Владимир Кравченко

КНИГА РЕКИ.

В одиночку под парусом

(Журнальный вариант)

Есть, наверное, определенная знаковость в том, что это путешествие было осуществлено в последнее лето уходящего столетия. Но так совпало, автор-путешественник не стремился к какому-то пафосному обобщению или подведению итогов, решение вызревало подспудно и явилось результатом благоприятного стечения обстоятельств.

Начиналось, как у многих, — с молодежных байдарочных походов, сменившихся увлечением одиночным яхтингом, марафонскими заплывами на маломерных каркасно-сборных судах, удобных в транспортировке и гарантирующих амфибийность твоего существования, т.е. свободу передвижения не только по воде, но и по суше.

Идея казалась привлекательной: стартовав в мае-месяце с берега валдайского озера Стерж, куда впадает ручей, берущий начало из знаменитого родника у деревни Волговерховье, проплыть на байдарке всю Волгу. Отправившись в плавание и слившись с волжским потоком, я равнялся на одну из ее капель, выбившуюся из родника, вместе с нею я прошел этот путь. Я и был этой каплей — одной из них.

За время плавания посетил десятки городов и поселков, сделал свыше тысячи фотографий, познакомился со многими интересными людьми. Впечатления от увиденного складывались в калейдоскопическую картину рубежа 90-х — «нулевых». Это было мое открытие родины. Еще одно — а сколько таких открытий мы проживаем?..

...Я спал укрываясь парусом, обедал на парусе, постелив его у палатки на речном песочке, потом натягивал парус на шкаторины и, наполнив его ветром, отправлялся под ним в плавание. Этот розово-белый кусок лавсановой ткани оказался накрепко связан со мной и моим образом жизни. По вечерам в палатке я подносил к лицу угол скомканного грота и, смахивая следы дневной усталости, вдыхал запах зюйда, речной волны, солнечного настоя из дубовых, сосновых, березовых хлоропластов. Он пахнул дымком вечерних костров, рыбацкой зорькой, речным мужским одиночеством. Он пахнул Волгой.

Волговерховье

Машина подошла к берегу озера и остановилась. Сначала я принял с высокой подножки «КамАЗа» шагнувшую в пустоту дочь с рюкзаком, а потом из рук валдайских мужиков, так же благодарно и бережно, свою разъятую лодку, ощущая под пальцами ее дюралевые ребра и позвонки. Машина ушла, оставляя в песке глубокие следы от протекторов, и мы остались одни на пустынном берегу. Только мы с дочерью и гора нашего снаряжения — все шесть мешков, до отказа забитых походным имуществом. Скоро мы сольемся с этим ворохом вещей в одно целое.

Двенадцатый час дня. Истекающее истомой солнце, ясное голубое небо. Сияющая гладь озера. Рядом деревня — серые избы с озерным проблеском окон, березки у палисадов, черные баньки и сараи, скамейки и завалинки, на которых по вечерам чинно сидят бабы и малые ребятишки просветленными лицами к озеру, к угасающему божьему свету вечерней зари. На холме остов запущенной церкви и колоколенка с отбитыми куполами. Слева клубы низкорослого сорного леса, где-то в его глубине легендарный ручей впадает в озеро Стерж — первое в цепочке верхневолжских озер (Стерж — Вселуг — Пено — Волго), из которых вытекает Волга.

Я разулся и вошел в воду по щиколотку.

В теплой воде, пробитой солнцем, копошилась насекомая живность, водомерки, плавунцы. Стайка крохотных мальков уважительно оплывала стороной большой палец ноги. Я рассматривал исчирканное следами улиток речное дно и старался запомнить эту минуту. Впереди меня ждала полная неизвестность.

Собрать лодку — как выстроить дом. Я вытряхиваю содержимое мешков на мелкую прибрежную травку и собираю дюралевый скелет лодки из кильсонов, стрингеров и шпангоутов. Потом осторожно натягиваю на него прорезиненную оболочку — сажаю скелет в «калошу». Наращиваю фальшборт и закрепляю на нем мачту с поперечной балкой и боковыми поплавками-противовесами, которые не дадут нам опрокинуться при боковом ветре. Навешиваю так называемый латинский косой грот, позволяющий ходить под 45 градусов к ветру. Собираю весла. Все.

Солнце проходит добрый сегмент небесного поля, когда я наконец, раздетый до плавок, вытираю пот со лба и осматриваю готовый шип. Маша к этому времени тоже кое-что построила — замок из речного песка. Я похвалил получившийся замок — с башнями, крепостным рвом и дощечкой-мостиком через него, а дочь — мою лодку.

Мне нравится наблюдать за дочерью, иные ее слова и жесты вызывают волнение, так они трогательны и забавны. Так глубоко проникают в тебя, глубже даже, чем стрелы амура. Странно, что эта лодка уже была, когда ее еще не было. Раньше у меня была лодка — теперь есть дочка. Лодка появилась в моей жизни на три года раньше, чем дочка. Мне кажется, они прекрасно подходят друг другу. Взаимно дополняют одна другую. Живая лукавая девочка тринадцати лет весит столько же, сколько и брезентовый «карандаш», набитый под завязку парусами, шкаторинами, стрингерами, частями мачты и весел.

Знаменитая часовня у сельца Волговерховье над родником, считающимся колыбелью великой реки, была закрыта то ли по случаю выходного дня, то ли на переучет. Ключ от замка находился у сельского магазинщика. Магазинщик — это тот, кто ведает магазином, продает сельчанам хлеб, крупу, галоши, гвозди, олифу, выручая положенный барыш. Он же владеет ключом от часовни. Магазинщик был на покосе. Об этом мне рассказала вернувшаяся из села молодая семейная пара туристов-москвичей с новенькими обручальными кольцами на пальцах, проводящая свой медовый месяц в жизнерадостных блужданиях по Валдаю с рюкзаком на спине.

Я потоптался у хлипкой двери, которую можно было вышибить движением плеча. Втроем мы тщательно обследовали стены часовни в надежде отыскать какой-либо намек на укромное место, где мог быть спрятан ключ от Волги. Вот было бы славно, если б мы его нашли. На каком-нибудь кривом гвоздике над дверным косяком, скрытом от поверхностного взгляда, но доступном взгляду непраздному и пытливому.

Так ничего и не найдя, я заглянул в одно из трех окон часовни, сквозь которое увидел тесное дощатое помещение с иконой Спаса на стене. В полу его был круг, обнесенный гнутыми никелированными трубами. В круге дымилось нечто таинственное, загадочное, трудноразличимое. Я знал, что где-то там, на метровой глубине, бьет из земли родничок, имя которому — Волга.

Метрах в десяти в зарослях осоки — уже ниже по течению — стоял деревянный мостик с жердяными перилами, не подозревающий о себе, что он и есть первый мост через новорожденную Волгу. С мостика виден бочажок с мутноватой коричневой водой, которую можно пить несмотря на цвет, происходящий от торфяных почв.

Отправился в обратный путь по дороге, пробитой сквозь глухой лес.

По обе ее стороны высокие, сильные, набравшие полную зрелость стволы елей, берез — как раз тот случай, когда за деревьями не видно остального леса. Рейсовые автобусы к истоку не ходят. Топай своими ножками, ать-два, восемь туда и восемь обратно, если такой охотник.

Дочь одиноко сидела у палатки на прибрежном камне, словно Русалочка. С вечера она отказалась составить мне компанию в походе к истоку и проспала все утро в палатке. Позавтракав кашей с чаем, собрались и погрузили в лодку все походное имущество. Я усадил дочку на носовое сиденье, оттолкнулся веслом от берега и, сделав несколько пробных гребков, положил весло. Лодка какое-то время двигалась по инерции, плавно замедляя свой ход. Крупные капли, падающие с лопасти весла в воду — одна капля вдогонку за другой, уже слегка сдвинутой на озерной глади, — наглядно отмечали наше поползновение вперед. Потом я опять берусь за весло и постепенно втягиваюсь в греблю, в монотонную работу по перелопачиванию волжской водички.

Остров Святой

К вечеру дошли до острова Зосимы и Савватия. Это имена старцев, основавших Соловецкий монастырь и канонизированных русской православной церковью. Пристав к берегу, мы углубились в лес в поисках древних развалин, отмеченных в нашем путеводителе.

В лесу на поляне увидели сначала большую брезентовую так называемую ротную палатку, увенчанную коричневым куполом из полиэтилена с крестом наверху. У берега импровизированный причал. Большая груда свежеотесанных бревен. Обеденный стол под навесом, уставленный кухонной утварью. Неподалеку еще одна палатка, откуда доносился монотонный голос молящегося человека.

