижала косяк к губам. Он был влажный от губ Рональды. – Я постараюсь побыстрее.

Она снова взяла косяк и глубоко затянулась.

– Давай я сделаю паровоз.

Я приблизила к ней лицо, и Рональда выдохнула дым прямо мне в рот.

– Не то чтобы я не хотела домой, – призналась она.

– В смысле погостить?

– Я имею в виду, я не против вернуться. Ты знаешь, что здесь мне не место.

– Что ты такое говоришь! – возразила я.

– Не кипятись, – сказала Рональда. – Я только говорю, что я не прочь вернуться домой. Но не хочу, чтобы меня туда отправили.

– Это одно и то же, – заметила я. – Уехала и уехала.

– Нет, не одно.

Она взяла короткий косяк ногтями и снова его зажгла. Потом приложила к моим губам.

– Твоя очередь.

Я сильно затянулась, пытаясь набрать дыма на двоих. Когда она прижала свои губы к моим, я собиралась вместе с дымом «паровоза» втолкнуть глубоко в ее нутро слова «пожалуйста, останься!».

– Не кашляй, – предупредила Рональда. – Если будешь кашлять, слишком сильно улетишь.

– Не могу, – выговорила я и перхала, пока горло не начало гореть, а по лицу не потекли слезы.

К Хеллоуину мы с Маркусом снова стали встречаться, но только поздними вечерами и так, чтобы никто не видел. Он обещал, что это временная мера. Из-за работы у него стало водиться больше денег. Иногда мы ходили в «Варсити» или в «Джей Ар Крикетс», он платил за все и оставлял официанткам большие чаевые, чтобы те не проверяли документы. С Рональдой мы проводили время после школы: делали домашку, курили травку и смотрели платные каналы. Это была неплохая жизнь. В шесть часов вечера я садилась на автобус № 66 «Линнхерст» немного голодная и все еще слегка под кайфом. Вот почему мне больше нравилось курить травку, чем пить. Спиртное делало меня эмоциональной, а травка бросала лучик света, отгораживавший меня от проблем. Не то чтобы я забывала о заботах, просто они переставали так сильно меня тревожить.

Однажды Рональда, прощаясь, дала мне с собой небольшой бумажный пакетик с арахисом и мармеладками. Я так ждала момента, когда можно будет закрыться в комнате и слопать их все, запихивая в рот горстями. Когда приехала к дому, у обочины стоял «Линкольн». Не новый, у которого стекла опускались нажатием кнопки, а другой, 1982 года выпуска, за рулем этого обычно сидел Роли. Я не ожидала, что дядя приедет в понедельник. Обычно он заскакивал по четвергам, когда Джеймс работал по маршруту до аэропорта. Тогда мама угощала Роли холодными закусками, а потом вынимала двойную колоду карт, и они играли в тонк. Не знаю, был ли Джеймс в курсе этих посиделок, но при мне в его присутствии они никогда не упоминались.

Я открыла дверь ключом, пытаясь вести себя, как обычно, но наверняка выглядела ошарашенной, увидев сидящих на диване маму и Джеймса. На стене над ними улыбался коллаж из моих фотографий. Я никогда не обращала на него особого внимания, пока Рональда не показала. Но сейчас он казался дурацким: все эти портреты, отснятые с разницей в год, с совершенно одинаковой улыбкой. На каждой следующей фотографии я становилась чуть старше, но больше ничего не менялось. Это была просто маска для снимков, которую я довела до совершенства еще до того, как пошла в первый класс.

– Привет, – поздоровалась я. – Что нового?

– Дана, – сказала мама, – мне надо с тобой поговорить.

– Хорошо, – согласилась я. – Сейчас, только схожу в душ.

Джеймс перебил:

– По мне, ты и так чистая.

Я облизнула губы, понимая, что запах травки пропитал мои волосы и одежду. Казалось, даже от верхней губы шел этот запах.

– Хорошо, – сказала я и осталась у двери, чтобы не приближаться.

«Интересно, – подумала я, – как я выгляжу со стороны?» Из телепередач я знала: родители могут определить, что ребенок употребляет наркотики, по расширенным зрачкам, так что смотрела только на ковер. Бумажный пакет с мармеладками и арахисом шуршал в руке.

– Что нового?

– Где ты была, Дана? – спросила мама.

Джеймс скрестил руки на груди. На нем была водительская форма. С того дня, как я бросила отцу вызов, чтобы он спас меня от Маркуса, если посмеет, прошло полгода, и я имела глупость считать, что в чем-то победила. Но, конечно, для шестнадцатилетней девушки полгода – это большой срок. А для Джеймса просто время, чтобы собраться с мыслями и выстроить стратегию игры. Его круглое лицо, стиснутое фуражкой и спрятанное за очками, светилось удовлетворением.

– Да так, – пробормотала я.

– Видишь, Гвен? Об этом я и говорил.

Будь я малышкой, я была бы в восторге от того, что обсуждали меня, но сейчас это лишь раздражало. Кто он такой, чтобы делать вид, будто меня знает? По его самоуверенной позе я поняла: он не рассказал маме о том, как позволил мне уйти гулять в полночь в полуголом виде только из-за страха, что его узнают. Спорю на что угодно, он заявил, что выяснил о моих похождениях через свои каналы, от высокопоставленных людей по всему городу, с которыми знаком.

Теперь я приблизилась к дивану: хотелось, чтобы они почувствовали запах травки. Я вклинилась посередине. Диван был достаточно широк для троих, но родители не подвинулись, когда я принялась втискиваться в пространство между ними.

Мама понюхала мои волосы.

– Ты что, курила марихуану?

Я рассмеялась над тем, что она назвала травку марихуаной. Я знала, что это не смешно, но мне было смешно.

– Так что, теперь Маркус МакКриди подсаживает тебя на наркотики? – ужаснулся отец.

Я снова хихикнула, потому что Маркус к траве не прикасался. Это было бы нарушением условий освобождения на поруки. Вся эта ситуация была уморительна: родители сидели и ждали меня в шесть часов вечера, словно сейчас три часа утра. Словно они обычные родители, а я обычная девчонка.

– Гвен, – сказал Джеймс, – если ты с ней не справляешься…

– Если она со мной не справляется, то что?

– С ней и не надо справляться, – заявила мама. – Ей нужно другое.

– Быть законным ребенком, – вставила я.

– Ты и так законный ребенок, – сказала мама.

– А что в пакете? – спросил отец и протянул руку.

Я зажала пакет между коленей.

– Это не твое дело. Это подарок.

– Не смей со мной так разговаривать! – рассердился Джеймс. – Дай сюда.

Мама была в шоке.

– Дана, что там? Дана, милая, что в пакете?

– Это мое.

У меня было ощущение, будто я наблюдаю за всей этой сценой со стороны, будто это вообще не я и родители не мои.

– Раньше я тебе нравилась, – обратилась я к Джеймсу. – Я нравилась тебе, когда была маленькой.

– Что ты такое говоришь? – произнес он. – Ты мне и сейчас нравишься. Просто мне нужно знать, что в кульке.

Я посмотрела на маму:

– Скажи ему, чтобы он отстал от меня. В кульке нет ничего такого. Скажи ему, чтобы он мне поверил. Пожалуйста. Пусть отстанет от меня.

Мама посмотрела на бумажный пакет.

– Что с тобой случилось, Дана? Что случилось с моей малышкой? Мы ведь раньше все делали вместе.

– Это нечестно, – сказала я.

– Джеймс, – она обернулась к отцу, – может, поедешь домой? Я должна поговорить с Даной наедине.

– Ты не можешь меня выставить, – оскорбился Джеймс. – Ты не можешь меня выставить за дверь, будто мне здесь не место. Она моя дочь. Вы моя семья. Я должен посмотреть, что в кульке.

– Там ничего такого нет, – настаивала я.

– Но ведь что-то там есть, – не сдавался тот. – Дай я посмотрю.

– Мама, – попросила я, – пусть он оставит меня в покое.

Она переводила взгляд с отца на меня, после чего долгую минуту смотрела на пакет, пытаясь отгадать его содержимое. Потом сделала глубокий вдох и, без сомнения, снова почувствовала запах травки. Мама знала, что я не все ей рассказываю, у меня не было доводов в свою защиту, не было правдоподобной истории, но я все равно хотела, чтобы она за меня вступилась. Ведь любовь – это когда ты защищаешь кого-то, даже если знаешь, что он неправ? Я хотела, чтобы она вступилась за меня не потому, что я права. Я просто хотела, чтобы она вступилась за меня.

– Мама.

– Дана…

– Мамочка?

– Дана, милая, просто покажи, что у тебя в пакете. Если там ничего такого, пусть увидит, что ничего такого. Что с тобой случилось, Дана? Что ты творишь? Приходишь домой, провонявшая марихуаной, встречаешься с парнем, этим несовершеннолетним преступником… Не губи свою жизнь, детка. Просто покажи отцу, что у тебя в кульке.

Не сводя глаз с матери, я раскрыла пакет, перевернула его и высыпала мармеладки и арахис на пол. Получился красивый беспорядок. Рональда специально ездила за ними в торговый центр «Ленокс-Сквер». Они были всевозможных цветов: и розовые с коричневыми точками, и фиолетовые, и оранжевые. И названия вкусов были экзотические: «Пинаколада» и «Фиговый листок». Видя их рассыпанными по уродливому коричневому ковру, я чуть не плакала.

– Ну что, довольны? – воскликнула я, не зная точно, к кому обращаюсь: к матери или к отцу.

Пришла мысль, что, возможно, травка тоже делает меня чересчур эмоциональной. Я ведь не могла так расстроиться просто из-за пакета конфет и орехов.

Родители взглянули на бардак на ковре, а потом друг на друга. Мама теребила кольца, а папа дергал головой, пытаясь высвободить слова, застрявшие в горле.

– Я же говорила, что в пакете нет ничего такого, – сказала я. – А вы не поверили.

– От кого? – рявкнул Джеймс. – От-т-т М-маркуса МакКриди?

Какое право имел отец выпытывать подробности моей жизни? Он упустил свой шанс стать защитником. Нельзя примчаться на помощь с опозданием в полгода. Я не из тех, кого можно спасать, когда появится свободная минутка.

Мама убеждала:

– Этот мальчик тебе не пара. Он ничего тебе не может дать, только испортит репутацию.

Джеймс добавил:

– И е-е-если т-т-ты отделаешься всего лишь плохой репутацией, считай, что тебе повезло.

– С Шорисс ты тоже так говоришь? – спросила я. – Я ее видела. Расхаживает по городу, одетая, как уличная девка. Ей ты, видимо, не делаешь замечаний.

Мама резко на меня посмотрела. На прошлой неделе мы вели наблюдение в магазине «Джей-Си-Пенни». Шорисс надела топ с бретелькой через шею. И он был ей слишком мал.

– Не смей так говорить о моей дочери, – велел Джеймс. – Ты ничего о ней не знаешь.

– Хватит, – перебила мама. – Достаточно, разговор явно зашел не туда. Дана, иди в свою комнату. Ты больше не будешь встречаться с этим мальчиком. И точка. А тебе, Джеймс, надо вернуться домой и успокоиться.

И мы сделали, как она сказала. Отец пошел к машине и, трогаясь с места, дал двойной гудок, словно это был совершенно непримечательный вечер. Мама принялась наводить порядок на кухне. Лежа на кровати в комнате и рассматривая пятна от течи на потолке, я слышала, как она расставляет посуду в шкафчике. Мама позвала меня, но я не откликнулась.

– Дана, – повторила она, – я знаю, что ты не спишь. Иди сюда.

Я вернулась в логово. Мама сидела на диване, с которого несколько минут назад поднялся Джеймс.

– Скажи мне, о чем ты думаешь, – попросила она.

– Ты и так знаешь, – буркнула я.

– Нет, не знаю. Я не знаю, что у тебя на уме. Ты мне даже не рассказала про этого парня.

– Я что, не имею права на собственные тайны? – защищалась я. – У меня что, не может быть личной жизни?

– Не смеши меня, Дана. Именно в этом возрасте тебе больше всего нужна мать. Тебе шестнадцать. Один неверный шаг – и ты можешь навсегда загубить жизнь. Поговори со мной, Дана. Скажи, о чем ты думаешь.

– Ты поверила ему на слово, а он даже с нами не живет.

– Расскажи мне об этом мальчике, – попросила мама.

– Его зовут Маркус, и Джеймсу он не нравится, потому что его отец проверяет, все ли налоги заплатил Джеймс.

Она слегка склонила голову, и я поняла, что Джеймс опустил эту подробность.

– Твой отец говорит, что он бандит.

– Он живет на Линнхерс-серкл, – сказала я. – Рядом с Рональдой.

– Отец говорит, что ему двадцать лет и у него есть запрет на приближение к несовершеннолетним девочкам.

– Маркус не такой. И ему всего девятнадцать.

Мама устало посмотрела на меня.

– Дана. Мне нужно знать правду. У вас с ним дошло до интима?

– Нет, – выпалила я. – Ничего такого. Мы будем ждать до свадьбы.

– Трудно поверить, что вы просто в карты играете.

Никогда мне так отчаянно не хотелось, чтобы она поверила.

– Хочешь, своди меня к врачу. Он осмотрит и подтвердит, что ничего не было.

– Он хороший человек, Дана?

– Да, – заверила я. – Он такой хороший. Такой добрый. Он мне не изменяет, нравится многим девочкам, но встречается только со мной. Он меня любит, всегда спокойный, ни разу не поднял на меня руку.

Я слышала собственный голос, звенящий от всей этой лжи.

– Он тебя бьет? – тут же насторожилась мама. – Он тебя бьет, Дана? О, милая, иди ко мне.

Она распахнула объятия, но я не приблизилась.

– Я же сказала, что он меня не бьет.

– Дана, я твоя мать. Ты не можешь мне врать.

– А ты не можешь знать, что у меня в голове.

– Детка, но ведь твоя голова во мне выросла.

– Он меня не бьет.

– Нет, бьет.

Это ненормально, что она вот так легко могла шарить в моих тайных мыслях. Она говорит, что это материнское чутье, но это неправда. У нас с ней связь, и сейчас она заржавела, ток по ней бежит с перебоями, но между нами всегда будет нечто незримое.

– И что? – сказала я. – Джеймс однажды тебя ударил. Когда мне было несколько месяцев. Я слышала, как ты рассказывала Уилли-Мэй.

– Всего один раз, очень давно, и у него был большой стресс.

– У Маркуса тоже стресс. Он собирается поступать.

– Да, отец меня ударил, но у меня был младенец на руках. Мне пришлось с этим смириться. И твой отец не жестокий человек. Дана, у тебя нет ребенка. Зачем тебе оставаться с парнем, который дает волю рукам?

– Ты просто не хочешь, чтобы у меня была своя жизнь.

– Ты больше не будешь встречаться с этим мальчиком. Разговор окончен. Я пойду в школу и скажу директору, что он домогается моей дочери. Джеймс говорит, его уже обвиняли в совращении малолетней.

– Возраст информированного согласия – шестнадцать!

– Шестнадцать тебе исполнилось совсем недавно. Я упеку его в тюрьму, Дана. Не вынуждай меня.

– Мама, – сказала я, – ты приняла сторону Джеймса. А он просто хочет, чтобы мы держались подальше от его настоящей семьи. Как ты не понимаешь, что весь скандал из-за этого?

Она заявила:

– Мне все равно, чего добивается Джеймс. Я беспокоюсь о твоей безопасности. Я не позволю тебе загубить жизнь, пока ты живешь в моем доме. Так что ты никогда больше не будешь видеться с этим мальчиком. Никогда. Если я только заподозрю, что вы встречаетесь, он отправится в тюрьму.

– Мама, не надо.

– Все кончено. Этим отношениям конец. Они ненормальные.

Я заснула в слезах. Какому подростку не приходилось засыпать в слезах? Проснулась с больной головой, вспомнила об утраченных мармеладках и еще поплакала. Мама постучалась в комнату в десять утра.

– Вставай, одевайся. Будем вести наблюдение.

– Нет, – ответила я, чувствуя удовлетворение от того, что отказываю. – Я никогда в жизни больше не буду вести наблюдение.

9

«Я всегда держалась правды»

Что касается дедушек и бабушек, у меня их недобор. Флоре, бунтарке, не нужна была даже дочь, что уж говорить о внучке. А маминого отца я видела каждую весну, но заговорила с ним всего однажды. Мама верила в ритуалы, так что в первую теплую субботу апреля она брала меня с собой посмотреть, как дедушка подстригает живую изгородь перед домом. Мы привыкли к тайным походам, однако наблюдение за ним было совсем другое дело. Когда мы ходили по пятам за Шорисс и ее мамой, то были возбуждены, все на нервах, как полицейские-новички. Эти приключения подхлестывали нас и оставляли после себя ощущение голода, как после плавания. Но во время ежегодных визитов к дому дедушки мы тревожились и чувствовали неуверенность. В 1986 году мама ехала к дому дедушки, не включая радио, и постукивала ногтями по краешкам зубов. Я щипала нижнюю губу так, что вскоре улыбаться стало больно.

Отношения с мамой стали напряженными с тех пор, как они с отцом запретили мне встречаться с Маркусом. Что еще хуже, Джеймс завел некий мужской разговор с глазу на глаз с отцом Маркуса, и тот совершенно перестал со мной общаться. Не знаю, о чем именно они беседовали, но почти уверена, что правда не прозвучала. Я спросила маму, не кажется ли ей, что такое поведение самую чуточку лицемерно? Она сказала, нет, находя в ситуации иронию. Между нами назрел конфликт, ощутимый и непрозрачный, как гипсокартон.

По просьбе матери я надела золотые серьги Флоры, потому что она надеялась, что дедушка поднимет взгляд от прополки сорняков и обрезки веток и увидит меня, точную копию мамы и бабушки. Она воображала, что тот остановится, посмотрит внимательнее и увидит эти золотые серьги-кольца – доказательство того, что я дочь Гвендолен. Надеялась, будто при взгляде на меня в нем на старости лет пробудится любовь и он распахнет для меня двери. Тогда я была бы словно игла, а мама – словно нитка, продетая в ее ушко.

Может, я разделяла фантазии матери. Ее желание было таким простым, честным и человеческим. Ведь каждый хочет, чтобы его любили. Каждый, кого отвергали, знает, как это больно. Каждый хоть раз в жизни хотел просто вернуться домой, заснуть в собственной постели, на подушке, пахнущей его собственными волосами.

И потом, у меня были свои фантазии. А если дедушка отвлечется от гортензий, полюбит меня и даже не вспомнит о матери? Мне было строго-настрого запрещено говорить, кто я такая. Надо было просто сказать: «Добрый день, сэр», проходя мимо. Можно было похвалить цветы, но нельзя никак намекать на то, что я ему родня. Мы же не собирались навязываться, просто создавали возможность встречи, будто слегка подталкивая судьбу.

Дедушка, Ластер Ли Абернати, был узкоплечий, седой, с такими тонкими волосами, что под ними просвечивала кожа. Он подрезал ветки садовыми ножницами, и его тонкие руки, обвитые мускулами, как веревками, сгибались и разгибались, по мере того как дедушка придавал кустарникам форму шара. Не знаю, чем этот раз отличался от предыдущих, но, когда он увидел, как я приближаюсь, прекратил деловито щелкать лезвиями и снял кепку, будто предоставляя мне шанс открыться.

– Добрый день, сэр, – поздоровалась я.

– Добрый день, – отозвался он.

– У вас очень красивый участок.

– Спасибо, – ответил дедушка, пристально глядя мне в лицо. – Куда идешь?

– Просто гуляю, – я махнула рукой в сторону Бульвар-авеню. – Ноги разминаю.

– Осторожнее, – предостерег он. – Сейчас там не самый безопасный район. Слишком далеко не заходи. Там все сидят на крэке. С ума посходили.

– Ой, я не знала.

Кустарник, разделявший нас, был подстрижен только наполовину. Одна часть была ровная и округлая, а в другой неряшливо торчали во все стороны молодые побеги и бутоны. Дедушка посмотрел на меня с прищуром.

– Давно гуляешь?

– Не очень, – ответила я. – Просто осматриваюсь.

– Ты местная?

– Нет, я из Северной Каролины.

Спонтанность лжи всегда была для меня загадкой, таким же непостижимым явлением, как гейзеры и внезапные наводнения.

– Ты шла от Центра Кинга?

Я кивнула.

– Наверняка хочешь посмотреть дом-музей, где родился Мартин Лютер Кинг? Придется вернуться. Пройди пару кварталов на восток. Его легко пропустить. Он выглядит совсем как остальные дома. Но ты его осмотри. Я слышал, там проводят экскурсии.

– Вы никогда в нем не бывали?

– Не было нужды, – ответил дедушка.

– Спасибо, сэр.

– Прошу прощения, что я в таком неопрятном виде, – извинился он. – Просто вышел поработать в саду и не знал, что кого-то встречу.

Я прижала ладонь к щеке и почувствовала, что улыбаюсь.

– А вы не узнаете меня?

– Нет, мэм, – ответил он. – Никогда прежде вас не видел.

– Я дочь Гвен.

– Не знаю никакой Гвен, – нахмурился дедушка. – Я знал ее когда-то давно, но совершенно порвал с ней отношения. Не знаю даже, что сказал бы ей. Все давно кончено.

– Вовсе нет, – возразила я. – Я могу за ней сбегать.

– Нет, – ответил дедушка. – Не надо. Ты хорошенькая девушка. Похоже, она хорошо тебя воспитала. Не загуби свою жизнь, как мама.

– Не хотите, чтобы я ее привела?

– Не-а, – мотнул он головой. – Моя жизнь меня устраивает. Погоди-ка.

Дедушка развернулся и пошел к домику. Когда за его спиной щелкнул замок, я провела рукой по подстриженному кустарнику, позволяя только что срезанным стеблям слегка уколоть пальцы. Я представила, как мама сидит в машине и поглядывает на часы. Может, даже пойдет меня искать.

Наконец дедушка вышел из дома, а следом за ним – женщина с извивающимся на руках карапузом. Она была старше меня, но моложе мамы. На кудряшках, убранных под серебристые заколки, остались вмятины от крепления бигуди.

– Что такое, Ластер? – спросила она.

– Я хочу, чтобы ты рассказала этой юной леди, как пройти в Центр Кинга. Она заблудилась, а ты знаешь, я становлюсь забывчивым.

– Не замечала за тобой забывчивости, – ответила девушка тоном, который отчасти был похож на тон дочки, разговаривающей с папой, но лишь отчасти.

Женщина устроила вертящегося малыша на другом бедре. Малыш (мальчик) был пухлый, с сияющим лицом. Он мне агукнул.

– Вы только посмотрите на него, – умилилась молодая мама. – Уже флиртует.

– Давай я подержу, – попросил дедушка. – Его зовут Энтони.

Я часто размышляю над этим моментом, как и над многими другими в своей жизни, и спрашиваю, почему я так ревностно храню тайны других людей. Дедушка поговорил со мной всего минуту и решил, что такой человек, как я, не будет болтать и в обществе новой жены и сына притворится посторонним. В то время мне даже немного польстило, что мне было оказано доверие, и я взяла на себя роль хранительницы этой информации. Жена деда, указывавшая мне путь к Центру Кинга, считала себя счастливой. Она думала, что знает своего мужа, но мне было известно то, что было скрыто от нее.

Она была словно моя мать, которая считала, что меня знает. Но не знала, что я еще раз встретилась с Маркусом – всего на пару часов, в комнате отдыха у Джамаля Диксона. В тот раз мы пили мятный шнапс и опять пришлось закрыть глаза, чтобы не видеть все тот же постер с Джейн Кеннеди. Мама не знала, что мы с Рональдой каждый месяц делали экспресс-тест на беременность, а еще не знала, что я выучила не указанный в справочнике домашний телефон Джеймса и иногда звонила, просто чтобы услышать голос Шорисс. Пожалуй, теперь мы с мамой были почти квиты. До того дня, как я высыпала мармеладки на ковер, я тоже думала, что знаю ее. Но когда они с Джеймсом ополчились на меня из-за Маркуса, мама повела себя так, словно она девушка, которая всегда принимает сторону своего парня, а я – приятельница, с которой не жаль поссориться.

Когда женщина закончила показывать и объяснять, я поблагодарила ее и пошла прочь.

– До свиданья, сэр, – сказала я дедушке.

Он взялся за садовые ножницы и с новым рвением набросился на кусты, не попрощавшись, лишь быстро, энергично кивнув. Веточки и листья взвились в воздух вокруг него, будто рой насекомых.

Мама в машине была как на иголках: вертела головой, кусала губы. Она всегда считала, что точь-в-точь похожа на свою мать. Я никогда не встречала бабушку и не видела ее фотографий, так что приходилось верить ей на слово. Но когда она была в этом взвинченном состоянии, я замечала, что она и от дедушки кое-что взяла. У нее был такой же подбородок, не слишком волевой, но упрямый, и плечи так же сгибались под грузом печали. Если бы я спросила, мама ответила бы: это оттого, что они оба потеряли Флору, но, думаю, еще и оттого, что потеряли друг друга.

– Ты говорила с ним?

– Сказала «Добрый день, сэр», как и в прошлом году.

Она кивнула, ожидая продолжения.

– Вот и все, – солгала я.

– Дана, – нахмурилась мама, – не ври мне. – В голосе не было угрозы, только указание. – Скажи правду. Мне нужна информация.

Мгновение я поколебалась. Казалось, если рассказать ей, что я видела, это перечеркнет момент близости, который я разделила с дедушкой. Меня будоражила мысль о той минуте, когда у нас была общая тайна, которую он не мог открыть молодой жене, матери своего вертлявого сына.

– Ничего не произошло.

– Нет, что-то произошло, – настаивала она, заводя машину. – Не ври. Нельзя, чтобы ты мне врала, – теперь голос изменился в попытке меня уговорить. – Расскажи.

– Мы поговорили минуту, – призналась я.

– Он тебя узнал?

– Не уверена.

– Послушай. Подумай хорошенько. Если он тебя узнал, понял, кто ты такая, то не увидел в тебе именно тебя. Если узнал, то видел в тебе только мою дочь.

– Не знаю, – протянула я.

– Расскажи, – попросила мама. – Он спросил, как тебя зовут?

– Нет, мэм, – вздохнула я, – не спросил.

– Вот сейчас верю, – ответила она. – А теперь расскажи, как все было.

– Ничего не было.

– Нам нужно обязательно рассказывать друг другу все, что мы знаем, – заметила мама. – Это нас сближает.

– Он ничего не сказал.

– Тогда почему тебя так долго не было?

– Не так уж долго.

Она стукнула по рулю основаниями ладоней.

– За что ты так со мной? Из-за того, что я запретила тебе видеться с тем мальчиком?

– С каким мальчиком?

Я пожала плечами и отвернулась к окну. Это была моя тайна, завернутая в блестящую бумагу, как подарок, и поставленная на верхнюю полку – туда, где мама ее видела, но никак не могла достать.

* * *

В том же году умерла бабушка по папиной линии, мисс Банни. Джеймс Ли Уизерспун любил свою мать, как подобает каждому сыну. Мама считает, что, если мужчина так сильно любит свою мать, как Джеймс любил мисс Банни, он никогда не обидит женщину.

– Понимаешь, – говорила мама, – Джеймс лишился отца, когда был мальчишкой, и мисс Банни пришлось нелегко. Он все видел, и это произвело на него глубокое впечатление. Так что Джеймс не может оставить Лаверн и подвергнуть ее таким же страданиям. Это было бы все равно что дать пощечину собственной матери. Но, с другой стороны, он и нас не может бросить на произвол судьбы. Это тоже было бы оскорблением мисс Банни.

– Но мисс Банни о нас даже не знает, – вставила я.

– Конечно, это разбило бы ее сердце.

– Ну, значит, все эти слова просто глупость.

– Никакая не глупость, – возразила мама. – Любовь – это лабиринт. Попадешь в него – и ты в ловушке. Может, тебе и удастся выкарабкаться, но чего ты этим добьешься?

В 1986 году мисс Банни умирала, а я писала экзамен по углубленному курсу биологии. Наблюдатель тронула меня за плечо.

– За тобой приехал отец, – сказала она.

Я посмотрела на дверь, не веря. Потом перевела взгляд на синий буклет с заданием.

– А где он?

– В кабинете директора, – ответила женщина.

– А мне можно будет прийти на дополнительный экзамен? Мама заплатила за допуск.

Учительница успокоила меня:

– Не волнуйся об экзамене.

Я встала, но все равно тревожилась. Если я сдам, то смогу летом ходить на бесплатные занятия в колледже. А еще хороший результат поможет при поступлении в Маунт-Холиок. Без высоких баллов на этом экзамене в элитный университет не поступить.

Наблюдатель помогла мне собрать вещи, тихонько, чтобы не мешать одноклассникам, у которых не было в этот день таких срочных дел, какие вдруг образовались у меня. Когда за нами закрылась дверь класса, учительница сказала:

– Понятно, от кого тебе достались такие красивые волосы.

Она коснулась кудрей, разметавшихся по моим плечам.

В приемной директора меня ждал Роли, мой отец по документам. Выглядел он ужасно: на бледной коже, такой тонкой под глазами, проступали фиолетовые вены. На нем были синие джинсы и бесформенная красно-коричневая рубашка с узловатой фактурой, как у термобелья.

– Что случилось? – спросила я. – Что-то с мамой?

– С Гвен все в порядке, – он закрыл лицо руками.

– Джеймс? – выговорила я, и мне показалось, что уже знаю ответ. Роли никого так не любил, как моего отца.

– Нет, – ответил он.

– Нет?

Я была озадачена и слегка раздражена. У меня шел важный экзамен.

– Тогда что?

– Мисс Банни, – выдавил он, – она умирает.

– Кто?

– Мисс Банни, – повторил Роли. – Твоя бабушка.

– Ой, – сообразила я, – мисс Банни. А что с ней?

– Рак, – сказал Роли. – Врачи говорят, ей осталась пара недель. Может, месяц.

Я стояла в приемной директора, не зная, что делать. Я никогда не видела бабушку, но это было оскорблением скорее для матери, а не для меня. Роли встал со стула, взял мои вещи – рюкзак, пальто и контейнер для ланча – и направился к двери.

– Погоди, – сказала я.

Роли глянул на меня через плечо:

– Что такое?

– У меня сейчас экзамен.

Роли нахмурился:

– Ты что, меня не слышала? Мисс Банни умирает.

Я упрямо застыла посреди кабинета.

– Слышала. Мне жаль.

– Тогда поехали, – велел Роли.

Потребовалось несколько секунд на то, чтобы осознать значение его слов. Ноги двигались помимо моей воли.

– Я тоже еду?

– Она не может скончаться, не познакомившись с тобой.

– А мама там будет?

Руки Роли, в которых были все мои вещи, безвольно обвисли.

– Только ты.

– Она хотя бы знает?

– Джеймс сказал, что позвонит.

Когда за рулем был Роли, он разрешал мне садиться на переднее сиденье. Джеймс всегда настаивал, что я должна сидеть сзади. «Чернокожие должны привыкать к роскоши». Он научил меня, как себя вести, и, если у меня когда-нибудь будет личный водитель, я знаю, что надо делать: никогда не прикасаться к ручке двери, ни при каких обстоятельствах. Даже если чертов седан загорится, надо ждать, пока мне откроют дверь. То же самое, когда садишься в машину. И последнее правило: никогда, никогда не скачи туда-сюда. Если села с пассажирской стороны, там и сиди. Если с вами поедет еще одна женщина, водитель отведет ее к надлежащей двери. А Роли было важно только то, что я пристегнута. Я села впереди, рядом с ним, и слегка опустила стекло.

– Я нормально выгляжу?

– Мисс Банни все равно, – сказал Роли. Голос его дрогнул. – Мисс Банни совсем не важно.

– Она просила, чтобы я приехала? – уточнила я.

В Экланде моего отца и Роли знали как «мальчиков мисс Банни», хотя только отец был ее родным сыном. «Это мои сыновья», – так она их представляла, и пусть бы кто-нибудь попробовал усомниться, притом что Джеймс был черный, как его покойный отец, а Роли белый, как тарелка. У самой мисс Банни кожа была среднего, коричневого цвета, какой получился бы, если смешать черноту и бледность обоих парней.

Настоящая мама Роли, Лула, была из Ричмонда, штат Вирджиния, и у нее была африканская внешность, хотя и очень светлый оттенок кожи. Почему она переехала из достаточно крупного города в Экланд, городишко на три светофора, осталось загадкой. Когда кто-то спрашивал, Лула только говорила: «Я не ужилась с папой». Мисс Банни познакомилась с ней, когда той было пятнадцать: вместе работали, убирали в доме одной белой семьи. Мисс Банни приходила по утрам и уходила вечером, когда вся посуда была вымыта после ужина. Она шла домой одна и готовила ужин себе и мужу. Лула смотрела за детьми, так что оставалась в доме на ночь.

Мисс Банни и Лула поняли, что забеременели, одновременно, только мисс Банни, в отличие от Лулы, была рада. Она была замужем уже три года, и у них никак не получалось завести детей. В те времена каждая замужняя женщина хотела детей, независимо от того, были ли у семьи деньги на их содержание. Лула была в отчаянии, и мисс Банни ее не винила. Шел 1942 год, но Луле иногда казалось, будто она рабыня на плантации. У мисс Банни тоже порой было такое ощущение, несмотря на то что имелся собственный маленький домик, куда она уходила на ночь, муж и тоненькое золотое колечко, которое снимало все вопросы.

Джеймс и Роли родились в один месяц, но мисс Банни не видела Лулу с тех пор, как на седьмом месяце беременности та сбежала, аккуратно зашив двадцать шесть долларов в подкладку чемодана. Она пыталась уехать в Чикаго, но добралась только до Северной Каролины. Вернулась, когда Роли было шесть месяцев и тот научился сидеть.

К тому времени мисс Банни работала уборщицей в доме другой белой семьи. Трудиться приходилось дольше, но семья была приятнее, и можно было забирать еду, оставшуюся после хозяйской трапезы. Мужу не нравилось питаться чужими объедками, однако мисс Банни сказала, что это вкусно и она сама все приготовила. Какая разница где: на собственной плите или в доме белых людей? Новой семье тоже нужна была помощница, которая оставалась бы на ночь. Мисс Банни сообщила Луле, что для нее есть работа.

– А муж порядочный? – спросила она. – Проходить через такое снова я не смогу.

– Он калека, – ответила мисс Банни. – Полиомиелит.

Они проработали вместе еще несколько лет. Мисс Банни и Лула говорили обо всем, кроме сыновей. Мисс Банни любила Джеймса-младшего до безумия, а Лула бедного Роли видеть не могла. Именно его вид вызывал отторжение, потому что кому бы мог не понравиться мягкий характер Роли и его нежные улыбки? Командирское телосложение и болотно-зеленые глаза – вот что было для матери невыносимо. Мисс Банни старалась не лезть в дела Лулы. Роли был ее сыном, она каждый день усердно трудилась, чтобы прокормить его и одеть в чистое. И делала то, что, по ее мнению, было лучше. Но все равно время от времени мисс Банни говорила: «Просто постарайся полюбить его, Лула. Он милый мальчик».

В 1949 году, незадолго до того, как Джеймсу-младшему исполнилось восемь, Джеймс-старший погиб из-за несчастного случая на бумажном заводе. Это я знала. Он погиб в середине недели, поэтому вдове обещали выдать то, что он заработал с понедельника по среду, – и на этом все. Она хотела плакать, и плакала, но времени на то, чтобы лежать в постели и рыдать, было очень и очень мало – надо было что-то есть. Как и Джеймсу-младшему. Мисс Банни знала, что придется найти работу с проживанием.

Роли говорит, что не знает, чья была идея. Он не знает, кто счел, что остался в выигрыше, заключив сделку: его мама или мисс Банни. Он помнил только, как Лула сложила все вещи в картонный чемодан и перевязала ремнем.

– Теперь ты будешь жить с мисс Банни и Джеймсом. С этого дня о тебе будет заботиться она, хорошо? И не делай такое грустное лицо. Как мать она в два раза лучше, чем я. Может, ты меня возненавидишь, когда вырастешь, но, когда будешь рассказывать, какая я плохая, не сможешь меня обвинить во лжи. Можешь проклинать мое имя, если хочешь, но поймешь, что это лучшее, что для тебя сделали в жизни.

Роли был всего лишь мальчишкой, иногда голодным, но всегда одиноким. Он плакал, что было необычно. За всю короткую жизнь Роли доставалось так мало любви, что он научился ничем не навлекать маминого недовольства. Но когда понял, что та собирается выбросить его, как пустую картонку из-под яиц, не смог сдержаться.

Он не помнил, как бросился на пол, не помнил, как бился в истерике и в конечном счете опорожнил мочевой пузырь. Он знал, что так было, только потому, что мисс Банни рассказала, как Лула прибежала к ней в дом, и выпалила:

– Сходи за ним сама, Банни. Я не могу на него смотреть. Он там воет как собака. Я просто не вынесу.

Мисс Банни не поняла:

– Лула, он всего лишь мальчик. Что значит «ты не можешь на него смотреть»?

– Просто пойди и забери его, Банни, – прошептала Лула. – Если хочешь взять его к себе, то пойди и возьми.

Мисс Банни сказала Роли, что нашла его лежащим на бетонном крыльце. «Он был описанный, – вспомнила она. А еще добавила: – И убитый горем».

– Я иду с вами? – спросил он.

– Да, сынок. Со мной.

Мисс Банни взяла мальчика за руку, и они прошли полмили до дома. Мокрые штаны до боли натерли ему бедра, но Роли давно научился не жаловаться.

– Я теперь ваш?

– Да, – сказала мисс Банни.

– Но почему?

– Потому что я люблю тебя.

Сейчас Роли знает, что мисс Банни не могла любить его в тот момент. Он был чужим ребенком, пропитанным мочой и отчаявшимся. Ей просто нужен был товарищ для Джеймса, а Джеймса она любила. Ей нужно было, чтобы кто-то был с ее сыном в доме, пока она заботится о белых детях на работе.

Мисс Банни была доброй и щедрой. Когда она сказала Роли, что любит его, слова прозвучали как музыкальные переливы смеха. Из потрепанных школьных книжек Роли знал, что положено говорить в ответ.

– Я тоже тебя люблю.

Эту историю он рассказал, пока мы ехали в лимузине туда, где я наконец должна была познакомиться с мисс Банни. Все три часа, пока мы ехали, он говорил, но продолжение истории я уже слышала: как Джеймс и Роли жили одни в доме мисс Банни шесть дней в неделю. Они ели холодные бутерброды, а горячую пищу приносили соседи. Дядя прервал рассказ на том, как они начали учиться в старших классах. Роли сказал, что остановится здесь, потому что я, наверное, остальное и так знаю. Я не стала спорить, потому что знала: на самом деле он окончил историю на этом моменте, потому что тогда в их жизни появилась Лаверн.

– А что же Лула? – спросила я. – Ты хотел бы ее найти?

– Я знаю, где она, – ответил Роли. – Давно уже заплатил одному человеку, и он ее нашел. Живет в Миссисипи. Вышла замуж, у нее есть сын Линкольн, – Роли ухмыльнулся, и эта гримаса мне не понравилась. – То ли в честь Авраама Линкольна, то ли в честь города в Небраске. А может, ей нравятся «Таун Кары».

– Ты ее видел?

– Я было поехал, – сказал он. – Взял «Кадиллак» и доехал до самого Хаттисберга. Сжег целое море бензина, но хотел обязательно поехать туда на лучшей машине. Я припарковался возле ее дома, подождал в «Кадиллаке», и наконец она вышла.

– Ты что-нибудь сказал ей?

– Нет. Я просто стоял возле машины, а она подумала, что я белый. Это сразу стало понятно: увидев меня возле дома, она занервничала и назвала меня «сэр». Я приложил руку к фуражке, а она вернулась в дом.

– Роли, – сказала я, – хочешь, я открою тебе тайну?

– Давай, – согласился он.

– Мы с мамой тоже делаем что-то похожее. Постоянно. Мы это называем «вести наблюдение».

Роли снова похлопал меня по колену.

– Дана, детка, это никакая не тайна.

– То есть как?

Я услышала страх в собственном голосе.

– Это ничего, – успокоил он. – Пару раз я видел вас с Гвен в местах, где вам делать нечего.

– Ты рассказал Джеймсу?

Он покачал головой.

– Разве я могу поступить так с Гвен? Я никогда не обижу твою маму.

– А она знает, что ты знаешь?

Роли снова покачал головой.

– Это только расстроило бы ее. Так что пусть лучше этот разговор останется между нами.

Тут он улыбнулся, в его улыбке я увидела тоску и желание, почувствовала бешеную силу его страсти к Гвен и тяжело задышала.

– Мисс Банни тебя любит, – сказал Роли. – Она еще этого не знает, но она тебя любит.

Мисс Банни провела в больнице почти две недели, но захотела умереть в родном доме. Это было покосившиеся бревенчатое здание, в котором она вырастила своих мальчишек – и Лаверн тоже. Дом был серый, с бетонным крыльцом. С северной стороны по решетке плелось какое-то вьющееся растение. Роли указал мне на него.

– Летом ты бы глаз не смогла отвести от этих роз. Это первое, что я запомнил в тот день, когда мисс Банни взяла меня к себе. Красные розы с желтыми сердцевинками.

– Джеймс уже здесь? – спросила я.

– Он здесь два дня. Мы оба не отходили от нее, но Джеймс хотел, чтобы я съездил за тобой и привез. Мы хотели, чтобы ты увидела ее, пока она в здравом уме.

Я сидела в машине и ждала, пока Роли откроет для меня дверь, потом вышла, как учил отец: поставила правую стопу на землю и протянула левую руку, чтобы водитель мне помог. Я надеялась, что Джеймс все это видит в окно.

– Аккуратно, – предупредил Роли. – Здесь канава.

Там, где я ожидала увидеть обочину, действительно шла канава, полная бурой воды. Я скривилась.

– Да, ты не деревенская девочка, это точно, – прокомментировал Роли.

Отец подал голос, и только тут я заметила, что он вышел на крыльцо.

– Это не деревня, а маленький город.

И протянул ко мне руки.

Наверное, я не рассчитала скорость, когда бросилась в его объятия, потому что отцу пришлось сделать два шатких шага назад. Я сравнялась с ним в росте, так что он говорил прямо мне в ухо.

– Ох, Дана, – произнес он. – Я т-так рад, что ты приехала.

В последующие годы я прочитала в книжках по личностному росту, что люди, не привыкшие к проявлению любви, не умеют ее принимать. Но я точно знаю, что это заблуждение. Отец обнимал меня на крыльце бабушкиного дома у всех на виду, и я этим наслаждалась. Чтобы положить голову ему на плечо и вдохнуть табачный запах, не нужно устраивать предварительных прогонов. Не нужно практики, чтобы знать, как быть дочерью.

Роли спросил:

– Как она?

– Без изменений, – ответил Джеймс. – Большую часть утра мы проговорили.

– Ты ей сказал? – тихо уточнил Роли.

Джеймс кивнул.

– Она хочет со мной познакомиться? – Мой голос был похож на шепот, поэтому я откашлялась и попробовала еще раз: – Что ты ей рассказал про меня?

– Что ты моя дочь. И какая ты умная.

– А про маму?

– Я не так много говорил о Гвен, – уклонился от ответа Джеймс.

Мне это показалось неправильным.

– Неужели она не хочет узнать, от кого у тебя дочь?

Роли попросил:

– Дана, говори потише. Мисс Банни больна. Ей не нужно слышать эти ссоры. Ей и так плохо. Дай ей умереть спокойно.

– Роли! – воскликнула я, движением плеча стряхивая его ладонь. Он убрал руку, и на мгновение я пожалела, что его обидела. – Я ни с кем не ссорюсь. Просто пытаюсь понять, что Джеймс говорил мисс Банни. Я хочу знать, что он рассказывал о маме.

Джеймс заявил:

– Я говорил о тебе. Ты ее внучка, и я хотел, чтобы она посмотрела на тебя перед смертью.

– Но как же мама? – не сдавалась я. – Она так же важна, как и я.

Казалось, Роли сейчас заплачет:

– Пожалуйста, хватит спорить. Пойдемте в дом.

– Ты же не наврал, что моя мама шлюха? – спросила я.

– Нет, – сказал Роли. – Джеймс никогда не сказал бы такое. Ответь ей, Джимми. Как есть.

– Я сказал, что твоя мама умерла, – признался он наконец. – И что тебя воспитала другая бабушка.

– Ты хотя бы сказал, что любил ее? Что это была не просто интрижка?

Джеймс кивнул.

– Я сказал, что люблю тебя, Дана. Она знает, что если я люблю тебя, то твоя мама точно особенная.

Я покачала головой. Так не пойдет.

– Дана, – попросил Роли, – не трать впустую время мисс Банни. Его и так осталось очень мало.

Отец взял меня за руку и провел в спальню, которая была отделена от гостиной только занавеской. Хотя мне и говорили, что мисс Банни тяжело больна, я все равно представляла ее пухлой и пахнущей лимоном, как учительница второклашек. Я не могла вообразить, как на самом деле выглядит умирающий человек. Людей с серьезными болезнями я видела только по телевизору, в сериалах про врачей, например «Охотник Джон». Экранные пациентки были наряжены в тщательно выглаженные хлопковые рубашки, и губы у них были накрашены. Когда они все-таки уходили из жизни, им хватало такта закрыть глаза.

Мисс Банни было шестьдесят пять лет. В то время ее возраст мне казался глубокой старостью, но сейчас моей маме почти пятьдесят, и я понимаю, насколько рано бабушку подкосили годы тяжелого труда, пища с высоким содержанием крахмала и генетическая предрасположенность к раку. Она казалась древней старухой. Таких старых людей я не видела ни по телевизору, ни в жизни. Кожа была толстая и вся в мелких ямках, как апельсиновая кожура, а глаза мутные. Печальнее всего было видеть ее волосы. Кто-то (видимо, Лаверн) накрутил их на дюжину бигуди, словно мисс Банни собиралась на вечеринку.

– Мама, – позвал Джеймс, сжимая мою ладонь, – это моя дочь, Дана Ленн.

– Подойди поближе, – попросила мисс Банни сильным и низким, почти мужским голосом. – Подойди, детка. – А Джеймсу сказала: – Вы с Роли посидите в «Бургер-Мотеле» или еще где-нибудь. Давайте. Не беспокойся. Я не отправлюсь на тот свет до вашего прихода.

И засмеялась. Но никто ее не поддержал.

– Серьезно. Вам двоим здесь делать нечего. Ты хотел, чтобы я познакомилась со своей внучкой. Разве я смогу узнать ее поближе, если вы будете дышать мне в затылок?

Между бледных занавесок, которые служили дверью в спальню мисс Банни, показалась голова Роли.

– Джимми?

Я отчетливо представила их мальчишками. Роли ожидал указаний от Джеймса, не от мисс Банни. Тот заглянул в лицо матери:

– О ч-ч-чем т-т-ты собираешься с ней говорить? Неужели нам н-н-нельзя побыть с тобой всем вместе?

Он подошел к окну и покрутил трость от жалюзи, чтобы впустить в комнату больше света.

– Джеймс, я хочу поговорить с ней по-женски. А теперь кыш, мальчик.

Джеймс попятился к занавешенному выходу, словно не хотел поворачиваться к нам спиной. Он столкнулся с Роли, и мисс Банни снова засмеялась. Смех оказался достаточно вялый: она была слишком слаба, и все же я видела, что ей такая ситуация кажется забавной. Она продолжала хрипло посмеиваться, когда Джеймс и Роли сели в «Линкольн» и уехали.

В доме сразу стало пусто, образовалась такая тишина, к какой я совсем не привыкла. Мисс Банни опустилась на подушку в наволочке с рюшами. Какое-то время она просто лежала и дышала, и я ее не тревожила.

– Мне отрезали левую ногу, – призналась она.

– Понятно, мэм, – сказала я.

– Врачи говорили, что ампутация ноги меня спасет. Она была не особенно красивая, но это была моя нога. Я и подумать не могла, что буду лежать в гробу не в полном комплекте. Жизнь полна неожиданностей.

Я ничего не ответила. Я знала, что явилась для мисс Банни сюрпризом, но меня саму ничто не могло удивить.

– Если бы я могла встать с постели, я бы тебя обняла, – сказала она. – В моем доме для всех находилось место. Твой папа это знает. Я взяла к себе Роли, а потом и Лаверн. Никому не отказывала в приюте, никого не гнала, – она замолчала и снова какое-то время восстанавливала дыхание. – Я люблю тебя, – сказала бабушка точно так же, как сказала Роли много лет назад.

Я знала, что ее слова должны были согреть меня, дать ощущение, что мне здесь рады, но я ничего подобного не почувствовала. Вместо этого размышляла, видит ли она во мне то же, что и в Роли: несчастного, нелюбимого, описанного внебрачного ребенка.

– Не смотрите на меня так, будто я сирота. Моя мама жива, – в сердцах протараторила я. – Она медсестра и заботится обо мне. Я писала экзамен по углубленному курсу биологии, и тут Роли меня выдернул и привез сюда. Этот экзамен стоил пятьдесят долларов, и мама за него заплатила.

– Думаю, она и о моем Джеймсе умеет заботиться, – вздохнула мисс Банни.