Внезапно полог откинулся, и из палатки вышел парень во всем черном — черные брюки, черная рубашка «сафари» и грубые черные башмаки. Коротко стриженный, с короткой бородкой, скорее даже с общей небритостью лица. Взглянул на нас каким-то стеклянным, растерянным взглядом и вдруг приветливо улыбнулся. Зовут Никита. Живет на острове один, сторожит стройматериалы. Община верующих под водительством приходского священника занята восстановлением здесь старинной обители. Прежде на острове стоял Новосоловецкий монастырь, основанный в 1701 году по указу Петра I. Небольшая кучка кирпичной крошки — вот все, что осталось от взорванного в 30-е годы монастыря.

Никита провел нас по острову, показал недавно найденный колодец трехсотлетней давности с древним деревянным срубом. Когда они отрыли колодец и расчистили его, буквально на следующее утро он заполнился чистой и вкусной водой. Сохранился ледник, сложенный из громадных неподъемных валунов. Недавно с помощью туристов (в этом месте своего рассказа Никита загадочно улыбнулся) покрыли ледник крышей, навесили дверь — и получился сарай с погребом, в котором хранятся продукты и инструменты. Остров расположен посреди озера, поэтому к нему часто пристают туристы и рыбаки...

Вечером приплыл на моторной лодке Николай — бывший школьный учитель, москвич. Крепкий мужик под пятьдесят в полосатой тельняшке. Вместе с женой, тоже учительницей, уверовав в Бога, они оставили квартиру в Москве и уехали на Волгу спасать свои души. Живут на берегу в деревне Горки — снимают дом с усадьбой. Мы принесли свои супы и тушенку и вместе поужинали, закрепив совместной трапезой наше знакомство.

Никита рассказал удивительную историю своего обращения к Богу. После окончания тверского культпросветучилища он играл на гитаре и барабанах в рок-ансамбле под говорящим названием «Летальный исход» и сочинял для него песни «молодежно-агрессивного плана». Был обычным городским шалопаем. В мочках его ушей еще остались дырки от серег. Однажды Никита попал на просмотр нашумевшего фильма «Колокола ада», снятого христианской организацией и собравшего все ужасы современного арт-сатанизма в рок-музыке. Он был настолько потрясен увиденным, что полностью поменял свои взгляды, привычки, отказался от музыки и уехал из города. Пристал к мужскому монастырю в качестве послушника.

В Ниловой пустыни для молодых послушников установлен строжайший распорядок жизни, целью которого является проверка их на прочность, на чистоту и крепость намерений посвятить себя служению Богу. Многие не выдерживают и в первые же месяцы уходят из монастыря. Никита выдержал два года такой жизни, и не только выдержал, но и научился находить радость в суровой аскезе тела и духа. Здесь, на острове, он продолжает жить, как в монастыре, и не дает себе поблажки. Каждый день встает в 5.30 утра, живет по строгому распорядку, где много труда и молитвы. В скором будущем намеревается постричься в монахи. Или стать священником, получив приход.

Я не знал, как отнестись к рассказу об этом образцово-показательном преображении безбашенного барабанщика в набожного Робинзона, но, приглядевшись к Никите, поверил ему. Возможно, за его уходом в монастырь стояла какая-то личная драма, возможно, не обошлось без наркотиков, не стану утверждать того, чего не знаю. В общем, Никита нам нравился. Он сразу подружился с моей дочерью, как-то по-особому бережно, нежно брал ее за руку и без устали водил по острову, посвящая в его секреты. Остров немаленький — двенадцать га. Члены общины все не теряют надежды найти на нем мощи старцев, тайно перезахороненные монахами незадолго до разорения монастыря. Где-то здесь находится могила основателя монастыря — преподобного Ионы Новосоловецкого (старца Иоиля). Найти ее — вот задача.

На следующее утро мы увидели несущуюся по озеру лодку Николая, заполненную людьми. В носу ее стоял священник в рясе и, не отрываясь, смотрел на приближающийся остров. Он стоял как вкопанный, несмотря на волнение, ветер и летящие в лицо брызги, по-видимому, считая неприличествующим его сану садиться на скамью и малодушно защищаться от стихии плащом и капюшоном. В его позе чувствовалась такая непоколебимость, что мы сразу поняли: это и есть духовный владыка острова отец Валентин.

Из лодки на берег первым шагнул он — высокий, горбоносый, стремительный в движениях, с наперсным крестом на груди. Подал руку жене. За нею выбрались на берег трое сыновей-подростков. На нас, чужаков, остро взглянули черные глаза, негромкий, но веский голос монотонно интонировал обыкновенные слова, выражая внутреннюю убежденность в своем праве говорить и действовать так, а не иначе. Это очень важно — какой у человека голос, какой тембр, высота тона, по голосу можно, даже не видя человека, узнать о нем многое.

Отец Валентин с ходу углядел на берегу непорядок и мягко пожурил Никиту, намалевавшего на пологе своей монашеской палатки большой черный крест, за совершённую оплошность: косая нижняя перекладина на нем оказалась наклонена не в ту сторону.

В палаточном храме было по-домашнему уютно, тепло. На крылечке в ящиках цветут бархатки. Отец Валентин служил всенощную. На клиросе пела его жена Наталья, ей подпевали трое сыновей. На службе были мы с дочерью, Никита, Николай. И больше никого.

После окончания службы сели под навесом пить чай с медом и пчелиными сотами. Мед у общины свой, в одной из окрестных деревень есть пасека на сорок ульев. Еще две подаренные коровы, свинья. Но все это разбросано по разным местам, потому что на острове хозяйствовать запрещают власти Пеновского района.

Попадья Наталья закончила МГУ, естественно, филфак по отделению русской литературы. Посещала семинар В. Турбина. В ее теперешних оценках чувствовалось влияние мужа-священнослужителя, они вполне укладывались в рамки так характерной для воцерковленных неофитов-филологов критической переоценки русской литературы с православных позиций. С ее точки зрения, Толстой — бунтарь против церкви и семейный деспот. Пушкин — француз, до кончиков ногтей вестернизированный человек, который был современником другого своего великого соотечественника — Серафима Саровского, но не написал о нем ни строчки, а перед смертью причастился лишь по настоянию друзей...

Отец Валентин сан принял недавно. По образованию инженер-строитель, в Москве работал в НИИ. После командировки в зону Чернобыльской АЭС тяжело болел, это и привело его в храм, потому что он «понял хрупкость и уязвимость человеческой жизни». Он умный, находчивый человек с тонко развитым чувством юмора — подсевших к нашему столу туристов-байдарочников, которых привел с собою Никита попить чаю, он быстро и ловко запряг в работу. Группа парней из Твери, возглавляемая хриплоголосым мускулистым малым, играющим под Высоцкого, охотно выслушала его наставления и радостно отправилась на берег перетаскивать разбросанные весенним паводком тяжелые бревна, едва допив свой чай, которым их прельстил хитроумный Никита, научившийся на благо обители извлекать пользу из выгодного географического положения острова. И в этом чувствовалась школа отца Валентина — ловца человеков и их душ, поставленного перед необходимостью привлечения помощников в тяжком труде по восстановлению обители.

— Впервые я попал сюда в девяносто третьем и испытал настоящее потрясение. Было радостно, что есть такое место, за которое не жалко и пострадать. Шел полем по дороге к истоку Волги, день пасмурный, хмурый, и вдруг впереди сквозь тучи пробился луч солнечного света... Мне подумалось: так это и есть мой путь?.. После двух лет храмовой учебы тверской владыка отец Виктор рукоположил меня в дьяконы, а через три месяца — в священнический сан с назначением на Волговерховье. Первое время было тяжело, но все тяжести и радости от Господа. От истока Волги и до Вселук — все наш приход. Предки наши знали: река объединяет, кормит, соединяет города и народы. Но водная стихия — это жилище демонов, поэтому воду надо всегда освящать. Нужно понять мистический смысл этого места, пробудить в людях жертвенное движение сердец, нужно делание, а не проповедь, и начинать надо с возрождения земли...

Местные власти старались воспрепятствовать возрождению храма. Угрожали судом, приезжали на остров с милицией и наручниками, публиковали в газетах клеветнические статьи. Но дело двигалось — для этого пришлось много походить по высоким кабинетам. Московский мэр Лужков подарил обители сорок тысяч долларов и баржу. Если б не помощь Лужкова, ничего бы не вышло в противостоянии с местными чиновниками, положившими глаз на эту островную территорию.

Планы у отца Валентина громадные: благоустроить запущенный остров. Возвести временный храм-часовню. Сваленные на берегу бревна — сруб будущего храма, изготовленный артелью вятских мастеров. Уже этой осенью храм на острове будет стоять. В деревне Горки планируется создать поселение прихожан-трудников, которые будут возрождать ремесла, кормиться трудами рук своих. По его словам, здешний народ обленился — садов не разбивают, даже картошку сажают редко. Во всей округе некому подковать коня, выделать кожу, собрать бочку. Но при всем том хороших и отзывчивых людей немало, люди зажигаются легко, им только нужна перспектива...

Отец Валентин со всем семейством пришел к нам на берег прощаться. Вручил храмовую иконку — «Троицу» Андрея Рублева — со своим благословением. Перекрестил напоследок.

Никита деятельно участвует в сборах, помогает укладывать в лодку походное имущество. Дочь усаживается в нос, мы сталкиваем лодку с мелководья, я запрыгиваю в кокпит и делаю несколько гребков веслом, выходя на большую воду. Ветер подхватывает нас и, забив свой упругий кулак в крыло поднятого грота, увлекает вперед.

Никита безостановочно махал нам рукой. Маша следила за Никитой в бинокль до тех пор, пока наш берег не исчез за мысом. И вот уже нет Никиты с его загадочной судьбой, будто и не было.

Никита тоже подарил нам иконку — открытку с изображением Одигитрии, покровительницы путешествующих, с тщательно выписанной им от руки молитвой. В этой молитве заложено расцвеченное цветами христианского красноречия обращение к незримым и всеведущим силам, одаряющим нас своим благоволением, самые главные и важные слова, вселяющие в путника терпение, упорство, твердость и укрощающие демонов ветра и воды.

Пено

Шли с большим дрейфом при свежем, сбивающем с курса норд-весте, но все-таки шли от одного мыса к другому. С неба иногда что-то моросило, то и дело набегали тучи, пугающие нас своей свинцовой, но порожней темнотой.

Впереди замаячил городок Пено — уютный, деревянный. Дома с заборами наползают прямо на воду, словно стремясь прихватить кусок Волги в придачу к своему земельному участку, так что река невольно превращается в улицу, по которой не ходят, а плавают на лодках, вот и вся разница. Из воды тут и там торчат спаренные колья, к которым местные жители привязывают свои лодки, чтоб их не сносило течением, — совсем как гондолы в Венеции. Рыбаков по берегам уйма. Кое-где концы удочек торчат даже из окон домов, подступивших к воде вплотную — самые догадливые научились удить рыбу, не вставая с дивана и не отрываясь от просмотра сериалов и спортивных репортажей.

На следующее утро ветер был наш — свежий попутный зюйд-вест, порывистый и коварный, с которым ухо надо было держать востро. Пришлось зарифить парус — уменьшить его площадь. По берегам озера Волго деревеньки, радующие глаз своей непредумышленностью, — деревеньки без улиц, с домами и усадьбами, по отдельности раскинувшимися там и сям по изумрудным холмам.

Убаюканные скоростью хода и открывающимися красотами, мы не сразу заметили опасность — у деревни Лохово путь нам преградил протянутый от берега к берегу трос парома, в который мы едва не въехали. Местные удильщики были разочарованы, наблюдая за тем, как мы лихорадочно стараемся остановить лодку и снять мачту, выгребая против течения. Вместо того чтобы подать нам знак, окликнуть с берега и предупредить об опасности, рыбачки предпочли хранить молчание, демонстрируя полную непричастность. Надеясь полюбоваться нашим кораблекрушением. Что ими двигало? Завистливая ревность людей, лишенных лодки и паруса. Так объяснил я дочери эту коллективную подлость. Настроение было испорчено, на душе долго еще оставался гадкий осадок.

На закате встали лагерем на сосновом мысу за деревней, носящей название Волга. Поужинали макаронами. Потом долго сидели, привалившись спинами к золотившемуся стволу сосны, провожая садящееся солнце. Думая о чем-то своем, девичьем, Маша положила голову мне на плечо, я продолжал сидеть, не шевелясь и не меняя позы, счастливый этим простым движением доверия и теплоты.

В эти дни мы с Машей очень сблизились, это была настоящая сердечная близость отца и дочери, впервые столкнувшейся с трудностями и прелестями походной жизни, переполненной впечатлениями и инстинктивно тянувшейся ко мне, чтоб обрести поддержку и уверенность. Я был очень доволен, что взял дочь в это путешествие. Я любил подсматривать за нею, как она моет посуду, раздувает огонь под котелком, плывет брассом вдоль берега, собирает ягоды и хворост, оберегает от меня, как от неуклюжего и малопонятливого чудовища, свою флору и фауну, опутывая сетью ограничений: горячий котелок на живую траву не ставить, деревца не рубить, мальков для живца не ловить, палатку разбивать на земле, свободной от кузнечиков и мурашей...

По берегам много сосновых лесов и туристов. Отдыхающие здесь живут неделями и месяцами на облюбованном месте — с семьями, лодками, машинами, яркими большими палатками, наборами пластиковой садовой мебели и т.д. Держатся компаниями, обороняя свой кусок берега от чужаков, в чем им неоценимую помощь оказывают их собаки, облаивающие каждую проплывающую лодку. Собаки разные — большие и маленькие, служебные и декоративные, истеричные и флегматичные, но все как одна с пробудившимся инстинктом сторожа и охотника. Дочь безошибочно определяла породу каждой собаки, даже таких экзотических, как бобтейль, и этим тоже меня радовала, и это тоже мне почему-то казалось прекрасным. Своей собаки у нее не было, был котенок — шотландский вислоух по имени Бася. Клички бывают у собак, а у кошек — имена. Кто мне объяснит, почему так?

Бейшлот — Селижарово

Поселок Селище с воды малоинтересен, лишь остатки разрушенного храма на берегу поражают своей живописной запущенностью. Старая руина была вся охвачена, словно пожаром, зеленым растительным миром. На крыше храма поднялась целая роща высотой в три человеческих роста, где нашлось место и для берез, и для елочек, и для осин с соснами. Наверх вела железная цепь, используемая местными мальчишками в качестве лестницы, по которой мы, не удержавшись от соблазна, поднялись. Моховая подстилка и травяной дерн покрывали крышу ровным слоем, под ногами шуршала прошлогодняя листва, росли кустики земляники и черники, обещающие щедрый урожай. Побродив по этой трогательной рощице, мы даже нашли небольшой муравейник и птичье гнездо! Пожалуй, в ней мог бы заблудиться малый ребенок. На крыше брошенного людьми храма природа, не терпящая пустоты, воздвигла свой храм — живой, густой, зеленый, весело полощущийся листвою на ветру...

Впереди по курсу у нас замаячили очертания бейшлота — первой плотины на Волге, подпирающей каскад верхневолжских озер. Бейшлот был построен еще в 1843 году под руководством голландцев, больших, как известно, специалистов запирать воду на замок. Начиная с середины лета Волга сильно мелела, поэтому для поддержания судоходства поднимались щиты бейшлота, через которые спускали воду, и тогда уровень ее в реке повышался у Ржева до семидесяти сантиметров, у Твери до сорока, у Калязина до двадцати и даже у далекого Рыбинска до трех-пяти сантиметров. В 1941 году в разгар кровопролитных упорных боев под Ржевом бейшлот был взорван нашими саперами, но в расчеты вкралась ошибка, и затопления немецкой линии обороны, как планировалось, не произошло.

Пристали к берегу справа от плотины. Поднявшись на дорогу, увидели ревущие белопенные буруны воды, низвергающейся с площадки бейшлота. С помощью рыбаков перенесли лодку через дамбу. Немного отдохнули, полюбовались бурлящим падающим потоком, немо разевая рты, словно рыбы, поделились впечатлениями в царящем вокруг нас грохоте и гаме отчаянно скандалящей, взбесившейся воды...

Теперь перед нами открывалась настоящая Волга — небольшая петляющая речка с лесистыми берегами и быстрым течением. По поверхности возмущенной воды плыли коричневые пузыри, шум ревущей позади плотины сопровождал нас, постепенно затихая с каждой минутой, с каждым гребком весла. Узкая лента реки извивалась, каждый новый поворот открывал новые виды на лесные рощи и опушки. Река несла нас мимо заливных лугов и песчаных круч, шуршащих под килем отмелей и каменистых перекатов, зарослей вездесущего тальника, отдельно стоящих черных осокорей, плакучих ив, березовых рядков.

Спустя день достигли Селижарова, где дочь собиралась прервать свое путешествие и сесть на московский поезд.

Взяли билет на ночной скорый экспресс и погуляли по вечернему Селижарову.

Городишко унылый, много двухэтажных бараков послевоенной постройки — облупившихся, жутких, рядом с ними современные — из белого силикатного кирпича, новенькие, с иголочки, но до смешного повторяющие соседние бараки, словно и те и другие были построены по единому проекту, берущему начало в послевоенных, сталинских временах. В центре несколько старинных зданий дореволюционной постройки — с полуколоннами и римским портиком — таких ветхих, что без слез на них смотреть нельзя.

У ларьков кипит вечерняя жизнь, слышны смех, оживленные разговоры, звуки пьяной перебранки. Местные лихачи верхом на мотоциклах подъезжают прямо под окошко и, потеснив мелюзгу, не вставая с кресла, покупают пачку «Примы». Магазин «Тройка», работающий до часу ночи, полон яркого света и импорта, хлеба и водки. На свет его витрин, словно бабочки, слетаются подростки. Табунятся в углах торгового зала, поглядывая на пестрые манящие заграничные этикетки и бутылки, обещающие райскую жизнь.