– Так и есть, – подтвердила я. – Ее зовут Гвендолен Ярборо.

– А тебя?

– Дана, – ответила я.

– Это я знаю. А какое у тебя полное имя?

– Дана Ленн Ярборо.

Мисс Банни приложила ладонь ко лбу.

– Джеймс поставил подпись на твоем свидетельстве о рождении?

– Нет, мэм, – ответила я. – Его подписал Роли.

Она покачала головой.

– Ох уж эти мальчишки. Они братья, что бы кто ни говорил. Если во что-то ввязываются, то всегда вместе. Ты единственный ребенок, детка?

Я ответила мисс Банни с расстановкой:

– Как я могу быть единственным ребенком?

Лицо ее переменилось, и она коснулась пустоты, где раньше была нога.

– Я не хотела тебя обидеть. О боже. Да, тяжко. Ты видела Шорисс?

Я пожала плечами.

– Мы не знакомы.

– Она хорошая девочка, – сказала мисс Банни. – Я очень ею горжусь. Это ее убьет. И маму тоже. Лаверн родом из этого городка. Ей тяжело пришлось в юности, и она оправится. Но Шорисс родилась и выросла в Атланте. Она никогда не переживала настоящего горя. Это разобьет ей сердце.

– Не я в этом виновата, – сказала я.

Мисс Банни снова похлопала по пустому месту на постели.

– Садись.

Я села, куда она показала, и пластиковое покрытие матраса заскрипело. Я не смотрела бабушке в глаза, уперлась взглядом в прозрачные занавески в дверном проеме. Она положила ладонь мне на спину.

– Ты напоминаешь мне Лаверн. Когда я ее впервые увидела, она была примерно в твоем возрасте, злилась на весь мир, и у нее на то были веские причины. У нее были претензии к матери. У тебя к Джеймсу, и ты имеешь на это полное право. Я ничего не пытаюсь у тебя отобрать. У тебя есть прочная броня. А вот у Шорисс такой нет.

– Мне ее не жаль.

Мисс Банни вздохнула:

– Дана, я жалею, что Джеймс не рассказал о тебе раньше и не привез сегодня твою маму.

– Она всегда хотела с вами познакомиться, – призналась я.

Мисс Банни откинулась на больничную кровать.

– Я не вижу хорошего выхода из этой ситуации.

Мы какое-то время посидели вместе, ничего друг другу не говоря. Я старалась глубоко дышать, хотя в комнате пахло камфорой и слегка отдавало мочой. Возле кровати стоял букет красных роз, но они вообще были без запаха.

– Возьми у меня что-нибудь, – предложила мисс Банни. – Возьми из этой комнаты что захочешь.

Я обошла маленькую спальню. Выбор оказался невелик. На комоде, где должны стоять флаконы с духами и статуэтки, расположились янтарные пузырьки с лекарствами, стопка резиновых перчаток и коробка со шприцами. Единственным предметом декора была фарфоровая подставка для украшений в виде двух пальцев, и на ней покоилось обручальное кольцо (по виду мужское). На ночном столике стояла шкатулка для драгоценностей. Когда я ее открыла, зазвенела музыка. Внутри была только брошь в форме звезды, украшенная гранеными аквамаринами.

– Это? – спросила я.

– Почему ты выбрала ее?

Я пожала плечами.

– Просто она мне понравилась. Красивая.

Я не знала историю семьи, чтобы понимать, какие вещи несут ценность, а какие нет. Я выбрала эту брошь, как вещицу в магазине.

– Ну и хорошо, – согласилась мисс Банни. – Я попросила Роли, чтобы меня положили с ней в гроб.

Я тут же выпустила брошь из пальцев, и она упала обратно в музыкальную шкатулку. Мисс Банни произнесла слово «гроб» на выдохе, словно пришлось его из себя выталкивать. Я резко обернулась, но бабушка лежала лицом к стене.

– Я могу выбрать что-то другое. Вам ее подарил близкий человек?

– Нет. Я купила ее на свои деньги. Много лет назад, когда мне хотелось выглядеть красиво. Пара камней выпала, но все равно вещица симпатичная.

– Да, мэм.

– Я попрошу Роли, чтобы он отстегнул ее от моего платья, перед тем как крышку гроба закроют и меня зароют в землю.

– Мэм, – попросила я, – пожалуйста, не говорите так.

Бабушка взяла мою живую ладонь в свою умирающую.

– Я всегда держалась правды. Надеюсь, кто-нибудь скажет что-то в этом роде на моих поминках.

10

Дядя Роли

Летом 1978 года мама оказалась на перепутье. Я не религиозна и не суеверна, но есть что-то не от мира сего в месте, где сходятся две дороги. Говорят, в таких местах дьявол ставит лавку на случай, если захочешь обменять душу на что-то более полезное. Если веришь, что Бога можно подкупить, то это священная земля, где можно приносить Ему жертвы. А в буквальном смысле это место, где можно сменить направление, но, если ты это сделаешь, придется придерживаться нового маршрута, пока не доберешься до следующего перекрестка, – а кто знает, сколько на это потребуется времени.

Хотя мне было всего девять, тем летом я целых две недели провела вдали от дома. Крестная, Уилли-Мэй, взяла меня в Алабаму, к своим родственникам в деревню. Она считала, что я слишком городская девочка и мне надо хоть немного побегать босиком. Каждый вечер Уилли-Мэй набирала для меня воду в ванну на ножках и выглядела при этом куда более уверенной и деловитой, чем когда сидела у нас в гостиной и пила с мамой джин-тоник. В деревне она заплетала волосы в две косы и связывала кончики в пучок, а ботинки носила на босу ногу.

Я, конечно, привыкла к влажному и знойному лету, но в Опелике жара была всеобъемлющая. Август – время закруток, поэтому женщины мыли помидоры, персики, свеклу. Уилли-Мэй копила на кондиционеры, а пока мы спасались от зноя, открывая окно и обмахиваясь веерами из похоронного бюро (с библейскими сценами и молитвами на обороте). Входная дверь постоянно распахивалась и захлопывалась, пропуская бесконечную вереницу племянниц, племянников и двоюродных братьев и сестер Уилли-Мэй, которые воровали из нашего холодильника яйца, чтобы проверить, можно ли и вправду зажарить яичницу, разбив яйцо на раскаленный солнцем асфальт. Через дорогу женщина продавала фруктовый лед из порошкового напитка – десять центов за пенопластовый стаканчик. Но мама сказала не покупать еду у незнакомых людей. Большую часть времени я проводила на кухне под крылом Уилли-Мэй, которая то и дело о меня спотыкалась. Воздух был густой от сахарного запаха варящихся фруктов. Лизнув предплечье, я чувствовала соленый вкус пота.

Ночью я спала на раскладном диване с Уилли-Мэй, которая все свое тело обсыпала смесью талька и кукурузного крахмала. Я скучала по своей комнате, шуму города и красивой маме.

– Почему она сегодня не позвонила?

Крестная расправила влажную от пота простыню, укрывая меня.

– Она не может звонить каждый день. Она тебя любит. Я тебя люблю. Роли тебя любит. Все тебя любят. А тебе нужно лишь заснуть и проявить терпение.

Я не знала, что на это ответить, поэтому молча уложила голову на слишком мягкую подушку.

– Она приедет за тобой, Дана. Можешь не сомневаться.

За те две недели в Алабаме я узнала много нового: научилась менять ребенку подгузник и развешивать выстиранное белье так, чтобы скрыть за простынями свои дамские вещицы. Научилась, как и когда становиться на колени во время католической службы. И еще узнала, что есть взрослые мужчины, которые считают маленьких девочек очень красивыми.

После церковной службы дядя Уилли-Мэй, мистер Сандерс, попросил меня сесть к нему на колени. Я не взяла жвачку, которую он предложил, но пошла, потому что не знала, что взрослому человеку можно отказать. Потом присела поперек его коленей, но мистер Сандерс притянул меня к себе так, что мой крестец прижался к низу его живота, а макушка уперлась ему под подбородок. Он раскачивал меня. На нем все еще был галстук, в котором он ходил в церковь. Дядя Сандерс дышал мне в ухо, и дыхание пахло яблочными сердцевинками.

Уилли-Мэй вошла в спальню в одной комбинации. На талии у нее проступали пятна пота.

– Сандерс, – разъярилась она, – отпусти девочку и не смей, ***, к ней приближаться! Только тронь еще раз, и я тебя зарежу, ниггер. Ты знаешь, я так и сделаю.

Она схватила меня под мышки и оттащила от него.

Ее дядя сказал:

– Я ничего плохого не сделал.

– Ты мразь, Сандерс, – ругнулась Уилли-Мэй. – Вали отсюда.

Дядя быстро смылся из комнаты, а она крепко меня обняла.

– Ты в порядке? С тобой все хорошо, Дана? Что здесь было?

– Ничего, – ответила я.

– Ты сидела у него на коленях, и все? Он тебя не трогал?

– Нет, – сказала я.

– Господи, помилуй.

– А вдруг…

– Что «а вдруг»?

– А вдруг он меня трогал, но я не заметила?

Уилли-Мэй снова обняла меня с тихим смешком облегчения.

– Боже, – сказала она. – Держись поближе ко мне, пока за тобой не приедет мама.

– Я хочу домой.

– Я знаю, осталась всего пара дней. У Гвен есть кое-какие дела.

В тот вечер она заказала звонок за счет вызываемого абонента и позвонила маме. На следующий день мы сидели на крыльце и чистили груши, когда я заметила вдали старый «Линкольн».

Уилли-Мэй прищурилась, стараясь разглядеть машину в облаке пыли из-под колес.

– Дана, у тебя молодые глазки. Скажи-ка, кто там едет?

– Старый «Линкольн». Это дядя Роли.

– Слава богу, – произнесла Уилли-Мэй. – Слава богу.

Я подумала: «Интересно, что скажет мама о моем виде?» Я не обратила внимания на предостережение мамы Уилли-Мэй не играть на солнце, поэтому моя кожа, и без того темная, обрела еще более глубокий оттенок. От пота выпрямленные и завитые в крупные кольца волосы вернулись к природному состоянию. Пока Роли помогал маме выйти из машины, я почесала грязную голову. Мама была в голубом костюме и такой же шляпке. Даже туфли были цвета воды в бассейне.

– Вы все сделали? – спросила Уилли-Мэй.

– Еще нет, – ответил Роли.

– Я не хотела принимать это решение без Даны, – пояснила мама.

– Какое решение? – спросила я.

– Где мы можем поговорить наедине? – уточнила она.

Уилли-Мэй осмотрелась: во дворе была гурьба играющих детей. Она глянула в глубь дома своей матери, где уж точно было не протолкнуться от женщин, закатывавших банки с овощами.

– Извини, Гвен. Здесь все места забронированы.

Роли предложил:

– Держи ключи. Можете поговорить в машине. Только обязательно включите кондиционер.

Мама взяла меня за руку и улыбнулась:

– Ты похожа на дикого зверя.

За спиной Роли сел на мое место рядом с Уилли-Мэй и принялся фотографировать груши. Она наклонилась к нему и что-то прошептала. Роли улыбнулся.

Он хотел жениться на маме. В ту среду за игрой в тонк он выложил карты на стол во всех смыслах. И сказал:

– Гвен, ты заслуживаешь лучшей жизни. У тебя должен быть муж, которого тебе ни с кем не придется делить.

Сначала она не приняла его слова всерьез. Сказала:

– Спрячь свои карты, а то я все вижу и играть неинтересно.

– Я не шучу.

Мама рассмеялась:

– А что, у тебя кто-то есть на примете? Ты знаешь человека, который захочет меня вытащить из этой ямы?

– Я серьезно, Гвен, – произнес он. – Я над этим думаю уже несколько лет и хочу официально связать свою жизнь с тобой и с Даной.

Мама положила карты на стол рубашкой вверх, будто считала, что они смогут продолжить игру, когда закончат этот неловкий разговор.

– Что ты такое говоришь, Роли? Что именно ты хочешь сказать?

– Я прошу тебя выйти за меня замуж. Быть моей женой. Законно. Честно.

Мама встала из-за стола, подошла к дивану и села на то место, где сиденье было порвано. Роли пошел следом. Он был такой длинный и голенастый и двигался как механизм, приводимый в действие легким ветерком.

Потом продолжал:

– Можем купить себе дом и жить как нормальные люди. На бумаге я и так отец Даны, так что здесь никаких сложностей. И не беспокойся насчет Джеймса. В конце концов он с этим смирится. Он должен понять, что в последние девять лет жил не по совести. Он должен понять, что, если мы поженимся, это будет разумно. Так лучше для Даны. У Джеймса и так есть все, что нужно для счастья одному человеку, и даже больше.

Он взял мамины руки и прижал их к губам:

– Что скажешь, Гвен?

– Ты не сказал, что любишь меня, – ответила мама. – Зачем тебе это? Ведь ты меня не любишь.

– Еще как люблю, – возразил Роли. – Я люблю тебя до безумия. Я люблю тебя всем существом, каждой косточкой. Я люблю тебя, Гвендолен Ярборо.

– Нет, не любишь, – твердила мама.

– Люблю. Полюбил в тот самый день, когда увидел съежившуюся на кровати в общежитии. Пожалуйста, Гвен. Давай поженимся.

– Я не знаю.

– Чего? – спросил Роли. – Не знаешь, люблю ли я тебя или любишь ли ты меня?

– Я точно знаю, что не люблю тебя, – ответила мама. – Не такой любовью. Но не уверена, что и ты меня на самом деле любишь.

Роли откинулся на спинку дивана.

– Не любишь? Совсем?

– Немного, – смягчилась Гвен. – Но ты брат моего мужа. Деверя любят другой любовью.

– Ты не жена моего брата, – отрезал Роли. – У меня нет брата, и ты ему не жена.

– Не знаю, – повторила Гвен.

– Знаешь, – настаивал Роли. – Знаешь. – Он встал с дивана и поставил Луи Армстронга. – Потанцуй со мной, – попросил он, протягивая руки.

– Это не кино, – вдруг разозлилась мама. – Если я с тобой потанцую, от этого брак не сделается вдруг правильным или неправильным решением. Ты просишь меня бросить все, что у меня есть.

– Я прошу тебя выйти за меня замуж.

– Не знаю, Роли, – сказала мама.

Пять дней спустя она, одетая в голубой костюм, сидела со мной на заднем сиденье старого «Линкольна».

– Дана, – начала мама, – что бы ты сказала, если бы дядя Роли стал твоим новым папой?

– То есть как?

– Что бы ты чувствовала, если бы мы стали жить с дядей Роли и он был бы твоим папой, а я все так же мамой? Я всегда буду ею, это никогда не изменится. Но в общем, что, если мы будем жить втроем: я, ты и Роли?

– А так можно?

– Люди могут делать все, что захотят.

Я задумалась, почесывая комариные укусы на ногах.

– А как же Джеймс? У меня не может быть два папы?

– Джеймс всегда будет твоим отцом.

– А как же Роли?

– Ладно, – сказала мама, – слушай. Когда ты вырастешь, будешь говорить людям: «Я не жила с настоящим отцом. Моя мама вышла замуж за дядю, так что он мне как отец». Понимаешь?

– Нет.

– Дана, – попыталась мама еще раз, – давай зайдем с другой стороны. Если бы ты могла выбрать одного папу, кто бы это был? Роли или Джеймс?

– Не знаю.

– Решать тебе. Скажи, чего ты хочешь, потому что я хочу сделать, как лучше для тебя.

– Если я выберу Роли, то Джеймс на нас рассердится?

– Да, – ответила она.

– А дядя Роли? Если ты скажешь, что он не может быть моим папой, тогда он рассердится?

– Это его огорчит.

– Он будет плакать?

Мама на мгновение задумалась.

– Может, и будет, но не при тебе. Ты не увидишь его слез.

На заднем сиденье «Линкольна» мне впервые за две недели было удобно и прохладно. Захотелось, чтобы мы с мамой остались здесь навсегда и размышляли над тем, какие у нас варианты. И чтобы нас любили одновременно и отец, и Роли.

– Я не хочу обижать дядю Роли.

– Я тоже, милая, но в такой ситуации кто-то будет обижен. Иначе никак.

Она прижала меня к себе, хотя была вся такая чистая и красивая, а я грязная, как Алабама, и липкая, как трава сорго.

– Я люблю тебя, Дана, – сказала она. – Я люблю тебя больше всех, – мама уткнулась лицом в мои грязные волосы. – Ты моя жизнь.

Раньше мне нравилась ее отчаянная любовь ко мне, ее тяжелые поцелуи. Ее любовь была как разряд электричества, который сжигает все, к чему прикасается, и оставляет только чистые линии громоотвода.

– Мама, – произнесла я.

– Да?

– А как же Джеймс? Если мы уйдем к Роли, он будет жить только со своей женой и другой дочкой?

– Да.

– Это нечестно.

– Нечестно по отношению к кому, детка?

– Нечестно, что они вот так запросто получат Джеймса и он будет только их и больше ничей.

– Да, – согласилась мама. – Это нечестно.

– Пусть лучше они уходят к Роли.

– А вот это невозможно, – сказала мама.

Она сидела рядом, сгрузив всю тяжесть решения на плечи девятилетнего ребенка. Мне даже подумать было нестерпимо, что Шорисс получит отца целиком и полностью, будет называть его папочкой и жить, словно героиня детских книг Беверли Клири. Даже тогда я понимала, что Роли хороший человек, замечательный дядя, но дядя – это не то же самое, что папа. Не может у человека быть «нового папы». У человека с самого начала один папа – и все.

Сквозь тонированное стекло «Линкольна» сцена на крыльце казалась зловещей, словно в город пришла гроза, похожая на жутковатый карнавал. Роли навел фотоаппарат на Уилли-Мэй, а та рассмеялась и бросила в него горсть грушевых очисток. А он раз за разом нажимал на кнопку.

(В 1988 году, когда мы похоронили Уилли-Мэй, я хотела во время погребения выставить несколько ее портретов, сделанных в этот день, но мама сказала, что Уилли-Мэй не хотела бы выглядеть так по-деревенски. Эти снимки до сих пор лежат в моей серебряной шкатулке, рядом с золотыми сережками.)

– А мы будем видеться с дядей Роли, если он не станет моим новым папой?

Мама кивнула:

– Роли такой же, как мы. Ему больше некуда идти.

– Тогда давай просто оставим все как есть, – предложила я. – Можно?

Мы вместе вышли из машины. Мама вела меня за руку, словно она невеста, а я девочка с букетом. Когда мы подошли к крыльцу, Роли встал, и пурпурный дождь из кожуры посыпался с его коленей на пол и на начищенные туфли.

– Нам надо поговорить, – сказала мама.

– Хорошо, – согласился Роли.

– Наедине, – уточнила мама.

Уилли-Мэй взяла мою ладонь так же крепко, как накануне, когда выхватила из рук своего дяди.

– Пусть она останется здесь, со мной, Гвен. Не надо ее впутывать во взрослые дела.

Мама отпустила меня, моя свободная рука повисла.

– Здесь негде уединиться, – напомнила Уилли-Мэй.

– Только в машине, – добавил Роли. – Но я не хочу говорить в машине. Я не хочу садиться в эту машину.

Он начал нервничать, переминаться с ноги на ногу, и фотоаппарат подпрыгивал у него на груди, попадая по красивому желтому галстуку.

– Тогда идите за дом, – решила Уилли-Мэй, – придется пройти через кухню, но зато будете одни.

И они пошли в дом, бормоча «извините» женщинам и двоюродным братьям и сестрам, втиснувшимся в кухню. Увидев Роли, те пришли в недоумение, но, когда мы уехали, Уилли-Мэй объяснила родне, что Роли на самом деле не белый, просто очень похож. И по крайней мере одна родственница сказала, что так и думала.

Я села на крыльцо рядом с Уилли-Мэй и миской груш. Она ногтем выковыривала черные хвостики и большим пальцем сталкивала блестящие груши в миску.

– Она там разбивает ему сердце, да? – спросила Уилли-Мэй, не глядя на меня.

– Мы оставим все как есть, – ответила я.

Крестная пожала плечами.

– Это ее жизнь.

Какое-то время я мучилась с грушами, а руки Уилли-Мэй справлялись с задачей молниеносно.

– Она попросила выбрать, кто будет моим папой.

– Вот как?

– Я сказала, что хочу оставить моего отца.

– Гвен не должна была весь этот груз взваливать на тебя.

– Она скажет дяде Роли, что я не хочу, чтобы он был моим папой?

Уилли-Мэй поставила миску с грушами на пол возле своих ног.

– Нет, милая. Гвен ни за что тебя так не подставит. Когда вырастешь, можешь говорить о ней что угодно, но не то, что она тебя предала.

Роли и мама разговаривали на заднем дворе среди развешенного для просушки белья. Простыни были словно занавески, окружившие их чистой мыльной сладостью и немилосердным запахом отбеливателя. Они стояли там, где Уилли-Мэй научила меня прятать тайные вещицы – одежду, которую не должны видеть люди, проходящие по улице. Я попросила повесить туда всю мою: не только нижнее белье, но и шорты, футболки, носки и даже полотенца, которыми вытиралась. Она рассмеялась, но просьбу выполнила.

Мы с Уилли-Мэй перешли на кухню, где женщины помешивали что-то в кастрюлях и утирали пот с лиц. Мы неотрывно смотрели на сетчатую дверь, но за ней видели только простыни, неподвижные и безучастные.

– Ты держи ухо востро, – посоветовала Уилли-Мэй, – никогда не знаешь, что сделает мужчина, когда ему откажут.

– Дядя Роли никогда не обидит маму.

– Тут речь не о твоем дяде, милая. А о том, как ведут себя взрослые. Просто слушай внимательно, чтобы вовремя заметить неладное.

Я слушала, но слышала только то, как родственницы Уилли-Мэй делали закрутки. Разобрать голосов мамы и дяди Роли не получалось. Я не слышала и щелчков затвора объектива, но знаю, что Роли тогда делал снимки: я их видела. Крупные планы маминого лица, взгляд опущен. Есть еще фотография только ее ног: тоненькие каблуки атласных лодочек утопают в алабамской грязи. Есть фотография ее ладони, загораживающей объектив. А потом серия из шести или семи снимков ошеломленного лица Роли. Фотоаппарат он держал на вытянутых руках. Наверное, он сделал их, когда мама оставила его одного среди развешенного белья, вбежала на кухню и бросилась в раскрытые объятия Уилли-Мэй.

– Я сказала, – призналась она.

– Что? – спросила подруга.

– Что не могу так поступить с Даной. Что ей нужен родной отец. А он начал твердить: «Ты любишь меня, Гвен? Ты любишь меня, Гвен?» Я сказала, что это неважно, что жизнь не игра.

– Как ты? – спросила Уилли-Мэй.

– Нормально, – ответила мама. – Могло быть хуже. Могло быть намного хуже.

Я стояла у сетчатой двери и смотрела на простыни. Мы повесили их рано утром, а сейчас уже за полдень, но они были все такие же мокрые. Под домом скулили щенки, дожидаясь, пока мама Уилли-Мэй выставит для них вчерашние объедки. Щенки были пушистые и милые, но нельзя было их трогать, потому что они не были привиты.

Я распахнула сетчатую дверь.

Мама спросила:

– Куда ты?

– Хочу посмотреть на щенков, – сказала я. – Я не буду их трогать.

– Ладно, – разрешила мама.

Я открыла дверь и вышла. Когда сетчатая дверь хлопнула о косяк, я побежала к бельевым веревкам и протолкнулась в самую середину. Мокрая простыня шлепнула меня по лицу. Я нашла дядю Роли. Он стоял и смотрел в небо.

– Дядя Роли, – позвала я. Он не откликнулся. – Ты злишься на меня?

– Нет, Дана, – сказал он. – Я не могу на тебя злиться. Ты такая милая.

– Хочешь меня сфотографировать?

Роли покачал головой.

– Я устал снимать. Сфотографирую тебя в другой раз, – он сел на землю, мокрую от воды, капающей с белья. – Дана, у меня очень тяжелая жизнь, – произнес Роли, протягивая руки. – Посиди со мной немного.

Я вспомнила дядю Уилли-Мэй, который сказал то же самое, и покачала головой:

– Мне нельзя.

– Это ничего, – ответил он, когда я проталкивалась наружу сквозь мокрый занавес простыней. – Скажи, что приду через минуту, – попросил Роли. – Скажи, что мне надо прийти в себя.

От Опелики до Атланты можно доехать за два часа, если двигаться строго по шоссе I‐85. Роли решил поехать по городским улочкам, заявив, что хочет полюбоваться видами. Мама сначала протестовала, говорила, что троим чернокожим не стоит разъезжать в дорогой машине по городским задворкам южных штатов. Роли ответил, что любой прохожий увидит не троих негров, а белого мужчину, черную женщину и маленькую девочку. Когда мы проехали мимо указателя на шоссе, соединяющее штаты, он не включил поворотник, вместо этого продолжил двигаться по двухполосной дороге. Роли слегка притормаживал на каждом перекрестке, давая маме возможность попросить изменить маршрут.

11

Призовой снимок

Когда одиннадцатый класс подходил к концу и я начала думать, в какой вуз подавать документы, Джеймс тысячу раз меня заверил, что Шорисс поступает в колледж Спелмана здесь, в Атланте.

– Она домашняя девочка, – сказал он. – В маму пошла. Как и ты – в свою.

Отец говорил уверенно, без следа заикания, но как я могла верить его словам? Я, как никто другой, понимала, насколько сложно ему предугадать желания, действия и мотивы девушки-подростка. Кроме того, Джеймс так и не оправился после смерти матери.

После похорон мисс Банни он стал тише говорить, меньше есть, был рассеян, забывал снять фуражку при входе в дом, называл маму и меня именами наших соперниц. Как мы могли злиться, когда он был настолько жалок? На подбородке у отца росла щетина, жесткая и приправленная сединой. Когда он снимал пиджак, я видела, что гладился только воротничок белой рубашки, а остальное оставалось так, как высохло. Сломанные очки отец починил канцелярской скрепкой.

Обеспокоенная мама попросила меня возвращаться на школьном автобусе, чтобы я была дома через час после окончания занятий – на случай, если отец решит заехать. Однажды майским днем она вернулась раньше меня и застала его у заднего входа. Джеймс хрустел костяшками пальцев так, что те опухли и болели. Когда он встал со ржавого стула, на добротных шерстяных штанах осталось пятно-бабочка.

– Сейчас мы очень нужны Джеймсу, – говорила мама.

Он не часто заезжал, так что я много дней провела в квартире одна, переставляя на комоде сувениры, пролистывая старые брошюры вузов и тоскуя по укромному подвалу Рональды. В четверг во время перемены она, проходя мимо, тайком сунула мне в руку тонкий косяк в старом бумажном пакете для бутербродов. Дома я включила вытяжку в ванной, раскрыла пакет, коснулась языком сгиба косяка. Но когда курила без Рональды, это ввергало меня в паранойю и депрессию.

Когда папа все же зашел к нам в один из таких дней, он принялся расспрашивать о моей единственной беседе с мисс Банни.

– Что она тебе сказала?

– Я тебе уже говорила.

– Но ты не говорила дословно.

– А я и не помню все дословно. Хочешь, принесу пепельницу? Или джин-тоник?

– Да, если можно.

Я поставила перед ним джин-тоник на подстаканник. Отец постукивал пачкой сигарет о колено.

– Как дела в школе?

– Хорошо.

– Ты собираешь документы для поступления?

– Я отправляю документы только в Маунт-Холиок. Я хочу учиться именно в этом вузе и ни в каком другом. Хорошо?

– Я же говорил, можешь об этом не беспокоиться. Маунт-Холиок – дорогой колледж, но я оплачу. Ты ведь сказала это мисс Банни?

– Откуда ты знаешь, что Шорисс не собирается поступать в Маунт-Холиок?

– Не собирается.

– Но откуда ты знаешь?

Он сделал глоток.

– Ей не нравится холодный климат. А теперь ответь на мой вопрос о бабушке. Ты сказала ей, что я оплачу твою учебу в колледже?

– Она об этом не спрашивала.

– Надо было затронуть эту тему по ходу разговора. А что ты говорила? Я знаю, что уже спрашивал, но расскажи мне снова.

Он так беспокоился насчет бабушки, что мама тоже начала волноваться, хотя я рассказала все в подробностях, как только она пришла в тот вечер домой. Я рассказала все, сперва описав блестящую голубую брошку – единственное, что мне останется. Когда сообщила, что Джеймс соврал мисс Банни, что моя мать мертва, она охнула, словно ее ткнули в чувствительное место. Потом по щекам стекла пара слезинок, но мама тут же взяла себя в руки. Я не впервые видела мамины слезы, но в этот раз они потрясли меня до глубины души.

– Я ведь так мало прошу, – выговорила она.

– Я знаю, мама.

Три месяца спустя она пришла ко мне и снова попросила пересказать подробности беседы с мисс Банни, но я ответила:

– Я уже все важное рассказала. Ты ведь не хочешь снова расстраиваться?

Она объяснила:

– Когда ты мне рассказала в тот раз, я была слишком шокирована, чтобы слушать внимательно. А теперь хочу все услышать снова ради фактов. Отец зациклился на этом, и я пытаюсь понять почему.

– Не знаю, что он хочет услышать. Он спрашивает каждый раз, а я не знаю, что сказать.

Мама села и сняла рабочие туфли.

– Это так странно.

Мы сидели на кухне. Она наполнила тазик теплой водой, добавила ложку соли «Эпсом» и капельку жидкого мыла, а потом поставила тазик возле дивана, расплескав немного пенной воды на ковер. Потом опустила ноги в таз.

– Насколько я понимаю, Дана, она ему что-то сказала. На смертном одре люди говорят всякое. В самом конце они уходят в себя, но за пару дней до смерти высказывают все начистоту. Наверное, сказала что-то насчет нас, – мама улыбнулась и коснулась моего плеча. – Как бы то ни было, видимо, ты достойно нас представила.

Она пошевелила ногами в тазике и снова облила ковер.

– Держи кулаки. Иногда перемены – это к лучшему.

* * *

Рональда не беспокоилась насчет поступления. Она уже решила, что пойдет в Южный университет в Батон-Руже. Она давно восхищалась марширующим оркестром этого вуза и надеялась, что ее примут в «Танцующие куклы». Я показала подруге брошюры из Маунт-Холиока и сгенерированное компьютером письмо, приглашающее меня туда поступить.

– Посмотри, как там здорово!

– Ты уверена, что хочешь жить среди всех этих белых? – спросила она.

– Это хороший вуз, – заметила я.

– Да, – согласилась Рональда. – Но живя здесь, ты ничего не знаешь о белых. В Индиане полно людей всех мастей. В Атланте, по крайней мере в районах, где мы живем, все настолько черные, что вы даже не осознаете, что это такое.

– Ерунда какая-то, – сказала я.

– Сама увидишь, – заверила подруга. – Вот поедешь в Холиок, будешь жить среди белых и тогда поймешь, о чем я.

– Я только боюсь, – призналась я, – что Шорисс возьмет и скажет, что хочет в Маунт-Холиок. И будет то же самое, что с «Шестью флагами», только хуже.

– Да, это было западло, – буркнула Рональда.

– Еще какое, – подтвердила я.

Казалось бы, я уже привыкла ко всему этому дерьму. Но нет. «Шесть флагов над Джорджией» – это парк развлечений, предлагающий самые привлекательные условия летней подработки для подростков в Атланте. Мы с Рональдой хотели вместе попробовать туда устроиться, но в итоге вышло, что по деньгам ей выгоднее сидеть с младшим братом. После трех собеседований мне предложили накручивать сладкую вату на бумажные рожки и получать за это всего на пять центов больше минимальной зарплаты. Я с куда большим удовольствием гуляла бы по парку, предлагая семьям попозировать для фотографии. Тем не менее я была рада и работе продавца сладкой ваты: я бы научилась общаться с незнакомыми людьми, да и деньги пришлись бы кстати. Чтобы учиться в Маунт-Холиоке, мне понадобится форменная одежда для вузов Лиги Плюща – юбки и пиджаки. Маме понравилась идея с подработкой. Она сказала:

– Если будешь пробовать получить стипендию для малоимущих студентов, понадобится доказательство, что тебе приходилось работать, а иначе комиссия решит, что ты просто охотишься за халявой.

Не успела я зайти в отдел кадров за бейджиком и красно-синей формой работников парка, как к нам в жилищный комплекс «Континентал-Колони» явился Джеймс с подарками.

– Я тебе кое-что привез, – сказал он, и стало понятно, что отец с плохими новостями.

Джеймс объяснил, что Шорисс тоже устроилась в «Шесть флагов». Она будет надевать парашюты на посетителей аттракциона под названием «Прыжок-восторг».

Я посмотрела на маму, которая накладывала лед в стаканы. Лицо ее не исказилось от гнева, она казалась попросту усталой. Я больно закусила губу. Почему я этого не предвидела? Ну конечно, Шорисс хотела работать в «Шести флагах». Все хотели. И конечно, работа достанется ей. Как всегда.

– Извини, Дана. Я узнал только сегодня.

Джеймс протянул оранжевый бумажный пакет, но я не приняла.

– Возьми, – произнес он, вытаскивая оттуда пластинку. На обложке Майкл Джексон в белом костюме гладил пару тигрят. – Я купил ее в «Тертлз». Ты ведь собираешь их скидочные купоны?

Отец слегка тронул меня уголком обложки альбома.

Я скрестила руки на груди.

– Я не слушаю пластинки. Мне нравятся кассеты.

– Это н-н-новый альбом, – уговаривал Джеймс.

– Мне первой дали работу, – сказала я. – Я даже была на примерке униформы.

– Так вышло, – сказал он. – Так вышло. Что я должен, по-твоему, сделать?

Я знала ответ на этот вопрос, а еще знала, что этого никогда не будет.

Мама легким шагом пришла из кухни и протянула Джеймсу джин-тоник. Мне дала стакан апельсинового сока.

– И чем Дана будет заниматься все лето? Я бы предпочла что-нибудь познавательное. Возможно, тебе стоит выделить небольшую сумму. Она рассчитывала этим летом заработать на карманные расходы.

Мама была спокойна. Наверное, так она разговаривает с пациентами, которые отказываются принимать лекарство: дает понять, что у них нет выбора, говорит быстро и четко, произнося все согласные.

Перед тем как отец ушел, было решено, что он будет выплачивать мне двадцать пять долларов в неделю, из них пятнадцать я отложу, а остальное использую по своему усмотрению. Кроме того, буду проходить летний заочный курс, который помогает получить высокие баллы на экзамене на выявление академических способностей. Мама была довольна, отец думал, что легко отделался, а я была в ярости. Остаток июня и большую часть июля я училась логически вычислять ответ на тесты с несколькими вариантами в случаях, если не знала правильного. Стратегия отличалась от той, какую обычно применяют, когда могут исключить хотя бы один вариант. Это была не просто игра в угадайку, а скорее нечто вроде особого вида вранья. По четвергам Роли приходил играть с мамой в карты. Он гонял меня по словарю, сфотографировал, когда я пыталась запомнить все слова на странице. Много лет спустя Роли продал этот снимок в Объединенный университетский фонд помощи негритянским студентам, и туда же попала фотография Рональды, где она читает «Цветы лиловые полей», одной рукой держа младшего брата, а другой переворачивая на сковородке сырный тост.

* * *

Это было не лучшее лето в моей жизни, но терпимое, пока на маму не напали возле почтовых ящиков нашего жилого комплекса. Грабитель украл письма и мамину сумочку. Что еще хуже, он вытащил нож с оплетенной кожей рукояткой и отрезал клок волос. Залысина, прямо над левым ухом, была размером с монетку в пятьдесят центов с профилем Кеннеди. Маме легко удавалось ее прятать под густыми лоснящимися волосами, но пальцы постоянно касались этого места, и от этого она казалась нервной и старой.

– Наш район летит ко всем чертям, – говорила мама. – Семнадцать лет назад это было хорошее местечко. Я не боялась проверять почту, могла без страха пройти по району в два или три часа ночи.

– Я знаю.

– Надеюсь, когда ты поедешь в Маунт-Холиок, то познакомишься с достойным мужчиной. Я не призываю тебя искать Рокфеллера или звезду футбола. Просто человека, который поймет, что у тебя есть обязательства, и будет не против немного помочь. Я не могу жить здесь одна.

Когда у мамы украли волосы, я смотрела «Шоу Косби» и попивала виноградную газировку из алюминиевой банки. Она спокойно открыла дверь, заперла ее за собой и прошла к дивану, где сидела я, обмахиваясь журналом. Потом упала на колени, отобрала у меня журнал и прижала мои пальцы к своим волосам.

– Джеймс может помочь нам найти другое место? – спросила я.

– Отец обещал дать тебе деньги на образование, – объяснила мама. – Это все, что в его силах. Двоеженство – дорогое удовольствие.

Я ожидала, что последует вознаграждение за шутку сухим, злым смешком, однако она лишь держала мою ладонь, прижимая пальцы к залысине.

– Не забудь обо мне, – попросила мама, когда я покачивала ее, омытая соленой смесью вины и благодарности.

Но в последующие недели я начала уставать от ее несчастного вида, от непомерной тяжести неудовольствия.

– Они отрастут, – утешала я. Схватила в горсть собственные локоны, так похожие на мамины, и сказала: – Я отдала бы тебе свои, если бы могла.

– Не притворяйся, будто не понимаешь, в чем дело, – раздражалась мама.

Я старалась как можно меньше времени проводить дома. Меня тошнило от ее навязчивой любви к порядку, словно в любой момент должны нагрянуть гости. Я хотела жить в доме, где стены выкрашены в разные оттенки синего и зеленого, а не в этот бледно-желтый цвет, который так и вопил: «Вы здесь квартиранты!» Часть летней «стипендии» я потратила на проездной, чтобы можно было сколько угодно ездить на автобусе № 66 «Линнхерст». Маркус был дома, но уже собирал вещи, потому что переезжал в Чапел-Хилл, в университет Северной Каролины. Рут Николь Элизабет все так же была его девушкой, но мы проводили с ним время по утрам. К обеду прощались, и я шла в дом напротив, к Рональде.

Иногда просила ее убрать засосы, которые Маркус ставил мне на шее и груди. Подруга называла его графом Засосулой и аккуратно прижимала зубцы расчески к пятну, распределяя кровь, которая собиралась под кожей. Когда она не могла ничего сделать, я замазывала отметины тональным кремом и говорила: «Хочешь поиграть в телефон?»

Я хранила визитку Лаверн в сумочке, хотя мы давно выучили номер наизусть. Блестящее покрытие растрескалось из-за моих грязных, жирных пальцев. Карточку я взяла из стопки, которую мама прятала на кухне, за банкой с мукой. Мне нравился логотип: вальяжная лиса, лениво растянувшаяся поверх надписи «Владелица Миссис Лаверн Уизерспун». «Поиграть в телефон» значило позвонить туда и притвориться потенциальными клиентками. Рональда спрашивала, сколько стоит выпрямление и завивка локонов. Шорисс (во всяком случае, мы думали, что это она) отвечала, что со стрижкой двадцать восемь долларов. Подруга говорила «спасибо» и вешала трубку.

– Для меня дороговато, – замечала она.

Однажды я позвонила сама из школы.

– Скажите, пожалуйста, сколько стоит химзавивка?

Я была почти уверена, что в тот раз мне ответила Лаверн:

– Смотря какая. Может, хотите прийти на консультацию?

Рональда отключила телефон в комнате родителей, принесла его и воткнула в пустую розетку в кабинете мачехи. Мы повадились звонить несколько раз в неделю: изменяли голос и спрашивали о разных необычных услугах. «Сколько стоит выпрямить волосы без завивки?» «Какие у вас расценки на выпрямление, если я раньше никогда не выпрямляла и не красила волосы?» «А как насчет холодной завивки?» «Вы обслуживаете без предварительной записи?»

– Вот что надо сделать, – сказала Рональда. – Надо как-нибудь просто взять и зайти к ней.

– Нет, – отрезала я. – Ни за что. Если меня там поймают, моей семье придет конец.

* * *

В середине того тоскливого лета Роли выиграл в местном конкурсе фотографии и получил приз в четыреста долларов. Снимок, благодаря которому он победил, был сделан через пару дней после смерти мисс Банни. В течение двух месяцев он выставлялся в торговом центре «Гринбрайар». На снимке Лаверн готовилась сделать мисс Банни последнюю прическу. Лицо у Лаверн дряблое от скорби. Расческа для выпрямления волос исходила паром на электроплите в похоронном бюро. На заднем плане Шорисс в пластиковом фартуке стояла и смотрела через плечо туда, где за кадром лежала мисс Банни, безжизненная и пока еще не причесанная. Мама пришла посмотреть на фотографию, заслужившую приз. Она встала так близко, что от ее дыхания запотело стекло.

– Есть в этом что-то прекрасное, – заметила она. – Я не особенно люблю Лаверн, но никто не может сказать, что она не выполнила свой долг.

Я тоже посмотрела на снимок, но мое внимание было приковано к сестре. С возрастом она делалась симпатичнее, будто черты ее лица начали становиться на положенные места.

– А что будет со мной, если ты умрешь? – спросила я.

– Тебе почти восемнадцать. Можешь не беспокоиться.

– Но что, если ты умрешь завтра?

– Завтра я не умру.

Мы купили мороженое в «Баскин Роббинс» и, пока ели, наблюдали за людьми, рассматривавшими снимок Роли. На табличке было написано «Уходя на тот свет», так что зрители не знали, как ее понять. «Поверить не могу, что за это ему дали четыреста долларов», – такова была самая распространенная реакция. Некоторые задерживались на секунду, молча смотрели на фотографию, а потом уходили с ощущением смутной тревоги.

– Думаю, это не лучшая идея, – сказала я.

Она очень задорно улыбнулась.

– Ты что, мои мысли читаешь?

Я улыбнулась в ответ, чувствуя удовольствие от нашей связи, и встала, чтобы уйти. Она последовала за мной, бросив остаток мороженого в урну. Потом подошла к победившему в конкурсе снимку, который висел на стене между кабинетом окулиста и бюро, где можно было взять мебель напрокат с правом выкупа. Из-за того что мама стояла очень близко, ее отражение наложилось на фигуры на фотографии.

– Мама, – позвала я, – мы вроде собрались уходить.

– Они не лучше нас, – сказала мама сквозь стиснутые зубы. – У нас есть все, что и у них. Я усердно работаю каждый день. У меня есть диплом младшего специалиста. А она всего лишь проучилась на курсах парикмахеров. И ты лучше, чем ее дочь. Мы лучше.

Теперь она настолько приблизилась к фотографии, что ее помада оставила след на стекле.

– Пойдем, – попросила я и взяла ее за руку. – Давай просто пойдем.

– Тебя ведь все устраивает, Дана? У тебя ведь было хорошее детство, как ты считаешь?

– Ага, – сказала я. – У меня все нормально.

– Потому что многие чернокожие дети не знают отцов.

– Например, Шорисс совсем не знает своего, – хмыкнула я, пытаясь ее рассмешить.

Мама посмотрела налево, направо, будто собиралась переходить дорогу. А потом взялась за края рамы и стала поднимать ее, так что в конце концов проволока, прикрепленная к задней стороне, снялась с крючка. Мама зажала фотографию под мышкой так, словно за нее заплатила.

– Пойдем, – скомандовала она.

– Ты должна повесить ее обратно.

– Я никому ничего не должна, – заявила мама, шагая к двери. Вид у нее был целеустремленный и, как ни странно, профессиональный.

Я догнала ее рысцой и потянулась к раме, но мама не дала мне ее схватить. Она вышла из двойных дверей на заднюю парковку. Теперь мама бежала, смеясь так, будто только что украла «Мону Лизу». Бежала быстрее меня, отчасти из-за того, что мои пластмассовые сандалии были на полразмера малы и с каждым шагом врезались в пятку, но отчасти и потому, что горела чем-то, чего я не чувствовала. Ветер высоко взвил ее волосы, обнажив залысину.

– Мама, – окликнула ее я, – пожалуйста, погоди!

– Не могу, – бросила она через плечо. – Не могу, и все.

Часть II

Банни Шорисс Уизерспун

12

Странное начало

История моей семьи начинается в Экланде (штат Джорджия) в 1958 году, когда моей маме, Лаверн Уизерспун, было четырнадцать лет.

На ней было пасхальное платье из сиреневого хлопка с юбкой плиссе. На тот момент оно было ее самым большим достижением. Даже в церкви, когда проповедник читал общую молитву, а паства подхватывала, мама чувствовала, как ее внимание притягивают красивые рукава и аккуратная вышивка. Теперь оно станет свадебным нарядом. На мгновение ей показалось, что, может быть, это наказание за то, что она слишком много думала о себе, слишком много денег потратила на скользкую нейлоновую подкладку. Перед тем как пойти в церковь в Светлое Воскресенье, она покружилась в новом платье, а ее мама восхитилась: «Ты как невеста».

А теперь моя бабушка Мэтти вытащила из шкафа платье, которое прежде было пасхальным, и бросила на кровать, где лежала мама, неподвижная, словно труп.

– Давай, Лаверн. Мальчик говорит, что женится на тебе.

Девушка не шевелилась. Бабушка стянула с нее одеяло и увидела, что мама была голая, не считая трусиков, пепельная, не считая блестящего от слез лица, и тощая, не считая уже выпирающего живота. Мэтти начала с пары пустых угроз, потом попыталась говорить мягко, как вообще-то положено матерям, а затем принялась одевать дочь, словно меняла простыни под инвалидом.

– Ты должна гулять по городу и радоваться, а не притворяться мертвой.

Мэтти стала тянуть лиф платья вверх, но оно застряло на маминых бедрах. Лаверн всхлипнула, услышав, как аккуратные стежки рвутся, но не стала ни помогать, ни сопротивляться, когда ее силой усадили на кровати.

– Ну и какая из тебя выйдет мать? Из глупой девочки не может получиться хорошая мама.

Та была настолько потрясена, что не могла говорить. Она почти не знала отца своего будущего ребенка. Как и все в городе, узнавала его лишь по толстым квадратным очкам, уродливым, как вещи армейского образца. Лаверн знала, как его зовут и в какую церковь он ходит со своей матерью. Отец его давно умер, а мать работала с проживанием у белых людей, так что папа и дядя Роли были в доме одни шесть дней в неделю. Вот что все знали о нем.

Все это безобразие началось из-за того, что кузина мамы, Диана, влюбилась в дядю Роли. Девушка говорила, что это любовь, но мама знала, что на самом деле она попросту запала на его светлую кожу. Папа и дядя Роли учились в одиннадцатом классе, а Диана – в двенадцатом и начинала искать себе мужа, с которым можно наделать красивых детишек. Вообще мама пошла с ней только потому, что кузина не хотела идти одна в дом к мальчишкам, в котором, как все знали, взрослых не было: это дало бы слишком много поводов для сплетен. Поэтому после уроков они пошли вместе, а когда Диана уединилась с дядей Роли, мама осталась с папой. В общем-то на ее месте могла быть любая другая. Не успела она опомниться, как обнаружила, что внутри растет ребенок, и с этим ничего нельзя было поделать. Лаверн было всего четырнадцать, и никак не получалось уразуметь, как всего один вечер неуклюжих телодвижений мог привести к таким последствиям. Она даже не знала, что подобное бывает.

Когда ее начало рвать по утрам, мама забеспокоилась, но к мисс Спаркс ее заставил пойти привкус обожженной монеты у основания языка. С восьми часов и до полудня женщина работала школьной медсестрой, но маме она больше нравилась, когда вела уроки домоводства и хвалила ее умелое шитье. Мисс Спаркс была известна своим высоким голосом, который звучал почти как оперный, когда она отчитывала бузящих школьников фирменной фразочкой: «Чернокожие люди! Ведите себя достойно!» Это мягкое напоминание могло прекратить кулачный бой между мальчишками и склоку между девчонками. Однажды, когда у кого-то пропал серебряный браслет, речи мисс Спаркс побудили вора вернуть украшение, отполированное и завернутое в лоскуток.

Мама рассказала Мэтти все, что мисс Спаркс говорила о ее положении, кроме прощальных слов: «Псу под хвост». Об этом-то мама и думала, пока моя бабушка ее одевала. Именно из-за этого воспоминания она не могла двинуться с места. Мамина апатия так рассердила Мэтти, что, когда та имела наглость заплакать, бабушка ударила ее по губам.

На следующее утро после того, как мисс Спаркс сказала эту фразу, и за день до того, как пасхальное платье превратилось в подвенечное, мама встала в семь утра и погладила голубую блузку с круглым воротничком. Она грела кастрюлю воды, чтобы помыться, и тут в кухню вошла Мэтти, заспанная и похмельная.

– Что ты делаешь, Лаверн?

– Собираюсь в школу.

Мэтти удержала дочь за запястье.

– Тебе что, не сказали? Ты больше не можешь ходить в школу.

– Ох, – только и ответила мама. – Ох, – повторила она, вешая блузку с белым воротничком обратно в шкаф и выключая огонь под кастрюлей.

Потом опустила подъемную кровать, накрыла теплыми одеялами, несмотря на жару, и легла. Когда мать ушла забирать у белых людей грязное белье для стирки, мама открыла глаза. «Псу под хвост». Эти слова она повторяла снова и снова.

* * *

Судья округа Генри отказался их расписать, хотя Мэтти все твердила: «Она же беременна!» Мама каждый раз сжималась от стыда, когда бабушка произносила это ужасное слово, сильно ударяя на второй слог. «Она же бере2менна!» Судья наклонился над усыпанным бумагами столом и обратился к Лаверн:

– Ты беременна?

Она посмотрела на папу. Тот надел костюм, в котором пел в молодежном хоре. Свежая белая рубашка и синие штаны были слишком сильно накрахмалены. А парень, в свою очередь, посмотрел сквозь очки на мисс Банни. Та стояла рядом. Не в воскресном платье, но в хорошем, зеленом, цвета неспелых помидоров. Мама проследила за папиным взглядом и все ждала, что он снова посмотрит ей в глаза, но он не смотрел. Поискав ответ на лице собственной матери, папа обернулся к дяде Роли, который постоянно одергивал рукава рубашки, чтобы они закрывали его костлявые запястья.

– Юная леди, – повторил судья.

– Сэр, – тихо сказала она.

– Ты беременна?

– Ох, – снова повторила она.

Тут заговорил папа:

– Я собираюсь взять на себя ответственность за то, что сделал, сэр.

И снова посмотрел на бабушку Банни, а та ответила ему едва заметной, но доброй улыбкой. Мама подумала: «Интересно, каково это: знать, что кто-то настолько тобой гордится?»

– Сынок, я не к тебе обращаюсь. Юная леди… – снова сказал судья.

– Я не знаю, – быстро ответила мама, надеясь, что он не успеет произнести это ужасное слово.

– Знаешь, – настаивала Мэтти.

Судья еще немного подался вперед над столом. Говорили, что он порядочный белый, куда лучше остальных. Двоюродная сестра Мэтти тридцать с лишним лет была у них экономкой, и за все это время на нее ни разу не подняли руку.

– Ты хочешь выйти замуж, девочка? Хочешь стать женой этого мальчика?

– Я не знаю, – повторила мама, теперь глядя судье в глаза.

Он откинулся на спинку стула и повертел в руках малюсенькие каменные фигурки животных, стоявшие у него на столе. Затем протер кварцевого кролика о рубашку и только потом сказал:

– Нет. Я не могу выдать вам свидетельство о браке.

Мэтти возмутилась:

– Что значит «не можете»? Я ее мать. Вот его мать. Мы даем разрешение.

Судья покачал головой.

– Девочка не согласна.

– Но она же беременна, – упирала Мэтти Ли. – Как бы вы поступили, будь она вашей дочерью?

– Не могу, – повторил судья.

– Тогда мы поедем в округ Кобб!

– Значит, поедете, – судья посмотрел на настенные часы. – Можете отправиться туда завтра. Рабочий день окончен.

Во второй раз только папа был при параде. Мама надела блузку, которую погладила в тот день, когда узнала, что ей нельзя больше ходить в школу. Бабушки Банни не было, она не могла попросить еще один выходной, но ее белые наниматели позволили взять их машину, «Паккард». Папа сел за руль, и они вчетвером направились в округ Кобб, находившийся в тридцати километрах от Экланда. Выехали рано, потому что в Мариетте (штат Джорджия) цветным лучше было не показываться после заката. Там жили такие расисты, что линчевали даже евреев.

Мэтти сидела впереди, рядом с папой, и одной рукой упиралась в «торпеду», чтобы не очень трясло. На заднем сиденье мама прижалась к двери. Дядя Роли протянул свою длинную бледную руку, чтобы коснуться ее рукава.

Второй судья продал им свидетельство, не задав ни одного вопроса ни маме, ни папе. Только вот на дядю Роли посмотрел с подозрением.

– Ты цветной, сынок?

– Да, сэр, – ответил тот.

– Так, просто поинтересовался, – сказал судья, вернулся к свидетельству и поставил на нем подпись жидкими чернилами.

После этого протянул было документ папе, но Мэтти выхватила бумагу у него из пальцев, сунула к себе в сумочку, щелкнула застежкой и крепко зажала сумочку под мышкой.

Взяв маму за рукав школьной блузки, она повела ее к двери.

– Пойдем, пойдем, пойдем.

Девочка плелась за ней, а папа и дядя Роли шли следом, близкие, как братья, и чуждые всей этой женской спешке.

«Мальчики живут как дикие звери». Так говорили люди. Мисс Банни растила Джеймса одна с тех пор, как его отец погиб в результате несчастного случая на бумажном заводе. Примерно в это же время она взяла к себе дядю Роли, когда его настоящая мать сбежала в поисках лучшей жизни. Хотя эта женщина и сама была светлокожая, она видеть не могла сына, так люди говорили.

Бабушка Банни была очень добрая и щедрая к сиротам, облезлым котятам и прочим бездомным. У нее под домом выросло несколько поколений кошек, которых она кормила объедками со своего стола. Много лет спустя, когда бабушке Банни не о ком было заботиться, кроме себя, она стала покупать для них сухой корм и подмешивать к остаткам овсянки.

После свадьбы, если это можно так назвать, хотя мама никогда так не скажет (она до самой смерти будет считать, что почти всю свою жизнь была женой, но при этом ей не довелось быть невестой), она поехала в новый дом и оставалась там одна, пока папа и дядя Роли возвращали машину. Потом заглянула в кухню и увидела, что та почти такая же, как в доме матери. На фарфоровой раковине в местах сколов были черные пятна. Газовая плита на две конфорки, холодильник. Ванная тоже выглядела почти так же. Мама повернула левый вентиль и улыбнулась, когда на руку полилась теплая вода. По крайней мере, не нужно больше греть воду, чтобы помыться. Но потом перестала улыбаться. Она никогда раньше не раздевалась в чужом доме. Даже в тот вечер, когда все случилось. «Боже, – подумала она. – Что я натворила? Во что вляпалась?»

Выйдя из ванной, она на цыпочках прошла в спальню. Там пахло тальком. Она решила, что это, должно быть, комната бабушки Банни. На маленьком ночном столике лежала большая белая Библия с золотым обрезом. На фотографии в рамке мужчина прислонился к старой машине. Мама не стала ее рассматривать, потому что у ее матери в спальне тоже располагалась подобная фотография, на которой был запечатлен мой дедушка. Так что она заключила, что на снимке Джеймс-старший. Лаверн завидовала его позе: оперся о крыло, голову чуть склонил набок, улыбается краем рта. Для мамы это была поза человека, который никогда не вернется.

Наконец она вошла в комнату, которую отвели им с Джеймсом. Кровать была такая большая, что мама устыдилась. Покрывало слишком узкое и не закрывало матрас с боков. Здесь придется спать по ночам. Ее нагота будет прикрыта лишь тоненькой хлопковой тканью ночной рубашки. Здесь она будет спать рядом с Джеймсом Уизерспуном, мальчиком, которого едва знала и который теперь стал ее мужем. Ах, это слово: «муж». Казалось, оно вообще не имело к маме никакого отношения. Внимательнее приглядевшись к кровати, она поняла, что эта большая кровать – брачное ложе – на самом деле состояла из двух односпальных, сдвинутых вместе. Осмотревшись, мама решила: раньше в этой комнате наверняка жили двое мальчишек. Ее настолько отвлекла кровать, огромный размер и заключавшийся в нем намек, что она не сразу заметила признаки запрета для девушек на вход в эту комнату. Тут слегка пахло мальчиком: по́том, жареной курицей и только что скошенной травой. Мама подошла ко впадине в центре ложа и начала раздвигать матрасы, пока между ними не образовалась щель. Одеяло было только одно. Мама расправила его на кровати и решила оставить его Джеймсу.

Мальчишки. Так она думала. И до сих пор так называет обоих. Спустя годы она научилась относиться и к папе, и к дяде Роли как к мужчинам и при этом всегда будет видеть в них мальчиков, какими они пришли домой после долгого пешего пути, вернув машину.

Папа и дядя Роли (кое-кто называл их Соль и Перец из-за цвета кожи) были потные и грязные. Накрахмаленные рубашки, в которых они предстали перед судьей, стали влажными и несвежими. Мальчишки замялись на крыльце своего же дома и в итоге позвонили в звонок.

Мама открыла дверь.

– Заходите, – произнесла новоиспеченная жена, словно это был ее дом, а не их, словно она была здесь хозяйкой и даже, может быть, леди этого дома. – Хотите воды?

Папа ответил:

– Ага.

А дядя Роли сказал:

– Да, мэм.

Почему-то было забавно, и все трое рассмеялись.

– Вы голодные?

– Ага, – повторил папа. – А ты умеешь готовить?

Мама пожала плечами.

– Смотря что.

– Я не голодный, – ответил дядя Роли.

– А вы ели что-то в доме белых?

Папа признался:

– Нет, мы н-н-ничего там не ели. М-м-мама отправила нас сюда и сказала, что есть нужно дома. Сказала, что надо войти в ритм, чтобы мы приходили к определенному времени и чтобы у тебя к нашему возвращению была готова еда и все такое.

– Ох, – выдохнула мама.

Папа продолжал:

– А еще велела показать, где у нее лежит крахмал и все остальное для стирки.

– Я уже умею стирать, – похвалилась мама.

– Мою одежду не стирай, – добавил дядя Роли. – Мисс Банни говорит, что с моими вещами будет разбираться сама, как обычно. Тебе надо стирать только для Джеймса, ведь теперь ты его жена.

Последние слова он произнес тихим голосом, почти со стыдом.

Мама посмотрела на папу, а тот пожал плечами.

– Все будет в порядке, когда мы привыкнем. В холодильнике есть курица. Мама ее уже порезала. Ты просто пожарь. Это несложно. А еще мама просила передать, что здесь тебе рады.

– Вы будете ходить в школу?

Мальчишки переглянулись, с виду смущенные.

– Ага.

– А мне нельзя, – произнесла она тихо.

– Потому что ты замужем? – спросил дядя Роли.

– Нет, – ответил Джеймс. – Потому что она б-б-б…

Это слово будто застряло у него в горле. Мама приготовилась его услышать, но то никак не желало родиться.

– Беременна, – закончила она фразу. Потом развернулась и ушла на кухню.

Дом казался шатким. Маленькие голубые чашечки в посудном шкафу звякали с каждым ее шагом. Уходя, мама чувствовала, как взгляды мальчишек уперлись ей в спину. Это напомнило о том единственном визите, с кузиной Дианой, которая не забеременела и уже забыла о Роли. Теперь дом стал другим. Более светлым. Тогда дни были короче, к шести часам вечера уже темнело, и мама едва могла разглядеть папино лицо. Когда тот спросил, целовалась ли она когда-нибудь, он совсем не заикался. Мама соврала, что целовалась. Тогда папа спросил, делала ли она «остальное», и мама кивнула. А теперь удивлялась, зачем только кивнула своей глупой головой и снова соврала. Тогда папа казался старше, чем сейчас, три месяца спустя. Тогда он не повторял за мамой, как попугай, что ему велено сделать, что ему есть. В тот раз сложилось впечатление, что они с дядей Роли являются полноценными хозяевами дома и живут самостоятельно.

Мама вспомнила, что заметила волоски, растущие у дяди Роли на кадыке, когда тот смешивал что-то в бабушкиной чаше для пунша. Маленькие стеклянные чашки, висевшие вдоль бортиков, стукались друг о друга со звоном праздничных колокольчиков. Чаша для пунша – благородная вещь, из тех, о которых любила говорить мисс Спаркс, рассказывая классу о правилах поведения за столом. По ее словам, именно по благородству вещи можно было отличить хрусталь от обычного стекла. Мама настояла на том, чтобы ей налили пунш именно в чашку с изящной ручкой, как полагается. Рассмеялась, попросила еще. На вкус напиток был сладкий и одновременно горячий.

Пока парень наливал добавку, она решила, что Роли мог бы ей понравиться, если бы кузина не застолбила парня первая. Маме нравилось, что он всех спрашивал о самочувствии.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он у Лаверн без всякой причины.

К тому времени папа уже сидел рядом и перебирал волосы. Ей нравилось ощущать на шее его дыхание, даже сладкий запах спиртного. Папа звонко поцеловал ее в то место под волосами, которое только что обогрел дыханием.

– Тебе нравится? – спросил Джеймс.

Мама кивнула. Все было чудесно и хотелось еще пунша. Она протянула чашку Роли, ожидая добавки, но папа забрал ее и поставил на журнальный столик вишневого дерева.

– Много не пей, – посоветовал он. – Ты же не хочешь, чтобы тебя стошнило.

– Ладно, – согласилась мама, послушная, как дитя.

– Хочешь, покажу мою комнату? – спросил папа.

– Ладно, – повторила она, Джеймс взял ее за руку и помог подняться.

Кузина Диана сидела, склонив голову дяде Роли на плечо. Она предостерегла маму:

– Не делай того, чего не стала бы делать я.

От одной мысли об этом у мамы закружилась голова. Диана была на три года старше, и, казалось, вариантов возможных действий бесконечно много. Мама снова рассмеялась.

– Джеймс, – сказала Диана, – ты с ней полегче. Ей всего четырнадцать, и она не привыкла к спиртному.

– Пятнадцать, – вставила Лаверн, вспомнив, что чуть раньше завысила свой возраст. – Пятнадцать, забыла?

Дядя Роли заверил:

– Джеймс знает, как себя вести. Не беспокойся.

Диана положила ладони на голову Роли.

– Ты знаешь, у тебя такие шикарные волосы, – заметила она.

Мама потянула папу за руку, и он повел ее в свою спальню.

– Давай оставим этих голубков наедине.

Таков был заранее оговоренный план, который мальчишки составили на вечер. Они вовсе не собирались навсегда изменить жизнь Лаверн. Джеймс не собирался заделать ей ребенка и второпях жениться. Мальчишки просто надеялись «развести девушек на сладенькое». Так папа и сказал вечером после регистрации брака, после того, как они съели загубленный мамой ужин: кожица у курицы вся обгорела, а вокруг костей мясо было с кровью. Так папа и сказал в ту ночь, когда они лежали на своих односпальных кроватях, по разные стороны от щели между матрасами. Мама спала в одежде, в которой их расписали: в школьной блузке и юбке. Она сняла туфли, но носки оставила – в таком виде и забралась на постель. Мама предположила, что папа лег в трусах, но без верха. Точно не знала, потому что отвернулась, когда тот выходил из ванной. Она повернулась только тогда, когда муж укрылся одеялом в каких-то тридцати сантиметрах от нее. Тело сильно пахло мылом, а изо рта шел запах пищевой соды.

– Когда мисс Банни будет дома? – спросила мама.

Она не знала, что думать об этой женщине, ведь, следуя ее указаниям, мама спалила курицу и остаток вечера стирала школьные рубашки Джеймса хозяйственным мылом, а потом отжимала и развешивала на веревках на заднем дворе, пока бездомные кошки терлись о ее ноги. Руки все еще саднило после стирки, и Лаверн потирала их, сосредоточившись на пульсации в ладонях.

– Это естественно, что ты не хочешь вот так сразу спать со мной в одной постели, – сказал папа.

Благослови, боже, мисс Банни за то, что она все объяснила сыну и дала ему понять, что не нужно слишком много ожидать от молодой жены. Зато бабушка Мэтти призывала ее оставить стеснение. «Ты же не хочешь, чтобы он передумал? И где ты тогда окажешься? – втолковывала Мэтти Ли. – Я не собираюсь растить твоего ребенка, Лаверн. Я слишком стара, чтобы опять проходить все по новой».

– Джеймс, – спросила мама, – ты знал, что все так случится?

Он ничего не ответил, только глубоко дышал, закрыв глаза. Мама рассматривала его лицо, которое казалось мягким без очков, изучала ямочку на верхней губе и потницу на лбу.

– Ты знал?

– Давай я выключу свет, – ушел он от вопроса.

Папа сбросил одеяло и встал на колени на кровати, потянувшись вверх, к растрепанному шнуру, который подсоединялся к свисавшему с потолка кругу света, похожему на желток. На Джеймсе не было спальной рубахи. Под мышками росли кустики курчавых волос, а грудь была гладкая, как хрустальный шар. Он дернул за шнур и погасил свет. В темноте мама могла различить очертания мужа, который снова устраивался на постели.

– К нам должна была прийти не ты, а другая девушка. Твоя двоюродная сестра Диана познакомилась с Роли в кино за день или за два до того… ну… до того, как все случилось. Она сказала Роли, что он ей нравится, и тот пригласил Диану к нам домой. Она не хотела идти одна, а Роли заявил, что это как раз отлично, и попросил взять с собой подружку и познакомить ее со мной. Диана сказала, что у нее есть кузина, которой тоже шестнадцать. Она не называла твоего имени. Если бы сказала, кого приведет, я б-бы отказался, потому что ты еще слишком мала для таких з-з-занятий.

Мама заметила:

– Но когда я пришла, ты же увидел, кто я.

Папа объяснил:

– Я не собирался ничего такого делать. Нам всем было здорово, и ты не казалась напуганной. И всем было здорово. Ты п-п-помнишь, тебе ведь тоже было здорово, да?

Мама вспомнила тот день. Ей и правда было здорово. Она не могла забыть нежного звона хрустальных чашечек о хрустальную чашу для пунша и сладкого вкуса напитка. Было весело. Лаверн могла признать это в глубине души, но не могла сказать вслух. Она понимала, что с ней поступили неправильно, что согрешил скорее Джеймс. И ни за что не подтвердила бы, что ей было здорово, потому что все оказалось частью ловушки, правда?

– Я боялась, – выговорила она.

– Ты не выглядела испуганной. И попросила еще пунша, помнишь? А я не разрешил больше пить, потому что не хотел, чтобы тебе было плохо. Я пытался о тебе позаботиться.

Следующий вопрос мама задала шепотом. Она произнесла его очень тихо, потому что это слово было еще более постыдным, чем то, которое все повторяли, – «беременна». Другое слово было хуже, но мама должна была его произнести, потому что оно вертелось в горле с того самого момента, как ей сказали, что в школу больше ходить нельзя.

– Джеймс, это было изнасилование?

Какое-то время он не мог подобрать слов. Мама слышала мучительные звуки, похожие на кряхтение: Джеймс пытался заставить рот, легкие и речевой аппарат работать вместе, чтобы ответить. Мама, которая и сама несколько раз за последние пару дней лишалась дара речи, пожалела папу в этот момент.

Однако снова задала вопрос, чувствуя странную благодарность от того, что может говорить.

– Джеймс, ты меня изнасиловал?

Он спазматически дернулся на кровати.

– Нет, мэм, – ответил парень. – Этого я не делал. Мама задала этот же вопрос. Она велела положить руку на Библию и сказать правду. Нет. Я никогда никого не брал силой. В этом меня никто не может обвинить. А почему ты спрашиваешь? Ты ведь сама знаешь. Ты знаешь, что добровольно легла на эту самую кровать. Никто тебя не заставлял.

И мама вспомнила, как легла. И никто ее не заставлял.

Папа стал говорить медленно, выпуская слова на волю по одному.

– И я все время спрашивал, не больно ли тебе. Я спрашивал: «Тебе больно?» – а ты говорила, что нет. И не плакала. Когда все закончилось, ты просто оделась и попрощалась. Очень вежливо. Ты сказала: «До свиданья, Джеймс». А потом вы с Дианой ушли. Я стоял на крыльце и махал вам вслед, а ты даже не обернулась.

– Но я не знала, – произнесла мама.

– Чего не знала? Что можешь забеременеть?

В темной спальне на своей половине разделенного надвое брачного ложа мама уткнулась лицом в подушку. Она знала, что может забеременеть. Бабушка Мэтти рассказала об этом, когда у дочери начались месячные. Но не знала, как именно это происходит, а еще не знала, что в этом процессе может участвовать настолько изящная вещица, как хрустальный набор для пунша. Она не знала, что это может случиться так быстро, почти без боли и совсем без крови. Что почти два месяца не будет никаких, вообще никаких признаков, что что-то не так. Что из-за событий одного вечера ее могут выгнать из школы и из родного дома. Мама скучала по своей подъемной кровати в гостиной и по кастрюле с водой, которую надо кипятить для мытья. Когда ее выгнали из школы, учебники забрали. Книги были потрепанные: по ним прежде учились белые дети. На страницах оставались их пометки, выдававшие решения задач, прежде чем человек успеет найти ответ сам. Лаверн по всем страницам своих учебников прошлась с ластиком, стерла все пометки, какие смогла, и сама сделала обложки из тесьмы и бумаги для упаковки мяса. Теперь она жалела, что не сняла хотя бы обложки, раз книги не вернут. Это были ее обложки. Она их сама сделала.

Через какое-то время папа сказал:

– А еще мама говорит, что много крепких браков начинаются странно. Люди оказываются вместе совсем как мы, из-за сложившихся обстоятельств, и потом долго живут вместе, так что это не значит, что все плохо. И на самом деле неважно, как именно люди поженились, главное – чтобы поженились до рождения ребенка. Никто не хочет, чтобы о его ребенке говорили, что он незаконный. Вот это важно, – потом понизил голос: – Посмотри на Роли. Он внебрачный.

– Мой папа не женился на моей маме, – призналась Лаверн. – Я его никогда не видела.

– Но это ничего. Надо думать только о будущем. Так говорит мама.

Она лежала в темноте. Целый день пришлось ходить в корсете, так что даже в ногах начало покалывать. Ей так хотелось к Мэтти. Никогда в жизни она не ночевала под чужой крышей. Мама прижала руки к животу, зная, что иногда женщины умирают во время родов, и подумала, что ей очень повезет, если так случится и с ней.

Через несколько минут папа заговорил снова:

– Мама еще говорит, что я не должен тревожиться, если ты будешь плакать, пока не уснешь. Она говорит, это естественно, но никто не должен слишком беспокоиться, потому что через пару дней ты выплачешься.

Маму клонило в сон, но у нее был еще вопрос:

– А как ребенок выйдет из меня?

Папа начал заикаться так сильно, что она подумала, что он задохнется.

– П-п-поговори с моей мамой. Она тебе все объяснит.

– И действительно объяснила, – сказала мама в тот день, когда мы в похоронном зале готовили мисс Банни к последнему пути.

И повторяла:

– Мисс Банни всю жизнь была ко мне добра, мы сделаем для нее все по высшему разряду. Мы ее уложим идеально.

Мне там делать было почти нечего. Я только подавала маме что требовалось и старалась не смотреть на застывшее лицо бабушки. Когда все-таки взглянула, должна была признать, что мама отлично поработала. После того как ее одели, нарумянили и сделали холодную завивку, на лице бабушки не осталось ни следа великой тоски, которая угнетала ее ближе к концу. Мама держалась, пока не пришла пора пристегнуть к бабушкиному воротничку аквамариновую брошь. Мисс Банни очень любила это украшение и просила, чтобы ее с ней похоронили.

Пока мама возилась с брошью, в зал вошел папа. Мама укололась булавкой, и на воротничке бабушки осталась едва заметная красная полоска.

– Н-н-не надо ее прикалывать, – сказал папа и сунул брошь в карман.

Я отвернулась и уставилась на электроплитку, на которой исходила паром расческа для выпрямления волос. Позади услышала шипение передвигающейся в фотоаппарате пленки: это дядя Роли нас сфотографировал. Пока я пыталась проморгаться от вспышки, он сделал еще три или четыре снимка.

– Не волнуйся, Роли, – сказала мама. – Мисс Банни теперь в лучшем виде. Это самое меньшее, что я могла сделать.

Тот признался:

– Я уже по ней скучаю.

– И я, – поддержала мама. – Когда у меня родился мертвый сын с пуповиной вокруг шеи, неподвижный, как мисс Банни сейчас на этом столе, она ухаживала за мной, обмывала, укладывала в постель, меняла простыни.

К моменту родов мама привыкла к статусу жены и к жизни с папой и Роли. В школу было возвращаться поздно, ей не разрешили. После того как они похоронили младенца на церковном кладбище, мама спросила мисс Банни:

– Вы отправите меня назад?

– Только если ты сама захочешь, – ответила бабушка Банни.

– Она поступила со мной по совести, по чести. Даже честнее, чем моя собственная мать.

– Я по ней скучаю, – снова и снова повторял дядя Роли.

Он отвернулся, не в силах смотреть на бабушку, лежащую на металлическом столе. Мама сняла расческу с электроплиты и положила ее на мокрое полотенце. Когда раздалось шипение, она повернулась к дяде, коснулась ладонями его спины и прижалась мокрым лицом к чистой рубашке.

Мы с папой стояли поодаль, исключенные из их объятий. Мисс Банни была нашей кровной родственницей, мы не были ее найденышами, но тоже любили.

– Ид-д-ди ко мне, – позвал папа, раскрывая руки навстречу.

Я утонула в его объятиях, в сильном запахе табака и, может быть, отчасти джина. Папа похлопал меня по спине, будто я младенец, у которого колики. Кажется, он поцеловал мои волосы. Кожей щеки я почувствовала в его нагрудном кармане бабушкину брошь. Я прижалась к ней еще сильнее, надеясь, что у меня на лице отпечатается узор инкрустированной камнями звезды.

13

Абсолютно безобидно

– Никогда не знаешь, – сказала мама, – чего ждать от людей.

– Точно, – поддакнула я.

Мне было лет девять, плюс-минус, но я уже знала, что не надо перебивать маму, когда ее несет. В особенности когда у нее низкий голос, каким обычно происходит общение с посетительницами салона красоты. Конечно, она не со всеми так разговаривала – с разными клиентками вела себя по-разному, точно так же, как одни платили за каждый щелчок ножниц, а другие получали выпрямление челки бесплатно. В тот день в машине мама говорила так, как общалась с давнишними клиентками, которым делала восковую эпиляцию верхней губы за счет заведения и которые называли меня мисс Леди, а маму – девочкой.

– Джордж Бернс изменял Грейси, – сказала мама. – Можешь в это поверить?

Я ни верила, ни не верила, потому что точно не знала, кто такой Джордж Бернс.

– Это который играл Бога в том фильме?

– Да, – ответила мама. – Он ведь не всегда был стариком. Во время женитьбы на Грейси он был молодой и красивый.

– А-а, – протянула я, – помню.

В этом был весь секрет. Если начать слишком много болтать и просить пояснений, мама вспомнит, что я ребенок, и перестанет говорить со мной откровенно.

Это было давно, в те времена, когда Джимми Картер выставил себя на посмешище, в интервью для «Плейбоя» сказав, что сердцем изменял жене, глядя на красивых женщин и позволяя себе недостойные мысли. Мама считала, что это трогательно: ведь президент так предан супруге, а вот папу озадачили шутки Джонни Карсона на эту тему по телевизору:

– Ведь он каждый вечер возвращался домой к Розалин, так? Я тебе говорю, этим белым делать нечего, они себе лишние проблемы выдумывают.

– Не знаю, – протянула мама. – Мне нравится, как он в конце говорил, что не надо друг друга осуждать.

Когда она это произнесла, папа придвинулся и коснулся щеки мамы стаканом с джин-тоником.

– Ты что, сделала нечто, за что боишься осуждения, девочка?

Она рассмеялась и оттолкнула стакан.

– Джеймс, ты просто сумасшедший.

– Я только начал, – сказал папа.

Может, из-за того, что я половину жизни провела в мамином салоне красоты, я довольно много знала о браке, хотя была очень мала. Однажды, когда воспитательница в саду выглядела расстроенной, я коснулась ее колена и сказала: «Брак – сложная штука». Возможно, это был тревожный звоночек.

Это была любимая фраза мамы. Она произносила ее как минимум раз в день, обращаясь к какой-нибудь женщине, с волос которой стекала пена от шампуня. Стоило сказать фразу другим тоном, и полностью менялся смысл, но слова всегда оставались одни и те же. В тот день, пока мы ехали на машине в магазин косметических товаров и разговаривали о Джордже и Грейси, она сказала «брак – сложная штука» не мимоходом, не так, будто говорила непонятными для меня словами. На этот раз она произнесла фразу, словно ей не хватало слов в родном языке и пришлось довольствоваться определением «сложная».

Я кивнула, наслаждаясь звучанием маминого голоса. Я словно была ее лучшей подругой. Возможно, так и было. Она уж точно была моей. Даже до того, как переходный возраст все изменил, я никогда особенно не общалась с девочками. Я много времени проводила со взрослыми женщинами, стала не по годам сведущей и говорила как взрослые, так что ровесницам не нравилось быть в моем обществе. Сколько бы я ни пыталась, не получалось ни с кем сдружиться. Но при этом я не была изгоем. Меня приглашали в гости с ночевкой – я соглашалась и шла с удовольствием, как и все, но не была ничьей лучшей подругой, а ведь только лучшие друзья по-настоящему считаются.

– Так о чем я? – уточнила мама.

– О Боге.

– Нет, не о Нем, – возразила мама. – Я говорила о том, как меня раздражает тратить драгоценную субботу, чтобы приехать сюда и вернуть сушилку. Когда я ее покупала, то спросила: «А она тихая?» Продавщица сказала: «Тихая, как дождик», а потом я включаю, и оказывается, что она ревет хуже газонокосилки, – мама понизила голос и подмигнула: – Одна из клиенток сказала, что эта сушилка гудит как дешевый вибратор.

Я кивнула, хотя и не понимала, о чем речь.

Мама поправила прическу – шиньон-хвост на самой макушке, как в сериале «Я мечтаю о Джинни», настолько высокий, что задевал потолок машины. Она коллекционировала шиньоны, парики и накладные волосы на заколках, как другие женщины фарфоровые фигурки от «Льядро», украшения «Сваровски» и сувенирные наперстки. У нее в спальне была целая выставка париков, надетых на пенопластовые головы, которые висели на стенах, словно охотничьи трофеи. Шиньоны и накладные волосы на заколках жили в ящике комода. Маме не нравилось, когда девочки наряжаются как взрослые женщины, поэтому она не позволяла мне их носить, разрешала только погладить жесткие кудри и положить на место в их гнездышки из надушенной папиросной бумаги.

Время от времени я все же спрашивала, можно ли мне использовать накладной хвост под названием «Встрепанный бурей», длинный и закрученный спиралью. Знакомые девочки накручивали на голову полотенца, изображая длинные ниспадающие волосы. Один мальчик, который ходил в ту же церковь, что и мы, пристроил на голову мокрую швабру: просто посмотреть, как бы он выглядел, если бы был белой девчонкой. Я не хотела пользоваться подручными средствами, ведь у мамы был целый ящик, набитый париками от «МакКой». Однако мне не разрешалось примерять их, даже если я обещала только приложить к голове, а не прикреплять. «Сначала надо научиться пользоваться тем, что дано природой, а уж потом начинать играть в маскарад».

Неужели мама думала, что за девять лет я не разобралась в собственной внешности? И сколько же тогда на это уйдет времени? Уже в детском саду до меня дошло, что я не красавица. Вот что хуже всего в детстве: при ребенке никто не стесняется дать это понять. Если пожарный объясняет, что при возгорании твоей одежды надо остановиться, лечь и начать кататься по земле, чтобы сбить пламя, он обязательно выберет самую красивую девочку, усадит к себе на колени и напялит на нее каску. К Рождеству десять самых красивых девочек поют в ангельском хоре. Непримечательные крутятся в танце леденцов. А некрасивые раздают программки. Я никогда не раздавала программки, но ни на минуту не надеялась, что меня возьмут в ангельский хор.

У меня и родители-то не сказать что красивые. Папа во всем средний: среднего роста, среднего возраста, среднего оттенка кожи, средней кучерявости. Очки толстые, как пуленепробиваемые окна в магазине спиртного. Слава богу, плохое зрение мне не передалось. Хватает мороки от того, что мне достались волосы: тонкие, как пряденый хлопок. Даже мягкая расческа из натуральной щетины выдергивает их клоками. Маму (когда она не прикрепляет накладные локоны) сложно отличить от любой другой: такая же среднестатистическая, как и папа, только полноватая. Если бы вы встретили их на улице (конечно, если бы вообще их заметили), то подумали бы, что у этой пары родятся дети-невидимки.

– Ну так вот, как я говорила, оказывается, Джордж Бернс изменял Грейси, – мама хихикнула и свободной рукой поправила шиньон «Я мечтаю о Джинни». – Он женился на Грейси, когда тебя еще на свете не было, и любил ее без памяти. До безумия. Такая любовь в жизни большинства людей не случается. Настоящая лю-бовь.

Я кивнула:

– Любовь.

– Но пошел налево. Он изменил ей с какой-то шалавой. Один-единственный раз в жизни. Думаю, он перед этим выпил.

Я кивнула.

– А дальше самое интересное. Он предал единственную, Настоящую Любовь. А вдруг она уйдет? Ведь он ее любит! И тогда Джордж купил ей «теннисный» браслет.

– Теннисный браслет?

– Бриллиантовый, Шорисс. Из крупных камней. И больше никогда не изменял. После того единственного раза ему удалось правильно расставить приоритеты. Он чуть не потерял Грейси, и это ранило его в самое сердце. Поэтому каждый раз, когда он видел на ее запястье браслет, вспоминал, насколько супруга ему дорога. Красиво, правда?

Я протянула:

– Не знаю.

– И это еще не все. Сейчас самое важное. Слушай внимательно, Шорисс. Это тебе в жизни пригодится.

– Ладно, – согласилась я.

– Много лет спустя Грейси попивала джин с мартини в компании дам из элитного загородного клуба, и Джордж услышал, как она сказала: «Я всегда надеялась, что Джордж еще раз изменит. Хочу браслет на вторую руку!» – Тут мама снова рассмеялась своим густым смехом. Она несколько раз стукнула ладонью по рулю. – Поняла?

Я покачала головой.

– У тебя поворотник включен.

– Но ты поняла?

– Наверное, – ответила я.

– Соль в том, что Грейси с самого начала все знала. Она лишь притворялась, что не в курсе. Из этой истории можно вынести два урока: а) человек нутром чувствует, кто его по-настоящему любит.

– Но почему он изменил?

Мама улыбнулась:

– Иногда я забываю, как ты мала. Я тебя так сильно люблю, ты ведь знаешь?

Я отвернулась к окну. Мне нравилось, когда она вот так озаряла меня своим светом, но одновременно я чувствовала смущение.

– Да, мэм.

– В этой истории есть еще один урок. Я скажу, а потом закроем тему.

– Хорошо.

– Мужчины постоянно совершают поступки, о которых потом жалеют, – объяснила она. – Важно только то, что он тебя любит. Джордж любил Грейси. Любил настолько, что завещал похоронить его под ее гробом: так она всегда будет в главной роли.

– Но почему же он связался с другой женщиной?

– Шорисс, ты не понимаешь. Вот в чем суть: если ты жена, веди себя как подобает жене. Ты ничего не выиграешь, если будешь вести себя как дура, придешь домой к его любовнице, проколешь ей шины и тому подобное. Моя мама была такой: вечно устраивала на улице свары из-за какого-нибудь ниггера.

– Все-таки почему он это сделал? Почему этот дядя, который играл Бога, изменил Грейси?

Мама выключила поворотник и вздохнула:

– Я пытаюсь сказать, что, если уж ты жена, веди себя как жена, а не как шлюха за два доллара.

Конечно, этот разговор произошел до того, как я прослыла легкодоступной девушкой, хотя совершенно незаслуженно. Когда мне было четырнадцать, я подпортила себе репутацию и потеряла девственность. Заметьте, именно в таком порядке. Жизнь в этом смысле непредсказуема. По сути, все началось с недопонимания, которое произошло в церкви, а это худшее место для недопонимания, потому что тебя сразу записывают в шалавы.

Я была в кладовке для хора с Джамалем Диксоном, сыном священника. Мы разговаривали. То есть это он говорил, а я только слушала. В тот момент все было абсолютно безобидно. Джамаль делился со мной очень неприятными фактами о своей матери. Судя по всему, она постоянно пила. Каждый день. Прятала бутылки в комнате для стирки за водонагревателем и пила из стакана для зубных щеток. Она разбила «Кадиллак Ку-де-Вилль» преподобного на парковке супермаркета «Крогер». Ее алкоголизм, видимо, превращался в серьезную проблему.

– А что ты думаешь? – спросил Джамаль.

Я пожала плечами

– От людей можно ожидать чего угодно.

Я говорила не от души, просто часто слышала эту фразу из маминых уст. Это был идеальный ответ клиентке, жалующейся на мужа. Так можно согласиться и в то же время не сказать ничего плохого. Когда супруги помирятся, жене будет все так же комфортно приходить в салон стричься. Если хочешь быть парикмахером, надо понимать, как у людей устроены мозги.

Мне было жаль Джамаля. Он часто моргал, у него дергались губы, и казалось, он сейчас расплачется, в этой кладовке. Я знала о мужчинах достаточно, чтобы понимать: он не хочет, чтобы я видела его слезы, поэтому перевела взгляд на форму хористов и заняла руки – надо было, чтобы все вешалки были повернуты в одну и ту же сторону. Джамаль все говорил о матери, что она наклюкается мятного шнапса и вырубится, а его отец ничего не предпринимает, только молится. Они всей семьей встают на колени в гостиной, берутся за руки и вдыхают алкогольно-мятный запах, идущий от ее губ и кожи. Джамаль уверял: даже масло, которое мама намазывала ему на бутерброд по утрам, отдавало мятой. Я не рассказала ему о своей, которая иногда, по особым случаям, бывала слегка навеселе. Она никогда не разбивала машины и никому не делала зла в подпитии, просто в понедельник днем смешивала персиковый шнапс с апельсиновым соком и глотала один стакан за другим, утирая слезы за просмотром сериалов.

Джамаль сказал, что не может до конца поверить, будто Бог присматривает за каждым из нас. Он сомневался, что Бог, как в песне, «приглядывает и за маленьким воробьем». Джамаль не оспаривал создание нашего мира Богом: ведь вселенная должна была как-то зародиться. Но после сотворения мира неизвестно, кто этим миром стал управлять? А я думала, что человеческий мозг и сила убеждения – это мощное сочетание, потому что мне начал мерещиться запах жвачки «Даблминт» со льдом. Джамаль все продолжал говорить, а я сжала губы, пытаясь представить вкус мятного шнапса.

Кто-то раздвинул плечики с формой хористов, как воды Красного моря: миссис Шнапс собственной персоной, непомерно высокая, словно спроектированная архитектором. Должна отдать ей должное: финт мамаши Джамаля против девочек-подростков был выверен идеально.

– Джамаль, – сказала она. – Достаточно, сынок.

– Мы ничего такого не делали, – сказал он. – Просто разговаривали.

– Теперь это так называется?! – делано возмутилась жена преподобного.

Пока я ждала на обочине маму, которая должна была за мной приехать, мама Джамаля всем нажужжала, как ее тревожит мое поведение. Женщинам-помощницам и дьяконицам было велено за меня помолиться. Слова жены проповедника говорили им о молитве, а в тоне слышалось: «Помните о Саломее». Мама подтвердила мои подозрения: настойчивым шепотом завела разговор в спальне, под бдительными взорами голов в париках, – но даже до этого я знала, что женщины в церкви нацелили свои ядовитые молитвы на меня.

Тогда я была тихой. Не сказать чтобы застенчивой, просто нечего было сказать.

– Я ничего не говорила папе, – прошептала мама.

– Насчет чего?

– Насчет Джамаля Диксона.

– Тут и рассказывать нечего.

– Я знаю, детка, – кивала мама.

Я пыталась защищаться и неделю спустя, пока она везла меня в «Декатур» на прием к своему гинекологу. В последний раз тот меня видел в день моего появления на свет. Ему я сказала то же самое:

– Я ничего такого не делаю.

– Это для регуляции цикла, – объяснил гинеколог.

Когда по дороге домой мы застряли в пробке на шоссе I‐20, я снова попыталась убедить маму в своей невиновности.

– Я ничего такого не делаю.

– Ты хоть понимаешь, как тебе повезло, что сейчас существуют противозачаточные? Ты хоть знаешь, как тебе повезло, что я отвела тебя к врачу?

– Но я ничего не делаю, – повторила я.

– Пожалуйста, детка, принимай их ради меня, – сказала мама. – Просто для подстраховки.

Джамаль Диксон стал моим первым. Однажды мы договорились встретиться после школы в доме Маркуса МакКриди. Пока я разглядывала прикрепленный к потолку постер с Джейн Кеннеди в купальнике, он извинялся за поведение матери. Он не хотел меня ни во что втягивать, зная, что я хорошая девушка, и чувствуя себя виноватым, что обо мне такое говорят.

– Мне плевать, что говорят.

– Извини, – повторил он. – Она так раньше никогда не поступала.

– Я понимаю, – сказала я.

Джамаль посмотрел на меня и отвернулся.

– Ты в каком классе?

– В девятом.

– Я в одиннадцатом, – сообщил Джамаль.

Я не просила остановиться, но и не пыталась привлечь к себе. Мне было просто любопытно, что произойдет. Джамаль был копией своего отца, только младше и худее. Я часто восхищалась его отцом, когда тот стоял в красивых одеждах на кафедре, простирая руки. Он читал проповедь голосом, похожим на гром, но пел нежным тенором, как у Эла Грина.

– Ты хорошая девушка, – сказал Джамаль таким тоном, каким успокаивают собаку, которая может укусить, а может и не укусить.

– Симпатичная? – спросила я.

Он кивнул.

– У тебя красивые губы.

Мне было немного страшно, но я знала, что у меня есть «подстраховка».

– Не трогай волосы, – предупредила я. – Не испорти прическу.

Он извинился. Даже два раза.

А после я стала другой, хотя внешне не изменилась.

Противозачаточные были нашей с мамой тайной. Папа не должен был ничего знать о таблетках в персиковой упаковке – над каждой было подписано, когда их принимать. Белые пилюли были безвкусные, но сильнодействующие, а семь зеленых сладких вызывали месячные. Это были женские дела. Кроме того, больше всего я нравилась папе, пока была его маленькой девочкой, его Звездочкой. Все отцы такие. Они хотят, чтобы ты была чистенькая, забавная и обожала папу. Когда он приходил с работы, я приносила ему джин-тоник, целовала в макушку и гладила усталые плечи.

С отцами просто. А вот с мужьями – нет. Брак – очень запутанная штука, а дети делают отношения еще сложнее. Они – дар Божий. Я была маминым маленьким чудом и родилась взамен того младенца, который умер, пришла в этот мир на четыре недели раньше срока, и мое появление на свет тоже было непростым. Меня чуть не потеряли. Больше недели я провела в инкубаторе-кювезе. Мама не могла полюбить меня всем сердцем, пока врачи не сказали, что я точно буду жить, но папа отдал мне всю поддержку с самого начала. Он сжимал кулаки и бормотал: «Давай же, чемпион. Давай».

Если бы мы были настоящими африканцами, он взял бы меня на руки и поднял бы к небу, как отец Кунты Кинте [17]. Вместо этого папа отвез меня в «Олан Миллз» на фотосессию и даже заплатил дополнительно за печать снимков на холсте с имитацией мазков кисти. Он пожертвовал большую сумму в пользу церкви и бросил курить. Конечно, эта дурная привычка взяла над ним верх уже через неделю, с процентами, но папа никогда не курил в детской. Стены в доме приходилось перекрашивать каждый год, чтобы спрятать желтизну, но в моей спальне они оставались того же розового, полного надежд цвета, даже через шесть лет после рождения. Отец любит меня. Когда я родилась, он сильно изменился. Это все говорят.

14

Серебряная девушка

Лето перед выпускным классом было тяжелым для нашей семьи. Кончина бабушки Банни едва не убила всех троих родителей. Не знаю, по кому горе ударило сильнее, потому что каждый разваливался на части по-своему. Для дяди Роли не было другого утешения, кроме слез. Сидим мы за ужином, он кладет в рот ложку картошки, и тут губы начинают дрожать, ему приходится извиняться и выходить из-за стола. Слезы лились у него из глаз, когда он вел машину, но, к счастью, пассажиры могли видеть только затылок. Папа стал пить и запустил себя. Горькое ощущение от прикосновения его небритой щеки, когда он целовал меня перед сном, всегда будет связано с чувством скорби. А перемену в маме трудно было обнаружить. Она все так же открывала салон в семь тридцать и стригла бабулек, которые вставали в пять утра, а закрывала в полдевятого вечера, обслужив офисных работниц. Все в ней было почти как прежде, но в манере появилось нечто, наводившее меня на мысль о старом спичечном коробке. Можно сколько угодно чиркать спичкой по его торцу, как и всегда, но искры высечь не получится.

Я была так же опустошена, как и остальные, но мне почти нечем было отвлечься от горя. Конечно, у меня был Джамаль, но всякий раз, когда мы встречались, он заставлял меня становиться рядом на колени и молить Иисуса о прощении. После смерти бабушки мне не хотелось просить Иисуса о чем-либо. Наверное, стоило бы музицировать на флейте (в этом была вся суть учебы в школе искусств), но я, прямо скажем, не была виртуозом, а разве может человека утешить занятие, которое не получается? Оставалось только ходить по магазинам.

Торговый центр «Гринбрайар» был лучшим местом для покупок. Это был центр не только для черных, в отличие от «Уэст-Энда», но одновременно не люксовым, как «Филипс Плаза». И при этом находился достаточно близко от дома, чтобы я могла отправиться туда, не планируя поездку заранее. Иногда я приходила в десять часов утра, прямо к открытию, и начинала систематически заходить во все магазины по очереди, даже в бюро аренды мебели. Я могла провести целый час в оптике «Перл Вижн», рассматривая себя в зеркало сквозь пустые оправы очков. Я готова была делать что угодно, лишь бы не оставаться наедине с мыслями о бабушке. За полтора года до этого ей ампутировали ногу. Накануне операции она позвонила маме за счет вызываемого абонента. Было за полночь. Я подняла трубку, как только телефон начал звонить – таков уж инстинкт подростка, – согласилась на оплату звонка и крикнула маме. Она сняла трубку параллельного телефона. После сна голос был сухой.

– Алло?

– Лаверн, – сказала бабушка, – это мисс Банни.

– Мисс Банни, – удивилась мама, – почему вы еще не спите? Где Джеймс и Роли?

– Они в дальней комнате. Спят.

– Что случилось? Если вам что-то нужно, разбудите их. Они затем и приехали, чтобы помогать.

– Лаверн, – произнесла мисс Банни, – послушай, детка. Я передумала. Я не хочу делать операцию. Не дай им отрезать мне ногу. Какой мужчина на меня посмотрит, если я даже стоять сама не смогу?

– Мисс Банни, – проговорила мама, – не тревожьтесь за это. Разбудите Роли. Вы на себя не похожи. Вам помогают вовремя принимать лекарства? – Потом одернула себя и крикнула не в трубку, а в воздух: – Шорисс Уизерспун. Скажи мне, что не подслушиваешь через параллельный телефон.

Пришлось аккуратно положить трубку на рычаг и притвориться спящей. Я лежала в постели и всю ночь не могла уснуть, вспоминая, как бабушка просила не отрезать ей ногу и все еще надеялась, что найдется человек, который сочтет ее красивой.

Последней остановкой в торговом центре была аптека. Мама всегда говорит, что красота бывает двух видов. Природная – то, что человеку досталось от мамы. Но не всем так везет. Поэтому для нас есть красота из баночек. Она пригождается людям со средней или неважной внешностью: с помощью косметологии можно привести себя в божеский вид. Иногда мама называет такое явление «красота на костылях».

В отделе косметики мне приглянулся карандаш для век. Меня заворожил цвет, и я вертела его в руке, пытаясь вспомнить, где же я видела этот оттенок зеленого. На карандаше золотыми буквами было вытиснено «Клад», однако это название мне ни о чем не говорило. Над стендом было прикреплено небольшое зеркальце, чтобы подносить товар к лицу и представлять, как будешь выглядеть, если подведешь этим цветом глаза.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить: девушка в крошечном зеркале – это я. Мама, обессилевшая от горя и утомленная моими уговорами, сдалась и разрешила мне нарастить волосы. Именно этот термин можно было использовать при клиентках, слово «накладные» произносить было нельзя. Вариант «искусственные», хотя и звучал мягче, тоже был занесен в список запретных. Мама стежками прикрепила к моей голове сорок сантиметров синтетических волокон, черных и блестящих, как моторное масло. Я приложила карандаш для век сначала к щеке, потом поднесла к волосам. Наклонила голову вперед, чтобы волосы тоже свесились, а потом отбросила их назад. Я улыбнулась своему отражению и повторила движение. Волосы были великолепны.

Только я хотела еще раз тряхнуть ими, как вдруг услышала странный звук где-то за левым плечом. Я не поняла, что это. Может, приглушенный чих, или тонкий писк, или оханье. Я смутилась, что меня застукали, пока я рисовалась перед зеркалом в общественном месте. Обернувшись, я увидела серебряную девушку, которая бросила в сумку тюбик средства для удаления кутикулы.

Серебряными я называла красивых от природы девушек, которые к тому же наносили небольшой слой красоты из баночек. Такими их делала не внешность, а скорее сама их суть. Это название я взяла из песни, которую пела иногда мама, наряжаясь для особого случая. В конце она подпевала Арете Франклин: «Плыви, серебряная девушка… пришло твое время блистать. И все твои мечты вот-вот сбудутся».