С грустным чувством усадил дочку в купейный, сияющий чистотой и светом вагон, после чего мы долго прощались у окна поезда, обмениваясь горестными жестами, показывая, как нам плохо будет друг без друга. Дочка была рада-радешенька, что возвращается домой. Вот вагон легко и незаметно тронулся, унося Машино лицо в окне, я сделал несколько шагов вдогонку поезду и остановился, махая рукой медленно уплывающей от меня дочери.

Путешествие для нее закончилось.

Орехово

Переночевал в палатке на ровной утоптанной площадке у речного обрыва Селижаровки. Удобная терраса давно облюбована туристами-водниками, прибывающими в Селижарово со всех сторон — и с Селигера, и с верхневолжских озер, и с вокзала, — чтоб отправиться в сплав по Волге.

Без дочери в палатке поселилась пустота и скука.

Утром спустил лодку на воду и отправился в путь. Погода выдалась неважная: дождик то моросит, то сходит на нет, а то припускает ненадолго. Что-то там происходило непонятное — в небесном бейшлоте. Меня обогнала энергичная группа ребят из Самары на трех байдарках — длинноволосые раздетые молодцы в татуировках гребли ритмично и слаженно, не обращая никакого внимания на хлещущий по их телам дождь.

Чудесная деревушка Орехово на высоком травяном правом берегу в пять-семь дворов. Решил сделать в ней остановку. Поднявшись на гору, вышел на заброшенную, неплохо сохранившуюся церквушку с покосившимся крестом. Лики святых на стенах испещрены щербинами, оставшимися от пуль революционных хулиганов. При церкви небольшой погост. Там копошатся несколько женщин, приводят могилы родичей в порядок.

— Вашего хутора нет даже на моей карте — такой он маленький... — говорю им без всякого желания обидеть, скорее даже наоборот — с изрядной долей симпатии и восхищения этим фактом.

— А на некоторых картах есть!.. — донесся из-за куста дрожащий от обиды девичий голос.

Внутри храма лежат кучи обвалившихся кирпичей и отставшей штукатурки, в углу горой навалены старые кладбищенские венки, но следов безобразий нет. Меня очень трогают деревья, выросшие на крышах и стенах заброшенных строений. Вот и на этой церквушке росла чета зеленых березок — одной из них, старшей, можно было дать и десять, и пятьдесят лет — со стройным и высоким стволом толщиной в два моих кулака. Буравящие рыжий кирпич корни дерева мускулистыми кольцами вырывались наружу, словно демонстрируя усилие, с каким оно вгрызается в древнюю, обожженную в печах глину, ставшую кирпичом в стене. Корни любого деревца выделяют угольную кислоту и расщепляют камень на азот, фосфор, кремний и т.д., вот почему им удается прижиться даже на самом неподходящем месте. Было бы солнце, дождик да кучка наметенной ветром пыли, позволяющей закрепиться семечку, а уж после того, как пробьется росток, жизнь дерева не остановить. Между прочим, карликовые многолетние деревья-бонсаи получаются как раз из таких вот, выросших на скалах и привыкших к скудному питанию саженцев.

Ржев

В сумерках у места стоянки обнаружил два больших бетонных дота времен войны. Один из них взорван, бойница второго смотрит на запад. Старый бетон, замешанный на речном песке с голышами и сором, с почерневшими от времени досками опалубки, навечно впечатанными в бетонную массу.

В истории Отечественной войны Ржев занимает особенное место. После разгрома под Москвой зимой 1941 года не привыкший к воинским поражениям Гитлер объявил себя главнокомандующим и издал приказ, требуя от своих солдат «цепляться за каждый населенный пункт, не отступать ни на шаг, обороняться до последнего солдата, до последней гранаты...». Ржев стал для немцев тем рубежом, укрепиться на котором они старались любой ценой. Сдерживали наши атаки, даже оказавшись в полукольце советских войск, обошедших Ржев с трех сторон. Неся огромные потери, наши войска на протяжении почти полутора лет пытались овладеть городом, но взломать немецкую оборону не могли. Вспомнились строчки Твардовского: «Фронт горел, не стихая, / Как на теле рубец. / Я убит и не знаю, / Наш ли Ржев наконец?». Кровопролитное Ржевское сражение, связав крупные силы гитлеровцев, помогло одержать победу под Сталинградом. В марте 1943 года Ржев был взят.

Утром плыл мимо пригородного дачного поселка, раскинувшегося на левом берегу. Мальчишки плещутся на мелководье, тарахтят моторчики, качающие воду на грядки. Люблю рассматривать дачные полисы, эти самоварные чудеса, где можно найти избушку на курьей ножке и особняк на четырех мохнатых лапах, бревенчатый сруб и фанерный курятник, фургон автолавки без колес и треть плацкартного вагона с заваренными окнами и увитым плющом тамбуром…

Плацкартный тамбур, увитый плющом, — что может быть оскорбительней для благородного пульмана, бродяги стальных магистралей? Но именно под таким фрагментом пассажирского вагона я останавливался на дневку. Какой-то железнодорожник сообразил с коллегами на троих, и старый списанный вагон был распилен на три равные части, превратившиеся в оригинальные дачные домики. Я представил, как эти отцы семейств делили вагон — так охотники делят тушу убитого лося. С помощью рулетки и с точностью до миллиметра. Ну, сантиметра.

На этой земле царила идея балкона, идея клумбы, грядок с клубникой и чесноком, а также выживающих при всех обстоятельствах кустарников смородины — черной и красной. Покажите мне ваш дачный участок, и я скажу, кто вы.

Ржев долго таился от меня, закрываясь высоким берегом, высылая вперед то две-три пятиэтажки, населенные обитателями ржевских черемушек, получившими вместе с ордером роскошный вид из окна, то пляжные зонтики пригородных домов отдыха.

У моста на береговой круче многоэтажная гостиница «Ржев» и здание городского банка, выстроенное в псевдорусско-васнецовском стиле, с мозаикой над стрельчатыми окнами. На самом верху шпиля угловой башни, напоминающей Кремль, горела рубиновая звезда, уменьшенная копия московской.

Здание принадлежало когда-то Волжскому банку. На первом его этаже устраивались балы при электрическом свете, казавшемся тогда диковиной, — ток давала энергетическая установка, принадлежавшая компании Рябушинских. Одним из управляющих этой компании был Александр Ливанов, отец знаменитого актера. Его — единственного из «буржуев» — рабочие не свезли в тачке к Волге и не сбросили в реку.

Уход из Ржева долгий, малоинтересный. Берега застроены заводскими корпусами, часть из которых еще дореволюционные, из побуревшего от копоти и времени кирпича, жуткая архитектура первоначальных судорог русского капитализма, так хорошо разработанная плакатистами Окон РОСТА во главе с Маяковским, — кирпичный ангар и отчаянно дымящая труба.

Про «рерихнутых» и нудистов

Вечером стал лагерем рядом с палаткой двух москвичей-байдарочников. Володя — ведущий инженер, Юра — статистик, оба бородаты. Работают в одном НИИ. Они вегетарианцы и отправились в это третье или четвертое по счету плавание с мешком овощей — моркови, свеклы, капусты. Опытные неприхотливые туристы, на ужин приготовили себе кашу из дробленых и пророщенных зерен пшеницы и натертых на терке овощей. Кашу варили на самодельной походной печурке из листовой стали, которую берут с собой во все свои путешествия.

Мои соседи по берегу оказались из числа тех, кого иронически называют «рерихнутыми» — то есть поклонниками жизни и учения Николая Рериха. Володя и Юра принадлежали к двум разным рериховским партиям, отвергающим одна другую. В идейном споре всегда побеждает тот, кто красноречивей, а не тот, на чьей стороне истина. Володя был гораздо ярче, эрудированней и талантливей Юрия и поэтому легко побивал этого закосневшего в догме несчастного статистика. Интересы Володи простирались от Рерихов и агни-йоги до учения Блаватской, от Рудольфа Штайнера до Ганди. Он был всеяден, энергичен, многоречив. Крепкий, мускулистый, с обнаженным, несмотря на прохладный вечер, торсом, с болтающимся на шнурке, целомудренно повернутым лицом к груди фотопортретом жгучеглазого бородатого дервиша в чалме. Володя объяснил, что это портрет Верховного Иерарха, воссозданный по рассказам видевших его людей. Верховный Иерарх является главой Вселенской иерархии и Океана информации, подобно тонкому слою озона обволакивающего Землю и аккумулирующего в себе всю мудрость живущих и живших когда-либо людей…

Володя говорил много и хорошо и был так убедителен, что я на какое-то время поверил во все и даже украдкой попытался запомнить устройство замысловатой овощетерки — надо же было с чего-то начинать новую жизнь после снизошедшего на меня просветления...