Мне никогда особо не везло с ними. Они не проявляли ко мне открытой враждебности, не считая той, которая подстерегла меня в женском туалете в «Нэшнл Сикс» во время дневного сеанса фильма «Пурпурный дождь». В основном серебряные девушки были вежливы, особенно если их родители были знакомы с моими и тем более мамиными клиентками, но ни одна не сошлась со мной ближе, не рассказывала секреты. Например, Рут Николь Элизабет Грант.

Я каждые две недели мыла ей голову шампунем на протяжении почти трех лет, но не знала, что она встречается с Маркусом МакКриди, пока девушка не повесила его перстень на цепочку с шармами. И даже тогда пришлось спросить, чей он. Рут ответила походя, так что я поняла: это ни для кого не секрет.

Серебряные девушки любят дружить с себе подобными, оставляя весь лоск в тесном кругу, а это, по моему мнению, немного эгоистично. «Серебряность» может передаваться другим людям, но только от девушки к девушке и только если обе стороны прикладывают к этому большие усилия. Если связаться с парнем серебряной девушки, это не сделает тебя серебряной. Ты станешь просто потаскушкой. Но положим, раньше ты никогда особо не общалась с ровесницами, потому что всю жизнь торчала либо в лимузине, либо в салоне красоты. Если удастся подружиться с серебряной, она может научить тебя блистать.

Пока никто не знает, что волосы у тебя наращенные, они придают смелости, как сладкое шампанское на свадьбе, которое ударяет прямиком в голову и делает тебя более дерзкой и красивой. Зная, что серебряная девушка на меня смотрит, я тоже бросила карандаш для век в сумочку, чувствуя себя паинькой, которая вдруг пустилась во все тяжкие.

– Привет.

Она облизнула губы, но ничего не сказала. На лице был такой страх, что я обернулась проверить, не стоит ли менеджер торгового зала у меня за спиной.

– Что с тобой? – спросила я, как только убедилась, что позади только старик, выбирающий пемзу.

А девушка все смотрела в моем направлении, высоко подняв брови и дыша быстро и поверхностно. Я обернулась, внимательно огляделась и наконец заметила то, что увидела красотка: маленькую видеокамеру, установленную над стойкой с пилками для ногтей.

– Ой, – выдохнула я.

Серебряная девушка так и не двинулась с места. Она замерла, как Дайана Росс в фильме «Красное дерево», позируя для чокнутого фотографа. И хотя ситуация была по-настоящему серьезной, я не могла оторвать от нее глаз, настолько она была великолепна. Я хотела ее поцеловать, только в щечку, там, где были нанесены румяна цвета фуксии. Я знаю, многие тащатся от светлокожих негритянок, но мне нравятся темно-коричневые, с симпатичным лицом и густыми волосами. А у этой были густые, тяжелые, натуральные волосы длиной в добрых полметра. Кукла Барби, которую окунули в шоколад. Это была самая серебряная девушка из всех, что я видела.

– Вынимай все из сумки, – велела я. – Просто положи на место.

Она не пошевелилась, а я принялась действовать. Для начала порылась в своей сумке «Гуччи» с блошиного рынка и достала карандаш для век. На всякий случай выложила и упаковку средства для похудения «Дексатрим», за которое собиралась заплатить на кассе, как все нормальные люди. Серебряная девушка все так же стояла, замерев, и позировала для невидимого фотографа. Я взяла ее сумку «Луи Виттон» (неплохая подделка), сунула туда руку и нашла связку презервативов в фольге, розовый лак для ногтей и упаковку соли для ванн, которая была похожа на подарок для учительницы.

– Да что с тобой? – удивилась я.

Наконец она хоть что-то сделала (хотя и полную глупость): застегнула сумочку на молнию как раз в тот момент, когда менеджер зала помчалась к нам, чуть не споткнувшись о стенд с продукцией фирмы «Си Бриз».

– Пройдемте со мной.

Менеджер была, пожалуй, ровесницей мамы. Волосы были завиты щипцами, а на лице – маслянистый слой тональника. Жирный и гладкий крем был нанесен вплоть до подбородка.

– Мы не обязаны с вами ходить, – сказала серебряная девушка, тряхнув волосами. – Мы не сделали ничего плохого.

И снова тряхнула шевелюрой – именно это слово приходило на ум. Такие волосы бывают только в книжках. Настолько красивые, что у меня руки зачесались к ним прикоснуться.

– Откройте сумочку, – потребовала у серебряной девушки сотрудница аптеки.

– Она ничего не обязана делать, – вклинилась я. – У нее есть гражданские права.

– У нас обеих, – поддержала та.

Я улыбнулась после этой фразы.

– Я позвоню родителям, – пригрозила я.

Вот теперь началась игра на публику. Может, я все еще была под действием новых волос, но в этот момент все казалось каким-то нереальным. Мы словно оказались главными героинями комедии, и в этой комедии обе были одинаково красивы и обворожительны.

Менеджер проигнорировала мои слова и, несмотря ни на что, покопалась в моей сумке. После этого направилась к серебряной девушке, но было видно, что она уже не надеялась найти доказательств нарушения закона.

– Вы должны перед ней извиниться, – бросила я вслед, после того как сотрудница велела нам выметаться и ушла за свою стойку.

Я просунула руку сквозь согнутую колечком руку серебряной девушки, словно мы собирались танцевать сквер-данс. Она была так близко, что чувствовался запах ее духов. «Анаис Анаис», как у меня, а вот прекрасные волосы пахли сигаретами.

– Ты куришь? – спросила я.

По многолюдному тротуару перед торговым центром плотными компаниями гуляли девочки-подростки. Серебряные общались между собой, а обычные смотрели на каждого, кто проходил мимо, в надежде заметить что-то, что поможет им измениться. По проезжей части катались парни на больших американских машинах, тюнингованных решетками-жалюзи и виниловыми накладками на бампер. Они посигналили, и у меня включился условный рефлекс – захотелось смеяться. Серебряная девушка тоже улыбнулась и даже помахала в ответ, хотя при этом нервно теребила бусы.

– Ты в порядке?

Я оттащила незнакомку в сторону, чтобы она могла опереться о стену, и держала ее за запястья.

– Скажи что-нибудь.

Она сделала вдох животом, а потом, на выдохе, закрыла глаза. Она еще подышала, а проходившие мимо девушки бросали на нас косые взгляды и удивленно поднимали брови.

– У тебя что, припадок?

Наконец она открыла глаза и, откашлявшись, прошептала:

– Это парик?

Я слегка попятилась и коснулась носа кончиками пальцев. Мое лицо горело, и хотя я не была почти белой, как дядя Роли, все же знала, что серебряная девушка заметила мой стыд. Ссутулившись, я отвернулась на случай, если из глаз вдруг вздумают катиться слезы.

– Я не хотела тебя обидеть, – сказала она.

– Ты сразу заметила, да? Видно, что ненастоящие.

– Ну что ты, – спохватилась девушка. – Смотрятся очень натурально.

– Ты так говоришь, только чтобы меня утешить. Молчала-молчала – и вот что выдала.

– Ну, – парировала она, – ты сама первым делом сказала, что мои волосы воняют дымом.

– Нет, – возразила я, – я не в том смысле. У меня тоже, наверное, волосы пропахли табаком. Папа выкуривает по две пачки в день.

– Мой тоже, – сказала девушка.

Позади торгового центра «Гринбрайар» стояли покрашенные бетонные конструкции, напоминавшие гигантские кукурузные маффины. Я никогда не понимала, зачем они здесь. Несмотря на маленькие таблички «Не подходить», подростки залезали туда: ждали, пока за ними заедут, или перекусывали мороженым из йогурта.

– Давай присядем, – предложила серебряная девушка и направилась к одному из «маффинов». Она схватилась за край сильными руками и подтянулась. Я тоже умела забираться на эти штуковины, но так и не научилась делать это скользящим, серебряным движением, так что просто стояла рядом. Мои глаза оказались на уровне ее груди. С такого расстояния я разглядела, что ее рубашка-поло была не поддельная, а настоящий «Изод».

На улице было жарко, что для июля неудивительно. Коротенькие волоски у самой линии роста волос девушки закурчавились, а я чувствовала, как под мышками скапливается влага. Мы обе были в джинсах стретч, которые при такой жаре практически приклеились к коже.

– Ты взяла подработку на лето? – поинтересовалась новая знакомая.

Я покачала головой.

– Я собиралась работать в «Шести флагах», но всего через четыре дня ко мне начал приставать супервизор, так что пришлось уволиться.

– А что произошло?

– Ничего криминального, но он все время находил предлог ко мне прикоснуться.

– Ты кому-нибудь рассказала?

– Дяде, тот рассказал маме, а мама – папе, – я выдавила смешок. – В моем доме постоянно идет игра в испорченный телефон.

– И что он сделал?

– Кто?

– Отец.

– Так взбесился, что не мог сказать ни слова, потому что заикается, притом особенно сильно, если разозлится. Я думала, он кого-нибудь убьет. Папа запрыгнул в лимузин…

Я сделала паузу, ожидая, что она поразится: «Погоди-ка, ты сказала “в лимузин”?»

Однако девушка только поторопила:

– А потом?

– Меня там не было, но мама говорит, он поднял такую бучу, что пришлось вызвать охрану.

Я чуть заметно улыбнулась, потому что эта часть истории мне особенно нравилась.

Девушка провела пальцами по волосам. Я повторила жест, но на наращенные лучше смотреть, а трогать не стоит. От моего движения прядки начали отвязываться.

– Скажи честно, – попросила я, – волосы выглядят плохо?

– Нет, – ответила она, – наоборот, симпатично.

Девушка сказала это с едва заметной нисходящей интонацией, словно говорила с маленьким ребенком.

– Ладно, – сказала я. – А теперь давай еще раз по-честному.

– Хорошо.

– Это твои настоящие волосы?

– Да.

Ее ответ прозвучал, будто я спросила, верит ли она в Бога.

– Точно? – допытывалась я. – Мы ведь договорились отвечать по-честному.

– Это мои настоящие волосы, – повторила девушка, нагнувшись ко мне со своего насеста.

Ее макушка оказалась вровень с моим лицом, а бусы свесились, покачиваясь возле носа. Запах сигаретного дыма стал настойчивым, как влюбленный.

Настоящие волосы проминаются при нажатии. Я сжала несколько прядей между пальцами.

– И правда.

– Я же говорила, – хмыкнула девушка, распрямляясь. Она протянула руку к моей голове. – Можно?

Я снова коснулась носа кончиками пальцев. Ладонь пахла ее волосами: сладкой ноткой спрея для блеска. Я посмотрела на руку, которая зависла над моей головой, словно я собака, а девушка не знает, разрешено ли меня гладить.

– Да, – тихо кивнула я, – можно.

Серебряная провела пальцами по коже головы, аккуратно исследуя ее ногтями.

– А это что? Будто складка выступает.

– Сюда мама вшила пряди. Она парикмахер.

Я принялась пространно объяснять, что эта новая процедура правильно называется «интеграция волос», но для краткости люди говорят, что искусственные пряди просто вплетаются под свои, и в нашем городе всего двадцать мастеров освоили новую технику, а мама – одна из них. Я начала хвастаться, что это хит, и все болтала, пока ее осторожные пальцы ощупывали мою голову. Прохожие, даже серебряные девушки, обращали на нас внимание и обсуждали. Пожилые люди бросали быстрый взгляд и отводили глаза, как обычно делают, когда увидят целующуюся пару в метро. На самом деле было мучительно представлять, каковы на ощупь мои синтетические волосы для ее настоящих рук. Такое чувство бывает, когда слишком далеко заходишь с парнем, которого почти не знаешь. Становится неприятно, но ты уже позволила слишком многое и не можешь попросить остановиться.

Наконец серебряная девушка убрала руки.

– Извини, – сказала она.

Я рассмеялась, чтобы изобразить непринужденность.

– А как тебя зовут?

Новая знакомая опять потянулась к бусам.

– Не надо так дергать, а то цепочку порвешь.

– Знаю, – сказала она. – Уже два раза в ремонт отдавала.

– Так как тебя зовут?

Она не ответила, и тогда я первая представилась:

– Я Шорисс.

Она кивнула.

– На самом деле мое имя Банни (не путать с кроликом Багзом Банни!), но все зовут меня Шорисс.

В отличие от большинства людей, она не засмеялась. Весь класс покатывался со смеху во время переклички, но эта девушка лишь поморщилась.

– Меня назвали в честь бабушки, – воспоминание накатило и ослепило, как вспышка фотоаппарата. В горле образовался ком, а где-то позади глазных яблок почувствовалась зарождающаяся головная боль. – Я по ней скучаю.

Накрутив цепочку на палец, девушка произнесла:

– Меня зовут Дана.

– Дана, – повторила я.

– Дана.

– Давай дам тебе визитку, – предложила я. – У мамы салон красоты. Позвони, я помою тебе голову и сделаю укладку. За счет заведения. Или, может, как-нибудь увидимся снова?

Она взяла карточку, сунула в сумку и застегнула на молнию. Я вытащила еще одну.

– А тут можешь написать свой номер, – я попыталась нашарить ручку, но нашла только темно-синюю подводку для глаз. – Похоже, придется писать подводкой.

Дана посмотрела на название бренда.

– Дорогая.

– Это мамина, но она не хватится. Хочешь, возьми себе.

Девушка нерешительно повертела карандаш в руках.

– Взаправду?

– Нет, – ответила я, – понарошку.

Вид у нее был растерянный, может, даже немного обиженный.

– Правда, – подтвердила я, – можешь взять.

С небольшим твердым кивком она положила подводку в сумку.

– Только напиши номер.

– Я не могу никому давать номер. Он не указан в справочнике, а мама не любит, когда нам звонят на домашний.

– Ой, – смутилась я, не зная, можно ли этому верить.

Среди знакомых только двум девушкам не разрешалось никому говорить номер. Первую звали Мария Симпсон, и ей нельзя было звонить, потому что у нее родители уже очень старые. Вторая – Анжелика Фортнот, и в ее случае запрет был вполне оправдан: отец работал советником при администрации города или кем-то вроде того.

– Я позвоню, – пообещала Дана. – Богом клянусь.

– Хорошо.

– Мне пора, – сказала серебряная девушка. – Я и так задержалась.

– Не убегай так быстро, – попросила я. – Подожди, за мной сейчас подъедут. Ты когда-нибудь каталась на лимузине?

– Нет, – отрезала она, – не могу.

А потом исчезла, точно Золушка.

15

Девчонки – такие сплетницы

Салоны красоты обычно играют роль исповедальни. В «Розовой лисе» атмосфера еще больше располагала к доверительным беседам, чем в обычных салонах, потому что мамино заведение находилось прямо в доме. Если клиентке надо в туалет, она пользовалась тем же санузлом, где я по утрам принимала душ. Если случилось ЧП, она могла позаимствовать прокладку из пачки под раковиной. Кроме того, у мамы были такие клиентки, которые ходили к ней еще до моего рождения.

«Розовая лиса» с двумя регулируемыми креслами, креслом для мытья головы и тремя сушилками представляла собой шаг вперед по сравнению с предыдущим поколением семьи: в детстве мама сидела на крыльце дома и зазывала клиенток к матери. «Сегодня мисс Мэтти предлагает выпрямление. Два доллара!» К 1967 году мама зарабатывала неплохие деньги, арендуя парикмахерское кресло в салоне на Эшби-стрит, к тому же «Седаны Уизерспуна» приносили большую выгоду. Родители скопили достаточно, чтобы сделать первый взнос за дом, а дядя Роли решил, что пора ему попробовать жить отдельно. «Пейтонскую стену», за которую запрещалось заходить черным жителям Атланты, давно снесли, да и мэр Аллен, ответственный за возведение, принес извинения, так что чернокожие свободно заселялись в район «Пейтонский лес», а белые со всех ног мчались отсюда в пригороды.

Мама и папа могли выбирать из нескольких домов, потому что рынок переполнился. Они медленно ездили на «Линкольне» туда-сюда по Каскейд-Хайтс, словно ходили от вольера к вольеру в приюте для животных в поисках идеального щенка. Папа склонялся к покупке нового дома, потому что, по его словам, не хотел «чужих объедков». А маме было неважно, новое жилье или вторичное, ей хотелось, чтобы там обязательно была центральная система кондиционирования. Наш будущий дом № 739 по улице Линнхерст (на одну семью с тремя спальнями, расположенный посреди оживленного квартала, рядом с автобусной остановкой) отдавали по сниженной цене, потому что гараж был переделан в салон красоты на два кресла. Во дворе стоял колышек с вывеской «Розовая лиса Шорисс».

На тот момент не сказать чтобы маме в жизни везло: она была замужем девять лет, но не было ни ребенка, ни аттестата о среднем образовании. Удача так редко выпадала на ее долю, что, когда представлялся счастливый случай, она сразу обращала на него внимание и хваталась, пока тот не улизнул из-под носа.

«Вы обслуживаете без предварительной записи?»

По-честному ответить на этот вопрос можно было «иногда». «Розовая лиса» – маленький бизнес. Я помогала маме: мыла клиенткам голову. В случае необходимости могла сделать мытье плюс укладку и несколько других процедур без химических средств, пока мама обслуживала клиенток, записавшихся аж за три недели.

Тогда только начался ноябрь, а у нас была запарка, словно накануне Нового года. Близился бал, приуроченный к приему новых членов в женское афроамериканское сообщество «Сигма Гамма Ро», а еще вечер встреч выпускников колледжа Кларка и дополнительный спектакль «Виз», так что клиенток было выше крыши. Если бы папа узнал, что я не пошла в школу, помогая маме с этим авралом, его бы удар хватил. Но это неважно, я ведь училась в выпускном классе. Часы над креслом № 2 показывали 15:45. Мама делала укладку феном клиентке в лучшем кресле. Я нагнулась над чашей для мытья головы и пыталась облегчить страдания беременной. Она повредила кожу головы, неумело воспользовавшись средством для выпрямления, – хотя и так была записана на коррекцию корней. Когда вода коснулась химических ожогов, ей пришлось крепко зажмуриться.

– Почти все, – пообещала я и подняла взгляд на девушку, которая хотела посетить салон без записи. И кого же я увидела? Дану, мою серебряную Золушку.

– Привет, – сказала я. – Даже не верится, что ты зашла.

Мама ответила:

– Сегодня никого не берем, детка.

– Может, придешь завтра? – спросила я. – Я тоже буду работать.

– Ничего, – сказала Дана. – Я просто думаю состричь все начисто. Пожалуй, схожу в барбершоп.

С тем же успехом она могла поклясться, что засунет голову в духовку. Все разговоры в салоне оборвались. Беременная клиентка подняла голову из чаши, чтобы посмотреть на Дану. Пожилая дама на кресле № 1 нахмурилась так сильно, что казалось, будто лицо ее сейчас сложится пополам. Только мама осталась невозмутимой.

– А почему ты решила так коротко постричься, детка?

Дана заявила:

– Просто хочу их отрезать. Длинные волосы – сплошная морока. Я устала так жить.

Мама пристально посмотрела на нее. Наверное, пыталась понять, действительно ли девушка собирается отрезать такие восхитительные волосы. Даже в хвосте было видно, что волосы как водопад: необузданные, ниспадающие, блестящие и прекрасные. Видит бог, природа раздает плюшки без всякого понятия о справедливости.

Мама поинтересовалась:

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать. Семнадцать с половиной. Сегодня мой половинчатый день рождения.

– Ты слишком юна, чтобы так себя уродовать. Если и правда захочешь воплотить эту глупую идею, приходи через полгода.

– Можно присесть? – спросила Дана. – Я ненадолго.

– Шорисс, когда закончишь споласкивать, сделай белковую маску, а потом отведи юную леди наверх и угости ее кока-колой.

– Да, мэм.

Заметьте, первый семестр выпускного класса был в самом разгаре. Одноклассники поступали в разные вузы и постоянно об этом трещали. Я училась в северной части города в школе искусств. Это была школа как в фильме «Слава» [18]. В девятом классе, когда меня взяли туда, я думала, что со своей флейтой или скрипкой смогу пробиться в какой-нибудь заметный коллектив – словно подобное бывает, даже когда у человека есть талант! Я проучилась три с половиной года, но никто не советовал мне продолжать музыкальное образование. Консультант по вопросам поступления предлагала подавать документы в женские колледжи, утверждала, будто учеба там окажется полезной для моей самооценки. Она была выпускницей колледжа Смит и говорила, что, возможно, сейчас они стараются разнообразить этнический состав студентов. С ее помощью я подала документы в ассоциацию женских вузов «Семь Сестер» плюс колледж Спелмана. «В сводную сестру», – сказала консультант с язвительной ухмылочкой.

Мама всем сердцем желала, чтобы я училась в Спелмане, потому что сама в юности мечтала туда поступить. Ее учительница труда, та самая, которая напоминала подросткам, чтобы те «вели себя достойно», была их выпускницей и очаровала маму снимками черных девочек с выпрямленными до гладкости волосами и хризантемами, приколотыми к корсажу.

Я делала вид, словно учеба в женском вузе нагоняет на меня скуку и я выше всего этого. «Мне не нравится общаться с девушками». А еще демонстративно отправила документы во Флоридский университет сельского хозяйства и механизации в Таллахасси. Но правда была в том, что я боялась и одновременно восторгалась перспективой учиться в Спелмане. Когда я объясняла, почему мне не хочется заводить подруг, то жаловалась, что «девчонки – такие сплетницы», но это вранье. На самом деле именно сплетен я и жаждала, хотела кому-нибудь рассказать все, что знаю, поведать множество историй со всеми подробностями и именами.

Встретив Дану в аптеке, я еще не знала, станет ли она моей лучшей подругой, поймет ли мое место в мире, потому что девушки с хорошей внешностью и идеальными волосами вращаются совсем в других кругах. При одной мысли об этом я отчетливо слышала голос консультанта по поступлению о колледже Смит и самооценке, но я не сошла с ума. У меня есть глаза. И я знаю, что вижу.

Когда я вела Дану вверх по бетонной лестнице, соединявшей «Розовую лису» с домом, девушка была напугана до дрожи, совсем как тогда, в торговом центре. Лестницу своими руками построили мама и дядя Роли, когда мне было лет десять. Они целое лето работали по понедельникам, попивая пиво из малюсеньких банок и замешивая цемент в тачке. На верхней ступеньке Дана остановилась и прижала руку к основанию горла, потом коснулась лба, будто проверяя, нет ли температуры.

– Дверь открыта. Можешь входить.

Она поколебалась и вытерла ладони о джинсы.

– Можно?

– Ага, – сказала я. – Просто открой дверь.

Дана толкнула дверь и осторожно вошла в кухню, словно ступая по только что помытому полу.

– Ты в порядке? – спросила я.

– Здесь вы ужинаете? На кухне? Или у вас есть столовая?

– Шептать необязательно, – заметила я. – Мы едим на кухне.

– Где твое место? Почему у вас накрыто на четверых? С вами ужинает кто-то еще?

Она провела руками по спинке стула и взяла со стола клетчатую подложку под приборы.

– Ты в порядке? – повторила я.

– Где сидит отец?

Я показала на стул у окна.

– Вот тут.

Она села на его место и положила руки по бокам от подложки. Кивнула, словно чем-то довольная.

– Ты точно нормально себя чувствуешь? Хочешь колы?

– Да, – ответила Дана. – А можешь налить в стакан?

Я бросила в стакан горсть льда, налила колы и подала гостье.

– Так что у тебя случилось?

Я говорила так, словно мы старые подруги, – этому приемчику тоже научилась у парней. Если говоришь как близкий человек, то и станешь близким. Такого чувства я не испытывала даже к Джамалю. Чувство к Дане рождалось под скальпом и распространялось позади ушей, змеей скользя вниз от затылка по шее вдоль позвоночника. У девочек вроде нас, у тех, которых разоблачили, нервы чувствительны, словно сломанные зубы.

– Ты меня позвала, – сказала Дана. – Дала карточку.

– Тебе не пойдет короткая стрижка, поверь, – заявила я.

– Думаю, мне было бы хорошо с волосами, как у Аниты Бейкер [19]. По бокам покороче, а на макушке попышнее.

Я покачала головой.

– Короткие стрижки для тех, кто не может отрастить волосы.

– А где твой отец?

Я пожала плечами.

– Работает в аэропорту. А что?

– Да ничего.

– Ладно, так что стряслось?

Хотелось, чтобы она призналась в своем желании узнать обо мне побольше. Я знаю, как ведут себя люди, когда им любопытно. Когда так делают парни, папа говорит, что они «вынюхивают». Я слышала, как он однажды сказал Роли: «Я никогда не думал, насколько сильно меня будет тревожить то, что эти кобели будут ходить и вынюхивать вокруг моей дочери». Это очень точное выражение, подчеркивающее животную природу людей. Но вынюхивают не только парни. Девушки тоже так делают, когда хотят побольше о тебе узнать.

Дана ничего не ответила, только осматривалась, словно никогда раньше не бывала на кухне. Она встала и открыла ящик, достала оттуда ложку и нахмурилась, глядя на свое отражение в ней.

– Можно открыть холодильник?

Я пожала плечами. Она потянула на себя дверцу и долго разглядывала содержимое, словно пересчитывая мамины банки с газировкой «Фреска», выстроившиеся в двери. Потом закрыла основное отделение и заглянула в морозилку.

– У вас нет ледогенератора?

Я снова пожала плечами с деланым равнодушием, но на самом деле мне было немного стыдно.

– В формочках лед получается ничуть не хуже.

– У вас вся бытовая техника новая? Электроплита?

– Мне все равно, – сказала я. – У нас готовит только мама.

– Каждый день?

– Иногда ходим поужинать куда-нибудь. Все вместе. В «Красный лобстер» или в «Пикадилли».

– Он когда-нибудь водил ее в «Особняк»?

– Может, на годовщину свадьбы. А теперь сядь на место и не пытайся увести разговор. Расскажи, зачем ты пришла.

Этот фокус я применяла с Джамалем: вынуждала сказать именно то, чем ему так хотелось поделиться.

– Не спрашивай, – вздохнула Дана и села обратно на папин стул. Она потянула носом воздух, словно кролик. – Пахнет сигаретами.

– Папа дымит так, словно завтра конец света.

Дана резко обернулась.

– Мама не запрещает ему курить в доме?

– Ему нельзя что-то запретить или разрешить.

Я понимала, что сейчас прямо под нами мама гадает, куда я запропастилась. При большой загрузке моя задача была усаживать клиенток на мытье головы как можно скорее. Женщина с сухими волосами может выйти из заведения, как только ожидание покажется невыносимым, зато с мокрой головой, когда с волос капает вода, уже не получится уйти. Я хотела, чтобы Дана снова спустилась в салон, усадить ее, намылить голову и сделать своей заложницей.

– Ну что, сделать тебе мытье и укладку?

– Я еще не решила. У меня сейчас столько проблем. Я пытаюсь тебе об этом сказать.

Я внимательно ее оглядела и склонила голову набок.

– Ты беременна? – прошептала я.

Она рассмеялась:

– Почему люди думают, что это единственная проблема, которая может тревожить девушку?

– Так ты беременна?

– Однажды мне показалось, что да.

– У меня тоже так было.

– Глупо, потому что я принимаю противозачаточные.

– И я!

– Но ни одно средство не защищает на сто процентов.

У меня голова пошла кругом от этих совпадений.

– Точно!

Дана улыбнулась и сделала движение рукой, будто хотела ко мне прикоснуться, но не стала.

– У меня сейчас столько проблем. Я поступаю в Маунт-Холиок, – говорила она. – Это я давно решила. А ты где будешь учиться?

– Пока не знаю.

– А куда подавала документы?

Я пожала плечами:

– Много куда.

– А в Маунт-Холиок?

– Если это один из колледжей «Семь Сестер», то подавала, но из всех заведений меня интересует только колледж Спелмана.

– Если пройдешь, поедешь туда?

– Наверно, – сказала я. – Но не уходи от темы. Расскажи, зачем пришла.

Она подняла брови и провела пальцами по стянутым в хвост волосам.

– Может, я просто хотела подружиться.

Меня бесили эти увертки. «Может, я просто хотела подружиться». Если человек действительно хочет подружиться, он так не говорит. Если человек хочет подружиться, то просто дружит. Берет тебя за руку, слушает…

– Не отворачивайся, – попросила Дана. – На самом деле я пришла сказать спасибо за то, что ты меня спасла там, в магазине, – на ее лице появилась неуверенная улыбка. – Если хочешь, можешь сделать мне укладку.

Со стороны пола донесся стук. Это мама стучала ручкой метлы в потолок.

– Мне пора, – сказала я. – У меня сейчас рабочее время.

– Она тебе платит?

– Пять долларов в час.

– Вы с отцом близки?

Я ответила:

– Не так, как в детстве. Я выросла, и все стало по-другому.

– У меня тоже, – призналась Дана, едва заметно вздохнув, махнула рукой, показывая на лицо и грудь. – Он никак не может с этим всем свыкнуться.

Я кивнула.

– Я понимаю, о чем ты. Он не справляется, и это притом, что и половины не знает.

– Вот именно, – согласилась Дана.

– Мне пора, – повторила я. – Хочешь мытье и укладку или как?

– Я хочу посмотреть твою комнату, – сказала Дана.

– В другой раз.

Она покрутилась на месте на левой ноге.

– Кухня у вас самая обычная.

– А разве кто-то говорил, что она особенная?

Когда мы уходили, я услышала, как зазвенели медные браслеты гостьи: это Дана сунула салфетку отца в свой поддельный «Луи Виттон».

Мы зашли в салон через заднюю дверь. Мама сушила волосы клиентке, которой я мыла голову. Судя по большим часам, у которых вместо стрелок были ножницы, нас не было всего пятнадцать минут.

– Ну что, все пришли в себя? – спросила мама.

– Да, мэм, – ответила Дана.

– Хорошо, – кивнула мама с доброй улыбкой. – Приходи в другой день, и мы наведем тебе красоту.

– Завтра? – уточнила Дана.

– Нет, не завтра, – покачала головой мама. – У меня планы, – она похлопала ресницами, и все клиентки рассмеялись. – Муж ведет меня в ресторан, так что попытаюсь что-нибудь сделать со своими собственными волосами.

А потом обратилась к Дане:

– А ты не смей отрезать волосы, пока не придешь к нам.

– Да, мэм, – пообещала та.

Она словно превратилась в другого человека. Сначала я подумала, что Дана сдерживает смех, но теперь казалось, она силится не расплакаться.

– Извини, что не провожаем, – сказала мама. – У Шорисс много работы.

Я кивнула и свернула крышку с большой банки подсолнечного масла. Дана стояла на пороге, положив руку на нажимную планку двери, и смотрела на нас, будто уходила на войну.

– До свиданья, – проговорила она.

Наверное, она и до конца подъездной дорожки не успела дойти, когда ее принялись обсуждать.

– Что-то такое грустное есть в этой девушке, – заметила мама.

– Я собиралась сказать то же самое, – поддакнула дама с малышом на коленях. – Интересно, все ли в порядке дома?

– В моей школе была похожая, – сказала мама. – Родила ребенка от собственного отца. У нее был такой же убитый вид.

– Но какая красивая, – добавила пожилая дама. – А волосы!

– Внешность – это не главное, – вставила я и сама удивилась, что встряла в разговор.

– Ты ей завидуешь, Шорисс? – спросила мама.

– Нет. Я просто говорю, что, может быть, в ней есть что-то большее, чем просто хорошая внешность. И может, у нее нормальная семья. Вдруг ей просто одиноко? Вокруг полно одиноких людей.

Это было в среду, так что мы с мамой ужинали вдвоем. Она перемешивала салат в большой миске у стойки. Мама постоянно следила за питанием: села на диету, как только я родилась. У меня на пятке есть родимое пятно – несколько мелких коричневых точек, составляющих маленькое созвездие. Мне сказали, это «апельсиновые косточки». Говорят, если беременная женщина получает много витамина C, она быстрее сбросит вес, набранный до родов. Но не сработало. Когда я родилась, мама поправилась на два размера, прочно остановившись на пятьдесят шестом, что делало ее потенциальной клиенткой магазина для полных.

Я подошла к холодильнику и вытащила оттуда две банки с колой: маме – диетическую, себе – обычную.

– Хочешь, налью в стакан?

Она ответила:

– Я из банки попью.

Мы сидели за столом друг напротив друга, она на девять часов, я – на три. Места на двенадцать и шесть оставались свободны для папы и дяди Роли, даже если их не было в этот день за столом.

Мама выдавила лимонный сок на свой салат, а я обильно полила собственную порцию заправкой «Грин Годдесс».

– Какой смысл есть салат, если ты его заливаешь майонезом?

– Никакого, – признала я.

Она покачала головой.

– Девушка, которая сегодня заходила, показалась мне знакомой. Что у нее случилось?

– Не знаю.

Мама сказала:

– Она меня нервирует.

– Она нормальная, – успокоила я. – Мне она вроде как нравится.

– Она сказала тебе, в чем дело? Она беременна?

– Тревожится из-за поступления.

– Это хорошо, что она задумывается об образовании. Мне показалось, она не из тех, кто собирается учиться.

– Нельзя судить о книге по обложке, – заметила я.

– А ты что думаешь насчет колледжа?

– Как тебе Маунт-Холиок? Дана поступает туда.

– Никогда не слышала, но он точно не может быть лучше Спелмана. Если бы жизнь сложилась иначе, я бы пошла учиться именно туда.

Мама доела салат и посмотрела в тарелку. Во взгляде была неудовлетворенность. Она взяла соленый крекер и медленно его прожевала. Потом потерла глаза основанием ладоней.

– Скоро приедет папа. Как считаешь, что бы он хотел съесть на ужин?

Мама встала, открыла морозилку, нашла четыре куриные ножки и положила их в миску с теплой водой.

– Надо, наверное, сделать побольше, вдруг приедет Роли.

– Ага, – согласилась я. – Хорошая мысль.

16

Остальное, как говорится, это история

Когда мне было всего три месяца и я мучилась коликами, только папа мог меня утешить. Я просыпалась и заливалась высоким, жалким плачем, а отец вставал с постели, шел в мою комнату, заворачивал в пару одеял – и мог провести остаток ночи, мотаясь по задворкам округа Де-Калб на своем «Линкольне». Меня успокаивал не только свежий воздух (хотя я и теперь люблю ездить с опущенными стеклами, даже зимой). Мне нравилось само движение. Примерно тогда же Роли привез из универмага «Сирс, Робак» качели для новорожденных. Он собрал желто-розовую конструкцию с помощью плоской отвертки и универсального гаечного ключа. Как только качели были готовы и все соединения надежно затянуты, дядя Роли и мама стали ждать моего плача. Так как я родилась недоношенной, почти мертвой, то плакала постоянно. При первом же хнычущем звуке мама и Роли подхватили меня, уложили, застегнули ремни и включили качели. Когда хныканье перешло во что-то, относящееся скорее к категории воя, именно папа меня спас и велел им бросить эту затею.

Пока мы колесили по всей юго-западной Атланте, вокруг озера Ниски, даже по восхитительным дорожкам у кладбища «Уэст-Вью», мама и Роли разбирали качели и укладывали их обратно в картонную коробку – раскачивание взад и вперед не помогало. Мне нужно было движение вперед и тихое гудение отлаженного мотора.

Мы не прекратили катаний даже тогда, когда я перестала плакать по ночам. Сейчас запрещено вести машину, усадив на колени трехлетнего ребенка, который кладет на руль ладошки, но этот образ по сей день остается одним из моих самых дорогих воспоминаний. До сих пор вижу, как протянула руки, чтобы схватиться за руль, а папа сказал: «Вот и молодец, Звездочка. Вот и молодец». В двенадцать лет пришла пора выйти на новый уровень.

Хотя в нашем штате водить разрешается только с шестнадцати, я была готова сесть за руль. Для первых уроков вождения папа отвозил меня к заводу Форда на шоссе I‐75. Мы ездили туда по воскресеньям, когда почти три тысячи работников завода (членов профсоюза) отсыпались по домам, а огромная парковка была практически пуста.

– Знаешь что? – сказал папа по пути на мой первый урок. – Водить машину – это самое важное, чему ты можешь научиться. В юности я был водителем у белых, у той самой семьи, в чьем доме убирала мама. Сначала, в пятнадцать, в шестнадцать, мечтал оказаться не на водительском кресле, а на заднем сиденье. Я представлял, как выхожу из школы, а у обочины ждет водитель в фуражке, который должен меня куда-то отвезти.

– А куда ты хотел поехать? – спросила я.

– Если честно, я и сам точно не знал. Наверное, воображал, что скажу ему отвезти меня в Атланту. Или просто в хороший ресторан, где смогу сесть и заказать что-нибудь вкусное, например стейк и стакан сладкого чая. Может, печеную картошку. Я был деревенским мальчишкой, и это был предел мечтаний: сметана на печеной картошке. Я никогда не пробовал сметану, но часто слышал, как белые просили к картошке сметану или, наоборот, говорили ее не класть, – он пожал плечами и улыбнулся. – Ты, наверное, не знала, какой твой папа был простак, да?

Я улыбнулась в ответ и попыталась представить его мальчишкой. Я видела пару старых фотографий. Черно-белые тона расплылись в нечто серое и неопределенное. Прямо под воротничком белой рубашки было подписано «Джимми Уизерспун». Когда меня каждое лето на месяц отправляли к бабушке Банни, этот снимок я видела первым, открыв глаза с утра, но никак не могла заставить мозг понять, что вот этот Джимми Уизерспун с ленивым глазом и уверенной улыбкой – мой отец.

– Так что мысль о личном водителе заставила задуматься: а какая у меня должна быть работа, чтобы потребовался шофер? Белые люди, у которых работала мама, были при деньгах, потому что владели бумажным заводом, но я знал, что не хочу и близко подходить к нему. Одного лишь запаха было достаточно, чтобы умчаться без оглядки, несмотря на все посулы. Я не мог придумать ничего лучше, и это начало меня угнетать. Глупо, конечно, но хотелось нанять белого водителя, чтобы дать ему понять, каково это, – папа усмехнулся. – У меня слишком сильно разыгралось воображение. Чернокожий с личным водителем – это и так безумная картина, но нанять белого? Вообще ни в какие ворота. Хотя вот такая была мечта, и я никому о ней не рассказывал, кроме Роли.

– И что сказал дядя?

Папа ответил:

– Ты же его знаешь. Он не любит спорить, поэтому просто спросил: когда мой белый водитель будет заезжать, разрешу ли я ему заходить в дом через парадную дверь или только через заднюю. Я ответил: так и быть, пусть заходит в парадную. Тогда Роли сказал, что просто стоит нанять очень светлокожего негра. Так всем будет казаться, словно у меня белый водитель, но не придется разбираться с проблемами, которые могут возникнуть, если я попытаюсь командовать настоящим белым. Я рассмеялся и ответил, что нахальнее настоящего белого может быть только очень светлокожий негр. Думаю, это его обидело, но я не имел в виду самого Роли. Твой дядя – это особый случай, ты ведь понимаешь?

Я согласилась.

– По правде говоря, именно Роли подал мне идею начать собственный бизнес, но не буду забегать вперед. Это хорошая история, и хочу рассказать ее как полагается.

Я возил этих белых постоянно. Мы с Роли работали по очереди, но он белым не слишком нравился. Так что я стал водителем на полную ставку, а Роли пришлось устроиться на бумажный завод. Когда он возвращался домой, от него ужасно воняло, но мы с Лаверн никогда об этом не говорили. Думаю, в этом и не было нужды. Нос-то у него есть. Прежде чем сесть ужинать, мы ждали, пока он помоется, но совсем от этого запаха избавиться не удавалось.

Так вот, однажды я подвозил белую леди. Она была вся такая нарядная, в шляпке, перчатках. Намазала розовую помаду там, где у нормальных людей губы. Я помог ей сесть, закрыл дверь и поехал. Ни радио, ничего. Только я и она – едем и слушаем дыхание друг друга. В общем, по дороге вижу указатель: поворот налево, на шоссе. Я проезжал мимо него сотню раз, но только в тот момент впервые по-настоящему его разглядел. И мне пришло в голову, что я могу сделать легкое движение руками, повернуть руль и отправиться, куда захочу. А леди на заднем сиденье, хочет она того или нет, придется поехать со мной. И тогда я начал смеяться, притом громко, чуть не задохнулся. Я видел, что пассажирка напугана, будто оказалась один на один со спятившим негром за рулем. А мне стоило лишь сделать так, – он повернул руль влево и перестроился, – и мы оказались бы на шоссе, ведущем к курорту Хилтон-Хед-Айленд. Понимаешь, Шорисс?

Когда позволяешь кому-то себя подвезти, то доверяешь этому человеку свою жизнь. Люди о таком не задумываются: просто запрыгивают в такси в центре города, не зная, кто сидит за рулем. Поэтому я не летаю на самолетах. Эти мысли пришли мне, пока я вел машину и хохотал, как псих. А белая леди выглядела так, будто ее сейчас вырвет. Потом я перестал смеяться и попытался показать, что не совсем съехал с катушек. И все это время мозг усиленно работал.

Мне не терпелось рассказать обо всем Роли. Он только вернулся с завода. Обычно я не беспокоил его какое-то время после прихода домой, и не только из-за запаха, а потому что ему не нравилось общаться с людьми, пока он не приведет себя в порядок. Но я не мог больше молчать. Роли поднимался по ступенькам крыльца и не успел даже повернуть ручку двери, как я выложил все новости.

Я заявил: «Я никому не позволю меня возить. Кто за рулем, тот на самом деле и главный».

Роли посмотрел на меня с таким видом, мол: «Ты только сейчас это понял?» Твой дядя очень умный человек. Он как Альберт Эйнштейн и Джордж Вашингтон Карвер в одном флаконе. А потом сказал: «Давай обсудим это после того, как я помоюсь».

Я согласился. Твоя мама жарила рыбу на кухне. Мы были женаты два, может быть, три года, и она наконец начала готовить более-менее сносно. Однажды она нас чуть не отравила. Я рассказывал? Сейчас это смешно, но тогда было не до смеха. Я распалялся от своих новых мыслей. А Роли прихорашивался. Сейчас он стал попроще, но в юности очень за собой ухаживал: втирал детское масло в кожу рук, чтобы волоски не торчали. И всякое такое. Так что к тому времени, как он навел красоту, я успел все рассказать маме, но на нее мои слова почему-то не произвели впечатления. Наконец мы сели за стол. Лаверн в то время была очень набожна, так что мы прочитали молитву ко трапезе и «Иисус прослезился». Роли потянулся за куском рыбы, а я не мог больше сдерживаться:

«Ты не сказал, что думаешь о моей мысли». Роли уточнил: «О какой?»

«Если ведешь машину, ты всегда главный. Тебе такое приходило в голову?»

«Главный тот, кто тебе платит», – поправил Роли.

«Но каждый раз, когда человек садится со мной в машину, он доверяет мне свою жизнь».

«Это так», – согласилась мама.

Папа рассмеялся и хлопнул ладонью по рулю.

– Когда мы были молоды, мама постоянно говорила: «да, малыш, то», «да, малыш, это», – и снова рассмеялся. – Хорошее было время. Жили мы небогато, но это было очень хорошее время. Роли сказал: «Главный тот, кто хозяин машины».

После этих слов у меня в голове все сошлось: нужно купить машину, а люди будут нанимать меня, чтобы я их подвозил.

Не скажу, что дядя и мама тут же меня поддержали. Понятно, все хотели от жизни чего-то большего. Лаверн стирала для белых, у нее не было аттестата о среднем образовании. У нас с Роли аттестаты были, но работа такая, что гордиться особо нечем. Какой год-то был? Шестидесятый? Шестьдесят второй? Где-то так. Мы были молодыми и готовыми пробиваться. Роли хотел поступить в колледж, но не знал, как это провернуть. Ему так хотелось учиться, что он даже подумывал, не пойти ли в армию. Я сказал: «Ты сбрендил?» Повезло, что его не забрали. Так что я подкопил денег, мисс Банни дала все, что у нее было, и Роли с Лаверн вложили собственные гроши. У них обоих были другие планы на эти деньги, но я знал, что моя задумка станет путевкой в другую жизнь. Если все сложится, как я хочу, потом будут деньги и на обучение на курсах парикмахеров, и на колледж. Я купил первую машину. «Плимут». Он был не такой красивый, как этот «Линкольн», но я всегда его содержал в чистоте и даже подложил под сиденье ароматическую подушечку. Мама зашила в нее палочки корицы и другие пряности, даже что-то вышила.

И начал возить цветных. Не самых обеспеченных, ведь кто станет платить большие деньги за машину, не настолько хорошую, как та, которую я сейчас паркую перед домом? Чаще всего меня нанимали по особым случаям: свадьбы, похороны и так далее. Через пару лет я вернул маме и мисс Банни их долю. А также сообщил Роли, что готов и ему вернуть вложенное. Я подал деньги в коричневом конверте очень официального вида. Сказал: «Держи, Роли. Я возвращаю тебе все до последнего цента и с процентами. Вот твой конверт, и можешь его взять, а можешь заключить со мной договор. Мы станем партнерами, накопим денег на вторую машину и вместе будем вести бизнес. Пятьдесят на пятьдесят».

Остальное, как говорится, история.

17

Полуторная ставка

В восьмидесятые в ресторанах можно было курить только в специальном зале. Я не курю и никогда не буду. Отказываюсь даже встречаться с курильщиками, потому что их поцелуи со вкусом пепельницы слишком сильно напоминают об отце. И все же каждый раз, видя знак «Не курить», ощущаю легкий укол сочувствия. Косая черта через знак выглядит бессердечной, жестокой. Папа воспринимал его как личное оскорбление, говорил, что это слишком похоже на Миссисипи, но переводил все в привычную грустную шутку.

– Только сняли знаки «Цветным не входить», как тут же придумали новый способ не пускать меня. Правда, Роли?

Дядя поддакивал:

– Не одно, так другое.

– А я считаю, все правильно, – вставляла я, но думала в этот момент не о запрете курения, а о волне вечеринок по случаю шестнадцатилетия, прокатившейся в том году.

Мама, которая делала прически больше пятнадцати лет, такое видела впервые. Папа считал, что это как-то связано с Рональдом Рейганом. Хотя ни один уважающий себя черный не отдал бы голос за этого шута, папе приходилось признать, что было в этом человеке что-то заразительное.

– Картер был хороший мужик, но в его президентство люди не спешили арендовать лимузин по случаю шестнадцатилетия дочери. А ты как думаешь, Звездочка?

– Думаю, это из-за сериала «Династия» [20]. Все хотят быть как Алексис.

– Даже черные? – усомнился дядя Роли.

– Все, – подтвердила я, – даже Дайан Кэрролл, которая сама там снимается.

– А как Билл Косби [21] не хотят быть? Не хотят жить шикарно, как в «Шоу Косби»?

– Те, кто хочет быть как Билл Косби, купят себе свитер за сто долларов, – ответила я.

– Ну, – подал голос дядя, – мне тоже нравятся хорошие джемперы, хотя в целом я простой человек с простыми запросами.

Он повел рукой, указывая на окружающую обстановку. За его сигаретой тянулся призрачный след.

Мы были в закусочной «АЙХОП» на Норт-авеню: убивали время, пока Рут Николь Элизабет праздновала свое шестнадцатилетие в «Хилтоне» в центре города. Ее родители вложились по полной: заказали и лимузин, и «Таун Кар», и услуги сопровождающего, то есть мои. В обязанности входило подать салфетки или мятные леденцы для освежения дыхания, если вдруг они кому-то потребуются во время поездки. В моем холщовом рюкзаке лежала бутылка газированной воды на случай, если кто-нибудь что-нибудь прольет на одежду, и круглая расческа, если вдруг «Ширли Темпл» [22] на заднем сиденье захочет подкрутить локоны. Мне не пришлось оттирать пятно с платья, а вот локоны всегда нуждаются в небольшом уходе. По сути, я получала шесть долларов в час просто за то, что каталась вместе с клиентами. Даже пока мы сидели в закусочной и лопали сосиски в тесте, это оплачивалось как рабочее время.

Дядя Роли и папа были в форме, только куртки оставили в машине. Они дурачились, как мальчишки, и чашку за чашкой пили некрепкий кофе, сдобренный сливками и сахаром, сидя друг напротив друга в небольшой нише, часто переглядываясь и улыбаясь. Когда мы куда-то ходили втроем, я сидела то с папой, то с Роли. Не знаю, замечали ли они, но мне кажется, было бы неправильно, если бы дяде все время приходилось сидеть в одиночестве.

Клиентки «Розовой лисы» во всеуслышание удивлялись, почему дядя Роли все еще не женат, и я знала как минимум трех женщин, которые были бы более чем рады эту ситуацию исправить. Он почти не бывал в салоне, как и папа (мама говорит, они просто не хотят видеть, откуда берется красота). Дядя заскакивал ненадолго и всегда был очень мил. Когда он заходил в салон, чтобы занести заказ или еще по какому делу, дамы, которым уже сделали завивку и навели красоту, флиртовали напропалую, а те, у кого голова была еще мокрая и курчавая, прятались за журналами «Эбони», время от времени поглядывая на Роли поверх глянцевых страниц. Дядя, который хорошо знал свою роль, всем делал комплименты, в том числе маме и мне, а потом откланивался, коснувшись пальцами фуражки.