Ранним утром, пока я еще почивал в своей палатке, ребята быстро собрались и ушли дальше. И доброго им пути, легковесельным вегетарианцам и теософам — мне за ними, проходящими до семидесяти километров в день, не угнаться.

Днем прошел город Зубцов, выглядящий с воды как большое селение. Безмятежный городок на высоких травяных холмах. Малышня плещется в мелкой воде, рыбаки с удочками. Перекинутый через Волгу городской пешеходный мост — однопролетный, вантовый, ажурный и трепетный — наглядно утверждает физические законы рычага, несущей опоры и штанги с тросами и оттяжками. У моста расписная, нарядная церквушка-игрушка.

За городом по левому берегу потянулись сосновые боры. День, плавно переходящий в вечер, выдался теплым, солнечным. Сверчки на берегах с двух сторон заливаются. За ними вступают соловьи. Соловьи по левому берегу оказываются голосистей, — может быть, это потому, что левый берег красивей?

Сахарное облако впереди по курсу, вначале похожее на морского конька, превращается в профиль умирающего бородатого вождя, напомнившего фоторобот в чалме на груди Володи-теософа. Родник слева у берега, с шумом вырывающийся из кручи. Пока набирал воду во все имеющиеся емкости, приплясывал от боли в ступнях — такая студеная была вода.

Излучина за излучиной река открывалась мне, как чья-то жизнь из рассказа Набокова, уподобленная череде сменяющих друг друга плесов. В предзакатный час ни ветерка, ни морщинки на речной глади, в которую зеркально смотрится березовая роща, переходящая в сосновый бор. На высоком холме необыкновенно раскинувшаяся по травяному склону деревня Столыпино, окаймленная чернолесьем.

Спустя полчаса разбил палатку за Столыпином на высокой террасе с видом на волжскую излучину и с бьющим из-под земли родником. После ужина долго сидел у угасшего костра, слегка оглушенный красотой теплого летнего вечера, слушая тихий ток речной воды, отражающей медленно гаснущие небеса, треск насекомых и пение птиц, пробуждающихся для ночной жизни, ничуть не мешающих, а даже помогающих установлению тишины, которая никогда не бывает буквальной, а именно такой: с едва слышимым плеском реки, стрекотом сверчка, криком одинокого козодоя, шелестом ночной листвы.

Утром гулял по лесу. Заплутав в паутине тропинок, вышел к реке ниже по течению и наткнулся на чужую стоянку. Две байдарки, яркие, стильные палатки, группа абсолютно нагих людей разгуливает по берегу. Нудисты, приверженцы естественного образа жизни и прямого соприкосновения с природой, духом леса и воды. Двое мужчин, две их вислогрудые жены, двое детей — мальчик и девочка. Женщины возились у костра, занимаясь приготовлением завтрака, их длинные груди малоаппетитно болтались над закипающими котелками.

Завидев меня на тропинке, один из мужчин решительно шагнул мне навстречу. Я ничуть не удивился тому, что в руках он держал порядочную палку, заостренную с одного конца. Ему явно не хватало шкуры через плечо. Между нами состоялся разговор. Я спросил о времени — ничего другого мне просто в голову не пришло. Представился их соседом. Узнав, что я тоже турист, а не один из местных хулиганов, забрасывавших их прошлой ночью камнями, мужчина заметно подобрел и приосанился.

Меня пригласили к палаткам. Я оказался в кругу обнаженных людей, словно Миклухо-Маклай, высадившийся на берег Папуа-Новой Гвинеи. В отличие от папуасов, целомудренно прикрывающих гениталии, на этих туристах не было ни клочка ткани. Как ни в чем не бывало я расписывал прелести своего путешествия и вел себя совершенно нормально, словно потомок Маклая, родившийся от какой-нибудь очаровательной папуаски и выросший среди первобытных людей, привычных к костюму Адама, как к солнцу, морю и кокосам. Это был абсолютно обыкновенный разговор попутчиков, построенный на обмене полезной информацией. Туристы оказались, конечно, москвичами. Конечно, инженерами. После байдарочного похода они намеревались продолжить свой отдых в Крыму. Конечно, в Коктебеле. Едва возникнув, это волшебное слово — Коктебель — долго не сходило с нашего языка. Я припомнил, что знаменитый нудистский пляж в Коктебеле в последние годы переместился к самой границе городского пляжа. Да, подтвердили туристы-натуристы, сегодня им уже не приходится таиться в укромных уголках Мертвой бухты, полностью раздетые люди на пляжах курортного Коктебеля стали обычным делом, отношение к натуристам постепенно меняется, общество становится намного терпимей, и это прекрасно...

Час спустя я проплывал на лодке мимо их стоянки. Солнце закатилось за тучку, сеял мелкий дождик, и нудисты уже не разгуливали по берегу, трогая босыми ногами мать сыру землю, а сидели в палатках, облаченные в свитера и рубашки.

...И еще одна встреча.

Мы встретились с этим человеком глазами. Я проплывал на лодке, а он сидел на бережке на скамейке со спинкой, сделанной из березового горбыля. Скамейка со спинкой в деревне считается баловством. Горожанин, скорей всего москвич, отдыхающий у безвестной деревушки с почерневшими от старости избами. Выразительное умное лицо, одет прилично, но скромно. За его спиной блестел лаком огромный черный джип, потрясающе контрастирующий с серым полугнилым деревом соседних изб-развалюх. Человек сидел в позе кучера — т.е. в позе полной релаксации, рекомендуемой психотерапевтами. Расслабленно отдыхал от трудов хорошо оплачиваемых, праведных ли, неправедных — Бог весть. Свежая скамейка со спинкой была построена под него — почему-то это было ясно. Высокий лоб позволял предположить всякое — удачливую биржевую игру, финансовые спекуляции, импортные операции со льготной растаможкой, посреднические операции и т.п. формы стремительного обогащения, неверного, как туман над рекой, но реального. Повторюсь: мы встретились взглядами и в первое мгновенье как бы позавидовали друг другу. Он мне — свободному, текучему, а я ему — удачливому, хорошо оплачиваемому, на скамейке с березовой спинкой. Встретились взглядами и уже в следующую секунду отвели глаза, все поняв друг о друге. Возвращаясь каждый в свое.

Ближе к вечеру стал лагерем в укромно закрытой кустарником бухте, с видом на чудный луг на другом берегу Волги — под огромной сосной, всю ночь ронявшей на мою палатку шишки и сучья и тем мешавшей мне спать.

Старица

Вижу высокий городской мост, из зелени садов выглядывают церковные маковки и колокольни, за мостом, на холме, открылся белокаменный комплекс древнего Успенского монастыря.

Рыбаки на берегу обещают присмотреть за лодкой — вечная моя проблема. Закинув рюкзачок за спину, иду в монастырь.

Войдя через деревянные ворота на поросшее мягкой муравой монастырское подворье, едва не застонал от удовольствия — такой вдруг допетровской стариной повеяло от белых стен и пузатых колонн патриаршего крыльца, сложенных из известкового камня, от ворот, исполосованных чугунными брусками для вящей крепости на случай осады, и других примет древности глубокой. Осмотрел краеведческий музей, между прочим, входивший в лейпцигский каталог «Музеи мира». Предметы крестьянского обихода, лыковый ларь, поневы, сарафаны, рединготы и вицмундиры, женское бюро с чернильным прибором, на котором осталась лежать отпускная в замужество на крепостную девицу Захарову. Портрет старицкой помещицы работы неизвестного, но проницательного художника — по виду местной Кабанихи. Портрет пригожей мещанки в старицком (был и такой) наряде. Кованые сани с лихо выгнутыми полозьями и разлегшаяся на них разнеженно и свободно, словно хозяйка, растянутая гармоника. Первый фотоаппарат на треноге, и веером фотографии — мещан, купцов, учащейся молодежи, чиновничества, офицеров уланского полка, квартировавшего в городе со времен Пушкина, танцевавшего на здешних балах, — лица, лица давно ушедших людей, при виде которых всегда вспоминается Чехов. Чеховская Россия — провинциальная, сонная и пробуждающаяся от сна, подкрашенная сепией, как солнцем заката давно ушедших дней, где фанерные задники провинциального фотосалона, коринфские колонны и гипсовые балюстрады под внезапным углом зрения вдруг обращаются в декорации Художественного Общедоступного, в сцену, где еще не завершена игра, еще длится действие, еще все живы-здоровы и сияют красотой молодости и надежды…

Отправился в город. Сначала пошел на «московскую», как здесь принято выражаться еще со времен удельных, сторону — то есть на правый берег реки. У бюста Героя — маршала-земляка Захарова — три девицы в затемненных очках скучают, сидя на парапете. На мой вопрос, что делает молодежь города Старицы, ответили: девушки скучают, а парни водку пьют и гоняют на иномарках. Еще ходят на дискотеку в ДК, что рядом с памятником. Единственный в городе ресторан при гостинице «Волга» был разгромлен приехавшими с автоматами ржевскими гангстерами.