После его ухода дамы принимались капитально перемывать Роли косточки. Сначала перебирали все пристойные варианты. Может, какая-то женщина разбила ему сердце и теперь он, обжегшись на молоке, дует на воду? Может, ему жену заменяет бизнес? Боже упаси, может, служил во Вьетнаме? (В этот момент мог начаться очень эмоциональный разговор, в зависимости от возраста клиенток. Обязательно кто-нибудь рассказывал про деверя или зятя, который из-за этой войны сошел с ума. Никогда не муж, и, славатебегосподи, не сын.) Романтически настроенные предполагали, что у дяди есть женщина, но по какой-то причине (может, жена мэра) ему приходится держать отношения в тайне.

Мама отвергала теории. «Он просто так привык», – говорила она. Или: «Он просто ждет свою единственную». Иногда какая-нибудь женщина набиралась смелости и задавала вопрос, который у всех вертелся на языке. Это была всегда самая молодая или самая старая из присутствующих. «А может, он не женщин любит, Лаверн?»

Мама говорила, что нет, дело не в этом.

Правда в том, что дядя Роли не был совсем холостяком.

У него были мы.

Однажды в понедельник, когда мама наносила мне средство для выпрямления волос, она сказала, что видела дядю в компании женщины: темнокожая, очень, как актриса Сисели Тайсон, но с шикарными волосами. Я тоже видела ее, но не могла признаться. Это было незадолго до выпускного Джамаля, до того как я поняла, что порой человек может быть в безопасности и одновременно жалеть об этом. Мы гуляли в парке имени Адамса посреди учебного дня. Идти было некуда: моя мама работала прямо в доме, а его мама (как он говорил всем, кто готов был сесть и слушать) могла «позволить себе не работать», поэтому целый день просто сидела дома. Так что приходилось встречаться в общественных местах. Джамаль стремился побыстрее вернуться в машину, которую припарковал в укромном месте, на заросшем соснами берегу. Я сказала, что хочу немного покачаться на качелях. Это было вранье: мне не так уж нужны были качели, просто хотелось, чтобы он уговорил меня вернуться в машину, сказал, как сильно скучал по мне в школе, чтобы завел меня, прижав ладонь к ширинке своих джинсов и заверил, что сейчас сломает молнию от того, как сильно меня любит. Я собиралась покачаться и подразнить его своей развевающейся юбкой, пока он не скажет: «Шорисс, ты сводишь меня с ума».

Только я устроила попу на качелях, встала на цыпочки и отступила на пару шагов, чтобы оттолкнуться посильнее, как вдруг заметила Роли и его подругу. Мы смотрели друг другу в глаза. Моя рука метнулась к кончику носа: я всегда так делала в испуге. Дядя дернул головой, как делают собаки, когда в замешательстве. Джамаль обернулся посмотреть, что я такое увидела, и то же сделала подруга Роли. Мы вчетвером оказались впутаны во что-то, только в тот момент я еще не знала, во что именно. Дядя Роли приложил палец к губам, как бдительный библиотекарь. Он никогда не приводил ее к нам домой, а я никогда о ней не спрашивала. Это была, если честно, обыкновенная вежливость – одно из главных правил в нашей семье. В то время мы еще были вежливой семьей. Например, в эту субботу никто не спросил, почему меня не пригласили на шестнадцатилетие Рут Николь Элизабет, хотя мы жили по соседству, входили в один отряд девочек-скаутов, а наши мамы вместе посещали уроки танцев при Ассоциации молодых христианок. Мало того, меня приглашали на предыдущие вечеринки Рут Николь Элизабет, и мама всегда особенно тщательно выбирала для нее подарок. Только в прошлом году я подарила ей три бусины с бороздками – в общей сложности на четырнадцать карат. Предыдущие вечеринки проходили у Грантов на просторном заднем дворе или в красиво отделанном подвале. Но мероприятие по случаю шестнадцатилетия было тщательно продуманным и проводилось в ресторане, а это совершенно другое дело. Родители должны были заплатить определенную сумму за каждого гостя. Они рассылали приглашения, и те, кто собирался идти, должны были обязательно ответить. Ходили слухи, что был еще список ожидания.

Дядя Роли чиркнул спичкой и зажег сигарету, свисавшую с его тонких губ.

– Хочешь, Джимбо? – спросил он, протягивая горящую спичку папе.

Тот наклонился и поднес сигарету к огоньку.

Я попросила официантку долить мне диетической колы.

– Возьми обычную, – посоветовал папа, положив руку мне на плечо.

– Слишком много калорий, – отказалась я.

– И почему твоя мама так зациклилась на своем весе? Только собакам нравятся кости.

– И даже собаки хотят, чтобы на этих костях было хоть немного мяса, – добавил Роли.

Они засмеялись и вернулись к еде.

– Который час? – спросила я, тряхнув волосами.

Папа нахмурился. Ему не нравились наращенные пряди. Он сказал, что мне и без них хорошо.

– Всего пол-одиннадцатого. По расписанию мероприятие продлится до полуночи, – напомнил дядя.

– Эта вечеринка – большое событие, – заметила я. – Мама делала им прически. И Рут Николь Элизабет, и ее маме, и лучшей подруге. Мы трудились весь день.

Так и было, и день, надо сказать, был паршивее некуда. К чести именинницы, она ни разу не упомянула слово «вечеринка», пока я умащивала ее голову. И даже не пожаловалась, когда я слишком сильно потянула спутанные волосы на затылке и выдернула несколько мягких волосков с корнем. Наконец мы их проводили в 16:30. Клиентки отправились домой, чтобы переодеться в свои вечерние наряды, а я пошла наверх, надела белую с синим форму и поехала работать с папой и дядей Роли. И прошу заметить, у меня тоже было вечернее платье: лавандовое, с асимметричной юбкой в несколько уровней и вырезом сердечком, размер 48–50. Папа привез его однажды ночью – выиграл в покер.

И хотя для нас подобный наплыв посетительниц был все равно что флеш-рояль на всю весну, мама была в дурном настроении, когда готовила клиенток к большим празднествам. По ее манере это не было заметно, на то она и профессионал. Шесть недель спустя девушки дарили ей фотопортреты размером с кошелек, на которых были наряжены в кринолины в духе «Унесенных ветром», и мама превращалась в одну сплошную улыбку. Над креслом для мытья головы висела пробковая доска как раз для таких изображений. Но когда мама наконец закрывала салон, она плюхалась в кресло с изнеможением, которое нельзя было списать на обычную усталость после рабочего дня. «Деньги, конечно, хорошие, но я не завидую Роли и Джеймсу. Возить этих девчонок и обращаться к ним “мэм”! Им по шестнадцать лет. Помоги мне, боже. Не успеешь обернуться, как придет пора выпускных балов».

– Твоя мама смотрит на ситуацию неправильно, – сказал папа, разрезая сосиски. – Двадцать лет назад это было бы невозможно. Она не замечает своего счастья, даже когда то маячит перед носом.

– Как думаешь, во сколько обходится такая вечеринка? – спросил Роли.

– Не знаю, – сказала я.

– Четыре тысячи долларов? Пять? – прикинул папа. – Но это я так, с потолка беру. Я ничего не знаю о подобных торжествах. А ты хотела бы такую вечеринку, Звездочка?

– Мое шестнадцатилетие поздно праздновать. Мне уже семнадцать.

– Можем отметить восемнадцатилетие.

– Такой традиции нет, – сказала я.

– Выпускной? – предложил папа.

– Это не для меня.

Дядя Роли добавил:

– А я тут подумал, может, устроить праздник для Лаверн?

– Не знаю, – засомневалась я. – Такие мероприятия действуют ей на нервы.

За прошлую неделю она накрутила столько спиральных локонов, что пришлось носить повязку на запястье.

– Тут другое дело, – заявил папа. – Совсем другое, когда ты сам почетный гость.

– Не знаю, – повторила я. – Она не такой человек.

– Может, и такой, – возразил Роли.

– Вовсе нет, – настаивала я. – Я уверена.

– Я знаю Лаверн дольше, чем ты, – добавил папа, и оба усмехнулись.

– Она ненавидит пышные вечеринки, – твердила я. – Мы ведь постоянно вместе. Я знаю, как сильно она их ненавидит.

Дядя продолжал:

– По моим подсчетам, скоро будет двадцать лет со дня открытия «Розовой лисы».

– Вот и отлично, – сказал папа.

Они улыбнулись друг другу и повернулись ко мне.

Переубедить их было невозможно.

– Скажем, что это твоя идея, – заявил Роли.

– Я думала, это будет сюрприз, – сказала я.

– Вот это ей не понравится, – покачал головой папа.

– Верн не любит сюрпризы.

– Это правда, – подтвердил папа.

И спорить было бессмысленно. Они знали Лаверн намного дольше, чем я. И когда с вечеринкой все решили, перешли к другим темам. Папа обратился к Роли:

– Мы, наверное, могли бы хорошо заработать, если бы снова стали предоставлять клиентам услуги фотографа.

Дядя вылил на свою тарелку лужицу малинового сиропа и макнул в него зубья вилки.

– Нет, Джимбо. Нет. Нет. Нет.

– Но почему? – спросила я. – Ты же любишь фотографировать. А девочки-подростки любят, когда их фотографируют. А родители любят тратить деньги. По-моему, все стороны будут в выигрыше.

– Я не хочу снимать на выпускных, – объяснил дядя Роли. – Я хочу своими снимками выражать какую-то мысль.

Папа сказал:

– Да хоть обвыражайся в свободное время. Ты только подумай, дружище. Некоторые в следующем году отправятся в колледж.

Под словом «некоторые» он подразумевал меня.

– А где бы ты хотела учиться? – спросил дядя Роли.

– Я подумываю насчет Маунт-Холиока, – ответила я.

Они переглянулись.

– Вон оно ч-ч-что, – сказал папа.

– Еще есть время подумать, – заметил Роли, обращаясь скорее к папе, чем ко мне. – Есть время подумать.

Расплатившись, мы поехали обратно в «Хилтон». В полдвенадцатого папа отправил меня проверить, закругляется ли вечеринка. Поднимаясь в лифте на двадцать третий этаж, я поправила воротничок и одернула юбку, чтобы разгладить складки гармошкой. Лифт был в форме пули со стеклянными стенами, так что мне открывался вид на всю Атланту. Двери разъехались, и я начала искать зал «Магнолия». Пришлось несколько раз пройтись туда-сюда по устланному ковром коридору, и тут я чуть не столкнулась с мистером Грантом, отцом Рут Николь Элизабет. Тоненькие следы от зубцов расчески оставили дорожки в его кудрявых, как у Билли Ди [23], волосах.

– Уизерспун! – воскликнул он, безрезультатно порывшись во всех карманах своего мозга в поисках моего имени. – Я не узнал тебя с распущенными волосами.

– Здравствуйте, мистер Грант. Я просто пришла посмотреть, как тут дела.

– Замечательный вечер, – сказал он. – Иди, угостись.

– Ой, нет, сэр, – отказалась я, дергая манжет блузки. – Сегодня я работаю.

– Не глупи, – улыбнулся мужчина, обнимая меня за плечи.

От мистера Гранта вкусно пахло хорошим одеколоном и коньяком. Я знала, что от меня пахнет жареным фастфудом и сигаретами.

– Ты такая симпатичная девочка. Такая юная леди, – он поцеловал меня в макушку и слегка сжал мои плечи. – Заходи. Развлекайся.

Мистер Грант распахнул дверь зала «Магнолия», и мне ничего не оставалось, как войти. В это мгновение меня чуть не стошнило от накатившей волны дежа-вю, потому что ситуация очень напоминала сцену из моего кошмара. Там я прихожу на вечеринку, все нарядные, как на выпускной, а я толстая и в раздельном купальнике. Живот нависает над леопардовыми трусиками-бикини, и я боюсь поднять руки, потому что тогда все увидят, что у меня небритые подмышки. Сейчас, когда мне снится такой кошмар, я знаю, что это только сон, но одного понимания недостаточно, чтобы проснуться. Когда наконец удается открыть глаза, я чувствую облегчение и благодарность, что лежу в постели. Все тело покрыто холодным потом.

В зале «Магнолия» участницы вечеринки были серебряные, как чайные сервизы, а меня вообще никто не замечал.

Диджей поставил медленный танец, Against All Odds. В центре танцпола Рут Николь Элизабет покачивалась со своим парнем, Маркусом МакКриди, который вернулся из колледжа. Его ладони благопристойно придерживали ее за поясницу, чуть выше атласной ленты. Платье у Рут, как и ее кожа, было цвета песка. Волосы, лоснящиеся после ламинирования, напоминали промасленный бумажный пакет для ланча. Маркус посмотрел поверх ее макушки, встретился со мной взглядом и как будто подмигнул. Я развернулась и помчалась к еде.

Дама, подававшая торт, была старая, как бабушка Банни, и одета была почти так же, как я.

– Торт вкусный? – спросила я.

– Красивый, – ответила она, и кусочек скользнул на мою тарелку.

– Спасибо.

Я направилась к двери несмотря на то, что из зала, наверное, тарелки выносить нельзя. Спускаясь на лифте с двадцать третьего этажа, я запустила грязные пальцы в многослойный лимонный торт, а в фойе поставила тарелку на сияющую столешницу кофейного столика. Я поколебалась, не пройти ли по указателям до уборной, чтобы помыть руки, но мне невыносима была даже мысль о зеркалах. Вместо этого я уселась на диванчике и принялась сосать пальцы, словно варвар.

– Эй, – шепнул кто-то со стороны туалетов.

Мама говорила, что, если мужчина не утруждается обратиться к тебе нормальными словами, не стоит тратить на него время. И все же я обернулась. Однако никого не увидела и вернулась к облизыванию рук. Возле кутикулы образовалась бледно-желтая кромка от крема, так что я сунула большой палец в рот, размышляя, что, наверное, в том зале на двадцать третьем этаже все было подобрано в тон бледной коже Рут Николь Элизабет. Я выскочила из зала, не успев и краем глаза взглянуть на горячие блюда. От скуки я начала воображать набор бледных блюд: цветная капуста, запеченная рыба, картофельное пюре. Забавляясь этими красивыми, завистливыми фантазиями, я вынула палец изо рта и поправила прическу.

– Ой, – послышался чей-то голос, – ты обслюнявила свои накладные волосы.

– Дана!

Я сама себя ненавидела за полную надежды интонацию, с какой произнесла ее имя.

– Привет, девчуля, – сказала она, шагая ко мне. – Здесь нет охранника?

Я покачала головой.

– Точно? – переспросила Дана. – Парень симпатичный, как ребята из группы «Дебарж», но он нас шуганул.

Она обернулась и махнула рукой. Появилась еще одна девушка, даже менее серебряная, чем я. Стрижка была такая, словно она сама себе обрезала волосы канцелярскими ножницами, а на ушах были ожоги из-за неумелых попыток справиться с щипцами для завивки. Она, как и Дана, была одета в фиолетовый топ с вырезом и джинсы стретч «Глория Вандербильт». И обувь была одинаковая – покрашенные в один цвет лодочки, вроде тех, что другие девушки обувают под платье на выпускной.

– Это Рональда, – сказала Дана.

– Мы лучшие подруги, – подхватила та, будто я и без того не поняла по одинаковой одежде.

– Приятно познакомиться, – вздохнула я.

Девушки сели вместе напротив меня на кожаный диванчик для двоих. Рональда покопалась в сумочке и достала тюбик с лосьоном. Потом выдавила капельку на кончики пальцев и коснулась небольшого пятнышка кожи, которая виднелась сквозь вырез в форме капли.

– Ты сумасшедшая, – восхитилась Дана, взяла у подруги лосьон и сделала то же самое. – Хочешь?

– Нет, – отказалась я, – мне не надо.

– Ну, – обратилась Дана ко мне, – и что ты соврала маме насчет того, где проведешь этот вечер? – Она слегка пихнула Рональду плечом. – Мы, по легенде, сегодня на церковной вечеринке с ночевкой.

Дана коснулась волос и вдруг замерла, ощупав ухо.

– Я потеряла сережку, – спохватилась она.

– Никому не двигаться, – скомандовала Рональда, словно уронила контактную линзу.

Голос Даны стал на несколько тонов выше.

– Только бы не в метро. Это мамины, которые достались ей от бабушки. О боже…

Рональда ползала на четвереньках, шаря под диванчиком. Дана бормотала себе под нос и на нетвердых ногах ходила небольшими кругами. Я встала и провела ладонью по впадинам между диванными подушками.

– Мы ее найдем.

Я сняла подушку с дивана, хотя дамы за стойкой регистрации поглядывали на нас косо.

– Я ее не вижу, – сказала Рональда, вставая с пола.

– Постой-ка, – обратилась я к Дане.

Я шагнула к ней и отодвинула волосы, закрывавшие шею. Сережка-кольцо была там: она зацепилась за ворот. Я отцепила ее и подала Дане. Сережка выглядела старинной, такие вещи носила бабушка Банни. На золоте был выгравирован изящный лиственный узор.

– О боже, – повторила она. – Спасибо. Спасибо тебе огромное.

Потом вдела сережку в ухо, а Рональда подвинула мебель на место.

Я села на маленький диван, и на этот раз Дана устроилась рядом со мной.

– Ты меня спасла, – сказала она.

Я была настолько довольна, что готова была петь, но отмахнулась с напускным равнодушием:

– Я ничего особенного не сделала.

– Так как ты оказалась здесь? – спросила Рональда.

– А вы? – перевела я вопрос.

– Мы пытались прокрасться на вечеринку, – ответила Дана. – Но нас не пустили.

– Только из-за того, что не пригласили, – фыркнула Рональда.

– Я заходила внутрь. Не так уж там и круто.

– Кто там был?

– Не знаю. Много людей. Рут Николь Элизабет, ее парень Маркус.

Рональда цыкнула зубами, а Дана постучала пальцами по щеке.

Дана спросила:

– Значит, ты дружишь с Рут Николь Элизабет?

– Нет, – быстро ответила я. – Мы знакомы с детского сада. А она меня даже не пригласила.

– Мы живем по соседству, – сказала Рональда.

– Она сидит рядом со мной на математике, – добавила Дана.

– Так, – проговорила Рональда. – Если ты не приглашена на вечеринку, то как ты здесь оказалась?

– Я работаю, – ответила я. – У папы компания по аренде лимузинов. Сегодня мы предоставляем машины для Рут Николь Элизабет и ее семьи.

– Ты водишь лимузин? – поинтересовалась Рональда.

– Я умею, но не вожу. Я сопровождающая.

Я говорила с ней медленно, словно Рональда плохо понимала по-английски.

– Твой папа здесь? – спросила Дана.

– Ага, – сказала я. – Хотите выйти и посмотреть на машины?

Рональда вклинилась:

– Нет, мы этим не очень-то интересуемся.

Она встала и протянула руку, чтобы помочь Дане. Та взяла ее руку и поднялась с дивана.

– Нам пора.

– Погодите, – сказала я, неуклюже вставая. – Дана, ты так и не назначила день, когда придешь на мытье и укладку. Может, во вторник?

– Нет, – ответила она и посмотрела по сторонам, проверяя, не забыла ли чего. – Я могу только в среду.

– Пока, – крикнула я вслед, и Рональда утащила мою серебряную девушку прочь.

Это было похоже на пьесу Шекспира: они исчезли, будто на крыльях, а Дана, уходя, все смотрела на меня через плечо.

Я вернулась в лифт и спустилась на крытую парковку. Дядя Роли и папа стояли, опершись о капот «Таун Кара», и передавали друг другу сигарету, точно косяк.

– Что, вечеринка подходит к концу? У нас с Роли заканчиваются сигареты.

– Они скоро выйдут, – ответила я.

Что-то в моем голосе заставило папу перевести внимание с сигареты на меня.

– Что случилось, Звездочка?

– Ничего, – соврала я.

– Да нет, что-то случилось, – сказал Роли.

– Просто у меня нет подруг, – пожаловалась я. – Есть приятельницы и знакомые, но кто моя лучшая подруга? Кто меня пригласит на шестнадцатилетие, с кем я буду кататься на заднем сиденье лимузина?

Я закрыла лицо липкими от торта руками. Папа с дядей переглянулись. Наверное, со стороны это выглядело смешно. Они были сбиты с толку, совсем как в комедийных сериалах, когда двое мужчин вынуждены помогать рожающей женщине.

– З-з-забудь о них, – сказал папа. – Наша вечеринка будет в десять раз шикарнее этой. И мы не пригласим ни Рут, ни Николь, ни Элизабет.

– И сдерем с них полуторную ставку за все дополнительное время, что здесь торчим, – добавил дядя Роли.

Папа кивнул:

– Верно, черт возьми.

18

Любовь и счастье

18 октября 1974 года одна очень разозленная черная женщина облила певца Эла Грина кипящей кукурузной кашей. Незадолго до этого волосы ей выпрямила и подкрутила (кто бы вы думали?) моя мама. В результате косвенной причастности к истории афроамериканцев никто в нашем доме не шутил на эту тему. О нем не шутили даже в «Розовой лисе», где, как вы понимаете, многие женщины мечтали отплатить мужчине за его вранье. Думаю, эта история нравилась женщинам не только потому, что своим оружием обиженная выбрала кастрюльку с кукурузной кашей. Кипящее блюдо напоминало о тех временах, когда они, нищие и босые, подолгу должны были крутиться в душной кухне и даже не слышали о существовании вафель или голландского соуса. Та женщина, как бы ее ни звали, взяла целый штат Миссисипи и с его помощью надрала мужчине задницу. Стоило связать имя «Эл Грин» и «каша» в одном разговоре, и отовсюду начинали слышаться смешки, но мама их обрывала, тихо говоря: «Это не смешно». По голосу нельзя было понять степени ее серьезности, но стоило посмотреть, как она закрывала глаза и склоняла голову, будто в молитве, сразу становилось ясно: мама не шутит.

Женщину звали Мэри. В «Атланта Джорнел» писали, что ее фамилия была Сэнфорд, а в журнале «Джет» – Вудсон. Она сказала маме, что приехала в Атланту на несколько дней с желанием побывать на Съезде добровольных помощников церкви. Еще до того, как мама обратила внимание на крестик у Мэри на груди (без украшений, просто две спаянные палочки), она поняла, что это набожная женщина. Даже после всего произошедшего мама не сомневалась: Мэри пришла ко Христу. Истинно верующие люди не болтают о Боге направо-налево. Есть в них умиротворение людей, которые точно знают, куда движутся.

Мэри пришла к нам вечером во вторник. Открыла дверь салона в полвосьмого, когда мама закончила работу с последней в тот вечер клиенткой. На самом деле она уже развязывала тесемки фартука и выключала газ под утюжками, когда вдруг порог переступила женщина, похожая на воспитательницу детского сада под конец тяжелого дня. На ней был стильный розовый брючный костюм, только отстрочка карманов выдавала, что она сама его сшила. Мама сказала, что никогда не забудет это лицо: гладкое, как коричневое яичко, без морщин и складок, словно женщина за всю свою жизнь ни разу не плакала и не смеялась.

Это был не лучший вечер для поздних клиентов. Мама все еще нетвердо держалась на ногах, потому что это была ее первая полноценная рабочая неделя после операции на желчном пузыре. Сейчас такие делают с помощью лазера через крошечное отверстие в пупке, но в 1974 году врачам приходилось вскрывать человеку живот по центру, как потрошат рыбу. Она лежала две недели, и в этот период бабушка Банни приехала к нам и ухаживала за мамой. Она вернулась в Экланд всего за два дня до появления в салоне Мэри. Вдобавок ко всему еще и меня сбила с ног простуда с температурой. Я лежала на матрасе в углу салона в лихорадочном забытьи, кашляя и постанывая во сне. Кроме того, маме пора было сменить повязку на шве.

– Вы обслуживаете без предварительной записи? – спросила Мэри. – Я понимаю, что вы, похоже, собираетесь закрываться, но, может, войдете в мое положение и согласитесь помочь?

Хотя шла лишь середина октября, что-то навеяло маме мысль о Рождестве. Может, дело просто в имени Мэри. В общем, появилось чувство, что Господь хочет, чтобы она приняла эту незнакомку.

– Я неважно себя чувствую, но, возможно, смогу помочь, – ответила мама. – Смотря чего вы хотите.

– Я оставлю хорошие чаевые, – заверила Мэри, усаживаясь в кресло, будто мама уже согласилась. Она вытащила с полдюжины «невидимок» из жиденького пучка и сняла красную резинку, на которой остался клок волос. – Спасибо. Благослови вас Бог.

Мама опустила голову Мэри в чашу для мытья, и волосы легли под кран, прямые и послушные. Вот что бывает, когда больше двадцати лет подряд делаешь жесткое выпрямление – они перестают курчавиться.

– Могу я с вами поговорить откровенно? – спросила Мэри у мамы.

– Конечно, – ответила та. – Здесь никого, кроме нас, нет.

– Я ухожу от мужа, – призналась она. – У нас неравные отношения.

Мэри, как и моя мама, вышла замуж очень рано. Мама ничего не говорила ни за, ни против. Она просто расчесывала наполовину распрямленные волосы, разделяя их на секции и заплетая в косы для просушки.

– В Библии сказано, что супруг должен быть тебе ровней. Что вы оба должны одинаково любить Господа.

Голос женщины был спокойный.

Для октября погода стояла теплая, так что мама приоткрыла дверь, чтобы впустить немного воздуха. Слегка пахло горящими листьями.

– У вас есть дети?

Мэри ответила, что трое, но им будет хорошо с отцом. Она утверждала, что Господь призвал ее соединиться с другим мужчиной. Они будут вместе служить Богу. Над этим мужчиной надо еще немало поработать, немало о нем помолиться, но, главное, в душе его живет Господь. Она чувствовала, как Он сияет сквозь кожу этого человека. Мэри сообщила, что ее новый мужчина – избранник Божий.

– Вы когда-нибудь касались руки по-настоящему праведного человека? Который умеет исцелять наложением рук? Знаете ощущение, будто он сначала опустошает ваше тело, а потом наполняет Духом Божьим?

Мама кивнула, потому что много лет назад знала такого человека, когда была совсем юна и жила в Экланде. Это было вскоре после смерти ее младенца. Мама была растерянна и не знала, что делать дальше. Святым человеком, который коснулся мамы, оказалась маленькая девочка, черная, как чугунная сковородка, с чепчиком медсестры, приколотым к коротким волосам. Мама шла мимо и тащила корзину с грязным бельем, и тут девочка схватила ее за руку. Мама почувствовала, как ее опустошили, а потом снова наполнили. У этой маленькой проповедницы в темной руке была белая Библия в кожаном переплете.

– Помолишься со мной, сестра?

Мама сказала, что у нее нет времени, хотя прикосновение согрело ее.

– Неужели грязные трусы белых важнее твоей души, сестра? Иди ко мне, – позвала девочка. – Встань рядом со мной на колени.

Мама оглянулась через плечо. Они находились прямо перед школой для цветных старшеклассников, где сейчас сидели на уроке Роли и Джеймс. Мама представила, как учительница домоводства выглянет из окна и увидит бывшую ученицу, стоящую на коленях посреди улицы рядом с черной девчушкой-проповедницей, примостив тут же корзину с грязным бельем.

– Я не могу, – сказала мама. – Просто не могу.

Девочка сказала:

– Это гордыня. Дай мне руку, сестра. Гордыня – это бремя. Сбрось его с плеч. Дай мне прикоснуться к твоей душе.

Мама протянула руку с жадным желанием снова ощутить это прикосновение. Малышка сжала ее ладонь.

– Можешь не опускаться на колени. Он дотянется до твоей души, даже если стоишь на ногах.

Мама говорит, ноги ее подкосились сами собой, и она оказалась на коленях посреди улицы. Девочка гладила мамино лицо и говорила об Иисусе, а мама рыдала.

– Попроси Господа не оставить моего малыша, – молила она проповедницу.

– Он и тебя не оставит, – утешала девочка, и с каждым прикосновением крошечных ручек чувствовалось, как душевные раны заживают.

– Да, – ответила мама клиентке по имени Мэри. – Меня коснулась рука истинного проповедника. Один раз в жизни.

– Этот мужчина, – проговорила Мэри, – поет. И неважно что, в нем живет Господь. Люди приходят послушать его и начинают плакать. Они думают, что он мурлычет о любви между мужчиной и женщиной, о земной любви, но на самом деле он дает им почувствовать, что такое Христос. Этот мужчина – чудо Господне. Вместе с ним мы создадим миссию.

Я проснулась на матрасе, потная и ничего не понимающая. Села и позвала маму. Этот зов был похож на испуганный вопрос, словно я проснулась одна посреди ночи.

– Я здесь, детка, – успокоила мама. – Ложись, ладно? – Она объяснила Мэри: – Утром дочь проснулась с температурой. Я давала ей аспирин.

– Еще помогает имбирный эль, – посоветовала Мэри. – Если есть немного свежего имбиря, его надо натереть на терке и добавить в стакан эля. Вкус не понравится, но это поможет.

Я позвала маму, чуть не плача. Она положила расческу с подогревом и подошла ко мне, но не наклонилась, чтобы обнять. Я встала и обхватила ее ноги.

– Мэри, – сказала мама, – вы мне не поможете? Мне недавно делали операцию. Я не могу ее взять на руки.

– А где муж? – спросила Мэри, подходя ко мне.

– Если она не пойдет к вам, не обижайтесь, – предупредила мама. – Иногда она дичится новых людей.

– Я люблю детей, – призналась посетительница. – У меня трое. Две девочки и мальчик. Я по ним скучаю. Но надо делать то, что велел Господь.

Женщина наклонилась, я отпустила мамины колени и протянула руки к незнакомке. Я была крупной для своих лет, но она легко меня подняла.

– У нее небольшая температура, – сказала Мэри.

Мама рассказывала, что Мэри усадила меня на колени и обняла, как младенца, хотя мне было почти пять лет. Я склонила голову ей на грудь, и от моего пота на отвороте розового пиджака появилось темное пятно.

Когда мама закончила выпрямлять волосы Мэри, то пригладила их щеткой из свиной щетины. Тонкие призрачные пряди потрескивали от статического электричества, сами собой поднимаясь и пускаясь в пляс.

– Когда мы вместе, это не просто похоть.

Мэри повернулась на кресле, заглядывая маме в глаза.

Та кивнула:

– Я понимаю.

* * *

Мэри попросила не расчесывать кудряшки, потому что ей еще восемь часов ехать на автобусе в Мемфис, а хотелось, чтобы волосы выглядели свежими по приезде. Потом записала мамин адрес на картотечной карточке, которую нашла на дне сумки.

– Я напишу, когда у нас все устроится. Приезжайте познакомиться. Вам нужно снова ощутить это целительное прикосновение. Мой мужчина – истинный избранник, – уверяла она. – Истинный, как Слово Божие.

Когда мама закончила работу, то даже не хотела брать с нее денег, так что Мэри засунула двадцатидолларовую банкноту в кармашек моего платья. Мама этого не заметила из-за суеты, которая началась, когда женщина собралась уходить. Она ссадила меня с коленей и направилась к двери, а я закатила истерику. «Не уходи», – повторяла я снова и снова, хватая Мэри за ноги. Маме было так стыдно, что она забыла о своих швах и наклонилась, чтобы меня оттащить. Боль застала ее врасплох, и мама пошатнулась. Мэри снова меня взяла и поцеловала мое горящее лицо.

– Иисус любит тебя, – сказала она. – И тебя тоже, Лаверн. Надо только верить.

Мэри мягко гладила меня по спине кругами, а я наблюдала за мамой из-за ее плеча, вцепившись в новую знакомую так, что мама даже немного приревновала.

И в этот момент в салон зашел папа. Позади него был дядя Роли: он нес картонное ведро с жареной курицей.

– Ч-ч-что здесь происходит? – спросил он и потянулся ко мне. Ему пришлось меня оттаскивать, потому что я отказывалась расцеплять руки. – От-т-тпустите ее.

Он так сильно дернул меня, что я начала плакать. Маме было стыдно.

– Все нормально. Посетительница просто помогала мне, потому что у меня болят швы.

– До свидания, Лаверн, – попрощалась Мэри. – Пусть это вас не тревожит. Мы еще увидимся.

Когда дверь захлопнулась, папа потянулся поцеловать меня, но отпрянул, потому что его губу щелкнуло током.

Из-за этого случая родители поругались. За ужином, пытаясь есть курицу, которую принесли папа и дядя Роли, мама сказала с укором:

– Ты просто не хочешь, чтобы у меня была подруга. Почему ты с ней так грубо обошелся?

– Ты не видела ее лица, – ответил папа. – Было в ней что-то дикое.

Мама вытерла глаза дешевой бумажной салфеткой из куриной забегаловки.

– Мне нужно принять лекарство. Мне нехорошо.

Дядя встал, чтобы подать ей стакан воды. Папа сказал:

– Нельзя пить кодеин на пустой желудок. Поужинай.

– Врач запретил мне есть жареное. Я тебе говорила.

– Извини, Верн, – смутился папа. – Хочешь, сделаю бутерброд?

– Меня просто ужасно вывело то, как ты с ней обошелся, – сказала мама. – Как часто в жизни человеку встречается друг?

Примерно три недели спустя папа вернулся в среду раньше обычного. Он вошел в салон, когда мама пыталась одновременно обслужить трех клиенток. Одна из них держала меня на коленях, но папа это проигнорировал.

– Лаверн, можно тебя на секундочку? – позвал он.

Мама в тот момент не делала никаких химических процедур, поэтому вышла и села с папой на крыльцо.

– Что стряслось? Мисс Банни в порядке? А Роли?

– Нет, ничего такого, – сказал папа. – Я просто тут увидел кое-что. Помнишь ту женщину в розовом, которая зашла поздно вечером?

– Мэри, – подсказала мама, – ее звали Мэри.

– Я видел ее фотографию в журнале «Джет», – сообщил папа, подавая маме сложенный пополам лист. – Это она вылила горячую кукурузную кашу на Эла Грина. Я же говорил, она психованная.

Мама прочитала статью, водя пальцем по бумаге и шевеля губами, и узнала, что произошло в Мемфисе всего через сутки после того, как Мэри вышла из нашего салона.

– Что он с ней сделал? – ужаснулась мама.

– Что он с ней сделал? Она облила человека кипящей кашей, когда тот выбирался из ванны, а ты спрашиваешь, что он с ней сделал?

– О, Мэри, – проговорила мама.

– Эти черные женщины, – проворчал папа. – Вам всем срывает башню, если что-то не по-вашему.

– О, Мэри, – повторила мама. – Ох, ты, бедная.

Эту историю мама рассказывает нечасто. Для нее это не просто сплетни, а нечто сродни Евангелию. Однажды поздно вечером она обслуживала девушку, у которой с левой стороны почти не осталось волос, потому что она их выдрала с корнем. Девушка открыла рот, чтобы показать маме сломанный коренной зуб – так сильно однажды стиснула челюсти. Мама втирала в залысины «Волшебный рост», и голая кожа заблестела, будто мокрая, при этом рассказывая историю о Мэри.

– Ты слушаешь меня, детка? – спросила мама. – Если любишь человека настолько сильно, значит, пора уходить.

19

На уровень выше

После вечеринки по случаю шестнадцатилетия Рут Николь Элизабет папа и Роли помешались на идее устроить праздник для мамы. Разговаривая по радиоволне между двумя «Линкольнами», они употребляли слова «суаре» [24]и «раут». В субботу утром надели парадные костюмы-тройки и отправились в «Хилтон» узнать, сколько будет стоить аренда зала «Магнолия» на вечер 17 июня. Когда ушли, мама спросила:

– И куда это они вырядились, как парочка гробовщиков?

Папа и дядя заявили организатору мероприятий, что хотят то же самое, что заказал Гарольд Грант для своей дочери, только все «на уровень выше», а это значило люксовое питание: миниатюрные тарталетки с мясом краба, стол с ростбифом и бар в течение четырех часов. Ожидая клиентов в аэропорту, отец пролистывал журналы для невест, выдергивал понравившиеся страницы и запихивал их во внутренний карман пиджака.

Они решили, что в приглашении будет сказано «вечерние платья приветствуются». Конечно, «вечерние платья обязательны» было бы круче, но мы не хотели, чтобы люди ломали голову.

– И кроме того, – добавил папа, – неважно, в чем мы попросим прийти остальных, мы-то с Роли наденем смокинги и визитки [25].

Я просматривала стопку картинок, которые он выдернул из «Современной невесты». Платья отчасти были похожи на наряд принцессы, отчасти – на одежду шлюхи эпохи Ренессанса: глубокое декольте, подчеркнутая талия и очень эффектные юбки поверх жесткого кринолина.

Я дважды пролистала всю стопку, ища платье, которое могла бы надеть нормальная мать. А фотографию леди Дианы Спенсер (принцессы Дианы) даже комментировать не стала.

– Пусть сама выберет.

– Ты права, – согласился папа. – Ей же надо будет его примерить и все такое. Мы покажем снимки как вариант, чтобы она поняла, что цена значения не имеет.

Дана пришла две среды спустя после шестнадцатилетия Рут Николь Элизабет: наконец-то созрела для мытья и укладки. Я опустила ее голову в чашу для мытья, аккуратно устроив шею на сложенное полотенце. Я была так близко, что чувствовала запах духов. Сегодня она пахла как мама, ароматом «Уайт Шолдерз».

– Твои папа и дядя собрались закатить вечеринку в честь «Розовой лисы»?

– Нет, – сказала я, – в честь мамы. Годовщина – это только повод.

– А почему?

– Потому что она много работает.

Дана села прямо, подняв голову из чаши для мытья, и понаблюдала за тем, как мама наносит аммиак на корни волос клиентки.

– Моя тоже, – заметила Дана, – но для нее никто не устраивал вечеринок, ничего подобного. Понимаешь?

– Сядь как было, если хочешь, чтобы я вымыла голову, – сказала я, подавив желание защищать папину безумную затею. – И говори потише: это вроде как сюрприз.

Она откинулась на спинку, я включила воду и пшикнула пульверизатором.

– Как ощущения?

– Приятно, – признала Дана, но мышцы шеи у нее все равно были сильно напряжены.

– Расслабься, – велела я. – Я знаю, что делаю.

Я выдавила немного шампуня на ладонь и стала втирать его в густые волосы, а еще массировала кожу головы ногтями, пока Дана не застонала от удовольствия.

– Нравится?

Средства для выпрямления волос благотворно влияют на бизнес, в этом нет никакого сомнения. Раньше, когда у каждой женщины были щипцы для завивки, в салон ходили только при наличии лишних денег. У всех в кухонном шкафу лежала расческа с подогревом, и при необходимости каждая женщина могла самостоятельно выпрямить свои курчавые волосы. Но средство для выпрямления должен наносить профессиональный парикмахер, чтобы волосы идеально разгладились и при этом не вылезли с корнем. Даже мама не могла обработать себе затылок самостоятельно. Я помогала: разглаживала мелкие кудри пальцами, затянутыми в печатки. И все же мы иногда скучали по временам щипцов, просто потому что человека легко было преобразить. Раньше стоило помыть клиентке голову, и волосы возвращались в естественное состояние, к тому виду, какой они имели еще до рождения. Клиентка выпрямлялась на кресле вся в косичках, и перед тобой оказывалась девочка, какой она была, когда сидела на коленях у матери. Зато потом свершалась магия: из такой, какой она была, ты делала ее такой, какой она хотела быть. Каждый раз наблюдаешь за чудом.

Теперь же ты поливаешь волосы из душа, а они становятся только мокрыми – и все. Настоящие заметны лишь у самых корней. Шаришь руками под волосами, подвергавшимися выпрямлению или окрашиванию, словно слепец, пытающийся понять, влюблен он или нет. Под подушечками моих пальцев корни волос Даны были курчавыми и крепкими, как провода.

– Я вся уже мокрая, – сказала она.

Я прошептала:

– Приглашаю тебя на нашу вечеринку.

Дана покачала головой.

– Не получится.

– Хочешь, возьми подругу, Рональду. В приглашении говорится, что можно взять с собой еще одного гостя.

Она вздохнула.

– Ты знаешь, мне так сложно отпроситься.

– Ну тогда позови маму.

Голова Даны дернулась под моими руками, так что я сделала воду похолоднее.

– Так лучше?

– Шорисс, – произнесла она дрожащим голосом, – Я просто не смогу прийти, понимаешь?

– Почему?

– Во-первых, к тому времени Рональда уже уедет.

– Куда?

Я помогла Дане сесть и обернула ее холодную, мокрую голову чистым полотенцем.

– Обратно в Индиану, – ответила она и рассказала присутствующим, что произошло.

Рональда взяла с собой Нкруму в город: ей надо было куда-то заскочить по делам. Она оставила мальчика одного на минуту, и того сбила машина. Не настолько сильно, чтобы пришлось ночевать в больнице, но достаточно, чтобы ребенок начал орать и реветь так, словно умирает. Кто-то вызвал полицию, и пошло-поехало. Между отцом Рональды и ее мачехой произошел самый крупный и запутанный скандал за всю их совместную жизнь. Притом у малыша не было никаких повреждений. Это у Даны в голове не укладывалось. Но мачеха совершенно съехала с катушек.

– «Фэрберн Таунхаус» – достаточно тенистый район, – признала Дана, – но только после заката. Именно там сейчас остановился парень Рональды, потому-то она туда и поехала. Этого никак не объяснить родителям, потому что они буржуи, понимаете?

Мама сказала, что понимает.

И что было делать? Оставить Нкруму дома одного? У подруги не было выбора: пришлось тащить мальчика с собой.

– Они ею пользовались как прислугой, понимаете, о чем я? Как я ни приду, у нее постоянно брат на руках.

Рональда любит своего парня, а у него какие-то проблемы, и она просто не могла проигнорировать его просьбу.

– Она ему была необходима!

По словам Даны, родителям не нравился этот парень, потому что ему двадцать четыре года и он военный, так что слишком взрослый, чтобы встречаться со старшеклассницей. Но на самом деле им не нравилось, что у него нет высшего образования. И кроме того, парень попал в очень серьезную переделку, и ему нужна была поддержка и пятьдесят долларов. А Рональда не из тех, кто бросит парня в трудную минуту.

Она поехала в «Фэрберн Таунхаус», чтобы отдать деньги, которые честно заработала, присматривая за избалованным братцем, и все было нормально, пока Рональда не зашла на минуту в дом, чтобы попрощаться с матерью своего парня, просто стараясь быть вежливой. И тут мальчишка выбежал на парковку, где его сбила машина. Хотя правильнее сказать «слегка задела». Но все равно. Полиция приехала через пять секунд. Стали спрашивать Рональду, ее это сын или как.

Примчалась мачеха и начала истерить, потому что у Нкрумы была малюсенькая царапина на брови. А она орала так, словно его застрелили.

– Но и ее можно понять, – сказала мама.

Да, Дана понимала ее тревогу, но у мачехи не было никакого повода устраивать такой скандал. Она говорила с Рональдой так, что лучше бы в лицо плюнула. А теперь подруге придется возвращаться в Индиану.

Мама сказала:

– Очень обидно, причем для всех, кто участвовал в этой истории. Я за них за всех помолюсь.

– Нет, – сказала Дана, – помолитесь за Рональду. Ей нужнее.

Мама оторвала взгляд от работы.

– У меня молитв на всех хватит.

Дана поймала край полотенца и вытерла нос.

– Я буду по ней скучать. И она не виновата! Рональда вся в мать, а родителей не выбирают.

Моя мама зафиксировала волосы клиентки, заказавшей химическую завивку, четырьмя или пятью заколками, подошла к креслу № 2, где я сушила Дане волосы, и взяла из моих рук фен. Она мурлыкала ей так, как утешают плачущего малыша, который никак не может уснуть. Когда начала зачесывать волосы вперед, девушка закрыла глаза, и волосы накрыли лицо, словно саван.

Я закончила с укладкой задолго до часа пик, который начинался в 17:30, однако она осталась в салоне поговорить с моей мамой. Настроение ее загадочным образом улучшилось, и Дана задавала вопросы, как дружелюбный журналист. Что маме нравится из еды? Так ли важно, по ее мнению, получить высшее образование? Может ли она дать совет? Мама раскрылась, как цветок. Она смеялась над шутками Даны и отмахивалась от ее комплиментов. Только один вопрос, видимо, оказался неуместным.

– Миссис Уизерспун, как вы считаете, вы счастливый человек?

Мама положила щипцы на мокрое полотенце. Послышалось шипение. Она нахмурилась, лизнула палец и коснулась горячего металла, все еще хмурясь.

– Не знаю.

– А как вы думаете, кто в этом виноват? Кого вы вините?

У мамы был такой вид, словно у нее голова закружилась. Она сказала клиентке:

– Вот детки пошли. Мы в свое время были куда проще.

Клиентка сказала:

– Не бывает стопроцентно счастливых людей.

– Но вы могли бы быть счастливой? – допытывалась Дана, не сводя глаз с мамы.

– Я счастлива, – вклинилась я.

– А я нет, – сказала Дана. – Мне кажется, я одинока.

– Ах, милая! – воскликнула мама и предложила ей поужинать с нами.

Мы обе были немного огорчены, когда Дана сказала:

– Спасибо, но я должна идти.

Она отказалась и от моего предложения ее подвезти, так что я проводила Дану по Линнхерст до автобусной остановки.

– Тебе бывает одиноко? – спросила Дана.

– Иногда, – призналась я.

– Потому что ты особенная. Людям трудно тебя понять.

Я пожала плечами, потому что считала себя обыкновенной, как яичница, но оценила комплимент.

– Тебе одиноко из-за того, что ты особенная?

– Нет, – ответила она, – мне одиноко по самым обычным причинам.

Мы дошли до остановки, которую отмечал бетонный столб, бугристый от множества слоев белой краски.

– Можешь не дожидаться автобуса со мной, – сказала Дана.

– Да ничего. Обязательно заплети волосы перед сном. Если будешь спать прямо так, на подушке, кончики посекутся.

Она ответила, что постарается не забыть.

– А все-таки, почему папа решил устроить для мамы эту вечеринку?

Лицо у Даны было доброе, но я почувствовала, как от моих ладоней к локтям пробирается холод.

– Наверное, потому что любит ее.

Может, на лице отразилось что-то, чего я не собиралась показывать. Наверное, поэтому она протянула ладонь и коснулась моей руки.

– Все вокруг всю жизнь любят тебя больше всех, а ты, похоже, этого даже не замечаешь.

Я напряженно рассмеялась.

– Мне нужно, чтобы меня любили не только родители.

Она прошептала:

– Я люблю тебя. Веришь?

В первую секунду я ничего не ответила. Словно меня внезапно одолело папино заикание, только слова застряли в голове, а не в горле. Иногда я сомневалась, действительно ли нравлюсь Дане. Она бывала саркастичной и даже язвительной. А вдруг и правда вокруг есть люди, любящие меня, просто они никогда в этом не признавались? Я подумала о Джамале, который сейчас был на расстоянии в шестьсот пятьдесят километров от меня, в Хэмптоне, штат Вирджиния. Любит ли он меня, пока готовится к экзаменам, приносит клятву верности студенческому братству, увивается вокруг дочек врачей, приглашает их поужинать, зовет познакомиться с родителями? Не считая воспитательницы в детском саду, никто, кроме членов семьи, никогда не говорил, что любит меня. Это шокировало, ошеломляло и очень будоражило.

– Вот видишь? – сказала Дана. – А ты даже не замечала.

Она покачала головой, будто не могла поверить, насколько я слепа, и развернулась на звук подъезжающего автобуса.

– У тебя разве нет ощущения, что мы будто давно знакомы?

– Есть, – подтвердила я, все еще не придя в себя от этого разговора о любви.

Голова кружилась из-за возможности того, что меня втайне обожали всю жизнь.

Поднимаясь в автобус по ступенькам, Дана грустно оглянулась через плечо.

– Ты не сказала то же в ответ.

– Чего не сказала? – крикнула я в закрывающиеся двери.

Она прошла на место у окна, но на меня и не посмотрела, хотя я стояла на углу и махала ей вслед, как ребенок.

* * *

Если папа начинает всерьез обдумывать какую-нибудь Грандиозную Идею, его невозможно переубедить. Когда он вознамерился открыть фирму «Седаны Уизерспуна», никто, кроме Роли, не верил, что это дельный план. Мисс Банни, царствие ей небесное, хотела, чтобы он устроился личным водителем к белым. Даже мама сомневалась в успехе этой затеи. Она думала, что ему, наверное, лучше пойти служить в армию, потом, по закону о правах военнослужащих, в колледж, а потом воспользоваться льготами для ветеранов и купить дом в городе Мэйкон. Он говорит, что нутром чуял: им с Роли суждено работать на себя. А теперь чуял, что маме отчаянно необходим официальный прием.

– Я это точно знаю, Звездочка.

– Но ведь я с ней провожу весь день, – спорила я, когда мы выходили из магазина канцтоваров. – Когда приближается большая вечеринка, она говорит: «Это же бессмысленно». А в сезон светских приемов у нее мигрени.

Папа поднял брови:

– Правда?

– Правда, – заверила я.

– А ты когда-нибудь слышала басню про лису и виноград? – спросил папа.

Он открыл бардачок и достал носовой платок с монограммой.

– У тебя что-то на подбородке.

Я коснулась платком лица.

– Нет, ей не завидно.

– Ты еще научишься просеивать то, что люди говорят, и понимать, что они на самом деле хотят сказать, – мы остановились возле салона. – Не спорь со мной. Когда-нибудь мы и для тебя устроим вечеринку.