Вниз к Волге ведет мощенная старыми булыгами дорога и длинная каменная лестница, которой не видно конца. На главной улице «тверской» стороны стоят старые деревянные одно-двухэтажные дома, украшенные кружевными наличниками и ставенками. В самом красивом из них разместился магазин «Весна». Магазины в этом уголке города встречаются на каждом шагу — «Светлана», «Мечта», «Циркон», «Сюзанна». Современные интерьеры, обилие импорта и умножающих это богатство зеркал. Магазины в Старице — оплот современной цивилизации и очаг культуры, куда ходят как на выставку. В городе магазинами гордятся, проводят конкурсы на лучшие из них, премируют «за отражение в интерьере символики города».

На городском мосту познакомился с хорошим человеком Серегой Лебедевым — водителем почтовой доставки. По случаю получки Сергей был слегка навеселе. Шагал твердо, поглядывал зорко. Тридцать два зуба усеивали его широкую улыбку.

Я люблю разговаривать с подвыпившими мужиками. Не с парнями, которые не знают меры и от выпитого дуреют, а именно — со зрелыми отцами семейств, слегка принявшими на грудь. С ними можно без опаски толковать обо всем и задавать любые, самые личные и каверзные вопросы. Жена у Сереги — замглавсанврача по эпидемическому контролю. Работа ответственная и опасная — на их адрес без конца приходят письма с угрозами от коммерсантов, недовольных требовательностью жены. Платят за такую работу слезы, а не деньги. Сын работает в литейном на электромеханическом заводе и тоже получает вместо денег слезы. Дочь, безработная учительница, сидит с внуком, поэтому он, Серега, должен помогать всем. А так все у него путем. Вот только погреб никак не достроит из-за нехватки средств. На прощание поразил щедрым жестом — на мой вопрос о времени рванул с руки свои большие часы на браслете, желая подарить их мне на память. Еле отбился.

Серега помог столкнуть лодку, помахал мне вслед рукой с крутого старицкого берега.

Удаляясь по реке, несколько раз оглянулся на город. Чудесный вид открывался на него с воды. Кто-то хорошенько подумал, как расположить храмовые и жилые постройки по берегам реки, чтобы достойно встретить гостей из стольной Москвы, идущих вверх по великому водному пути.

Солнце садилось, освещая купола и колокольни, выбежавшие к Волге дома, фермы высокого моста. С берега, из-под стен Успенского монастыря, доносилась восточная музыка. У двух «жигулей» пятеро азербайджанцев пили вино. Один вошел в воду и поплыл в мою сторону. Усатый молодой цветущий южанин, улыбающийся во весь рот. О чем-то приветливо спросил меня. Я понял лишь одно слово: «Нормально?». «Все нормально», — подтвердил я. Интересно узнать, думал я, глядя на него: что творится в голове этого приветливого мусульманина? Оторванного от семьи и родины, уложившего свою молодую цветущую жизнь в промежуток между мелким оптом и розницей, приехавшего в глухой верхневолжский городок, под стены древнерусского монастыря, чтоб научить жителей этого старинного купеческого городка на великом торговом пути тому, что они давно и прочно позабыли, — их основному ремеслу от дедов-прадедов: искусству торговли… Что он думает о нас? Что за огонь горит в глубине его глаз? Ничего не думает. Ничего не горит. Купец думает о ларьке, о навесе от ветра и дождя, о горючем и запасной резине, о парусе и попутном ветре, о бурлаках, готовых идти бечевой, иными словами, о мире без войны, драк, междоусобиц.

Рано утром меня разбудил треск мотоцикла. Это рыбаки съезжались на зорьку. Волга тонула в седом тумане, подсвеченном встающим солнцем — ночь была холодной, роса обильной. Лодка, река, берега терялись в розовом топленом молоке (солнце встало!) — все зыбко, расплывчато, сказочно, как во сне. Где-то за моей спиной совсем рядом с палаткой вдруг запела иволга, и я оказался между птицей и рекой, на странном скрещении этих двух тем: иволги — и Волги. К первой иволге присоединилась еще одна, потом еще. Вот оказывается когда они поют — на рассвете. Я уже успел забыть этот переливчатый сиротливый звук, рождающийся в горлышке одной из самых загадочных и красивых птиц русского леса. Интересно, что в названии птицы уже заложено имя реки.

Днем увидел плывущую через реку лохматую дворнягу. Ширина Волги в этом месте была метров пятьдесят. Стараясь уклониться от столкновения с лодкой, собака несколько раз беспокойно оглянулась на меня. Я по-свойски свистнул, желая успокоить пса, лишенного твердой почвы под ногами, то бишь под лапами. Пути Твои, Господи, неисповедимы, так же, как и собачьи маршруты.

Коровы-холмогорки бредут с пастбища домой вдоль берега; день выпаса подошел к концу, а не сказать, чтоб тучновымые. Уже в сумерках выбрал место для стоянки. Напрягая свой костровой талант, превзошел самого себя, сотворив костерок из огрызка фанеры, сырого полена и огромной, трухлявой, разлегшейся на берегу, словно черный питон, коряги. Вскипятил котелок воды и разогрел брикет гречки на ужин.

Мне уже приходилось бывать на этом берегу. Несколько лет назад примерно на этом месте я пережил нашествие бабочек-поденок. Крохотные бабочки с наступлением сумерек облепили мою лодку, словно снежные хлопья — их привлек белеющий в сумерках выгоревший на солнце брезент оболочки. Белый цвет — цвет невинности и девства, цвет брачной церемонии. Может быть, мириады крохотных летучих самцов, налетевших на мою лодку, приняли ее за брачующуюся самку? А кем тогда должен быть в их представлении я, оседлавший свою лодку? Наверное, соперником. Утром сметал с бортов лодки мертвых бабочек и поражался их количеству. Бабочек было так много, что я вычерпывал их со дна горстями, словно воду, застывших в последнем смертельном пароксизме страсти, теряющих на утреннем ветерке свои легкие слюдяные крылышки с морозными узорами.

Волга с каждым километром набирала силу, ширилась — еще недавно киль шуршал о гальку на перекатах, а вот уже и речной пароходик плывет, и первый бакен белеет. За Дачным река становится шире и глубже. Появляются палаточные городки. А вот и первый дебаркадер с полукруглой старой выцветшей надписью: «Академия наук СССР — Биостанция ИЗМЭЖ». Туристы на двух байдарках посоветовали в Твери оставить лодку у яхт-клуба.

Тверь

Чудесное солнечное утро. Волга течет в широких берегах, населенных отдыхающими, от берега до берега здесь метров двести. Часто встречаются шанхаи — целые поселки горожан, выехавших на природу. Полиэтиленовая пленка, обтягивающая жердяные каркасы, здесь главный стройматериал. Помнится, староверов Лыковых, проживших более сорока лет в глухой тайге, при встрече с современной цивилизацией поразил полиэтилен. «Чудеса — гибкое стекло!» — сказал глава семейства, повертев в руках клочок пленки. Из прозрачного «гибкого стекла» построены летние кухни и столовые, из черного — жилые палатки и, естественно, сортирчики на задах. Живут в таких городках, как правило, семьями, и соседи из года в год одни и те же. Человек выкопал яму под нужник, сколотил из жердей стол, скамейки, каркас для чума и уже считает берег своим. Кое-где даже видел парники из пленки и цветочные клумбы.

Прошел один за другим два моста и оказался на центральном городском плесе, украсно украшенном по берегам нарядными зданиями, гранитом и яркой зеленью набережных. Слева проплыл памятник Афанасию Никитину, совершившему хадж за три моря, справа — памятник Пушкину, повернувшемуся к реке спиной, — известный монумент Комова, где поэт стоит, картинно скрестив ноги, опираясь одной рукой о фрагмент фигурной решетки Летнего сада.

Пройдя под третьим мостом, каждый из которых был краше предыдущего, свернул в устье Тверцы — неширокой тихой речушки с берегами, занятыми причалами, понтонами, лодочными стоянками.

У яхт-клуба высадился на берег, подошел к дебаркадеру, где был встречен вопросом, направленным мне прямо в лоб: «Что вы хотели, молодой человек?».

Меня смутил напор явно доброжелательного по форме обращения, но отступать было поздно. Мои худшие предположения оправдались — я попал в круг выпивающих на палубе дебаркадера парней. Ребята отмечали день рождения одного из друзей — стеснительного здоровяка в синем спортивном костюме.

Объяснение с Алексеем — дежурным по причалу лодочной станции — было кратким, энергичным и в высшей степени обнадеживало. Количество выпитого Лешей уже перешло в качество активной душевности и ищущей себя доброты. Я мог идти гулять в город, за лодкой посмотрят (я засомневался), журналисту из Москвы почет и уважение от нашего стола...