– Я не лисица из басни, которая не может дотянуться до ягод и говорит, что они, наверное, кислые.

Папа нажал на кнопку, и стекло опустилось одним скользящим движением.

– Я серьезно. В твою честь тоже будет вечеринка.

Потом коснулся козырька фуражки, машина плавно поехала по подъездной дорожке, и я почувствовала, что улыбаюсь.

Они решили сообщить маме о вечеринке в понедельник вечером, пока та сидела на диване, попивала шнапс с соком и смотрела свои сериалы. Я только зашла в дом после школы, и тут услышала, как кто-то зовет меня театральным шепотом. Обернувшись, заметила папу и дядю, прячущихся в дверях гостевой спальни.

– Она там смотрит сериал, – сообщил Роли. – И ни о чем не подозревает.

– Ну не знаю, – сказала я. Эту фразу они слышали от меня на протяжении последних трех недель. – Согласуйте с мамой хотя бы дату, – молила я, пока они вносили авансы за ресторан, за услуги флористов, за канцтовары.

– Это сюрприз, Шорисс, – возражали они.

– Мама не любит сюрпризы.

– Она не хотела бы вечеринку-сюрприз из тех, когда приходишь домой, а гости выпрыгивают из-за дивана. Но сюрприз в виде нашей будущей вечеринки ей понравится. Поверь. Мы с мамой очень давно знакомы.

План был такой: я войду в гостиную, неся завернутые в бумажный конус розы, которые подаст мне Роли. Папа поставит музыку, Стиви Уандера I Just Called to Say I Love You. Нет, уверяли они, эта песня не слащавая. «Она иск-к-кренняя». Папа хотел, чтобы я шла в такт музыке, «как подружка невесты». Как только подарю цветы, папа подаст мне приглашение, я отдам его маме, а Роли сделает пару тысяч снимков.

– З-з-запомнила? – спросил папа.

Я закатила глаза.

– Кажется, да. Но ей это не понравится, вот увидите.

Дядя заявил:

– Она будет в восторге.

Папа предложил:

– Может, наденешь платье?

И надела: красное в белый горошек, которое купила за свои деньги в «Лернер Шопс». Даже обула кожаные туфли без задника с ремешком сзади, но не стала натягивать колготки. Надо уметь вовремя остановиться. Я посмотрела в зеркало и накрасила губы. Посмотрела еще и втерла в щеки немного тональника, чтобы спрятать шрамы от угрей. Никак не удавалось выбросить из головы Дану, ее знающий взгляд. Мне было не по себе от того, как она говорила с мамой. Отчасти как женщина с женщиной, отчасти как дочь с матерью, отчасти как ученица с наставницей и, может быть, чуточку даже как наставница с ученицей. Словно мама была газетой, которую могли прочитать все, кроме меня.

Под ногами зашуршал ковер в гостиной. Какой бы глупой ни казалась затея, я постаралась ступать в такт музыке.

Мама свернулась на диване в мешковатой одежде. Она называла такую «тюремные спортивки», чтобы провести различие между ними и спортивными костюмами со стразами, в которых любила ходить в торговый центр. Понедельник, по ее мнению, был днем, когда причесываться необязательно, и сегодня она замотала голову засаленным атласным шарфом. Справа от нее, рядом с пультом, стояла миска конфет «Эм энд Эмс», потому что диета по понедельникам тоже отменялась.

Я вспомнила, как папа однажды при мне пошутил, когда подвозил из аэропорта молодого человека. Тот был немного ботанского вида и крепко сжимал куцый букетик гербер, который собирался вручить невесте. Сказал, что едет знакомиться с будущими тестем и тещей.

– Умно, – пошутил папа. – Не стоит жениться, пока не увидишь маму невесты. Надо же знать, что берешь.

Папа рассмеялся, а молодой человек на заднем сиденье уставился на цветы, встревоженный тем, в какое волшебное зеркало ему предстоит заглянуть. Я посмотрела на маму, в изнеможении развалившуюся на диване, и задумалась: неужели я тоже стану такой. Если бы тот нервный молодой человек на заднем сиденье лимузина увидел мою маму, стоящую на крыльце и приглашающую в дом, что бы он подумал?

Я подошла церемониальным шагом с букетом роз в руках. Мама насторожилась. Я обернулась посмотреть на папу и Роли. Мы ведь хотели сделать приятное, а вышло, что напугали.

– Шорисс, – спросила мама, – что это у тебя? Кто-то прислал тебе букет?

Я снова посмотрела на папу, потому что вообще-то мы не обсуждали сценарий с диалогом. Роли махнул рукой, так что я забыла о спокойном темпе песни и поспешила к маме, протягивая розы.

– Это тебе.

Остальное прошло почти по плану, только я перепутала и поставила букет на кофейный столик рядом с пультом, хотя должна была вручить маме. Папа выглядел немного недовольным, но передал мне конверт с приглашением, а я протянула его адресату. Мама открыла первый конверт и захихикала, найдя еще один, спрятанный внутри.

– Что это? – спросила она, улыбаясь. Роли щелкнул фотоаппаратом.

Когда она добралась до малюсенького квадратика папиросной бумаги, в который было завернуто приглашение, то сказала: «О-о, какой шик!» – и не фальшивым тоном, с каким открывала приглашения от клиенток, а с искренним восторгом. А потом прочитала его и тихонько пискнула.

«Мисс Банни Шорисс Уизерспун просит Вас оказать ей честь и почтить своим присутствием суаре в честь ее матери, миссис Лаверн Вертены Джонсон Уизерспун, по случаю двадцатой годовщины салона красоты «Розовая лиса», каковое состоится 17 июня 1987 года в 19:00».

Она встала с дивана и крепко меня обняла. Ее тело все тряслось: мама плакала у меня на плече. Я не совсем понимала, что происходит. Поэтому тоже обняла ее и похлопала по спине, а она мяукала, как новорожденный котенок. Зажав приглашение в руках, мама никак не могла наобниматься. Потом отпустила меня, потянулась к дяде Роли и наплакала мокрое пятно на его белой рубашке. Пришла папина очередь, и она вцепилась в него так, словно только что выиграла в финале телевикторины «Верная цена». Потом снова настал мой черед.

– Ничего приятнее со мной в жизни не случалось, – сказала она.

Я не ответила, ошеломленная мощью внезапных объятий.

Забавно: вот так живешь и думаешь, что знаешь человека как облупленного…

20

Большое событие

Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год был годом Вечеринки. Сначала, в феврале, было шестнадцатилетие Рут Николь Элизабет, благодаря которому все поняли, как это делается, а потом была пара других мероприятий, почти столь же шикарных. Дошло до того, что люди стеснялись устраивать вечеринку по-домашнему. Маркус МакКриди вернулся домой из Хэмптона и решил поддержать моду: устроить тусовку в честь весенних каникул, но не обычную, а в духе фильма «Зверинец», только почти все приглашенные были старшеклассниками. Эта гулянка должна была проходить на берегу озера Ланьер, примерно в полутора часах езды к северу от Атланты.

Дана была так возбуждена грядущей попойкой, что даже не стала заводить привычную тягомотину «могу – не могу». Только я упомянула о вечеринке, как она тут же согласилась и в день тусовки ждала меня на парковке торгового центра «Гринбрайар», притом вовремя и не с пустыми руками: она купила два одинаковых топика, чтобы все знали, что мы лучшие подруги. «Так мы частенько делали с Рональдой», – сказала Дана, пока мы переодевались на заднем сиденье «Линкольна», решив, что тонированные стекла надежно скроют нас от посторонних взглядов.

Сто пятьдесят километров не так далеко, если судить по счетчику пробега, но, как говорится в старом анекдоте: «Будьте осторожны, выезжая из Атланты, потому что вы попадете прямиком в Джорджию» [26]. Семья Маркуса купила дом на озере Ланьер, после того как отец семейства, сам родом из провинциального городка Мобил в Алабаме, женился во второй раз на женщине из Нью-Йорка, которой потребовался «загородный дом». Поверив обещаниям риелтора, твердившего, что данное озеро станет престижным курортом, южным Мартас-Винъярдом [27], Маркус-старший купил этот дом, хотя мой отец пытался его отговорить. «Округ Форсайт – это просто кучка загибающихся городков».

Как только я выехала за черту города и на дороге стало посвободнее, то свернула на заправку залить полный бак и посмотреть на карту.

– Ты всегда оплачиваешь услуги заправщика? – поинтересовалась Дана.

– Я говорю записать на папин счет. Ему не хочется, чтобы я сама заливала бензин.

Она ухмыльнулась.

– Это не мое решение, – буркнула я и развернула карту. Худой белый подросток откручивал крышку бензобака.

– Я знаю дорогу, – заявила спутница. – Я там уже была.

Наверное, у меня было озадаченное лицо, потому что она пояснила с легкой обидой в голосе:

– Не только у тебя есть богатенькие знакомые.

– Я не об этом подумала. Просто удивилась, что ты раньше не говорила. Мы ведь вроде как подруги.

– Мы и есть подруги, – Дана развернулась на сиденье, встала на колени и скомкала карту. – В этой машине широкое заднее сиденье. Ты его когда-нибудь использовала в развлекательных целях?

Улыбка подруги намекала, что она много времени провела в припаркованных машинах.

Я так делала только один раз, и, если честно, было не особенно удобно.

– Секс в машине – это один из трюков, который отлично удается только в кино, – заметила я, надеясь показаться умудренной опытом.

– Я так и знала! – воскликнула Дана. – Я знала, что ты только с виду паинька.

Я подняла брови, снова пытаясь прикинуться искушенной и загадочной. Но Дана все хохотала и даже подвывала от восторга, словно выиграла пари.

– Я так и знала!

Я почувствовала, как улыбка обвисает по краям.

– Их было немного. Несколько, но в последнее время никого. По большей части в десятом классе и еще один прошлым летом.

– Не дуйся, – сказала Дана. – Просто у тебя уже есть история, вот и все. И с кем? Необязательно перечислять всех. Достаточно самых главных.

– С Джамалем, – призналась я. – С Джамалем Диксоном.

– Ого, – восхитилась она, – тот высоченный сын священника?

– Ага, – кивнула я, то ли хвастаясь, то ли исповедуясь.

– Он, кажется, хороший парень. Весь такой правильный. Ни за что бы не поверила, что он совратил малолетку.

– Все было не так, – нахмурилась я.

– Не обижайся, – повторила она, изучая собственное декольте. – Я-то понимаю, что у тебя и почему. Уж поверь.

– Мы ходили в одну церковь, – объяснила я. – Джамаль – хороший парень. Он меня любит.

– Знаю, – заверила она. – Я с ним знакома. А вот Маркус – плохой.

– Если он тебе не нравится, – спросила я, – зачем тогда ты едешь на вечеринку?

– Потому что я так сильно его ненавижу, что не могу оставаться в стороне.

Она по-прежнему улыбалась, но было в лице что-то дикое. Где-то я такое уже видела. Дана улыбнулась снова, точнее, просто показала на мгновение зубы, и тут я вспомнила, где видела ярость, которая проложила бороздку у нее на переносице. Однажды мы с мамой отправились на машине навестить бабушку Банни. На обочине шоссе нам встретилась группа заключенных. По большей части черные. Было среди них несколько стариков. Все собирали мусор. На дороге шел ремонт, так что ехали мы медленно. Один из заключенных посмотрел на меня. Я ему помахала. В ответ он улыбнулся одними зубами, но по лицу и даже наклону тела было заметно, что он хочет кого-нибудь убить.

– Поехали уже, – поторопила Дана.

– Нет, – сказала я, – я хочу вернуться к тому, что ты сказала насчет ненависти к Маркусу. Что ты сделаешь, когда мы туда приедем?

– Да я просто пошутила, – отмахнулась Дана, но челюсть была напряжена, будто она одна из тех заключенных на работах. – Я не буду устраивать скандал. Просто он меня самую капельку обидел, – голос стал мягкий, как пудра. – Думаю, ты понимаешь, каково мне сейчас.

Я кивнула, ведь действительно ее понимала. Я сказала, что мы с Джамалем, как прежде, ходили в одну и ту же баптистскую церковь на Митчелл-стрит, но он перестал говорить со мной на людях. Не похоже на злость или обиду, скорее ему просто было невыносимо одновременно общаться со мной и со своей мамой.

– Наклонись, – велела Дана.

Я послушалась, и она потянула мой топ, расправив радужные полоски. Потом коснулась шиньона «Я мечтаю о Джинни».

– Смотрится очень естественно, – похвалила Дана и пригладила курчавые волоски у меня на затылке. – Поехали.

Вечер быстро превращался в ночь. Мы проехали всего шесть-семь километров по шоссе I‐75, а мне уже пришлось включить фары. Дана врубила музыку.

– Ты умеешь танцевать?

Я покачала головой.

– У нашей семьи проблемы с координацией.

– У мамы тоже? По ее виду я бы сказала, что она может тряхнуть хвостовыми перышками.

– У мамы вообще нет перышек, – сказала я.

– У тебя хорошее чувство юмора.

Дана покрутила ручку приемника, пытаясь найти, что бы послушать. Поняв, что мы слишком далеко отъехали от Атланты, чтобы поймать другую волну R’n’B, она попыталась найти хотя бы то радио, которое мы слушали прежде, но не смогла.

– Пока мы не ушли от темы, – проговорила она, – что там у тебя с поступлением?

– Я не прошла ни в Маунт-Холиок, ни в одну из «Семи Сестер». В Спелмане меня занесли в список ожидания.

– Может, оно и к лучшему, – заметила Дана. – Никогда не знаешь.

А потом вернулась к бессмысленному поиску радиоволны… И тут мы услышали «БУМ». Подруга пригнулась, словно это был выстрел, но я знала, что мы пробили колесо.

Трудно вспомнить, как все произошло. Я по сей день прокручиваю в голове этот момент, как киноленту, увеличиваю детали, и хочется сказать, что я заметила какие-то знаки, почувствовала, что что-то не в порядке. Ужасно, что я могла полагаться только на затуманенные пять чувств.

– Тихо, тихо, – бормотала я, заставляя себя держать локти чуть согнутыми и выруливать в сторону заноса.

Я глянула на спидометр и порадовалась, что мы шли со скоростью всего 88 км/ч. «Линкольн» трясся, как стиральная машина. Куски шины разлетались в стороны: я видела их периферическим зрением. Дана рядом со мной скулила, как бродячий щенок. Я дышала так мощно, что чуть не выпрыгивала из своего топа, но умудрилась не потерять рассудок и сделала все, как учил папа. Наконец можно было мягко надавить на тормоза и, шатаясь, остановиться на обочине.

– Что это было? – спросила Дана.

– Шина.

Она села ровно, сделала глубокий вдох, потом еще один.

– Я думала, нам конец.

– Самое главное, – объяснила я, – не паниковать.

Я включила аварийный сигнал. Две мигающие стрелки осветили машину повторяющимися вспышками желтого света. Надо было как-то доехать по краю шоссе до следующего съезда. Я повернула обратно на дорожное полотно и предупредила Дану:

– Сейчас будет трясти.

Она кивнула и принялась дышать животом.

– Если будешь и дальше так дышать, возьми бумажный пакет, иначе начнется гипервентиляция.

– Хорошо, – кивнула она. – Это был ужас. Я думала, мы умрем.

– Ужасно было бы погибнуть, не успев даже окончить школу.

– С моим невезением было бы неудивительно, если бы я умерла, не успев даже поехать в Маунт-Холиок.

Я слегка прибавила газа, и «Линкольн» начал лязгать чуть быстрее.

– Хватит уже тыкать меня носом в свой крутой Маунт-Холиок. Мне-то, видимо, придется учиться в занюханном колледже штата Джорджия.

Возможно, из-за того, что пробило колесо, и всего этого напряжения мне вдруг стало очень грустно. Я хотела путешествовать, уехать из Атланты. Я никогда раньше не думала о Массачусетсе, но теперь больше всего на свете хотела отправиться именно туда. Я успела накопить почти шесть тысяч долларов (а это очень много часов со ставкой в пять долларов) и хотела потратить их на твидовые пиджаки и рулетики с лобстером. Хотелось большого будущего.

На съезде указатель сулил заправку, кафе и мотель, но не было сказано, сколько нужно проехать от шоссе между штатами до всех этих удобств. Уже по пути домой я заметила знак, на котором было написано, что все это время мы находились в каких-то шестистах метрах от скоростной магистрали. Но все же это долгий путь, особенно для двух черных девушек, едущих в темноте черт знает где. В этот тихий вечер звуки, издаваемые поврежденным автомобилем на почти пустом участке дороги, были просто нестерпимы, как цокот шпилек по пустому коридору.

– Не плачь, Шорисс, – утешала Дана. – Никогда не знаешь, как жизнь повернется.

21

Мужчины замерли

Заправка была маленькая и старая – не настолько старомодная, как актер Энди Гриффит, но достаточно, чтобы сразу стало понятно: мы уже не в Атланте. Даже стоя на обочине, можно было понять, что в здешнем магазине продают только жвачку, кока-колу и моторное масло. Я направила «Линкольн» к углу парковки, где стояла стеклянная будка с телефоном-автоматом.

Когда мы припарковались, огни над маленькой парковкой загорелись чуть ярче, будто мы подъехали к частному дому и хозяин включил прожекторы. Кассирша, белая дама примерно маминого возраста, высунулась в дверь и осмотрелась. Ее рыже-коричневые волосы, зачесанные наверх, были практически уничтожены химической завивкой, что доказывает: людям надо запретить самостоятельно проводить химические процедуры со своими волосами.

Дана сказала:

– Она не поможет нам с колесом.

– Нет, – согласилась я. – Да к тому же диск уже погнулся. Нам нужен буксир.

– И куда нас отбуксируют? – протараторила она так, что вопрос слился в одно длинное слово.

– Домой, – ответила я. – Мы не попадем на вечеринку.

На ее лице снова появилась дикое выражение.

– Подумаешь, какая ерунда – колесо спустило. Кто-нибудь нам поможет, и поедем дальше.

– Диск весь покорежился. Мы на нем ехали километра три.

Я говорила медленно, словно с маленьким ребенком.

Дана отвечала еще медленнее.

– Нет, Шорисс. Мы едем на вечеринку. Ты пригласила меня туда, – она дергала волоски на висках. Сквозь волосы просвечивала нежно-коричневая кожа головы. – Я пойду в магазин и попрошу помочь. Это же заправка, здесь обязательно есть кто-то, кто сможет поменять шину.

Она выпрыгнула из «Линкольна» и рысцой побежала к магазинчику, не закрыв за собой дверь.

Погода была достаточно прохладной для наших одинаковых топов: это я поняла, пока шла к телефону-автомату. Телефонная будка, точь-в-точь как в комиксах про Супермена, делала весь этот пейзаж похожим на декорации к фильму.

– Звонок за счет вызываемого абонента от Шорисс, – сказала я оператору.

– Что случилось, Звездочка? Ты в порядке?

– Я в порядке, папа. А вот «Линкольн» не совсем.

– Ты попала в аварию?

– Нет, – ответила я, – колесо пробило.

Я услышала, как он успокоил маму: «С ней все в порядке».

– Я справилась с управлением, – сказала я. – Вырулила в сторону заноса.

Папа похвалил:

– Ты моя умница. Где ты сейчас?

– Недалеко от шоссе I‐75, – сообщила я. – Мы свернули на двенадцатый съезд. Увидишь заправку «Шеврон».

– Ты одна?

– Нет. С подругой.

– Так, – сказал он, – мы с Роли выезжаем. Вы садитесь на заднее сиденье и заблокируйте двери. Не надо связываться с тамошней белой голытьбой.

– Хорошо, – ответила я, наблюдая, как Дана гордо шагает в мою сторону, ведя за собой тощего белого парня. Он был не совсем взрослым, но достаточно, чтобы иметь право покупать выпивку.

Дана представила его:

– Это Майк. Он поменяет шину.

Тот улыбнулся, показав на удивление красивые зубы.

– За договорную плату, естественно.

– Все нормально, – заверила меня Дана. – Я заплачу.

Майк был похож на героев девичьих фантазий, о каких пишут в любовных романах «Старшая школа “Свит-Вэлли”». Волосы у него были даже чернее, чем у Даны, а глаза – ярко-синие, как полоски на ее теннисных кроссовках.

– Тебе говорили, что ты похожа на Робин Гивенс? – обратился он к Дане.

– Иногда, – ответила она. – А теперь поди сюда и посмотри, что с нашей шиной.

Но Майк вместо этого принялся рассматривать меня. Я поправила свою «Я мечтаю о Джинни». Странно: когда на меня смотрит мужчина, кажется, будто меня порубили на кусочки. Я остро ощутила все недостатки внешности (от валика жирка под мышкой до шрамов от угрей, замазанных слоем тональника «Фэшн Фэр»), снова потянулась и поглубже воткнула шпильки, на которых держались накладные волосы.

– Я пытаюсь понять, на кого из знаменитостей похожа ты.

– Ни на кого, – буркнула я.

– Ну да, – грустно согласился он. – Наверное, ни на кого.

– Майк, – позвала Дана.

Парень подошел к измочаленной шине и засвистел сквозь блестящие зубы.

– Странно, как вы в кювет не свалились.

– Я первым делом вырулила в сторону заноса, – пояснила я, но парень на меня даже не посмотрел.

– Сможешь починить? – спросила Дана, присаживаясь на корточки рядом с ним. Майк положил ладонь ей на крестец, коснулся полоски голой кожи над ее джинсами, там, где задрался топ.

– Точно не знаю, – протянул он, одной рукой поглаживая крыло автомобиля, а другой – Дану. – Классный. Если выбирать между «Линкольном» и «Кадиллаком», я всегда выберу «Линкольн». Это чья машина?

– Моего папы, – ответила я.

– Он водитель, – объяснила Дана, сделав мне знак глазами. – Это на самом деле не его машина.

– Я так и подумал, – сказал Майк.

– Ну так что, починишь? – не отставала Дана

– Может быть. У вас есть домкрат?

– Шорисс? У нас есть домкрат? – спросила она сладким голосом, хлопая ресницами так, словно я какой-нибудь глупый парень.

– Я тебе говорю, мы погнули диск. Скоро за нами приедет папа.

– Что? – не поняла Дана.

– Скоро за нами приедет мой папа.

– Нет, – сказала Дана. – Зачем ты ему позвонила? Я же сказала, что сейчас найду кого-нибудь, и нам помогут! Почему ты не подождала всего пару минут?

Она яростно лупила себя ладонями по бедрам в свете прожекторов заправки и выглядела совсем не серебряной, а чокнутой.

Майк встал, хрустнув коленями.

– Ну, раз проблема решена…

– Погоди, – сказала Дана и пошла за ним. – Пожалуйста, почини нашу машину. Я заплачу.

Она встала на цыпочки, вся вытянулась и смогла просунуть пальцы в передний карман своих узких джинсов «Глория Вандербильт». Дана водила пальцами, словно щипцами, и наконец выудила банкноту, скомканную в шарик. Она развернула ее и помахала помятой бумажкой.

– Хочешь двадцать долларов?

Майк посмотрел на деньги, потом на Дану. Свет отражался от ее яркой косметики, от чего лицо походило на подсвеченный изнутри тыквенный фонарь для Хеллоуина.

– Двадцать баксов, – соблазняла она.

– Я ничего не смогу сделать, если твоя сестра не даст домкрат.

– Она мне не сестра, – огрызнулась Дана.

– Слушай, – произнес Майк, – я не хочу ни во что впутываться. Я просто сделаю то, о чем ты просишь.

– Дана, успокойся, – попросила я. – Давай просто подождем в машине.

– Я не могу, – сказала она и развернулась к Майку: – Отвезешь меня в Атланту за двадцать долларов?

– В Атланту?

– Да, – кивнула она. – Вот деньги, смотри.

– Ну нет, детка, – сказал парень. – Я не поеду в Атланту среди ночи. Я не трус, но моя жизнь стоит больше двадцати баксов.

И пошел прочь, к магазину. Лицо у Майка было словно с обложки журнала для подростков «Севентин», но, когда он шел прочь, шурша своими «Левайсами», в голове у меня играла песня о расставании Jack and Diane.

Подруга поспешила к телефонной будке и закрылась в ней. Она прикрыла рот ладонью, словно боялась, что я прочитаю по губам ее слова. Хотя это было невозможно, показалось, я слышу свое имя и «Роли». Я точно знаю, что она умоляла «скорее», потому что это слово Дана прокричала. Потом повесила трубку на рычаг – мягко, словно та сделана из сахарной ваты, а потом сделала несколько вдохов, до предела расширив грудную клетку, и улыбнулась, но лицо было точь-в-точь как у того арестанта.

– Я хочу поехать на вечеринку, – заявила она. – Так что попросила маму приехать за мной сюда и отвезти на озеро Ланьер.

– Ты вроде говорила, что у нее нет машины.

– У моей тети Уилли-Мэй есть. Они приедут вдвоем.

– Ну ладно, – согласилась я. – Давай просто подождем их в «Линкольне».

На часах «торпеды» горело девять пятнадцать. Если бы не прокол, мы бы уже входили в двери дома Маркуса в одинаковых топах и с таким видом, будто нас постоянно приглашают на тусовки. Две девушки с роскошными волосами. Маркус помешивал бы фиолетовый пунш и наливал его всем девушкам, кроме Рут Николь Элизабет: та потягивала бы только вишневую колу. Все было бы точно так же, как на его прошлогодней рождественской вечеринке, только без мигающих голубых гирлянд. Джамаль сидел бы в углу с таким видом, будто ему здесь не хочется быть, и пил бы спиртное из пластикового стакана, словно кофе. Он бы со мной поздоровался, качнул в мою сторону стаканом и сказал бы кому-нибудь, что я ему как младшая сестренка. В этот момент я терпеливо улыбнулась бы, поблагодарила Маркуса за пунш и подождала бы, пока Джамаль пьет, изучая его лицо и ожидая, что он хоть на миг, устыдившись, отведет взгляд.

На Рождество отец Рут Николь Элизабет ждал в своем «Вольво» ровно сорок пять минут, потом трижды посигналил, а иномарка издала три непривычных гудка. Маркус провожал девушку, пока остальные участницы вечеринки наблюдали за ними в окошки. Браслет в «елочку» поблескивал у Рут Николь Элизабет на запястье. Маркус распахнул перед ней дверь автомобиля, пожал руку ее отцу, вернулся в дом и начал настоящее гулянье. А Джамаль все пил и пил рождественский эгг-ног, пока я не перестала быть для него младшей сестренкой. «Ты все еще принимаешь противозачаточные?»

Да, да, да.

Час – это долго, когда приходится провести его в машине, даже если это хороший «Линкольн». Пришлось включить печку, потому что на улице было свежо, но очень скоро стало слишком жарко. Я открыла окно, и насекомые с жесткими спинками тут же заполонили машину и принялись ползать по нашим голым плечам.

– Это ужасно, – сказала Дана. – Катастрофа.

– Ничего страшного, – утешала я. – Уже в следующем году будешь в Массачусетсе ходить на настоящие студенческие вечеринки, а я все так же буду торчать здесь, жить с родителями и намыливать клиенткам головы.

– Пожалуйста, позвони папе и попроси, чтобы не приезжал, – уговаривала Дана. – Мама уже едет. Мы можем поехать с ней.

Я покачала головой.

– Ему надо забрать «Линкольн».

Дана открыла дверь и вышла на асфальт парковки. Было поздно, почти десять. Кассирша с самодельной химией прибиралась в магазинчике и поглядывала на часы.

– Скорее, папа, – шептала я еле слышно. – Скорее, Роли.

Дана снова зашла в магазин и заговорила с кассиршей, слишком сильно размахивая руками. Может, она сидела на наркоте. Дана была похожа на пинбольный автомат: вся состояла из энергии, огней и шума. Потом вышла из магазина по зигзагообразной траектории с серебристым ключом, прикрученным к деревянному кубику. Я наблюдала, как она зашла в телефонную будку, сняла трубку, а потом повесила на место, будто передумала.

Дана постучала мне в стекло кулаком, словно отбивая сообщение азбукой Морзе.

– Я в туалет. Если приедет папа, просто уезжай домой без меня. Мама скоро будет.

– Папа приедет только через пятнадцать-двадцать минут, – напомнила я. – Есть еще время.

– Хорошо. Но на всякий случай, если мама появится раньше, скажи ей, где я.

– Как я ее узнаю?

– Ее ни с кем не спутаешь.

Согласно часам на магнитоле, к тому моменту, как подъехал лимузин с папой и Роли, Дана проторчала в туалете двадцать две минуты. До моего звонка они были во дворе, подстригали кусты. На них были футболки в пятнах пота и мешковатые спортивные шорты, а пахло сигаретами и зелеными побегами.

– Мадам, – сказал дядя Роли, открывая дверь машины.

Я вышла, поглядывая на папу. Тот осматривал погнутый диск колеса, словно решал, стоит ли делать пациенту искусственное дыхание или уже поздно.

– Шорисс, Джеймс говорил, с тобой была подруга? Где она?

– Она начала психовать. Я не знаю, что с ней вдруг случилось.

– Как, говоришь, ее зовут, подругу твою?

– Дана, – ответила я.

Роли сложил губы в небольшой кружок и прищурился.

– А как она выглядит?

Теперь, после всех событий, кажется, что разгадка была на поверхности. Но в тот момент я сочла его поведение просто немного странным.

– Коричневая кожа, длинные волосы. Она заперлась в туалете и отказывается выходить.

– Пойду помогу Джеймсу с шиной, – сказал дядя.

Они присели на корточки возле крыла «Линкольна» и зашептались, точно гангстеры. Пока они так сидели, одетые как мальчишки, я подошла к двери туалета.

– Дана, – позвала я. – У тебя все нормально?

– Моя мама приехала?

– Нет, – ответила я, – папа и дядя здесь. Давай, выходи.

– Не могу, – сказала она.

– Ты в порядке?

– Просто уезжайте, хорошо? Мама едет. Пожалуйста, Шорисс, садись в машину с Джеймсом и Роли и уезжайте.

Через дверь я слышала ее плач. Это были глубокие, утробные рыдания – так плакала мама на похоронах бабушки Банни. Мама тогда легла на скамью в церкви и так сильно дергала ногой, что потеряла туфлю. Мы с Роли оползали все на карачках, но так ее и не нашли. Пока гроб с бабушкой опускали в могилу, мама стояла на черной земле в одних чулках.

Я побежала обратно к машине. Папа и Роли стояли, опершись о капот стреноженного «Линкольна», и курили «Кул».

– К-к-как там ситуация?

– Папа, с ней что-то серьезно не в порядке. Она плачет. Несет какую-то чушь.

– Н-несет чушь? В каком смысле чушь? Что именно она сказала?

– Спокойнее, Джимбо, – осадил его Роли.

– Говорит, чтобы мы уезжали без нее. Что ее мама уже в пути. Хочет подождать в туалете.

– Ее мама? – спросил папа. – Она говорит, что позвонила маме?

– Спокойнее, Джимбо, – повторил Роли.

Кассирша высунулась из двери магазина. Я ей помахала.

* * *

Папа пересек парковку и деликатно постучал костяшками пальцев в дверь туалета. Привычка так стучать появилась у него с тех пор, как он случайно зашел ко мне в ванную, когда мне было лет двенадцать. После того случая он несколько недель стучал по всем поверхностям, напоминающим дверь. Однажды я заметила, как папа стучался в дверцу кухонного шкафчика, прежде чем достать оттуда бутылку тонизирующего напитка.

– Дана, – произнес он, – это Джеймс Уизерспун, папа Шорисс. Ты там в порядке, юная леди?

– Да, сэр.

Голос был подавленный, как у отшлепанного ребенка.

– Шорисс говорит, ты ждешь маму. Это правда?

Ответа не последовало.

– Дана, – повторил папа, – твоя мама едет сюда? Да или нет?

Ответа все равно не было. На этот раз папа постучал, как полицейский.

– Дана, твоя мама едет сюда? Да или нет?

Она снова не ответила, и тот постучал в дверь сильнее.

– Да или нет, Дана? Да или нет?

Теперь он колотил в дверь сжатым кулаком.

– Джеймс, не надо так с ней, – попросил Роли.

Папа ударил в дверь еще раз.

Я спохватилась:

– Папа, хватит, а то белые вызовут полицию.

Тем временем за дверью туалета стояла гробовая тишина.

– Дана, – позвала я, – хочешь, я подожду с тобой, пока не приедет мама?

Дядя сказал:

– Шорисс, ты должна ехать с нами.

И мягко взял меня за руку.

– Мы не можем ее так оставить. А вдруг ей плохо? А вдруг она там умерла?

– Она не умерла, – заверил Роли. – Она просто напугана.

– Да как ты можешь в такой ситуации поддакивать папе?

– Нам надо спешить, Шорисс, – не слушал он.

Папа скомандовал:

– Поехали.

И направился к лимузину, даже не обернувшись проверить, идем ли мы за ним.

Роли держал меня за руку мягко, аккуратно, так что я легко высвободила ладонь и прижала лицо к щели между дверью и косяком. Почувствовались характерные запахи туалета: моча и дезинфицирующее средство.

– Что с тобой? Пожалуйста, выходи.

– Она в порядке, – на этот раз дядя схватил меня крепче. – Просто расстроена.

Он повел меня к лимузину, и я вся обмякла, не могла даже голову прямо держать.

– Пожалуйста, не заставляй тебя тащить. Не усугубляй ситуацию.

Пока он тянул меня к машине, носки кроссовок с блестками шаркали по асфальту. Папа уже сидел на водительском кресле. Лимузин завелся, зазвучала музыка хорошо отлаженного двигателя.

Роли открыл дверь.

– Просто садись, Шорисс. Просто садись.

– Нет, – упиралась я. – Я не могу ее бросить.

– Ее мама уже едет, просто поверь, – уговаривал Роли, все еще стоявший у открытой двери, словно шофер. Он добавил: – Пожалуйста.

Папа открыл водительскую дверь.

– Отойди, Роли, – папа встал передо мной. – Шорисс, залезай в чертову машину прямо сейчас. У меня нет времени на игры. Залезай.

Он положил одну руку мне на плечо, а другую на макушку и подтолкнул внутрь.

– Ничего не спрашивай.

Папа никогда в жизни меня и пальцем не трогал, когда злился. А в тот момент всего лишь прикоснулся, но ярость с его кожи перескочила на мою, словно искра. Я безвольно плюхнулась на заднее сиденье, послушная, как собака.

– Не плачь, – сказал Роли. – Мы любим тебя. Все трое. Я, твой папа и Лаверн – мы любим тебя больше всех на свете.

– Роли, – окликнул папа, – залезай в сраную машину.

Дядя поспешно обежал вокруг лимузина сзади и сел на свое место возле папы.

Отец мягко нажал на газ. Когда едешь в лимузине, должно казаться, будто ты паришь. Роскошь в том, чтобы даже не замечать, что машина движется. Я схватилась пальцами, как крюками, за ручку и всем весом навалилась на дверь. Между щелчком двери от движения моей своевольной руки и падением на асфальт прошла, наверное, всего пара секунд, но я успела почувствовать укол сожаления. Когда тело коснулось асфальта, я знала, что выгляжу смешно. Грубая поверхность дороги стесала полоску кожи с голого плеча. Я упала с высоты всего тридцать сантиметров, ну максимум сорок пять, но казалось, что я в свободном падении лечу с моста через реку Чаттахучи. Жизнь не пронеслась перед глазами, но события нескольких предыдущих часов промелькнули, словно бегущая строка, движущаяся с такой скоростью, что я не могу ее прочитать, но все равно отчаянно всматриваюсь, силясь хоть что-то понять.

22

Ссадина

Когда мы приехали домой, мама ждала на пороге, занимая весь дверной проем широкой фигурой. Ее синий халат сильно натянулся на животе. Она распахнула объятия, словно Иисус, проповедующий «пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне».

– Что случилось? – спросила мама у отца. – Что с ее плечом?

– Выпала из машины, – ответил папа. – Она оп-п-перлась о дверь и выпала. Поверхностная рана, ничего страшного. Просто небольшая ссадина, вот и все.

– Детка, – обратилась мама ко мне. – Что случилось?

– Не знаю.

– Что значит «не знаю»?

Я была сантиметров на пять-семь выше, и притом она была босая, а я в кроссовках на толстой подошве. Мама обняла меня – пришлось согнуться, чтобы подстроиться под ее объятия. Почувствовался запах химической завивки и персикового шнапса. Она крепко обхватила меня руками, сильно давя на больные места.

А действительно, что случилось? Если брать голые, как обглоданные кости, факты, я выпала из машины и содрала кожу на плече. Папа резко затормозил, Роли выпрыгнул из машины, но папа не заглушил двигатель. Он неподвижно замер, вцепившись в руль, а дядя опустился на колени рядом со мной, лежащей на асфальте.

Однако вокруг костей есть еще кожа, мышцы, кровь. Я выбралась из машины, процарапав себе путь на волю, и приземлилась на асфальт – уже другая, совсем запутавшаяся. На той парковке осталась моя кровь и немного кожи, хотя, наверное, ее невозможно заметить на темном асфальте.

Дядя Роли спросил:

– Как ты? Головой не ударилась?

Я сказала, что нет, и коснулась плеча. Пальцы стали мокрыми от крови. Папа не заглушил двигатель. И не вышел из машины.

– Почему вы хотите бросить Дану? – спросила я.

Роли ответил:

– Мы ее не бросаем. Она сказала, что мама скоро приедет.

– Тут что-то нечисто, – не поверила я.

– Шорисс.

– Да или нет, Роли?

Я лежала на асфальте, распластавшись на спине. Стесанное плечо саднило от прикосновения к бугристому покрытию, но мне казалось, других вариантов нет. Я лежала на грязном асфальте, и тело было орудием, чтобы превратить неведение в знание.

Дядя начинал стареть. Его лицо стало немного дряблым, а в упрямой щетине, которую приходилось сбривать дважды в день, вдоль линии челюсти пробивалась седина.

– Что происходит? – допытывалась я.

– Тебя это не касается.

– Почему у тебя нет детей? Почему у тебя нет жены? Расскажи. Я не рассержусь. Мне надо знать.

– Шорисс, – сказал он. – Вставай. Поедем домой и обработаем плечо. Твоей маме придется вынимать кусочки гравия пинцетом.

Папа посигналил – дважды.

Роли пробормотал:

– Не надо так с ней, Джимбо, – а потом позвал: – Идем, Дана.

– Я Шорисс, – поправила я. – Дана – это моя подруга, которая заперлась в туалете и которую вы с папой пытаетесь бросить в этой глуши. Пожалуйста, дядя Роли. Просто скажи, что происходит.

Он встал, поднял меня на ноги и проговорил:

– Шорисс, мы все стольким пожертвовали ради тебя. Я думал, ты нам больше доверяешь. Можешь просто взять и уйти?

В его тоне слышалось столько терпения. Голос был абсолютно спокойным, словно он просил меня подать отвертку, но лицо выглядело напряженным и изборожденным морщинами, будто Роли вел переговоры для спасения заложника. Папа снова посигналил, и дядя ударил по багажнику кулаком. Потом повернулся ко мне, протянул руку, и показалось, что, по совести, надо бы пойти с ним в машину. Это правда. Роли никогда меня ни о чем не просил.

Я заглянула в его доброе, терпеливое лицо.

– Хорошо.

– Мы любим тебя, Шорисс. Все, что мы делаем, – ради тебя.

От Роли пахло потом и еще чем-то – потом я решила, что это был запах страха.

– Пожалуйста, не спорь, ладно?

Папа навалился на гудок.

– Роли, – крикнул он, – надо ехать!

– Тише, Джимбо! – откликнулся тот.

Потом открыл дверь и так предупредительно помог мне сесть, словно я самый щедрый клиент. Он закрыл дверь и на всякий случай проверил ее.

– Папа, – начала было я.

– Я не хочу говорить здесь, – отрезал он. – Поговорим, когда будем дома. Дай мне сосредоточиться на дороге.

Не успел он отъехать, как на парковку, резко развернувшись, въехала малолитражка «Форд Эскорт» с механической коробкой передач. Водитель поставил ее прямо на нашем пути. Оттуда выскочила женщина: темнокожая, мягкого черного цвета, как Сисели Тайсон, с длинными волосами, забранными под головную повязку со стразами.

– Твою мать, – ругнулся папа.

– Тише, – повторил Роли.

Женщина прошагала к папиному окну.

– Где она?

– Заперлась в туалете, – ответил Роли.

– Что вы с ней сделали?

– Ничего, – заверил дядя. – Она там уже сидела, когда мы приехали.

– Я говорила не с тобой, а с мистером Уизерспуном. Скажите мне, что вы не собирались вот так ее здесь бросить, – дама нагнулась, чтобы заглянуть в узкую щелку приспущенного папиного окна. – Вы собирались! Вы собирались оставить мою дочь одну неизвестно где!

Она сделала движение рукой, как будто хотела дать папе пощечину, но щель была слишком узкая.

– Спокойно, – выговорил отец. – Она сказала, что позвонила матери, и мы предположили, что вы уже в пути.

– Вы хоть проверили, в порядке ли она? – Женщина заглянула в окно. – И ты с ним заодно, Роли? Никогда бы не подумала, что ты на такое способен.

Наконец незнакомка посмотрела на заднее сиденье – на меня. Это была та женщина, которую я видела в парке рядом с Роли. Сейчас она выглядела по-другому: лицо было дикое и морщинистое. Но она улыбнулась. Это была холодная улыбка, более арестантская, чем у того заключенного на уборке мусора.

– Меня зовут Гвендолен, – представилась она. – Я мама Даны. Пожалуйста, расскажи, что случилось. Пожалуйста, расскажи, что вы сделали с моим ребенком.

– Я ничего не делала, – оправдывалась я.

– Почему на тебе ее топ?

– Она подарила.

– Гвен, хватит говорить с ней. Не впутывай в это мою дочь.

– А вот это забавно, – съязвила Гвендолен. – Вот это действительно забавно.

Папа нажал на гудок.

– Иди к своей дочери. И скажи Уилли-Мэй, чтобы отъехала и дала мне дорогу.

Она ударила ладонью по стеклу рядом с папиным лицом, оставив жирный след. Роли открыл дверь со своей стороны, а папа и Гвен в один голос рявкнули:

– Сядь!

Когда Гвендолен пошла вдоль «Линкольна», папа нажал на рычаг, чтобы заблокировать окна и двери. Изящно перебирая ноготками, она постучала мне в окно. Отец на переднем кресле врубил стерео, заполнив машину Бетховеном. Он сделал такую громкость, что симфония стала похожа на визг умирающих кроликов. Накрашенные помадой губы Гвендолен двигались, но я ничего не могла расслышать сквозь ревущую музыку. Гвен пнула дверь, а потом двинулась к туалету.

Папа посигналил «Форду», но женщина за рулем и пальцем не пошевелила. Ее лица я не могла разглядеть, видела только, что на голове была повязана синяя бандана. Папа посигналил еще, а та погудела в ответ. Для такой маленькой машинки у «Форда» был очень мощный гудок.

Гвен говорила что-то у двери туалета, но была так далеко, что невозможно разобрать слов. Дверь приоткрылась – сначала едва-едва, потом шире. Женщина исчезла внутри крошечного помещения. Я представила, как близко они стоят друг от друга, втиснувшись в малюсенькую комнатку. И что говорят друг другу?

К этому моменту папа вышел из машины и стал скандалить с женщиной за рулем «Эскорта». Роли напряженно застыл в кресле. Он потянулся к магнитоле и выключил Бетховена.

– Дядя Роли, – спросила я, – вы же с этой женщиной встречаетесь, так?

– Она дорога мне, Дана. Вот что я могу тебе сказать.

– Хватит называть меня Даной, – разозлилась я. – Я Шорисс.

– Извини, – сказал он. – Мне сейчас много за чем надо следить.

Голос был хриплый, и я подумала, что он готов расплакаться.

– Это все ужасно.

Наконец дверь туалета открылась. Дана всем весом навалилась на мать, словно она жертва землетрясения, которую вытаскивают из-под обломков. Потом обернулась в папину сторону и произнесла очень странную фразу:

– Я никогда раньше не видела твои ноги.

23

Тара

Через неделю после того, как Дана с матерью растворились в ночном округе Форсайт, родители разослали двести приглашений на вечеринку в честь годовщины салона. Каждое лежало в двух конвертах. Список гостей, по сути, представлял собой объединенные перечни папиных и маминых клиентов, которые во многом пересекались. Мама дала мне три, которые я могла отправить, кому считаю нужным, но я хотела позвать только Дану, а она исчезла. У меня не было номера, так что позвонить я не могла. Знала только, что она живет где-то в обширном жилищном комплексе «Континентал-Колони». Однажды Дана упомянула, что мама была «наверху», так что, по крайней мере, я догадалась, что они живут в одном из таунхаусов, но таких было множество, и все почти одинаковые. Я знала, что маме нравится Дана, что мама о ней переживает, поэтому попросила отвезти меня в «Континентал-Колони», чтобы поискать почтовый ящик с фамилией Ярборо, но она тут же дала мне от ворот поворот:

– Джеймс и Роли сказали, что Дана явно на чем-то сидит, как и ее мама. Я знала, что с этой девочкой что-то не так. Жаль, что сразу не поняла, насколько у нее тяжелый случай.

– Но они уже были знакомы с папой и дядей Роли. Тебе это не кажется странным?

Она вздохнула и заговорила с Мамской Интонацией:

– Просто выбрось это из головы, детка. Я думаю, Роли когда-то давно встречался с ее мамой. Возможно, Дана надеялась, что он станет отчимом. Столько детей, особенно черных, в глубине души хотят, чтобы у них был отец. Ты даже не представляешь, как тебе повезло.

– Нет, там все куда сложнее, – настаивала я.

– Шорисс, просто постарайся об этом забыть. Я знаю, ты скучаешь по подруге, но у этой девушки серьезные эмоциональные проблемы. Не надо тебе во все это впутываться.

Всеобъемлющий термин «эмоциональные проблемы» мама применяла ко всем, кто не особенно дружит с головой. Соседский мальчик залез на орех гикори в праздничном костюме – у него эмоциональные проблемы. Когда Монро Биллз застрелил бывшую жену на пороге магазина «Мэри Макс», мама сказала: «И как только никто не заметил, что у него серьезные эмоциональные проблемы?»

– Почему ты меня не слушаешь? У Даны нет эмоциональных проблем. У нее самые обыкновенные проблемы.

– Я тебя слушаю, – возразила мама. – Это ты меня не слушаешь.

В тот день не хотелось ссориться. Мы ехали на «Хонде» в сторону Вирджиния-Хайленд, исторического района на северо-востоке Атланты. Сейчас почти весь путь из юго-западной части города можно преодолеть по скоростному шоссе, но, когда мы отправились выбирать маме платье для вечеринки, пришлось намотать почти двадцать пять километров по городским улочкам. Мы двигались на восток по проезду Мартина Лютера Кинга, мимо «Барбекю у Алекса», где раньше подавали лучшие ребрышки-гриль на планете. Примерно через милю обогнули баптистскую церковь «Дружба» – иногда мы ее посещали. Потом по нескольким улочкам с односторонним движением пересекли центр города. Сияющий золотой купол Капитолия штата Джорджия отразился в маминых солнцезащитных очках.

На бульваре Понсе де Леона взяли на восток, мимо закусочной «Дэддис АЙХОП» и пиццерии «Феллини», где можно было покупать пиццу не целиком, а отдельными кусочками. И наконец, добрались до северных холмов. Здесь все до единого деревья стояли в цвету, а улицы были чистые и светлые.

Вирджиния-Хайленд – один из старейших районов Атланты. Дома здесь без колонн (в отличие от домов на Друид-Хиллз), зато стоят красивейшие викторианские особняки, а переулочки вымощены брусчаткой. Мы проехали весь путь, потому что мама задалась целью приобрести платье в «Антуанетте». Я никогда прежде не слышала, что в Атланте есть такой магазин.

Как ни странно, в том, что касается платьев, у мамы и папы оказались схожие вкусы. Кто бы мог подумать, что мама, вся экстравагантность которой ограничивалась прической, втайне грезит о Таре из «Унесенных ветром»?

– Мы с папой ходили на этот фильм три раза. Он невероятно красивый.

Я не смотрела «Унесенных ветром», потому что в девятом классе поездку в Центр Тернера отменили из-за жалобы некоторых чернокожих родителей. И все же мамины фантазии в духе Скарлетт О’Хара казались странными.

Мы припарковались на Сент-Чарльз, мама вытянула шею, чтобы прочитать надпись на указателе, а потом сказала, что нам направо.

– Вивьен Ли такая красивая! А этот говор! Южный, но не провинциальный. Утонченный. А эти платья – даже то, которое она сшила из шторы, – я буду помнить до самой смерти! Какая тоненькая талия!

Я отвела глаза, потому что мне было неловко. И еще потому, что не хотела проваливаться в ее кроличью нору.

– Вот и нужный магазин, – сказала я, показывая на рисованную вывеску, крепившуюся к фиолетовому навесу.

Логично: если хочешь платье, как у белой девушки, нужно идти в магазин для белых девушек. Согласно вывеске, невесты с Вирджиния-Хайленд покупали платья в «Антуанетте» уже больше века. Когда мы вошли, нас встретил тонкий запах ароматической смеси из сухих лепестков жасмина и фраза: «Доброе утро, дамы. Могу я вам помочь?»

Голос был похож на сладкий чай. Он принадлежал белой девушке примерно моего возраста. Продавщица была такая худая, что платье без рукавов было ей слишком свободно, и сквозь пройму виднелась бирюзовая комбинация. Мужской перстень, висевший у нее на цепочке на шеи, был такой огромный, что смахивал на браслет.

– Да, – мама перешла в профессиональный режим, то есть стала более четко произносить «т»: – Я бы хотела купить – сегодня – платье для особого мероприятия в духе подвенечного.

– Понятно, – ответила продавщица, еще раз внимательно рассматривая маму, у них было одинаковое каре, – и по форме, и даже такого же каштанового цвета. – Вы подбираете для себя или для дочери?

– Для себя, – ответила мама.

– Ну, – смутилась продавщица, и мы почувствовали, как она оценивает объемы, – вы посмотрите, что есть в наличии, и позовите меня, если потребуется помощь.

Магазин был маленький, но в этот воскресный день мы были единственными покупателями. Если он такой солидный, почему больше никого нет? Девушка будто прочитала мои мысли и пояснила:

– Обычно к нам приходят по записи, но вам повезло.

Однако нам не повезло. Мама сняла пару платьев с вешалок, нахмурилась и погладила парик. Мне приглянулось кремовое с корсетом, и я перевернула ярлычок. Хорошо, что папа сказал: «цена значения не имеет».

– Извините, – спросила я у продавщицы, которая покраснела, наблюдая за мной, – до какого размера у вас представлены модели?

Та прикусила губу и поморщилась.

– До пятидесятого?

Мама вернула вещи на вешалки.

– Ладно, Шорисс. Пойдем.

Я повернулась к продавщице. Наверняка где-то в этом мире есть белые девушки в теле, и, конечно, они должны в чем-то ходить на выпускной, на первый бал, на свадьбу в центре искусств Каллануолд.

– А где можно купить платья интересующих нас фасонов, но на наш размер?

Та опять зарделась:

– Есть магазин, в котором можно заказать по каталогу. Называется «Ночная бабочка»…

Мама отчеканила:

– Я не буду покупать платье в магазине под названием «Ночная бабочка».

Продавщица заметила:

– Да, название так себе, но у них есть очень хорошие вещи.

Мама покачала головой.

– Давайте я спрошу у мамы, – предложила девушка. Мы, наверное, выглядели озадаченными, потому что она добавила: – Этот магазин – семейный бизнес.

Мы сели на скамью с мягкой обивкой, не зная, чего именно ждем. Напротив стояло зеркало-трельяж, и я поняла, какими нас, должно быть, видела девушка. Здесь мы были явно не в своей стихии: мама в спортивном костюме со стразами, я в радужном топе, который подарила Дана. Со столика, где расположилось вычурное нижнее белье, мама двумя пальцами взяла кружевную подвязку.

– Как думаешь, смогу я растянуть эту штучку настолько, чтобы она налезла мне на большой палец ноги? – и засмеялась, но на лице в равных долях смешались злость и грусть. – До замужества у меня была тоненькая талия. Я была не красавицей, но все равно симпатичной.

Хотелось сказать «ты и сейчас симпатичная», но отражения в трельяже четко давали понять, что ни она, ни я не притягиваем восхищенных взглядов. Обе слишком толстые, лица круглые… Надо мной нависла угроза двойного подбородка, а в мамином случае угроза осуществилась. В отличие от меня, ей не приходилось бороться со шрамами от угрей, но, опять же в отличие от меня, она не успела воспользоваться преимуществами современной ортодонтии. Я положила голову ей на плечо, и волокна ее парика, похожие на прическу игрушечного пупса, защекотали нос.

Продавщица выскочила из загадочной задней комнаты, вся свежая и сияющая.

– Все-таки сегодня вам везет. У нас был спецзаказ, но покупательница его вернула. Нет ничего печальнее, чем возврат свадебного платья. Однако у этой истории может получиться счастливый финал. Хотите посмотреть? Оно для пышной фигуры.

Мы согласились, но без особого энтузиазма. Нас с мамой нельзя назвать везучими.

– Я думаю, вам понравится, – заверила девушка и расстегнула молнию на виниловом портпледе.

Платье было настолько идеальное, что в этот момент я была готова поверить, что Бог действительно приглядывает как за воробьями, так и за цветными женщинами с лишним весом. Не чисто-белое, но и не нарочито-бежевое – этот цвет невеста выбирает, когда хочет четко дать понять, что не пытается прикинуться девственницей. Платье больше в духе «Сна в летнюю ночь», чем «Унесенных ветром», роскошного кремового цвета, как бледная сердцевинка миндального ореха.

– Примерите?

Бледно-миндальное платье, возможно, и было для пышных дам, но маме все равно оказалось впритык. Позже, в «Розовой лисе», она рассказывала о примерке как о забавном случае и шутила: «Чтобы втиснуть меня в это платье, потребовались все силы Шорисс и продавщицы (которая весила не больше сорока пяти килограммов), да еще и лом в придачу, но они справились!» Она уперлась руками в стену примерочной, будто ее обыскивали полицейские. Я сводила края платья вместе, указательными пальцами запихивая внутрь выпирающие валики непокорной плоти, а продавщица командовала: «Выдохните весь воздух из легких. Дышите неглубоко! Неглубоко!»

План был такой: каждую неделю до суаре мама будет скидывать по семьсот граммов. Кроме того, на ней будет тугой длинный корсет и колготки с утяжкой. И последняя, но немаловажная деталь: ни папа, ни дядя Роли не должны видеть платье до особой вечеринки.

– Мама, – напомнила я, – оно же не свадебное.

– Не будь занудой, – отмахнулась мама.

Когда вечеринки закатывают подростки, основной интерес в том, кого приглашать, а кого нет, но для мамы все удовольствие было в том, чтобы позвать всех-всех знакомых. С того момента, как орлы в двойных конвертах разлетелись по гнездам, вечеринка стала единственной темой, обсуждаемой в «Розовой лисе». За ужином папа погладил себя по голове.

– Послушай-ка, Звездочка, я и забыл, что дамы, приглашенные на вечеринку, должны заплатить твоей маме, чтобы она им навела красоту для праздника! Вечеринка еще и окупится!

Это было счастливое время для нашей семьи, хотя Роли ходил с кислой миной, когда думал, что никто на него не смотрит. Они с папой недавно перестали работать по средам, так что мы вместе садились смотреть сериал «Блюз Хилл-стрит», передавая по кругу миску с попкорном, и хрустели (маслом не поливали из уважения к маминой диете). Роли к закуске не притрагивался.

Мама думала, что он тоскует, потому что все эти разговоры о вечеринке напоминают дяде, что у него нет ни жены, ни детей. У него не было даже пары для вечеринки: он сказал, что будет вести под руку меня. Я заявила, что, по-моему, он никак не мог оправиться от той сцены на заправке. Мама Даны наорала на него и выругалась прямо в лицо. Моя возразила:

– Это ты на взводе, потому что скучаешь по Дане. А у Роли своих проблем полно.

Через три недели мама похудела на 2,4 килограмма. Чтобы отметить достижение, она попросила меня взвесить в руке пакет с луком. «Вот сколько жира сошло с моего зада». Это далось нелегко. Два дня она не брала в рот ничего, кроме лимонада, подслащенного кленовым сиропом и приправленного кайенским перцем, от чего напиток становился еще более отвратительным. Одну неделю ела на обед кусочки индейки, завернутые в лист салата, но к ужину успевала убедить себя, что немножко пиццы из морозилки никому не повредит. Мама не просила женщин из «Розовой лисы» подержать пакет с луком, вместо этого запихивая палец (а потом два) за пояс брюк, чтобы показать, насколько продвинулась.

– Покажите платье, – попросила миссис Грант, мать Рут Николь Элизабет. Она пришла на коррекцию корней волос.

– Но я еще и половины не сбросила до нужной цифры, – возразила мама.

– Просто примерьте, – сказала миссис Грант. – Мы знаем, что у вас не все готово. Остальное дофантазируем. Правильно я говорю, дамы?

Она стала хлопать в ладоши и кивать клиенткам в креслах № 1 и № 2, ища поддержки. Те секунду поколебались, а потом тоже принялись хлопать. Мама посмотрела на меня.

– А ты как думаешь, Шорисс?

– Давай, – подбодрила я.

Пока она переодевалась, в «Розовой лисе» наступило затишье. Телевизор, повешенный на стену, как в больнице, был сломан, поэтому ничто не могло отвлечь присутствующих друг от друга. Женщина в кресле № 1 ждала, пока ей выпрямят волосы. Дама в кресле № 2 ждала укладки. Миссис Грант, сидевшая под сушилкой, обратилась ко мне:

– Ты, наверное, хочешь поскорее выпуститься из школы?

Рут Николь Элизабет за успехи в учебе присудили почетную стипендию в университете Эмори.

– Наверное, – ответила я, раскладывая по местам жесткие бигуди.

– Куда планируешь поступать?

– Скорее всего, в колледж штата Джорджия.

Миссис Грант говорила слишком громко, потому что у нее голова была в сушилке.

– Я знаю, Лаверн тобой очень гордится.

– Ага, – ответила я, – кажется, ей нужна моя помощь.

Я открыла заднюю дверь и начала подниматься по бетонным ступеням. Мама, конечно, была наверху. По мне, если платье стоит 750 долларов, оно не должно доставлять столько хлопот. Как говорила бабушка Банни: «Красивой быть непросто». Ну, быть непривлекательной и не иметь стимула измениться – тоже не сахар. Я знала, что миссис Грант спросила о планах только из вежливости. Скорее всего, я поступлю в колледж штата Джорджия, но нельзя сказать, что я так и планировала. Меня не приняли ни в одну из «Семи Сестер». Даже в «сводную» не взяли.

Я думала о флейте и скрипке, уютно лежащих в отделанных бархатом футлярах. Я потеряла к ним интерес еще до того, как поняла, что у меня нет выдающихся способностей. Игра на флейте никому не приносила славы. В целом мире нет ни одного флейтиста, чье имя было бы на слуху. Каждый мальчик, играющий на трубе, мечтает стать вторым Майлзом Дэвисом, но флейта – это инструмент, за который человек берется, когда не может придумать занятия получше.

Я прошагала через гостиную, кухню и зашла в спальню родителей, идя на шелест и шуршание кринолина. Там и обнаружила маму: под взглядами болванок для париков она вся изогнулась, пытаясь дотянуться до молнии на спине.

– Помоги, – пропыхтела она.

Лицо стало потным от приложенных усилий. Я потянула крохотную молнию вверх, запечатывая мягкое коричневое тело в футляр из шелка и китового уса. На меня накатила волна нежности, и я прижала губы к ее коже прямо над крючком и петлей.

– Я люблю тебя, мама, – сказала я, когда она подошла к зеркалу и, засунув руку в вырез в форме сердечка, приподняла и водрузила на место сначала одну грудь, потом другую.

Дамы в салоне были воспитанной публикой. Миссис Грант, видимо, нравилось хлопать в ладоши, так что, когда мама вошла через заднюю дверь, она первой встретила ее аплодисментами, а за ней другие клиентки. Они восхищались и обработкой рукавов, и вышивкой на корсаже, и крошечными жемчужинками, явно пришитыми вручную. Мама отмахивалась от комплиментов и извинялась за торчащий живот. Она сказала, что наденет корсет, который носила бабушка Банни еще в 1950-е.

– Это будет мое «что-то старое» [28], – пояснила мама. Глянув на отражение, добавила: – Хотя за «что-то старое» вполне сойду сама. В этом году мне будет сорок три.

Все тут же принялись уверять, что она совсем не старая, но никто не стал уточнять, что это не свадьба, а всего лишь вечеринка.

Я несла за мамой шлейф, словно фрейлина, а потом встала на колени, чтобы показать, как его можно собрать в складки, чем заработала новые аплодисменты от миссис Грант. Пока я копошилась на полу, сводя атласные петельки с крошечными жемчужными пуговками, латунные колокольчики на двери зазвонили, сообщая, что в «Розовую лису» зашел новый посетитель. Голос мамы стал тоненьким, как пищевая пленка:

– Здравствуй, Дана.

Я отодвинула платье в сторону, словно тяжелую штору, и увидела пропавшую подругу, а рядом – ее маму. Обе были одеты как учительницы: юбка-карандаш, блузка, застегнутая на все пуговки. Если бы я не была с ними знакома, то решила бы, что они миссионерки какой-нибудь строгой религии.

– Дана!

– «Дана!» – передразнила ее мать.

– Закончи со шлейфом, – сказала моя, когда я попыталась встать с пола.

Хотя она была обернута во много слоев дорогой ткани, я почувствовала, как тело напряглось. Мама заслонила меня собой. Руки не слушались, но я не встала с колен и продолжала вдевать бусинки в петельки, пока весь шлейф не оказался собран в пышные складки ниже маминой талии. Она стояла неподвижно, пока я не закончила. Дана и ее мать тоже ждали. Когда я вспоминаю этот момент, эта небольшая пауза видится проявлением учтивости.

Мама сделала два шага к Дане и ее матери и протянула руку.

– Я миссис Уизерспун. Вы, должно быть, мама Даны.

– Да, – ответила та. – Я миссис Гвендолен Ярборо.

Дана была точь-в-точь как мать, только более молодая и напуганная. Уголки губ подрагивали каждые несколько секунд, и она изо всех сил старалась на меня не смотреть. Она почесала ногу носком своей лодочки, и по колготкам поползла стрелка.

– Мне надо с вами поговорить, – заявила Гвендолен маме.

– Буду через минутку, – сказала мама. – Только сниму платье и надену что-то попроще.

Она положила ладони на живот, где платье натянулось сильнее всего. Потом попыталась спрятать рукой вырез, открывавший пышную грудь.

– Ваш муж здесь?

– Он работает, – ответила мама. – Могу я вам чем-то помочь?

– Мама, – попросила Дана, – давай зайдем позже.

Та посмотрела на дочь.

– Мы должны довести дело до конца.

Клиентки заерзали в креслах, им было неловко. Миссис Грант сказала, что ей пора, хотя волосы еще не успели высохнуть. Мама махнула рукой.

– Нет, останьтесь. Вы не мешаете, – потом взяла фен и включила его, хотя все так же была в своем роскошном платье. – Мисс Ярборо зайдет позже.

– Ты не можешь меня выставить, – рассердилась Гвендолен и выдернула ревущий фен у мамы из рук. – Выключи эту дрянь и слушай меня.

– Эй, – возмутилась я, – не трогайте маму!

Мой голос даже мне самой показался жалким: он выдавал, насколько я была напугана. В руках Гвендолен фен выглядел совсем как пистолет.

– Я не мисс, я тоже миссис, как и ты, – проговорила она. – Ты не одна такая. Может, я живу не в таком роскошном доме, но я тоже миссис.

Мама огляделась по сторонам, будто ища, куда бы присесть, но все кресла были заняты, а взгляды прикованы к Гвендолен. Она достала сложенный вдвое листок бумаги и резко протянула его маме, точно судебную повестку. Я посмотрела на Дану. Та внимательно изучала туфли. В этой бумаге явно заключается какая-то пакость. Мама не стала ее брать.

– Убирайтесь из моего салона, – потребовала она. – Убирайтесь из моего салона. Я здесь хозяйка. Убирайтесь.

Миссис Грант, так и сидевшая под сушилкой, начала опять аплодировать и посматривать на других женщин, чтобы те присоединились к ее странному жесту, но остальные не поддержали. Как и я, они не могли отвести глаз от сложенного листка.

– Убирайтесь, – повторила мама. – Мне все равно, что вы принесли. Никакие ваши бумажки не могут касаться меня.

– Возьми, – напирала Гвендолен. – Возьми, а не то прочитаю вслух.

Мамина грудь вздымалась над вырезом-сердечком. Она будто не знала, чем занять руки. Кулаки сжимались и разжимались, как два бьющихся сердца. Гвендолен развернула листок, окинула его долгим взглядом, потом подняла глаза, сделала вдох, оглядела присутствующих и коснулась волос. Потом облизнула губы, и, хотя собиралась огласить документ с застывшим и суровым выражением, в момент, когда готовилась прочитать его, я точно заметила на лице мимолетную искру восторга. Какой бы туз Гвен ни прятала в рукаве, она ждала этого момента очень долго. Я сделала три шага вперед, слегка запнувшись о лодыжки миссис Грант, но все же сумела выхватить листок из руки матери Даны.

– Хорошая девочка, – сказала миссис Грант, будто о домашнем животном.

Я развернула страницу. Это была ксерокопия. Запах химической краски все еще чувствовался. Я таращилась на свидетельство о браке, выданное Джеймсу Ли Уизерспуну и Гвендолен Беатрис Ярборо в штате Алабама через год после моего рождения.

– Это брехня, – выпалила я, обращаясь не к ней, а к Дане.

У Гвендолен руки были скрещены на груди, а дочь держала их по швам, как добровольная помощница в церкви. Женщина сказала моей маме:

– Мне жаль, что пришлось вот так это рассказать.

Правда – странная штука. Она как порнография: с первого же взгляда понимаешь, что это она. Дана, серебряная Дана, была моей единокровной сестрой. Джеймс, мой самый обыкновенный папа, с толстыми, как донце бутылки от колы, линзами оказался самым настоящим кобелем. А кто тогда я? Дура. Я пригласила Дану в свой дом. Каждый раз, когда хотела с ней повидаться, она вынуждала меня упрашивать о встрече. И я ведь упрашивала. Каждый раз.

– Тебе не стыдно? – обратилась я к Дане, не отрывая глаз от бумаги в руках.

– Я ее не подсылала. Это полностью ваша затея, – заявила Гвендолен. – А то, что в этом документе, касается только меня и твоей матери.

– Дай сюда, Шорисс, – велела мама. Я протянула листок, она внимательно рассмотрела его, потом смяла выданное в Алабаме свидетельство и бросила на пол. – Ты думала напугать меня какой-то бумажкой?

Гвендолен немного стушевалась, словно мы играли не по сценарию. Придерживая большую кожаную сумку левой рукой, правой принялась в ней копаться. Встревоженно взглянув на Дану, она встала на одно колено и начала перетряхивать всю сумку.

– У меня еще кое-что есть, – погрозила она маме.

– У тебя нет ничего, что мне нужно видеть, – отрезала мама. – Так что забирай свою облезлую кошелку и облезлую доченьку и выметайся отсюда.

После этих слов миссис Грант подняла сушилку, встала и устроила овацию. Куцые хлопки рикошетили от невидимых нитей напряжения, натянувшихся в салоне.

– Да вы нормальная вообще? – рявкнула Дана на миссис Грант. – Тут вам не телешоу. Это наша жизнь.

– Сейчас, сейчас найду, – не сдавалась Гвендолен. – Все тайное становится явным. Так говорится в Библии.

– Не пудри мне мозги цитатами из Писания.

Мама быстро высунула босую ногу из-под белого платья и пнула кожаную сумку. Гвендолен поспешно схватила сумку и высыпала все содержимое на плиточный пол «Розовой лисы». В сумочке она носила то же, что и все: губную помаду, жвачку, пилки для ногтей и связку ключей. Кроме того, был еще и циркуль. Потом потрясла сумочку.

– Она где-то здесь.

Дана опустилась на пол рядом с матерью и помогла собрать вещи в сумку. С лица Гвендолен исчезло выражение триумфа, и она казалась немного растерянной, как бабушка Банни, когда той давали лекарство, из-за которого она переставала нас узнавать.

– Она у меня, мама, – сказала Дана тихо, но не совсем шепотом.

– Так давай сюда, – рыкнула та. – Зачем ты дождалась, пока я встану на колени перед этими людьми?

Она махнула рукой, указывая не только на нас с мамой, но и на клиенток и, наверное, в особенности на миссис Грант, которая все так же стояла, словно болельщик на последних секундах баскетбольного матча.

– Мама, не надо. Она у меня, но не надо.

– Мне приходится это делать, – отрезала Гвендолен. – Давай сюда.

– Пожалуйста, – просила Дана, – не заставляй.

– Это ты все начала, – упрекнула мать. – Ты сама заварила всю эту кашу.

– Просто уходите, – вклинилась миссис Грант. – Забирайте свои вещи и уходите. Вы не имеете права сюда являться. Это ее дом. Вы не имеете права приходить к ней домой.

– Заткнитесь, – огрызнулась Дана на миссис Грант. – Заткните рот. Вы нас не знаете.

Та выпрямилась во весь своей рост. Она была худосочная, словно всю жизнь питалась только куриным бульоном и солеными крекерами.

– Вас лично не знаю. Но знаю таких, как вы.

– Дай сюда, Дана, – повторила Гвендолен. – Этим людям на тебя плевать.

Но это было не так: я любила и Дану, и маму.

– Не давай, – попросила я.

Не удавалось вообразить ничего разрушительнее черно-белого документа, который она только что показала, но, если у меня не хватает фантазии представить заготовленный удар, это еще не значит, что его не будет.

– Дана.

Сестра наконец посмотрела на меня, и в тот момент я всем сердцем надеялась, что на моем лице она увидит что-то, заслуживающее сострадания. Я никогда и ничем ее не обидела. Ради нее я стесала кожу на плече.

– Дана, – позвала Гвендолен, – посмотри на меня.

Та вздохнула и полезла в сумочку «Луи Виттон» – в ту самую, которая была при ней в день нашего знакомства в торговом центре. Вид был изможденный. Мне не верилось, что только прошлым летом мы обе попытались стащить косметику из аптеки. «Мгновенная дружба» – это говорят, когда люди сходятся в таких обстоятельствах. А рассказывая подобную историю, добавляют: «Мы с ней как сестры».

Дана крепко зажала в кулаке какую-то вещь, а потом передала матери. Свободной рукой она попыталась пальцы Гвендолен тоже сжать в кулак, отсрочить тот миг, когда мы увидим блеск аквамарина и сияние хрусталя. На мгновение я разучилась дышать.

– Нет, – выдохнула мама.

– Мисс Банни оставила ее Дане.

– Нет, – повторила мама. – Мисс Банни не могла со мной так поступить. Мы похоронили ее с брошью.

Я покачала головой, вспомнив тот день, когда мы готовили бабушку к погребению, а Роли в такой неловкий момент сделал тот самый снимок. Я вспомнила долгие объятия папы и брошь в форме звездочки, вдавившуюся в мою щеку.

– Нет, – повторила мама. – Нет.

– Спроси у Роли, – сказала Гвендолен. – Ты знаешь, он не умеет врать.

Миссис Грант, которая так и не села, подошла к Дане и Гвен, грозя пальцем.

– Вы не имеете права так делать.

Я стояла настолько близко к Дане, что могла бы прикоснуться.

– Посмотри на меня. Ты мне не сестра.

Она обернулась и сказала:

– Сестра.

Миссис Грант спросила:

– Тогда какая у тебя фамилия?

Гвендолен заявила:

– Фамилия – это не главное. Главное – кровь.

Та процедила ледяным голосом:

– Я и вашу фамилию-то не разобрала.

Я ни на секунду не забывала, на чьей стороне, но мне было слегка стыдно, что миссис Грант так наседала на Дану и ее мать. Каждый раз, когда Гвен пыталась заговорить, миссис Грант ее обрывала снова и снова, повторяла, какая у нее фамилия, словно это экзорцизм. А тем временем мама, втиснутая в праздничное платье, стояла с раскрытым ртом, словно беззвучно исполняла оперную арию.

– Убирайтесь, – наконец выговорила я.

Гвен, которая казалась истощенной и, может, даже отчасти благодарной за возможность удалиться, двинулась к двери, а Дана сделала шаг ко мне.

– Верни.

– Что?

– Брошь мисс Банни. Это все, что мне от нее осталось.

Я крепко сжала кулак, и острые краешки впились в ладонь.

– Она моя.

Когда они выходили, Дана скорбно глянула через плечо и одними губами произнесла что-то, чего я не могла разобрать. Я всю жизнь мечтала о сестре. Сколько раз мама повторяла, как ей жаль, что у них не получалось родить еще одного ребенка? Вот что бывает, когда слишком сильно чего-то хочешь. Похоже, жизнь – один сплошной обман, набитый грязными трюками.

Мама в своем бледно-миндальном платье опустилась на пол у двери. Миссис Грант встала на колени около нее. Я знала, что должна быть рядом с мамой, но вместо этого подошла к стеклянной двери и наблюдала, как Дана с матерью идут к дороге, покачиваясь на высоких каблуках. Может, я должна была побежать за ними и толкнуть Гвендолен, чтобы она свалилась на землю. Так я защитила бы мамину честь. Может, должна была потребовать каких-то объяснений, но в эту минуту не хотелось знать новых подробностей.

24

Самая нищая крыса

Мама выставила папу из дома № 739 по Линн- херст в одной водительской униформе. Она даже не пустила его на порог. Папа не спорил, не молил о прощении и не просил дать ему хотя бы зубную щетку. Он ушел быстрым шагом, как смущенный курьер, постучавшийся не в ту дверь. Как только мы услышали тихое урчание «Линкольна», мама сказала: «Могло быть и хуже», но тут же разрыдалась и попросила принести парацетамол. Она все еще вытирала лицо полотенцем для посуды, когда задребезжал телефон, висевший на стене в кухне. Я вздрогнула и посмотрела на маму.

– Возьми трубку, – попросила она.

Хотя после случившегося мы обе поняли, что ничего не знаем о собственной жизни, чутье подсказывало, что на другом конце провода – отец.

– С-с-скажи м-м-маме, что я понимаю ее нежелание говорить со мной. Скажи, что я ночую у Роли. И еще с-с-скажи, что я ее люблю.

Я ответила:

– Да, сэр. Я передам ваше сообщение.

– Шор-р-рисс, – упрекнул он, – как ты можешь говорить со мной так холодно? Я был и остаюсь твоим отцом. Это наши с мамой дела.

– Это наши общие дела, – возразила я, наматывая на пальцы спиральный провод и думая, как много человек теперь составляют понятие «мы».

Гвен запихнула в почтовый ящик толстый конверт, набитый всевозможными документами, включая свидетельство о рождении Даны. Цвет кожи – черный, пол – женский. Она родилась живой за четыре месяца до того, как я чуть не умерла в том же самом роддоме. В графе «отец» по строчке скользила беглая роспись Роли. (Тут была прикреплена картотечная карточка со словами: «Это для отвода глаз».) А как же Дана и я? В конверте не было ни одного клочка бумаги, официально подтверждающего наше родство. Я не верю, что общие гены сделали нас сестрами, но то, что мы делили на двоих одного отца, связало нас некими узами, которые обвились вокруг щиколоток и крепко стянули запястья. Это наши общие дела. Все шестеро были связаны по рукам и ногам, и разные узлы не давали сдвинуться с места.

– Пока, папа, – пробормотала я, чтобы он не мог сказать, будто я бросила трубку.

Так продолжалось две недели, почти три. Мама отказалась отвечать на звонки, при этом не оставляя трубку снятой с рычага. В те времена у телефонных аппаратов внутри был колокольчик, так что до тех пор, пока я не брала трубку, он звонил не хуже пожарной сигнализации.

– Просто позови маму к телефону, – просил папа. Голос у него срывался, как у восьмиклассника. – Скажи, что я у Роли. Она может позвонить ему, если не верит.

За минуту до начала новостей с Джонни Карсоном Роли позвонил сам.

– С тобой мама тоже не хочет разговаривать, – сообщила я, даже не поздоровавшись.

– А ты, Шорисс? – спросил дядя. – Смягчится ли твое сердце настолько, чтобы поговорить со старым Роли?

Я и сама не знала, что творится в моем сердце. Я каждый день ходила в школу, как обычно. Получала тройки по контрольным, играла сносные арпеджио на флейте и была такой же среднестатистической и невидимой, как и до появления Даны в нашей посудной лавке. Впервые за много лет я радовалась, что папа поддержал мое желание учиться в старшей школе в северной части города, так далеко от района: на машине добираться приходилось двадцать пять минут, а на общественном транспорте – сорок пять. Дана училась в старшей школе имени Мэйса – в двух шагах от нашего дома. Естественно, слухи переползли из поколения в поколение: от миссис Грант к Рут Николь Элизабет, а уж от нее распространились повсюду. Даже если Дана не слышала, как окружающие шепчутся, она, скорее всего, была на взводе. Точно так же чувствовали себя мы с мамой, втирая в волосы клиенткам средства для распрямления, делая холодную завивку и наращивание. Невозможно было узнать, кто и что слышал, и все, что оставалось, – жить так, словно никто ничего не знает, постоянно тревожась, что всем все известно.

Семнадцать дней и восемнадцать ночей, пока папы не было дома, мама приходила спать ко мне на кровать с балдахином. Это была не моя идея. На вторую ночь она постучала в косяк двери, напившаяся персикового шнапса и жалкая. Я подвинулась, насколько могла – мой зад уперся в стену. Под маминым весом кровать сильно прогнулась.

– Ты не спишь, Шорисс? Не могу уснуть.

Она легла на бок, пристраиваясь возле меня. Мама была мягкая и теплая, от нее пахло шнапсом и засаленной шелковой головной повязкой.

– Теперь ты одна у меня осталась, – сказала она.

– Нет, – возразила я. – Это не так, у тебя есть еще «Розовая лиса».

– Может быть. Если я разведусь с твоим отцом, все наше имущество придется поделить. Может, он захочет выкупить мою половину. Они с Роли могут сложиться и выкупить долю, а потом поселить здесь ту женщину и ее дочь.

– Папа и Роли этого не сделают.

– Мы не можем знать, что они сделают, Шорисс. Понимаешь? Кто угодно и в любой момент может вытворить все, что ему в голову взбредет.

Я не могла вообразить, что папа и Роли выпрут маму из ее же дома, закроют «Розовую лису» и вынудят маму арендовать рабочее место в чужом салоне. Однако две недели назад я не могла представить, что у них есть вторая семья и по средам они ужинают дважды. Когда я не прилагала усилий держать мысли в узде, то воображала папу: голый, не считая очков, под покрывалом из шенили, качающейся грудой нависает над красивой Даниной мамой, разметавшей волосы по атласной подушке.

Я дала маме десять дней на траур, рассуждая так: если у человека умирает родственник, ему дают на работе неделю отпуска. Во время этой паузы я утешала маму, как могла, а она страдала над старыми фотоальбомами. Я опустилась на колени рядом, когда мама перетряхнула верхний ящик папиной тумбочки: мелочь, спичечные коробки, презервативы и даже малюсенькая баночка с моими молочными зубами раскатились по ковру. Когда мама из-за нервов утратила аппетит, я не заставляла ее есть мою стряпню. После возвращения аппетита я не пыталась ей помешать, пока она лопала крем для торта из банки, отправляя масляную сладость в рот ложку за ложкой. Я решила, что у нее есть на это право. На десятую ночь я начала проявлять, что называется, «жесткость из чувства любви». Стоило ей начать шмыгать носом, я внутренне собралась и сказала:

– Да хватит уже тосковать. Тебе надо разозлиться, прийти в ярость. Будь я на твоем месте, я пошла бы на кухню и сварила кастрюльку кукурузной каши.

Мама крепче стиснула меня под простыней.

– Не шути с этим.

Я-то шутила, но в каждой шутке есть доля правды. Мне казалось, за то, что сделал отец, должны быть какие-то последствия.

– Даже если он выгонит меня из дома, – заявила мама, – я не поступлю, как Мэри.

– По крайней мере, она прославилась. Все в мире знают о ее поступке. И вообще нас никто не выгонит из дома, – заспорила я.

– Допустим, я подам на развод, и попадется хороший судья, который решит, что я могу остаться жить здесь. А Джеймс тогда пусть просто переедет к ним. Когда я была маленькая, люди говорили: «Только у самой нищей крысы всего одна нора».

Потеснив меня в моей же кровати, мама вслух говорила о том, чего больше всего боялась.

– Как думаешь, мисс Банни все знала с самого начала?

Я предположила, что брошку Гвендолен наверняка передал папа, а не сама мисс Банни. Мама ответила:

– Хорошо, что мисс Банни отправилась на тот свет, не увидев нашего позора.

Я согласилась: да, пожалуй, это к лучшему. Мама сонным голосом заметила, что, если поступить на очное отделение в школу стилистов и парикмахеров, полный курс можно пройти всего за год. Дана и Гвен могут получить сертификаты и забрать у мамы «Розовую лису». Я ответила:

– Дана не хочет заниматься волосами, она едет учиться в Маунт-Холиок и станет врачом.

Мама перевернулась и снова крепко в меня вцепилась.

– За колледж будет платить папа. Ни на что больше не хватит.

Потом тихонько вздохнула, и это значило, что шнапс и парацетамол наконец подействовали и она засыпает. На часах на прикроватном столике горели цифры 2:13.

– Спокойной ночи, мама.

– Шорисс?

– Мэм?

– Как думаешь, он так поступил, потому что я некрасивая? Ты знаешь, когда мы поженились, мне не было и пятнадцати. Гвен наверняка знает такие хитрости, о каких я и не слышала. Скорее всего, она читает «Космополитен». И посмотри, как следит за собой. Да она выглядит как темнокожая Лина Хорн.

Пока мама боролась за титул «Самой обиженной женщины в мире», я размышляла о своей жизни и пыталась понять, в какой момент свернула не туда. В плане родителей я, пожалуй, самая нищая крыса. У меня не было запасной семьи, куда можно уйти, если с родителями станет невыносимо. Маме и Роли повезло. Когда биологические родители их подвели, они сбежали к бабушке Банни. А у меня никого не было, кроме Джеймса и Лаверн.

Мамино тело было тяжелое, как мешок с песком. Моя рука, прижатая ее весом, начала болеть. Я высвободилась. Эти десять дней тянулись очень долго.

– Мама, – сорвалась я, разминая занемевшую руку, – хватит ныть! Дай отпор. Возьми метлу. Насыпь ему сахара в бензобак. Сделай что-нибудь.

Она села, включила прикроватный светильник, сбросила одеяло и слезла с кровати. Потом принялась тыкать пальцем в моем направлении, и обвисшая кожа на внутренней стороне руки заколыхалась.

– Не смей отворачиваться от меня, Банни Шорисс!

– Я не в том смысле, – сказала я. – Я просто хочу, чтобы ты была более…

На ум пришло слово «черной». Слезливая тоска мамы напоминала о белых женщинах в фильмах – о тех, которые обычно падают в обморок, если случается что-то, с чем они не могут справиться.

– Я хочу, чтобы ты показала зубы. Сейчас самое время сварить кастрюльку кукурузной каши.

Мама сжала кулаки и уперла их в бока.

– Дай-ка я тебе кое-что объясню, если ты не понимаешь. Эл Грин вылез из ванны, Мэри чуть не убила его, облив кипящей кашей. Я слышала, что ему пришлось пересаживать кожу со спины на интимные места. И ты предлагаешь то же самое сделать с твоим папой?

– Нет, – помотала головой я. – Я просто хочу сказать, что ты должна…

– Но ожог на интимных местах Эла Грина – это только полбеды. Пока он лежал голый, весь покрытый волдырями, Мэри вынула из сумки пистолет, приставила к себе и разворотила грудную клетку. Ее тело упало прямо на него, – мамина грудь вздымалась под заношенной ночнушкой. – Не знаешь – не говори. Не кипящая каша заставила Грина прийти к Богу, а кровь Мэри.

Она, задыхаясь, удалилась из спальни, и я осталась одна, щурясь от света лампы. Еще час лежала без сна, представляя, как мы – я, папа, Роли и мама – лежим каждый в своей спальне и смотрим каждый на свой потолок. В ту ночь я так и не смогла уснуть. Без четверти шесть обнаружила маму за кухонным столом: она чистила картошку. Рядом уже возвышалась целая гора картофелин. Некоторые побурели на воздухе, но картофелина в маминой ладони была белая и мокрая.

– Ты спала?

– Нет, – ответила она. – Решила сделать картофельный суп. Сварю побольше, часть заморозим.

– Мама, – сказала я, – иди, приляг.

– Я не хочу спать в своей кровати.

– Ложись в моей.

– Ты меня выставила, – упрекнула она, поднимая взгляд от картошки. Мама срезала так много кожуры, что от плода мало что оставалось.

– Что ты, – ответила я, – я лягу с тобой.

Мы вернулись в спальню. Я придержала занавеси балдахина и залезла на постель вслед за ней. На этот раз я свернулась, прижавшись к ней.

Мама проговорила:

– Я не закончила историю про Мэри. Она оставила записку. Ее обнаружили, когда пришли убрать тело. В ней было вот что: «Чем больше я тебе доверяю, тем сильнее ты меня подводишь».

К тому моменту я поняла, что она никогда не будет такой, какой я знала ее всю жизнь. Если ты видела, как твоя мать разбилась на мелкие осколки, склеить назад не получится. Швы, сколотые краешки и сгустки застывшего клея останутся навсегда. Даже если после огромных усилий удастся вернуть прежний вид, она всю жизнь будет хрупкой, словно треснувшая тарелка. Я забралась в постель рядом и закрыла глаза, но так и не расслабилась настолько, чтобы забыть, кто я такая и что случилось. В 7:30 пришли старушки, готовые стричься и краситься. Удивительно, что до этого дня мама не отказала ни одной заранее записавшейся клиентке. Может, папа и прошелся по нашей жизни грушей для сноса зданий, но ни единая кучеряшка на юго-западе Атланты не осталась невыпрямленной.

Я позволила маме притвориться спящей. Тихонько слезла с кровати, прошла вниз по задней лестнице, открыла салон, впустила старушек и объяснила, что сегодня мама себя неважно чувствует. Потом раскрыла тяжелую книгу посещений, перенесла несколько клиенток и обзвонила всех дам на странице. Я списала все на вирус, а клиентки цокали языками и сетовали, что сейчас действительно пик заболеваемости. Потом позвонила в школу, изобразила мамин голос и объяснила, что сегодня Банни Шорисс Уизерспун плохо себя чувствует и не придет на занятия. Я опять списала недомогание на вирус, но всем, похоже, было без разницы. Потом позвонила в «Седаны Уизерспуна» и наговорила на автоответчик, что я ненавижу отца и не хочу его больше видеть.

Папа и Роли были обычными мальчишками, как Джамаль и Маркус, и верны были только друг другу. Я-то думала, смысл жизни в том, чтобы вырасти и стать чьей-то женой, а не попасться на удочку какого-нибудь проходимца. И вот посмотрите на меня: единственная дочь в семье, девочка, которой всю жизнь твердили, что она – чудо. Наверное, я и была чудом для мамы, но для отца оказалась второй дочерью. Его не-серебряной девочкой. В нашем доме мама была не единственной женщиной, которой пришлось пережить измену.

Не знаю, сколько мама спала, но она встала с постели, когда услышала, как мимо медленно протарахтел маленький джип почтальона. Ответы на приглашения приходили каждый день. Несмотря ни на что, мама брала нож для писем из слоновой кости и вскрывала маленькие конвертики, словно устрицы в поисках жемчужин. Потом складывала ответы на комоде, распределяя на две стопки. В одной – да, в другой – нет. За два дня до этого я спросила, что она собирается делать с вечеринкой, и услышала, что это проблемы отца, а не ее.

Крахмальный запах очищенных картофелин на кухне внезапно стал удушающим. Удивительно, как аромат, который долго висит в воздухе, может неожиданно ударить, словно яркое воспоминание. Я ждала, пока мама закончит свои странные дела у почтового ящика, и вдруг мне вспомнилась научная ярмарка, на которой я была в кроличьем жакете. И вспомнила другую девочку в таком же жакете, серебряную, с темной кожей и волосами до пояса. Я увидела ее на ступенях перед домом культуры, а потом еще раз в дамской комнате. Я вспомнила запах ее парфюма в синем флаконе. Это была Дана. Ну конечно. Я помню свои мысли: «Эта девочка хочет мне навредить». Сколько мне тогда было? Лет тринадцать? Где-то так. Я пулей выбежала из туалета, словно спасалась от гибели. Корни волос начало покалывать. Мочевой пузырь был настолько переполнен, что пришлось расстегнуть пуговицу на поясе. Когда я наконец добралась домой, то все-таки немного намочила трусы, и пришлось застирать их в раковине, чтобы мама не узнала.

Дана. Как давно она начала обкусывать краешки моей жизни? Когда я увидела Роли и Гвен в парке, было ли это просто совпадением? Я сложила руки в подобие колыбели и опустила на них голову, вдыхая собственные духи – которыми пахла и Дана. Я не могла сбежать от ее аромата, потому что она пахла тем же, чем я, мама, отец и даже мой дом. «Анаис Анаис», «Уайт Шолдерз» и ментоловые сигареты. Вот чем был наполнен наш воздух – их тоже.

Мама наконец вернулась от почтового ящика.

– Что хорошего в почте? Есть что-то, кроме ответов на приглашения? Надо решить, что будем делать с вечеринкой, знаешь ли. Осталось всего три недели.

Она ничего не ответила, и я забеспокоилась, что, наверное, не надо было напоминать о вечеринке и о мамином болезненном интересе к тому, кто планирует пойти на мероприятие, которого не будет. Мама обмахивалась открыткой.

– Что? – спросила я, пытаясь прочитать выражение ее лица и понять, хорошие вести зажаты в пальцах или плохие.

Я потянулась за открыткой, как тянутся, чтобы забрать острый предмет у малыша, но мама отдернула руку.

– Ты не поверишь. Ты, б**, просто не поверишь.

Она шлепнула открытку на стол, словно это сильный козырь. Краешек пропитался картофельным соком.

Я подняла ее за сухой уголок и поднесла к лицу. На лицевой стороне открытки была фотография огромного улыбающегося арахиса, похожего на Джимми Картера. «Как дела?» Я нахмурилась и перевернула картонку. Слова на обороте были написаны печатными буквами – как мне кажется, такими пишут записки с требованием выкупа, анонимные и угрожающие одновременно.

«Двоеженство – это уголовное преступление класса C. В тюрьме ты будешь не предприниматель, а обычный ниггер».

– Ого, – произнесла я, проводя пальцами по открытке. Слова были написаны с таким нажимом, что на передних зубах Президента Арахиса остались бугорки. – Это хорошо или плохо?

Мама посмотрела на меня так, словно это я сошла с ума.

– Банни Шорисс Уизерспун, ты в своем уме? Эта сука пытается разрушить нашу семью. Ты же видишь, она написала это Джеймсу, а отправила сюда, в наш дом, – мама кивнула, и на лице было нечто вроде удовлетворения. – Если она отправляет письма сюда, значит, он ночует не там.

Клянусь богом, она улыбнулась – впервые за две недели.

– Но, мама…

– Послушай, эта сука просто завидует и не успокоится, пока не уничтожит все, ради чего я пахала. Дело принимает серьезный оборот.

– Все и раньше было серьезнее некуда.

– Не говори со мной таким тоном. Я все-таки мать.

Жаль, я не отвела глаза, потому что она посмотрела мне в лицо и увидела, что это уже не совсем правда, по крайней мере не так, как две недели назад.

– Мама, – заметила я, – папа нарушил закон.

– Совращение малолетних тоже незаконно, – парировала она, и я слегка вякнула, как собака, которую пнули. Тогда мама заговорила мягче: – Детка, я это сказала не для того, чтобы тебя задеть. Я просто говорю, что могла натравить на Джамаля Диксона полицию. Сколько тебе тогда было, четырнадцать? Но я знала, что это не лучший выход из ситуации. Да, мужчины иногда совершают незаконные поступки, но интимные, семейные вопросы нельзя решать с помощью полиции. В любом случае эта женщина сама же толкнула Джеймса на преступление. И она это знает. Ты ведь понимаешь: она заставила его жениться. А теперь собирается обратиться в суд. Чокнутая баба.

– Мама! – воскликнула я, больше не пытаясь обращаться нежным голосом, каким разговаривают с младенцами и алкоголиками. – Похоже, в этой истории чокнулась не только Гвен. Папа был с ней почти двадцать лет. Дана их дочь. Ты не думаешь, что он должен, ну я не знаю, понести кару?

Я подобрала неудачное выражение, слишком библейское, но ничего лучше не пришло в голову.

– Кару здесь несу только я, Шорисс.

Она прошла по кухонному линолеуму и подтащила мусорное ведро к углу стола. Предплечьями, словно граблями, спихнула картофелины в мусор, измазав рукава толстовки.

– Только мы с тобой не сделали ничего плохого. Мы просто жили своей жизнью и думали, что мы нормальные люди. Только мы имеем право решать, какой будет конец у этой истории.

– И чего ты хочешь?

Она завязала мусорный пакет проволочным зажимом и села на место отца.

– Я хочу, чтобы все было, как раньше.

– Нельзя засунуть дождь обратно в тучу.

Мама отвела руку назад, словно собиралась влепить мне пощечину. Я подставила здоровое плечо, чтобы удар пришелся по нему. Но удара так и не последовало. Она опустила руку и поднесла ее к лицу, словно зеркало.

– Нет, нет, нет, – сказала своей ладони, будто маленькому ребенку, которого надо призвать к порядку. – Я не позволю этой шлюхе превратить меня в варвара. Она не заберет у меня мое достоинство. Я жена. И буду вести себя как жена.

– Мама, сядь. Хочешь парацетамола?

Она вышагивала по кухне, все еще сжимая правое запястье, словно не доверяя собственной руке настолько, чтобы освободить.

– Нет. Ты спросила, чего я хочу, и я тебе ответила.

– А я хочу переехать в Массачусетс, – заявила я.

Она растерялась, и я ее не виню. Этот импульс взялся ниоткуда: внезапно больше всего на свете мне захотелось оказаться подальше от обоих родителей.

– И хочу развода, – добавила я.

Для меня это было слишком. Надо было готовиться к окончанию школы, присматривать белое платье, которое надену под мантию выпускницы. Я сказала, что не буду участвовать в шествии по случаю вручения аттестатов, а мама на это ответила:

– Это неважно, главное – получить документ.

Мы оказались в серьезной беде. Маме нужна была помощь – возможно, профессионального психолога, но если нет, хотя бы поддержка человека, который знал ее лучше, чем я. Если бы такой был, я бы его позвала. В сериалах у героини всегда есть подруги, на которых она может положиться. Любимый мамин сериал – «Золотые девочки» – рассказывал о четырех пожилых тетушках, которые живут в одной квартире и решают проблемы друг друга, служат друг другу мостиком над бурными водами. Но бабушка Банни уже год лежала в земле, и у мамы не было никого, кроме меня.

25

Викторина

Брошь мисс Банни лежала в моей полупустой шкатулке для украшений. Она была старомодная – из тех вещиц, что купила мама, когда начала тосковать по своему утраченному детству. Когда я открыла крышку, металлически зазвенела мелодия «К Элизе». Я положила брошь на ладонь – это было доказательством, что отец как-то умудрялся вести двойную жизнь. И все прикрывали его махинации, даже бабушка Банни, которую накрыли крышкой гроба.

Можно ли с уверенностью сказать, что все мы немного спятили в мае 1987 года? Наши жизни словно превратились в кино – не в блокбастер, на который надо идти в кинотеатр, а в такое, на которое случайно натыкаешься, перещелкивая каналы посреди ночи. Когда жизни стали напоминать фильм, мы начали вести себя как его персонажи. И кто мог бы нас упрекнуть? В реальной жизни не существовало образцов для подражания в такой ситуации.

Я играла роль девочки-детектива. Держала открытку только за краешки, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Обхитрила маму, дав ей двойную дозу парацетамола, и она даже не шелохнулась, когда я сняла с крючка ее ключи и села в машину среди дня. Нервно поглядывая на дорогу в зеркала заднего вида, я отправилась в аэропорт.

Роли сидел в синем «Линкольне» и читал журнал по фотографии. Я постучала в стекло. При виде меня он улыбнулся, и стало заметно, как дядя постарел всего за пару недель.

– Шорисс, – произнес он и разблокировал дверь, – посиди со мной.

Я открыла дверь и устроилась на знакомом сиденье.

– Привет.

– Ты разве не должна быть в школе? – спросил он.

Я пожала плечами:

– Уже неважно. Я все равно получу аттестат.

– Хочешь, включу кондиционер?

Слышалось высокое гудение самолетов, прорезающих небо над головой. А под ним Эл Грин мягко ворковал о том, как устал от одиночества.

– Папа не смог бы такое провернуть без тебя, – заявила я.

– Я знал, что ты догадаешься, – сказал Роли.

– Ты не ответил на вопрос.

– А ты разве что-то спросила? Что ты хочешь знать?

Я стушевалась. И правда, что я хочу знать? Я и так знала больше, чем хотелось.

– Папа правда женился на той женщине?

Роли кивнул:

– Он предстал перед судьей.

– И ты там был?

Опять кивнул.

– Ты подписал документ. Я видела твое имя.

– Да, я так и сделал.

– Почему ты помогал?

Дядя повернулся на сиденье, чтобы я могла видеть его лицо.

– Я считал, что помогал Гвен.

Когда он заговорил, лицо заполыхало красным, словно дядя был в огне.