Пошел. С моста над Волгой открывался вид, еще более замечательный, чем с воды. На правом берегу по-восточному декоративное здание кинотеатра «Звезда» — центр планировки, к которому оказались стянуты все другие постройки, среди них Екатерининский дворец, возведенный для дорожного отдыха императрицы Екатерины II в ее частых поездках из Петербурга в Москву и обратно. Облепленные детишками колесо обозрения и карусели на Набережной князя Михаила Ярославовича Тверского.

Набережная названа так «во имя князя святаго благоверного, отдавшего жизнь в Орде в 1318 году за други своя, за землю Русскую». Племянник Александра Невского князь Михаил Ярославович начал объединять разрозненные междоусобицей и татаро-монгольским игом русские княжества. В 1317 году разбил войско татар и их союзника князя Юрия Московского у села Бортенева. Это была первая победа русских над татарами — за шестьдесят три года до битвы на поле Куликовом. Чтобы отвести карательные набеги Орды, осенью 1318 года князь сам отправился на суд и смерть к хану Узбеку. На памятнике Тысячелетию Руси в Новгороде Михаил Тверской изображен рядом с Дмитрием Донским.

Пройдя по Тверскому проспекту, я оказался в центре Твери. Площадь Советская напоминает площадь Де Голля, она же Этуаль (Звезда), в Париже — с такими же расходящимися от нее лучами улиц. На главной пешеходной улице города, Трехсвятской, декоративные фонари, скамейки, тумбы с цветами, булыжная мостовая под старину. Здание Тверского университета задвинуто в городское захолустье — на тенистую боковую улицу Желябова. Уютный зеленый дворик, при входе доска белого мрамора, свидетельствующая о посещении университета Н. Крупской. Напротив университета два чудесных деревянных дома с резными наличниками и ставенками. Скучающим на лекциях студентам есть на что полюбоваться из окон аудиторий, пока преподаватель бухтит у доски, а время до звонка тянется так томительно медленно.

Был остановлен милиционером — я пошел на красный свет и, несмотря на отсутствие машин, был зачислен в нарушители наблюдающим за мною сержантом. Слегка одичавший и обтрепавшийся в лесах Валдая, я был принят сначала за бомжа, потом, после проверки документов, все-таки оштрафован — на всякий случай. Первый в моей жизни штраф за неправильный переход улицы. Похоже было, милиционер остался без радара и, пока с радаром охотился кто-то другой, переключился с автомобилистов на пешеходов. Между прочим, эта проблема — внешнего вида — будет возникать во время моего путешествия еще не раз и не два. Отныне перед выходом в город я буду тщательно приглаживать вихры, подбривать бороду, наряжаться во все самое свежее (упакованную в полиэтилен одну из двух маек — бордовую или зеленую), извлеченные из рюкзака новые, но мятые джинсы (ну, им положено быть мятыми), а обветренному, обгоревшему до кровавых язв на носу лицу при встречах с милицией буду стараться придавать умилительное выражение.

Из музыкального киоска лилась красивая музыка — инструментальный гул экзотических инструментов с плавно сворачивающей в сторону Востока мелодией. Хриплый голос солиста популярной группы пел о любви — последнее было понятно и без перевода. Тверские модники на бульваре Рылеева щеголяли в шортах и бермудах.

Памятник Афанасию Никитину — «Отважному русскому путешественнику в память о том, что он в 1469–1472 годах с дружественной целью посетил Индию». Афанасий застыл в широком шаге, он целеустремлен, отважен, в левой руке зажат свиток бумаги, на который он заносит путевые впечатления для своей будущей книги «Хождение за три моря». К поясу купца приторочен убедительный на вид узелок — с рупиями, должно быть. Вблизи монумент черный. Когда же смотришь на него с воды, и фигура, и нос челна, на котором он спустился по Волге и попал в лапы до нитки ограбивших его астраханских разбойников, приобретают глубокую благородную голубизну — от неба ли эти рефлексы или от волжской волны, но из лодки он кажется краше.

Тихий волжский вечер на старом дебаркадере в компании нескольких молодых тверяков, пришедших в этот мужской плавучий клуб, где спиртное льется рекой, девушки пьяны без вина, а у причала покачиваются красавицы-яхты: «Ольга», «Эпсилон», «Эльсинор» и т.д. — одна прекрасней другой... Мне показали яхту, поменявшую свое женское имя уже трижды. И всякий раз за переименование судна ветреный хозяин платил немалые деньги, заполнял кучу бумаг и т.д. Господа! Называйте свои яхты именами созвездий — подруга может изменить, дочь назло вам выскочит замуж за сына вашего врага и вообще обормота, а звезды, помогающие определяться в открытом море, не обманут и не предадут.

Лодка моя стояла, пришвартованная (наконец-то я могу с полным правом употребить это замечательное морское слово — ведь про лодку, привязанную к прибрежной коряге или камню, не скажешь, что она пришвартована) к причалу яхт-клуба, бок о бок с «Ольгами» и «Эльсинорами». Все как у людей — мачта, парус, носовая швартовка, поднятое к румпелю перо руля, — чтобы управлять этим рулем, тоже нужна известная трезвость и сноровка.

Тамадой нашего застолья был Леша. Он откупоривал бутылки, разливал, говорил тосты, отходил на минуту и возвращался с деньгами, взятыми из заначки, чтоб послать скорохода за добавкой. Скороходы, скороходы... Одни пропадали в ночи вместе с деньгами, и спустя полчаса никто уже о них не вспоминал — ни о деньгах, ни о скороходах, потому что в дорогу отправлялся новый скороход — более стойкий. Более ответственный. Где-то ближе к утру наш дебаркадер стал казаться мне ковчегом, а Леша — Ноем, отправлявшим своих голубей, одного за другим, в неведомый полет.

Вокруг дебаркадера, стоило сделать шаг на палубу, царила непроглядная мгла, волны с плеском лизали борта, скрипели лодки, терлись боками, где-то мигал невидимый отсюда маяк, мы были одни на реке Тверце и центральном плесе города Твери, погруженного в летний летучий, схватчивый сон, мы были последние люди на земле. Мы были первые, встречающие новый день, занимающийся робкими арбузными красками зари.

Когда-то через эту неширокую речку Тверцу проходила Вышневолоцкая водная система, проложенная по указу Петра Первого и связавшая Волгу с новой столицей страны — Северной Пальмирой. Путь пролегал по маршруту: Волга — река Тверца — река Цна — озеро Мстино — река Мста — озеро Ильмень — река Волхов — Ладожское озеро — река Нева. В конце XVIII столетия за сезон из Твери в Петербург по этому водному пути проходило до двух тысяч судов с грузом. Потом, уже в 1810 году, была построена Мариинская водная система, а с постройкой железной дороги Москва–Петербург надобность в этом водном пути вообще отпала.

Леша рассказывал мне про свои тридцать лет. Воевал в Афганистане, был ранен, закончил сельхозинститут, работал считай председателем хозяйства, служил в милиции, был начальником отделения, за драку в нетрезвом виде уволен из органов и посажен в тюрьму, семья распалась, жена была дочерью директора спиртзавода. Есть сын от случайной связи с женщиной, на которой он никогда не женится. К сыну не пускают и отцовства его не признают — из мести. Ладно. Прадед Леши владел в Старицком районе сорока гектарами земли. Леша ездил смотреть эти запущенные земли, на которых растет только чахлый лен и картоха. Говорит, что испытал при этом известное волнение. Недавно купил для овдовевшего отца дом на этих землях — отцу захотелось покинуть Тверь и поселиться в отчих пределах. Политых фамильным потом. Опять же могилы — неизвестно где и как их искать, где-то под ногами. На площади в сорок гектаров. Некрополь, засеянный люпином, долгунцом и синеглазкой. Леша все равно вернется к земле, он так чувствует. А пока?.. Сейчас вот он закончит суточное дежурство по причалу и к семи поедет на другое место работы — на городское кладбище. Они с другом Геной могильманы (на этом слове Леша пьяно клюнул носом), хоронят людей. «Копаете могилы?» — спросил я. Копает экскаватор. Леша камнетес и словоруб, а друг его Гена — учетчик в конторе. Получается, что Леша работает круглые сутки — с одного дежурства на другое. У него есть квартира неподалеку, но живет он здесь — на дебаркадере. «Леша, а как ты получил ранение?» По ошибке заехали на свое минное поле, потому что потеряли карту. Подорвали БТР, его ранило в грудь, очнулся через трое суток в госпитале. Бардака было много. Много пили, курили и стреляли куда ни попадя. Получил медаль «За боевые заслуги».

Тут подъехал новый персонаж, Олег — Лешин друган, советчик по жизни и вообще голова. Олег рыбак, до этого шил кожаные куртки не хуже турецких, сырье для которых набирал на свалке местного кожевенного завода. Хорошее сырье, до сих пор жалеет, что возил его «Москвичом», а не «КамАЗом». Тогда, на заре перестройки, много чего хорошего выбрасывали на свалки. Торговал куртками на улицах и рынках, пока сырье не кончилось и милиция не прижала.