– Ты не сможешь по-настоящему узнать Гвен, пока не увидишь ее на фотографии. При личной встрече замечаешь только красоту, а ведь это лишь дешевый трюк, чтобы отвлечь внимание. Но когда я ее снимаю, всю ее жизнь можно увидеть только в том, как она выставляет вперед подбородок. Когда удается поймать это выражение, я тут же проявляю пленку, даже если еще не все кадры отщелкал. Мне плевать.

– А как же мы? – спросила я. – Ты ведь все время нас фотографируешь.

– У тебя, Шорисс, все на лице написано. Когда ты была маленькой девочкой, ты только это собой и представляла – маленькую девочку. Даже Лаверн, несмотря на все, что ей пришлось пережить, – всегда только такая, как есть. Это хорошо. Отсюда и берется ваша красота.

Я знала, что он пытается сделать мне комплимент, но по ощущениям было похоже на оскорбление. Точно так же люди говорят толстой девушке, что у нее «милое лицо». Я потянулась к ручке двери, чтобы уйти, но Роли попросил меня подождать.

– Гвен ничего не делала нарочно. Даю тебе слово. Я это рассказываю, потому что не хочу, чтобы ты думала, будто отец поступил бы так же ради какой-нибудь шлюхи за два доллара. Гвен не такая. В каком-то смысле она леди.

Я сложила ладони, как подушку, и оперлась о «торпеду». С каждым днем ситуация становилась все более безумной.

– Да вы что, ненормальные все? – возмутилась я. – У папы дочь от этой женщины, а ты говоришь так, будто влюбился. Что в них такого? Мы с мамой тоже можем быть глубокими. Мы тоже можем быть интересными.

– Это не соревнование, – заметил Роли.

– Тебе легко говорить.

Дядя очень напоминал мне Джамаля: эти хорошие парни разбивают тебе сердце, но при этом ухитряются создать ощущение, что не они тебя обидели, а наоборот – ты их. Я вышла из машины, обошла вокруг и прижалась лицом к щелке приоткрытого водительского окна.

– Еще один вопрос, – выдохнула я. – Какой у них адрес?

Жилой комплекс «Континентал-Колони» с виду напоминал местечко где-то в Европе – может, горнолыжную базу или что-то вроде того. Здания были кремового цвета, с черными ставнями. Крыши у таунхаусов были трапециевидные, как знаки остановки. Их дом номер 2412 располагался в ряду неотличимых от него зданий. Я остановилась перед ним, заглянула в сумку: проверила, со мной ли открытка. Краешки покоробились от картофельного сока. Я посмотрелась в зеркало заднего вида. Сейчас мама была не в состоянии скорректировать мои наращенные волосы, поэтому, чтобы спрятать неопрятно торчащие прядки, я обернула голову фиолетовым шарфом, облизнув палец, убрала несколько курчавых волосков и открыла дверь машины.

Подъездная дорожка к дому вся вспучилась из-за травы, пробивающейся сквозь бетон. Мне это принесло некое удовлетворение. Наш-то двор был чистенький и аккуратный. У нас азалии были в цвету, а папа недавно покрыл почтовый ящик свежим слоем белой краски. Я стояла перед дверью, взявшись за кольцо, и пыталась решить, что скажу. Хотелось понять, зачем Дана так беспардонно влезла в нашу жизнь. Чтобы узнать меня или навредить? Может, она это сделала по указанию матери? Чего они хотят? Я не представляла, как добуду эту информацию. Если события последних недель чему-то меня и научили, так это тому, что люди говорят только то, что хотят сообщить. Если задашь прямой вопрос, не факт, что получишь прямой ответ.

Я убрала руку с кольца и уже было развернулась, чтобы идти к машине, но тут дверь дома распахнулась. На пороге стояла Гвен в белой форме медсестры.

– Да?

Она выглядела как дух грядущего Даниного Рождества, не была расфуфырена, как в тот день, когда ворвалась в «Розовую лису». Красивые волосы были завязаны в узел на затылке, а в углах рта пролегли складки. – Ты ко мне?

– К Дане, – ответила я.

Гвен улыбнулась.

– Она в школе. И позволь спросить, что ты здесь делаешь среди дня? Неужели сейчас нет школьных контролеров?

Что крылось за ее игривым упреком, понять было сложно. Казалось, эта встреча ее потешала, словно я была маленьким ребенком, который сделал что-то взрослое, например заказал в ресторане лобстера.

– Сейчас я забочусь о маме, – ответила я.

– А тебе не кажется, что о твоей маме и так заботится достаточно людей?

Она продолжала говорить в том же тоне и пригласила меня в дом.

Судя по всему, гостиная у них была посвящена Дане и кристаллам «Сваровски». На всех горизонтальных поверхностях расположились стеклянные фигурки на зеркальных подставках. Стены были сплошь увешаны портретами дочери. Среди них школьные фотографии в хронологическом порядке – но были и другие, которые смахивали на дело рук Роли. Гвен повела рукой, и я села на кожаный диван. Хотя на подушки было накинуто покрывало из шенили, кожей бедер чувствовались трещины в обивке.

– Могу предложить тебе какой-нибудь напиток? – спросила Гвен.

– Нет, – ответила я.

– Нет? – повторила она с восходящей интонацией, словно напоминая о правилах хорошего тона. Я чуть не поправилась: «нет, мэм», – но вместо этого повторила:

– Нет, я не хочу пить.

– Ну что ж, хорошо, – сказала Гвен. – Мама запретила тебе брать питье из моих рук? Она думает, я тебе каких-нибудь кореньев подсыплю? Думает, так все и было? – Гвен хохотнула. – Здесь душновато. Включить вентилятор? Или она запретила тебе и моим воздухом дышать?

– Мама даже не знает, что я здесь. И я была бы признательна, если бы вы перестали ее упоминать.

– Ты так похожа на сестру, – произнесла Гвен. – Я и не представляла, что моя дочь общается с тобой. О тайной жизни девчонок можно целую книгу написать.

– Вам лучше знать о тайной жизни, – парировала я.

Гвен повернулась.

– А эта дерзость! Вы и в самом деле сестры.

Каждый раз, когда она произносила слово «сестра», я чувствовала, как меня дразнят, и ерзала на диване.

– Может, хочешь сесть сюда? – предложила Гвен, вставая. – Это кресло твоего отца.

– Нет, – отказалась я.

– Итак, – сказала Гвен, – чем могу помочь? Я собираюсь на работу, но могу выкроить для тебя немного времени.

– Не сдавайте отца полиции, – попросила я.

Она чуть заметно улыбнулась.

– Как-как?

Я вытащила из сумки открытку. Хотелось сохранить ровную интонацию, поговорить как женщина с женщиной.

– Вы отправили это маме. Вам не кажется, что она достаточно страдала?

Гвендолен взяла открытку, держа ее на вытянутой руке, будто не хотела замарать белоснежную форму.

– Девочка, – протянула она, – хотя здесь подмечен очень важный факт, я ее не отправляла, – она перевернула картонку и увидела улыбающийся арахис. – Джимми Картер?

– Вы врете, – сказала я, – вы с Даной только и делаете, что врете, и врете, и врете.

Благодушие Гвен улетучилось, она наклонилась:

– Не смей так отзываться о моей дочери. Она ради тебя сделала больше, чем ты можешь представить. Мы обе всю жизнь прожили только ради вашего комфорта. Ни я, ни она ни разу тебе не соврали.

– Не притворяйтесь белыми и пушистыми.

– Ты тоже не притворяйся, – отрезала Гвен. – Все, что есть у тебя, ты получила в ущерб моей дочери. Только то, что ты ничего не знала, не значит, что ты ни в чем не виновата.

Я встала с потертого дивана, Гвен тоже. Казалось, мы сейчас либо подеремся, либо обнимемся.

– Не приближайтесь к моей матери, – потребовала я. – И к отцу.

Гвендолен произнесла:

– Послушай. Сядь на место. Ты пришла, потому что хочешь что-то узнать, поэтому дай я тебе кое-что скажу.

Я снова села, потому что она была права. Разве не за этим я пришла?

– Во-первых, твоя просьба неразумна. Я есть, и Дана есть. Ты не можешь просить нас сделать вид, будто нас нет. Когда я пришла в тот день в «Розовую лису», я не просила Лаверн бросить мужа. Я не просила тебя жить без отца. Я просто пришла в салон, чтобы вы меня наконец увидели. Я-то вас видела каждый день своей жизни. Поверить не могу, насколько ты высокомерна. Всю твою жизнь я была к тебе добра, так что прояви немного уважения.

Гвен закинула одну ногу в белом чулке на другую и покачала туфлей.

– Не плачь, – сказала она.

Я не плакала. Я даже на всякий случай пощупала лицо, чтобы проверить. Гвен говорила торжественно, словно за нами наблюдали. Я оглядела комнату, но нас окружали только портреты Даны.

– А теперь я хочу кое о чем тебя попросить, – заявила Гвен. – Ладно? Мы тут ведем культурную беседу.

– Я вам ничего не скажу, – напряглась я.

– Ой, – сказала Гвен, – я и так все знаю. Это ты хочешь что-то узнать. А я хочу попросить о небольшой услуге.

– Услуге?

– Да, – кивнула она, – я хочу попросить тебя вернуть Дане брошь бабушки. Это все, что у нее было.

– Еще чего! – возмутилась я.

– Почему нет? – осведомилась Гвен. – Тебе и так досталось все. Дана всю жизнь подбирала твои объедки. Почему ты не можешь отдать всего одну вещь?

– Извините, – сказала я, поднимаясь. Внутри я чувствовала что-то вроде гордыни. – Она моя. Бабушка Банни была моей бабушкой. Папа украл брошь с ее платья, когда ее положили в гроб.

– Не будь такой эгоисткой. Моя дочь никогда и ничего у тебя не просила. Как и я. Видишь на мне эту форму? Я работаю каждый день и сама оплачиваю счета.

– Мне все равно, – обрубила я.

Гвен сказала:

– Я просила тебя вежливо. Я пыталась общаться с тобой как со взрослой. Ты вынуждаешь меня это говорить. Послушай, юная леди. Когда придешь домой, посмотри на копию свидетельства о браке. Посмотри внимательно. Дана, твоя сестра, которую, как тебе кажется, ты так сильно ненавидишь, подправила дату шариковой ручкой. Я вышла за твоего папу не через год после твоего рождения. Он женился на мне, когда тебе было три дня от роду, и ты все еще лежала в роддоме, в кювезе. Дана исправила дату, потому что не хотела ранить твою нежную душу. Как тебе?

– Это неправда, – не поверила я.

Она покачала головой.

– Вы все врете, – сказала я.

– Нет, – ответила Гвен, – врет дьявол – совсем как твой папа.

Она проводила меня к двери, словно я была обычной гостьей.

Я обернулась и прищурилась, разглядев на дальней стене фотографию, где мама готовила тело бабушки Банни к погребению. Я опешила, когда увидела ее в этом доме, будто мы все члены одной семьи. Гвен проследила за моим взглядом и посмотрела в мои ошеломленные глаза.

– Нам ее подарили.

Раз уж я сама позвонила отцу и сказала приехать, логично было бы отпереть ему дверь, впустить в дом. Может, с его стороны любезнее было позвонить в дверь, как гость, а не пытаться отпереть своим ключом, словно он все еще здесь живет, словно все в порядке, словно моя мама – его единственная жена, а я – единственная дочь. Ключ проскользнул в замочную скважину, но не повернулся. Я стояла за дверью и ждала, пока он трижды попробует отпереть дверь. Тут отец сообразил, что мы поменяли замки. Мама сделала это в первый же день, еще до того, как превратилась в мокрую тряпку – в тот момент, когда еще пела I Will Survive. До того, как начала мечтать о его возвращении.

Когда папа нажал на кнопку звонка, я открыла деревянную дверь, отперла защелку, но стеклянную оставила запертой. Он был в парадной форме, а фуражку сжимал под мышкой. Если бы форма была красной, он был бы похож на обезьянку шарманщика.

– Ш-шорисс, – произнес отец, – спасибо, что позвала. Мама в порядке?

– Как она может быть в порядке? – возмутилась я.

– Мы все не в порядке, – проговорил он. – Нам всем пришлось несладко.

– Папа, – сказала я, – как ты мог так с нами поступить?

– Открой д-д-дверь.

Мама спала на диване – отключилась из-за парацетамола. Я сомневалась, что она проснется, но говорила тихо.

– Объясни.

– Не заставляй меня говорить с тобой через дверь.

Отец так близко придвинулся к стеклу, что я могла разглядеть его обветренные губы. Я сделала шажок назад. Это было малюсенькое движение, но отец заметил.

– Вот, значит, как, – сказал он. – Ты боишься родного отца? То, что твоя мама на меня зла, это я понимаю. Я ее предал, это мой грех. Посмотри на меня и увидишь, как сильно это меня подкосило. Но тебе я никогда не делал плохого, Шорисс. Я, как и прежде, твой папа. Этого ничто не может изменить.

– Нет, сделал, – возразила я.

– Чем я тебя обидел? – спросил он, словно и правда хотел узнать.

Сложно выразить, что я чувствовала в тот момент. Дочь не должна ждать от отца, что он будет только ее отцом, но его отношения с Даной были изменой по отношению ко мне.

– Мы тебя совсем не знали, – упрекнула я.

– Ты меня знаешь. Как ты можешь говорить обратное? Я всегда был рядом, когда ты во мне нуждалась. У половины твоих друзей вообще нет отца. Скажи, что я неправ.

Он был прав.

– А теперь открой дверь, Звездочка. Не заставляй меня торчать на улице. Ты сказала, мама хочет со мной поговорить.

– Нет, я сказала, что я хочу, чтобы ты с ней поговорил. Она не просила меня звонить.

– Я тоже хочу с ней поговорить. Я говорил с ней каждый день с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Две недели без нее чуть меня не убили.

– А две недели без меня? – обиделась я. – Со мной ты тоже каждый день говоришь.

– Ох, Звездочка, – вздохнул он. – Не надо так. Конечно, я скучаю по тебе.

– Ты любишь меня? – спросила я.

– К-к-конечно, люблю. И дядя Роли любит.

– А кого ты любишь сильнее?

– Тебя или маму? Откуда вообще такой вопрос?

– Нет, – сказала я. – Меня или Дану?

Теперь настал его черед отвернуться от стекла.

– З-з-зачем о таком спрашивать?

Я не хотела, чтобы он ушел. Пока не хотела. Я хотела спросить, когда именно он взял Гвендолен Ярборо «в законные супруги». Правда ли он это сделал, когда я была еще в роддоме, недоношенная, утыканная всяческими трубками? Я залезла в ящик маминого стола и рассмотрела свидетельство о браке, но не была до конца уверена. Если Гвен говорила правду, это значило, что у меня проблема: я не смогла бы сказать об этом маме, но не хотела оказаться в разряде людей, которые любят мать, но при этом врут ей.

– Т-т-ты сама знаешь, Шорисс, – сказал папа. – Открой дверь. Ты испытываешь мое терпение. Когда ты так себя ведешь, у людей сердце покрывается коркой. Я не хочу, чтобы мое покрывалось коркой в отношениях с тобой.

Услышав в голосе угрозу, я положила ладонь на ручку двери и впустила отца в дом.

– Ты меня любишь?

– Конечно, люблю.

– Тогда почему ты женился на Гвен, пока я еще лежала в кювезе?

– Кто тебе т-т-такое сказал?

– Она.

– Я бы такого не сделал, – сказал отец. – Я бы с тобой так не поступил.

И так легко было поверить ему на слово: так же, как снять тяжелый рюкзак, так же, как упасть с лестницы, так же, как закрыть глаза и заснуть.

26

Свадебная песнь

Она его простила. Разве могло быть иначе? Я, конечно, сомневалась, но была слишком юна, чтобы понимать, как устроен мир. Когда мама позвала меня сесть за кухонный стол, она уже стала похожа на себя. На ней был зеленый спортивный костюм в блестках, накладные волосы рассыпались по плечам упругими оптимистичными кудряшками, похожими на серпантин. Пока она говорила, я сосредоточилась на ее рте. На зубах были пятнышки помады.

– Папа не хотел, чтобы так случилось. В душе он очень хороший человек. Когда мы поженились, он взял на себя ответственность. Мог поступить как угодно, но достойный выход из положения был только один. Мы были, по сути, детьми. Шорисс, в твоем возрасте я уже три года как была замужем и похоронила ребенка. Ну, не совсем похоронила. Под надгробным камнем в церковном дворе рядом с могилой бабушки Банни нет останков моего сына. К тому времени, как я смогла самостоятельно встать, врачи уже отправили его маленькое тельце в крематорий. Ничего не осталось. Ни пепла, ничего. Он был такой крошечный, что просто испарился. Все это я пережила, когда была младше, чем ты сейчас.

Да и папа был не намного старше. Ведь это был и его сын. Его ребенок превратился в дым.

Но меня не выгнали из дома. Я не могу этого забыть, что бы ни происходило между нами сейчас. Твой папа женился на мне, потому что я ждала ребенка, но даже когда я не смогла родить ему живого сына, он позволил мне остаться под его крышей и быть частью семьи. И точка. Это факт, и его не изменить. Как бы я ни злилась, как бы мне ни было больно, какая бы каша ни была в голове, я не могу забыть его великодушия.

– А как же я? – проговорила я, хотя было стыдно спрашивать.

– О чем ты, милая?

– Вы даже не спросите, чего хочу я?

– Это все ради тебя, детка. Мы семья. Это все ради того, чтобы сохранить семью. Разве не этого все хотят? – Она улыбнулась. – Судьба вот уже в третий раз пытается оставить меня сиротой. В первый раз я забеременела, и мама выгнала меня из дома. Но мисс Банни помогла. Потом твой новорожденный брат умер, но ты спасла мой брак. А это третий раз. Господь не хочет, чтобы мы жили поодиночке. Ты разве не видишь?

Я сложила руки на кухонном столе и в это гнездо опустила голову. Вдохнула свой запах. Жизнь превращалась в интеллектуальное шоу, в котором полно вопросов с подвохом и пари.

– Я уже не знаю, что я вижу, – ответила я.

– Тогда надо проявить доверие, – подытожила мама. – Доверие и веру.

Эпилог

Дана Ленн Ярборо

Моя дочь, Флора, вылитая я, и я об этом жалею. Не то чтобы мне не нравилась моя внешность, но хотелось бы, чтобы у нее было собственное лицо. Во многом мать не может решать, что передать дочери: дает просто то, что у нее есть.

Флоре четыре года. Она родилась в 1996 году, когда в Атланте проходила Олимпиада и в наш провинциальный городок весь мир приехал. Во время церемонии открытия я как раз рожала и слышала грохот салюта, когда мои кости раздвигались, чтобы пропустить в этот мир новую жизнь. Мама была рядом и повторяла мое имя. Отец Флоры тоже находился рядом, однако сейчас мы не вместе. Я ему не жена, хотя и другой у него нет, так что, пожалуй, это можно считать за прогресс. Флоре не досталась фамилия отца, но иногда он ее забирает по воскресеньям. И вроде любит дочь – по крайней мере, на людях.

Мы живем в таунхаусе на Каскейд-роуд, напротив парка имени Джона А. Уайта. Нельзя сказать, чтобы этот дом так уж отличался от таунхауса в «Континентал-Колони», но это мой дом. Я каждый месяц плачу ипотеку, и в нем хорошо, хотя нет крытой парковки. А еще мне приятно отводить дочку в тот же детский сад, где так много лет назад я впервые увидела Шорисс. Флора умна. Воспитатели ее любят.

Сейчас 2000 год. В старших классах мы с Рональдой были убеждены, что с началом нового тысячелетия наступит конец света. Отчасти из-за круглого числа «2000», отчасти из-за моей неспособности представить, что доживу до тридцати одного года, – но, как ни странно, дожила. Сейчас волосы у меня стали жидкие, я их стригу коротко, «под Цезаря», и гладко расчесываю. Уже появилась седина. Возраст меняет меня куда беспощаднее, чем маму, хотя она тратит на внешность намного больше усилий, чем я.

В среду перед Днем благодарения у Флоры в школе был короткий день. Я приехала даже раньше. Не хочу, чтобы она думала: «Где же мама?» Мы направлялись к машине, и тут я увидела синий «Линкольн», припаркованный рядом. Я покрепче сжала руку дочери и постаралась не обращать внимания на то, как заскребло в горле. Мы с мамой как-то шутили, что надо придумать медицинский термин для иррационального страха «Таун Каров».

Когда я подошла ближе к своей машине, водительская дверь «Линкольна» открылась, и из него вышла Шорисс Уизерспун в форме мужского покроя. Прошло двенадцать лет, но сестру я узнаю где угодно. Она точь-в-точь как мать, от пухлой фигуры до дурацкой копны накладных волос.

– Привет, Дана.

Наверное, надо было спросить, что она здесь делает, но я всегда знала, что когда-нибудь увижу ее снова.

– Привет, Шорисс, – отозвалась я. – Что-то случилось?

Та пожала плечами:

– Просто хотела тебя увидеть. Недавно проезжала мимо и заметила твою дочь возле школы. Она твоя копия.

Флоре нравилось, когда о ней говорят, поэтому она улыбнулась.

– Как ее зовут? – поинтересовалась Шорисс.

– Флора, – тоненько ответила дочь.

На маленькой парковке было полно родителей и маленьких детей. Все ребята держали в руках вырезанные из картона ладошки, раскрашенные, как индейки. Я помахала знакомым мамам, надеясь, что выгляжу нормальной, уравновешенной и счастливой. Потом прислонилась к боку машины.

– Ну так что? Кто-то умирает?

Я задала вопрос с деланым легкомыслием, но мне было действительно важно знать. Даже столько лет спустя мама каждое воскресенье просматривала страницу с некрологами. Если бы Джеймс Уизерспун умер, она пришла бы на похороны, одетая в черное, как вдова.

– Никто не умирает, – ответила Шорисс. – Я просто увидела твою дочь и захотела поздороваться, узнать, как вы.

– У меня все нормально, – ответила я. – А ты как?

Она вздохнула и тоже оперлась о машину рядом. За разговором мы смотрели на проезжающие по Каскейд-роуд машины.

– В порядке.

– Как родители? – осведомилась я.

– Все так же вместе, – ответила Шорисс.

– Я так и думала.

Она перенесла вес на другую ногу и сделала очень глубокий вдох:

– Вы видитесь?

Я чуть не рассмеялась сестре в лицо, которая даже столько лет спустя не может поверить, что победили они с матерью.

Я не видела отца с того дня, как двенадцать лет назад они с Лаверн повторно принесли друг другу брачные клятвы на большой вечеринке в «Хилтоне». Я пошла туда, не сказав маме, и большую часть времени каталась в стеклянном лифте на двадцать третий этаж и обратно. Я смотрела на огни города и думала, есть ли у Джеймса еще дети вроде меня. На суаре я пошла не чтобы поговорить с ним или испортить праздник, лишь надеялась увидеться с Шорисс. Хотела спросить ее, может, у нас получится быть сестрами. Ведь мы не виноваты в том, что сделали друг другу родители.

Они называли это «второй свадебной церемонией», которая проходила в зале «Магнолия» – там же, где Рут Николь Элизабет праздновала шестнадцатилетие. Когда лифт остановился на двадцать третьем этаже, мне не хватило смелости выйти. В зале, за закрытыми дверями, украшенными материей для флагов, церемония шла полным ходом. Я представила, как Шорисс вышагивает по проходу между рядами гостей, сжимая букетик калл, а миссис Грант молча аплодирует ручками в атласных перчатках. Позади сестры идут Роли и Лаверн в платье цвета миндальных сердцевинок. Я вообразила, как Роли наклоняется, целует Лаверн в щеку, а потом передает ее Джеймсу.

Мама не вставала с постели, и мне не хотелось надолго оставлять ее, но я позволила себе побыть там еще час, поэтому спустилась на подземную парковку и ходила по рядам, пока не нашла «Линкольн». Я села на капот, а двигатель подо мной тикал, как терпеливая бомба.

Отец подошел к машине в пятнадцать минут девятого. Ему необходимо было покурить. Может, я не была его «законной» дочерью, но достаточно хорошо его знала, чтобы предвидеть желания.

Я заговорила:

– Привет, Джеймс.

Он ответил:

– Ты не должна здесь быть.

Я кивнула:

– Знаю.

– Так зачем ты здесь?

Я сказала правду: что и сама толком не понимаю. Наверное, хотела, чтобы он меня обнял и сказал, что я все равно его дочь и что кровь – не вода. Да, он мог бросить мою мать, но разве мог бросить меня? Мама может найти другого мужчину, но ведь я никем не смогу заменить отца.

– Ты разве не любишь меня? – спросила я.

– Тут дело не в любви, – ответил он. – А теперь иди домой. Я с-с-сделал свой выбор, как и ты свой, когда начала тревожить Ш-шорисс. Ты чуть не разрушила всю мою жизнь.

– А ты надеялся, что такое можно скрыть? – спросила я. Неужели он думал, что меня всю жизнь можно прятать, как замызганную фотографию? – Я твоя дочь.

– И теперь все это знают, – отозвался Джеймс. – Ты этого хотела и получила.

Даже теперь я морщусь, вспоминая этот момент. Я бросилась на него с кулаками, бросилась на отца и стала драться, как девчонка, беспорядочно размахивая руками и визжа. Мой голос отскакивал от бетонных стен, но никто не примчался нас разнимать. Никто не помог даже тогда, когда Джеймс оттолкнул меня с такой силой, словно я взрослый мужик. Я не упала. Я не сломалась. И я горжусь этим мгновением, когда сохранила достоинство.

– Вы вынудили меня так поступить, – сказал он. – Вы с Гвен превратили меня в животное.

…

– Нет, – ответила я сестре. – Я его не видела.

– Ты же не станешь мне лгать? – уточнила она.

– Лгут только тем, кого любят, – проговорила я.

Шорисс уехала, а мы с Флорой пошли к машине. Эта встреча меня потрясла, но я скрыла состояние от дочери. Она перечислила слова на «-очка», потом спела песенку на французском. Я вцепилась в руль покрепче, чтобы руки не дрожали. Я раз за разом мысленно повторяла имя дочери, чтобы душа не раскололась на мелкие кусочки. Наконец припарковалась возле большой церкви, пошла к заднему сиденью и отстегнула ремни безопасности на кресле Флоры. Встала перед ней на колени и крепко обняла, как делала моя мать, – хотя обещала себе никогда не стискивать так собственного ребенка. Я клялась себе, что никогда не стану отчаявшейся матерью и всегда буду уважать границу между мной и Флорой. Но я сильно прижала ее к себе и спросила не один раз: «Ты любишь маму? Ты любишь меня, детка?»

Через несколько минут все прошло. Я посадила дочку обратно в детское кресло и поехала к дому.

Говорят: «То, что нас не убивает, делает нас сильнее». Но это неправда. То, что нас не убивает, просто нас не убивает. Вот и все, на что можно рассчитывать. Иногда остается только надеяться, что этого будет достаточно.

Благодарности

В первую очередь спасибо «Команде Т»: людям, которые прочитали историю до того, как она стала книгой, в тот период, когда я все еще боялась ее: Саре Шульман, Нишелль Трэмбл, Эллисон Кларк, Джой Кастро, Рене Симмз, Брин Ченселор, Алесиа Паркер и Вирджинии Фаулер. Спасибо сестре, Максин Кеннеди, которую я люблю всем сердцем.

Фонд работников искусства США и семья Коллинз: вы пришли в тот момент, когда я почти готова была сдаться. Семья Дженни МакКин Мур и университет Джорджа Вашингтона дали мне возможность в течение года посвятить себя писательству и работать с лучшими авторами столицы США. Университет Рутгерса в Ньюарке, Поселение Макдауэлла для художников, корпорация «Йаддо» (сообщество для художников), центр «Блу Маунтин» для людей творческих профессий и активистов и Центр искусств штата Вирджиния щедро предоставили свою поддержку. Спасибо Дайанн Мари Пиндерхьюз, которая взяла меня под крыло на финальном этапе.

Спасибо лучшим друзьям. Ригоберто, Наташа, Кианна Сакена, Джафари, Нишелль, Джири, Лорен, Джаси, Элис, Джим, Иви, Энн, Дебора, Джейн Энн, Козби, Долен, Аиша и дядя Рики – вы удержали меня, когда я могла улететь навсегда. Доктор Джун МакДоналд Олдридж научила, как сделать роман роскошным, а Перл Клидж показала, как сохранить правдоподобие.

Я бесконечно восхищаюсь своей феей-крестной, Джуди Блум, и сердечно ее благодарю. Мои литературные агенты, Джейн Дистел и Мириам Гоудрич, – вы лучшие профессионалы в издательском деле. Благодарю издательство «Алгонкин Букс» – мы с вами строили друг другу глазки лет десять. Спасибо Элизабет Шарлатт – благодаря вам все получилось. Спасибо редактору, Андре Миллер, которая любит эту историю не меньше, чем я. На каждой странице вы видите результат ее деликатной внимательности.

Серебряный воробей

Интервью с Тайари Джонс. Вопросы для обсуждения

Интервью с Тайари Джонс

Что вдохновило вас написать роман «Серебряный воробей»?

Меня всегда интересовала тема «сводных» сестер. У меня есть две сестры, и отец у нас один, но матери у всех разные. Они родились до того, как папа познакомился с моей мамой, выросли в другом штате, их жизни никак не пересекались ни между собой, ни с моей. В детстве, окруженная только братьями, я фантазировала об этих старших сестрах, которые жили так далеко: представляла, как они любили бы меня, наряжали, слушали и так далее.

Детские фантазии вдохновили на создание романа совершенно случайно. Как-то раз, сидя в баре, мы с подругами обсуждали один из случаев, о которых можно услышать довольно часто: мужчина умирает, а потом является вторая скорбящая вдова с выводком разновозрастных детей. Одна из подруг, попивавшая «Маргариту», посмотрела мне в глаза и сказала: «Вы знаете, одна из жен должна была ему помогать. Когда две живут в одном городе, тайну можно сохранить только в том случае, если одна готова молчать». Я едва не выбежала из бара, чтобы скорее вернуться домой и начать писать. Первая фраза – «Мой отец, Джеймс Уизерспун, – двоеженец», – появилась в голове так ясно, будто кто-то шепнул ее на ухо.

Почему, используя выражение «сводная сестра», вы берете слово «сводная» в кавычки?

На встрече с читателями я читала отрывок романа. Потом, отвечая на вопрос из зала, я упомянула о своих «сводных» сестрах. Мой племянник, который присутствовал среди слушателей, сказал: «Тетя, не говори “сводные”. Это ужасное слово. Мы не сводные люди».

Я всегда использовала это выражение как термин. Применяла его машинально и не думала, что оно может кого-то обидеть. Но ему больно было слышать, что я так называю его мать. Так что теперь использую его осторожно, если вообще использую. Может, надо говорить «моя сестра, с которой у нас общий отец». Длинновато, но лучше буду произносить громоздкий оборот, лишь бы не обидеть его еще раз.

Почему вы рассказываете эту историю с точки зрения двух дочерей, Даны и Шорисс? Может, писать от лица одной было бы проще, чем от лица другой?

Эта история казалась мне неполной, пока я не показала точки зрения обеих девушек и их матерей. Я начала книгу с рассказа от лица Даны, но ее представления о ситуации ограниченны. Мне нужен был голос другой стороны. Я рада, что рассказала историю и от лица Шорисс, потому что, когда начала писать ее, полюбила героиню так же сильно, как Дану.

Писать от имени каждой было и одинаково просто, и одинаково сложно. Думаю, это потому, что я всей душой отождествляю себя с каждой. У меня близкие отношения с папой, как у Шорисс. Я с таким удовольствием писала сцены, где она взаимодействует с отцом. Для этого обратилась к своему внутреннему ребенку и думала о том, какой была моя жизнь до того, как я стала видеть в своих родителях людей многослойных, со своими сложностями. Для девочки так важно внимание отца, который дает почувствовать, что она особенная, как этого не может сделать никто другой.

В то же время я дочь в семье, где очень ценят сыновей. У меня было счастливое детство: мама и папа, два брата, забота и любовь со всех сторон. И все же я жила в положении, в котором оказываются многие девочки: меня любили, но ценили не так сильно, как братьев. В «Серебряном воробье» я описала комнату из моего детства. Дана и Рональда спускаются в подвал, и там все обставлено так, чтобы показать, как сильно папа Рональды «гордится тем, что он черный». Этот интерьер прямиком из дома моих родителей. Фотография брата висела на стене между портретами правозащитников Малкольма Икса и У. Э. Б. Дюбуа. На него явно возлагали большие надежды! Так что я понимала Дану в ее пограничной роли в семье.

Какую роль в романе играют положение в обществе и социальные привилегии?

Меня всегда интересовала тема классового общества. Я думаю, в «Серебряном воробье» этот вопрос усложнился. У Даны есть много буржуазных претензий, но они с матерью не настолько финансово обеспечены, как Шорисс и ее мама. Во многом принадлежность к какому-то классу – это всего лишь внешние проявления. Дана и ее мать надеются подняться в обществе и делают все, что в их силах, чтобы перейти на новый уровень, но, конечно, нехватка денег ограничивает возможности. Шорисс обеспечена куда лучше, но она этого не осознает, и думаю, так часто бывает. Обычно дети не размышляют, насколько им повезло, что отец их официально признал. Шорисс думает, что она самая обычная девушка. И даже не представляет, что ее благополучие возможно благодаря лишениям другого человека. Моральное испытание она проходит в тот момент, когда узнает правду.

Вы исследуете вопрос ярлыков и говорите, что, называя кого-то «женой», нельзя в полной мере выразить «всю сложность ее положения» и что «важно то, как и что ты называешь». Почему официальный статус и твердые границы, которые приходят с ним, так важны?

Вообще-то мне кажется, что «Серебряный воробей» заставляет задуматься, имеют ли статусы такое уж большое значение. Естественно, официальный статус дает людям возможность занять положение в обществе. Лаверн – «жена», поэтому общество на ее стороне. Но я чувствую, что и Гвен «жена». И что бы Джеймс ни говорил, Дана его «дочь». Когда я начала писать книгу, я не понимала, как глубоки эти семейные отношения, вне зависимости от того, как мы решим их называть.

Как появилось название «Серебряный воробей»?

На самом деле оно пришло в последний момент. Этот роман сменил с полдюжины названий, прежде чем я остановилась на «Серебряном воробье». Здесь идет отсылка к классической духовной песне His Eye Is on the Sparrow. В детстве меня утешала мысль, что Бог заботится обо всех и обо всем, даже о крошечном воробье (это особенно важно, потому что я росла в Атланте и времена тогда были лихие). Персонажи упоминают об этой песне, и мне пришло в голову, что, хотя Шорисс видит в Дане свою «серебряную девушку», тем не менее во многом Дана в этой истории – всего лишь крошечный воробей. У нее, конечно, есть недостатки и иногда она ведет себя импульсивно, но при этом она одна из «сих братьев Моих меньших».

От лица этих девушек вы рассказали истории родителей, описали события, которые произошли до рождения героинь. Почему вы выбрали этот необычный метод?

Опять же у меня нет конкретной причины. Мне это показалось вполне естественным. Думаю, мы все рассказываем истории о том, чего не могли видеть своими глазами. Когда они передаются из поколения в поколение, мы чувствуем, что имеем право рассказать их. Мы берем то, что передали нам, и позволяем воображению воссоздать детали. Я часто шучу, что мы впервые сталкиваемся с пропагандой, когда нам рассказывают историю ухаживания родителей. Я вот, например, могу поведать сказку о том, как мои познакомились на собрании Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения в 1962 г., будто присутствовала при этом, пряталась в маминой сумке формата А4.

Как и в двух предыдущих книгах, место действия «Серебряного воробья» – Атланта в 1980-е гг. Почему вы выбрали Атланту и какую роль играет пейзаж в построении повествования?

Иногда я спрашиваю себя, может, мое воображение просто живет в Атланте? Когда ко мне приходит история, все герои бродят по той же округе, где я выросла. Атланта – это такой дар для моей работы. «Новый», урбанистический Юг постоянно меняется, но наше прошлое всегда с нами. Именно поэтому литература Юга Америки такая богатая, специфическая и в то же время общечеловеческая.

Что бы вы хотели, чтобы читатель вынес из «Серебряного воробья»?

Я надеюсь, после прочтения книги люди будут более терпимы к тем, кто оказался в запутанном и неприятном положении. Когда я начала писать роман, у меня не было настоящего сочувствия к Гвен, и я полностью сопереживала Лаверн. Но к концу работы над книгой я отчасти поняла, как люди попадают в ловушку и пытаются выжать максимум из невыгодной ситуации. Обе женщины любят своих дочерей с безграничной преданностью. Как сказала бы Дана, «такое поневоле будешь уважать».

Вы проводили встречи с читателями во множестве книжных клубов и магазинов. Что больше всего вас удивило в реакции читателей на роман? Какие вопросы вам задают чаще всего?

Трудно сказать, потому что разные читатели задают разные вопросы. Меня удивило то, что обсуждение часто начиналось с того, что они говорили, какая из девушек им больше понравилась. Некоторые даже разделились на Команду Даны и Команду Шорисс. Но к концу обсуждения мне казалось, все понимали, что в этой истории нет победителей и проигравших в полном смысле слова. В конце концов, мы оставались открытыми для всех героев, даже для Джеймса, который причинил остальным столько боли.

Хотя на каждой новой встрече аудитория разная, некоторые вопросы повторяются раз за разом. Большинство читателей хотят узнать, много ли в этой истории автобиографических фактов. Когда пишешь мемуары, тебя зачастую стараются поймать на лжи, а когда пишешь роман, люди хотят поймать тебя на правде. На этот вопрос сложно ответить. Какая-то часть истории взята из моей жизни, но вся она полностью взята из сердца. Я пережила все до единой эмоции, которые описала на этих страницах.

Во время рекламного тура в поддержку книги к вам подходило много читателей, которые называли себя «серебряными воробьями». Вы ожидали чего-то подобного? К вам подходили только женщины или вы встречали и мужчин – «серебряных воробьев»?

Впервые этот термин применил читатель-мужчина. Он отправил мне письмо, в котором говорилось: «Пожалуй, я и сам – Серебряный воробей. Просто прежде не мог подобрать правильное название». Тайные дети встречаются куда чаще, чем принято думать. Когда я выступала на радио Эн-пи-ар, то была поражена, сколько слушателей со всей страны позвонили, чтобы рассказать историю, подобную «Серебряному воробью». Я написала роман, потому что прорабатывала чувства к моей семье, но, как часто бывает с книгами, оказалось, что это не только моя история. Она принадлежит всем.

Вопросы для обсуждения

1. Как говорит Дана, двоеженство «встречается на каждом шагу, и это удел не только сектантов, коммивояжеров или красивых социопатов, которым доверились отчаявшиеся женщины». Вы лично сталкивались с ситуацией тайного брака и тайных детей? Как все открылось и каким образом разрешилось?

2. В случае, описанном в романе «Серебряный воробей», как вы считаете, что причинило больше вреда: сам факт двоеженства или обман? Если бы Джеймс был честен, смог бы он ввести Дану в свою жизнь достойным образом? Когда открылась правда, появилось ли у Лаверн моральное обязательство стать мачехой для Даны?

3. Когда мы говорим о разводе, то имеем в виду, что родители получают право опеки над детьми. Но дети тоже могут получать право опеки над родителями. В «Серебряном воробье» Шорисс получила право опеки над отцом, Джеймсом. Смог бы он стать одинаково заботливым отцом для двух дочерей при том, что они не живут под одной крышей? Или одна неизбежно стала бы любимицей?

4. Когда Гвен узнает, что у Джеймса и Лаверн будет ребенок, она молится, чтобы у них родилась здоровая дочь. Сложилась бы эта ситуация иначе, если бы вместо Шорисс или вместо Даны родился мальчик?

5. Тайари Джонс перестала употреблять термин «сводная сестра» в отношении своих, когда ее племянник обиделся, услышав это словосочетание. «Мы не сводные», – сказал он. Как вы думаете, должны ли отношения братьев и сестер зависеть от того, один у них родитель общий или оба? Остаются ли у них при этом такие же семейные обязательства?

6. В «Серебряном воробье» брак и дети тесно связаны. Лаверн выходит замуж за Джеймса в четырнадцать лет, потому что забеременела. Десять лет спустя Гвен выходит замуж за Джеймса тоже из-за беременности. Основан ли такой вид брака на любви или на чувстве долга? Правы ли были матери Джеймса и Лаверн, когда заставили подростков пожениться? Было ли со стороны Джеймса в какой-то мере благородно то, что он женился на Гвен?

7. Тайари Джонс часто пишет о том, как обычные люди взаимодействуют с историческими событиями, например описывает чувства Гвен в связи со смертью Мартина Лютера Кинга-мл. Случалось ли вам взаимодействовать с историей и как? Как это повлияло на вашу судьбу?

8. Немалая часть событий разворачивается в салоне красоты Лаверн «Розовая лиса». Как в этой истории представлены темы волос и красоты? Как думаете, ваши волосы повлияли на вашу жизнь? И если да, то было ли это влияние положительным или отрицательным?

9. «Серебряный воробей» начинается с утверждения Даны: «Мой отец, Джеймс Уизерспун, – двоеженец», а потом она рассказывает первую половину истории. Что вы почувствовали, когда началось повествование от лица Шорисс? Возможно, вы ощущали больше симпатии по отношению только к одной из сестер? Как думаете, изменилось бы ваше отношение, если бы вы сначала услышали историю Шорисс?

10. К концу романа Гвен рассказывает Лаверн правду. Имела ли она на это право? Как думаете, почему она выбрала для разоблачения общественное место – салон красоты Лаверн?

11. Говоря об этой книге, Тайари Джонс часто шутит: «Каждому двоеженцу нужен напарник». Она, конечно, имеет в виду Роли, лучшего друга Джеймса. Как думаете, почему Роли так предан Джеймсу и не только хранит тайну, но и улаживает множество ситуаций ради благополучия обеих семей?

12. Роли втайне влюблен в Гвен и даже предлагает ей выйти за него замуж. Когда вы впервые заметили, что он испытывает к ней более глубокие чувства, чем просто симпатию деверя к снохе? Как думаете, может, ей следовало выйти за него? Было ли правильно, что Гвен позволила Дане принимать решение?

13. Как вы думаете, кто отправил Лаверн загадочное письмо в конце романа?

14. Некоторые читатели говорят, что Джеймс в обществе законной семьи и Джеймс в кругу тайной семьи – словно два разных человека. С одной стороны, он любящий отец Шорисс и окружает ее безграничной любовью. А в случае Даны – он присутствует в жизни девушки, но его любовь всегда подвергается угрозе и должна храниться в тайне. Как мы можем судить о таком человеке? По лучшим поступкам или по худшим? Или ответ где-то посередине? Джеймс – хороший отец? Он хороший человек?

15. Кому больше повезло в этой книге: Дане или Шорисс? Жизнь Шорисс была более счастливой, но они с матерью жили во лжи. Дана была ущемлена и обижена, но знала правду. Что лучше: когда ты окружен заботой и обманом, но при этом счастлив или когда ты знаешь правду и живешь с травмой? Почему?

16. В конце книги Дана говорит: «Лгут только тем, кого любят». Так ли это? Джеймс лжет Лаверн и Шорисс, потому что слишком сильно их любит, чтобы сказать правду? Дана скрывает свое родство из любви к Шорисс?

Тайари Джонс писала материалы для периодических изданий «МакСуинис», «Нью-Йорк Таймс» и «Беливер». Помимо «Серебряного воробья» она еще написала «Брак по-американски», «Покидая Атланту» и «Неизвестное» (за который ей присудили премию Лилиан Смит). Джонс имеет дипломы колледжа Спелмана, университета штата Аризона и университета Айовы. Она работает на факультете изящных искусств в Ратгерском университете (г. Ньюарк) и ведет блог о литературном творчестве на сайте www.tayarijones.com.

Примечания

1

«Братец Яков» – французская народная песня XVIII века.

2

Дороти Дэндридж – американская актриса и певица, ставшая первой афроамериканкой, номинированной на «Оскар» за лучшую женскую роль (прим. ред.).

3

Лина Мэри Калхун Хорн – американская певица, танцовщица и актриса (прим. ред.).

4

Роза Луиза Паркс – американская общественная деятельница, политическая активистка и одна из основательниц движения за права чернокожих граждан США.

5

Элла Джозефина Бейкер – американский общественный деятель и активистка движения за права чернокожих граждан США.

6

Роза Луиза Паркс (1913–2005 гг.) – стала известна в 1955 г.: во время автобусной поездки она отказалась по требованию водителя уступить свое место белому пассажиру в секции автобуса для цветных. Женщину арестовали, что привело к бойкоту автобусных линий г. Монтгомери. Возглавлял бойкот Мартин Лютер Кинг, который впоследствии стал лидером движения за гражданские права чернокожих (прим. пер.).

7

Джуди Блум – американская писательница, известна своими книгами для детей и подростков. Одна из первых авторов подростковой литературы, затрагивающих в своих романах табуированные темы: от мастурбации и менструации до подросткового секса, контрацепции (прим. ред.).

8

Кэрол Бернетт – американская актриса, комедиантка и певица, наиболее известна благодаря «Шоу Кэрол Бернетт» (прим. ред.).

9

Эл Грин – американский исполнитель в стиле ритм-энд-блюз (прим. ред.).

10

Смоки Робинсон – американский продюсер и автор-исполнитель (прим. ред.).

11

Малкольм Икс – афроамериканский исламский духовный лидер и борец за права чернокожих (прим. ред.).

12

Уильям Эдуард Бёркхардт Дюбуа – афроамериканский общественный деятель, панафриканист, социолог, историк и писатель (прим. ред.).

13

Джейн Кеннеди – актриса, модель, телеведущая, продюсер, писательница, общественный деятель, филантроп, обладательница титулов конкурсов красоты.

14

Фрэнсис Нвиа Кофи Кваме Нкрума – ганский философ, социолог и политолог, первый премьер-министр и первый президент независимой Ганы (прим. ред.).

15

Ричард Франклин Леннокс Томас Прайор – американский комик, актер и сценарист. Прославился бескомпромиссным подходом к проблеме расизма и других социальных трудностей, а также большим количеством пошлостей и ненормативной лексики в выступлениях (прим. ред.).

16

Бобби Колдуэлл – американский барабанщик, продюсер, автор песен, аранжировщик и один из основателей групп Captain Beyond и Armageddon (прим. ред.).

17

Кунта Кинте – персонаж романа американского автора Алекса Хейли «Корни: сага об американской семье» (прим. ред.).

18

«Слава» – музыкальная драма 1980 года режиссера Алана Паркера (прим. ред.).

19

Анита Бейкер – американская соул- и джазовая певица, автор-исполнитель (прим. ред.).

20

«Династия» – американская мыльная опера. В центре сюжета – состоятельная семья из Денвера (штат Колорадо), которая занималась нефтяным бизнесом (прим. ред.).

21

Уильям Генри Косби-младший – американский актер, режиссер, продюсер, сценарист, музыкант и политический активист; ветеран стэндап-комедии (прим. ред.).

22

Ширли Темпл (Шерли Темпл) – американская актриса и политик (прим. ред.).

23

Уильям Десембер «Билли Ди» Уильямс-младший – американский актер, художник, певец и писатель (прим. ред.).

24

Суаре – устаревшее слово, обозначающее званый вечер (прим. ред.).

25

Визитка – принадлежность мужского костюма, род сюртука, но, в отличие от него, тут полы расходятся спереди, образуя конусообразный вырез. Визитка застегивается на одну пуговицу, сзади на уровне пояса пришиты еще две (прим. ред.).

26

Атланта – столица штата Джорджия (прим. ред.).

27

Мартас-Винъярд – остров в 6 км от мыса Кейп-Код на юго-востоке штата Массачусетс. Место «обитания» голливудских знаменитостей и политиков (прим. ред.).

28

В англоязычных странах существует свадебный обычай: у невесты при себе должно быть что-то старое (чтобы защитить будущего ребенка), что-то новое, что-то позаимствованное у другой счастливой невесты (на удачу в семье), что-то синее (синий – символ верности), а кроме того, она должна положить в туфлю монетку в шесть центов (либо как символ благополучия, либо для защиты от ухажеров, которым было отказано) (прим. пер.).

Content

Тайари Джонс
Серебряный воробей. Лгут тем, кого любят

Отзывы о романе «Серебряный воробей»

Часть I Дана ленн ярборо

1 Секрет

2 Такая подкрадывающаяся любовь

3 Заметки о раннем развитии

4 Широкий жест

5 Сны о сердце

6 Задумайся

7 Если осмелишься

8 Фиговый листок

9 «Я всегда держалась правды»

10 Дядя Роли

11 Призовой снимок

Часть II Банни Шорисс Уизерспун

12 Странное начало

13 Абсолютно безобидно

14 Серебряная девушка

15 Девчонки – такие сплетницы

16 Остальное, как говорится, это история

17 Полуторная ставка

18 Любовь и счастье

19 На уровень выше

20 Большое событие

21 Мужчины замерли

22 Ссадина

23 Тара

24 Самая нищая крыса

25 Викторина

26 Свадебная песнь

Эпилог Дана Ленн Ярборо

Благодарности

Серебряный воробей Интервью с Тайари Джонс. Вопросы для обсуждения

Интервью с Тайари Джонс

Вопросы для обсуждения

Примечания