Олег мне понравился. Эти современные ребята, прошедшие школу уличного бизнеса, динамичны, общительны и открыты. Такое странное летучее случайное знакомство, с первых же минут задавшееся на высокой ноте дружелюбия и мужской паритетности.

Свою работу Леша проспал. Как ни плохо чувствовал себя после вчерашнего, утром он все так же твердо рубил рукой воздух, подтверждая сказанное, поигрывал в воздухе самодельной гирей, был все так же внимателен и участлив, предлагал погостить еще... а то приехать осенью на рыбалку или охоту. К этому времени они с Олегом построят на понтоне дом, будут плавать по затонам.

Наконец Леша задумался: «Чем же тебе помочь в дороге?..». Словно я просил его о помощи. С удовольствием наблюдал за ним, озабоченно шагающим из одного угла зала в другой, — всегда приятно следить за человеком, пытающимся оказать тебе помощь. Мне был интересен конечный результат его раздумий. Леша остановился у стола, отсыпал на лист бумаги хорошего чаю, свернул его с боков в узкую полоску и загнул ее концы, так дети сворачивают конфетные фантики. Торжественно вручил мне получившийся пакетик. Оказывается, так на зоне зеки ходят в гости друг к другу — с порцией заварки для чифиря. В полиэтиленовый пакет Леша завернул оставшуюся на сковородке рыбу, чтоб я мог перекусить в дороге.

Леша с Олегом стояли на палубе, смотрели, как я кручусь между яхтами, выбираясь на чистую воду. Руками не махали — утреннее похмелье не для таких сантиментов.

Прощевай, словоруб Леша, думал я. Авось еще свидимся. Черт знает, но Леша меня чем-то тронул — может быть, широтой и безоглядностью своего беспутства, образностью речи, напрочь лишенной крепких выражений, и одновременно какой-то не чуждой ему деликатностью.

Городня

Солнце припекало. Часа два я шел на веслах по жаре, пока не выплыл за пределы Твери. Там уже пошла природа, песок по берегам, и ветерок легкий подул мне в корму. В четыре часа пополудни у деревни Орши увидел вдали белый храм, в который ясно упал отвесный луч солнца, пробив набежавшие тучки, — сияющая белая церковь на сером фоне пейзажа, накрытого предгрозовой тучей. На берегу пушка на постаменте — гаубица 122 мм калибра. Надпись гласила, что отсюда 4 декабря 1941 года началось наступление ударных частей Красной армии, отбросивших немцев от Москвы.

Пристал к берегу, разделся и с наслаждением поплавал в теплой воде. День склонялся к вечеру — солнечный, теплый и безмятежный, с легким попутным бризом, трудолюбиво толкавшим мою лодку. Я вновь поднял грот, вышел на фарватер и устремился к полоске далекого леса на горизонте. Заночевал на излучине, поросшей высокими соснами, густо заселенной туристами — с машинами, семьями, шатровыми палатками и собаками, истово охранявшими каждая свою территорию. Выбрал участок берега между двух палаток — в одной стороне, метрах в двадцати, меня облаивала немецкая овчарка, не рисковавшая, впрочем, далеко отходить от своей палатки, а с другой в мою сторону потявкивал добродушного вида фокс — скорее, из солидарности с соседом, нежели из природной склонности и злобы. Надо ли объяснять, в какую сторону я направился, чтоб собрать хворосту для вечернего костра?..

На завтрак у меня была миска пакетного супа «Gallina Blanka», рассчитанного на четырех еврохолостяков (4 порции в пачке), усиленная доброй горстью вермишели, и вареная картошка, подобранная на одной из стоянок под Старицей. Картошка-путешественница была прошлогодней и мелкой, но я и такой был рад. Надоели каши.

На хорошем ветру отвалил и направился в сторону Городни. Парус пришлось зарифить, при свежем ветре лучше идти с зарифленными парусами — снижается риск опрокидывания.

Достигнув Городни, поднялся на зеленый холм к храму Рождества Богородицы. Прошел на погост, с края которого открывался необыкновенный вид на Волгу, украшенный величием пространства голубой воды и небес вокруг. Далеко внизу под горой осталась стоять моя лодка.

На холме легко дышится, далеко смотрится вверх и вниз по течению. Доподлинно известно, что в Городне проездом из Москвы в Петербург бывал Пушкин, именно здесь, с этого холма, он впервые увидел Волгу.

Пограничное положение Городни отразилось на ее истории — село неоднократно разорялось московскими князьями, ордынцами, литовцами, опричниками Ивана Грозного, войсками Лжедмитрия. Стоящая на высоком холме белокаменная церковь Рождества Богородицы была заложена в 1380 году великим князем Тверским Михаилом Александровичем в память о своем предке Михаиле Ярославовиче Тверском, принявшем мученическую смерть в Орде. Этот храм — единственный памятник старины, сохранившийся от Тверского княжества.

У входа на церковное подворье братская могила павших в Отечественную войну. Девятнадцать человек — лейтенант, два сержанта, рядовые. Полегли в дни самых тяжелых боев — с октября 41-го по октябрь 42-го.

У входа в храм под навесом крылечка ласточки свили гнезда, под каждым из гнезд подвешено жестяное корытце, чтоб птичий помет не пачкал церковную паперть. Из летков выглядывали головки птенцов; подлетающие к гнездам мамаши, не обращая никакого внимания на опасную близость людей, совали насекомых в жадно раскрытые клювы. Благодать места так действует на все живое, включая птиц, что они совсем по-библейски строят свои жилища бок о бок с людьми. Привстав на цыпочки, я мог коснуться ласточкиного гнезда пальцем и погладить головку выглядывающего из него птенца — ничего подобного мне прежде видеть не приходилось.

Острова

Весь следующий день шел трудно, при сильной боковой волне и большой нагрузке на руки, обвязанные шкотом. Несколько раз брал рифы и опять распускал их, когда позволял ветер. На траверзе Конакова разразилась нешуточная гроза с ливнем. За мысом начиналось Московское море с архипелагами рассыпанных по нему больших и малых островов.

Вскоре пристал к островку, на котором пару раз ночевал в прежние свои путешествия. Сосны, березы, окружающие уютную песчаную бухту. Крохотный островок в полторы сотни шагов, на котором можно прожить одному и день, и два, и неделю, — крайний в архипелаге Плавучих островов, так они значатся на карте.

Когда-то мне здесь было хорошо. На острове я познакомился с таким же, как я, одиночкой — жилистым бородатым пенсионером-москвичом, бывшим инженером. Этот худощавый босоногий пенсионер в клетчатой ковбойке показался мне тогда похожим на хемингуэевского рыбака, упустившего в неравной изнурительной борьбе свою царь-рыбу, но принесшего в своих худых сетях премию Нобеля. Как объяснил мне бывший инженер, его узкая специальность радиоэлектронщика закончилась на нем. Его уход на пенсию совпал с переходом радиопромышленности с радиоламп на полупроводниковые транзисторы. Так поступательным движением прогресса он был отброшен на обочину истории, оказался побежден, но не уничтожен. Ибо — как герой Хемингуэя был хорошим рыбаком, так и он был хорошим инженером, а значит — диалектически преодолевал свое поражение. К его старой байдарке «Салют» был приделан большой самодельный грот, под которым он отваживался плавать без всякой страховки в виде боковых поплавков и спасжилета. За долгие годы он научился чувствовать ветер и всегда держал шкот в руках, готовый отпустить его при первом сильном порыве. Мы разбили рядом палатки, сварили себе гречневой каши на ужин, а потом еще долго сидели у затухающего костра, беседовали о том о сем, обменивались практическими советами, демонстрировали образцы снаряжения...

Все это я живо припомнил, бродя по островку.

На острове мне показалось слишком ветрено. Я рассматривал в бинокль Парусный берег, расположенный на берегу в километре отсюда. Это была известная на все Московское море стоянка катамаранщиков. На ночевку я решил пристать к ним. Вывел лодку из бухты и, подняв грот и кливер, на всех парусах полетел навстречу коллегам.

Свежий норд толкал мой распахнутый грот, со стороны похожий на крыло косо летящей к волне чайки. По правому борту садилось солнце. Заканчивался бурный, ветреный день, одаривший ливнями и грозами, в такие грозовые дни предзакатные часы поражают какой-то тревожной интенсивностью красок — ярко-синие волны, белопенные барашки на них, сахарно-белый парус с косыми алыми полосами, освещенный лучами садящегося солнца, благодаря особой послегрозовой прозрачности воздуха виднеющийся издалека, белеющий из самой дальней дали, как вечная цитата из классика, гениальная метафора одиночества... Слева по борту глубокая синева восточного небосклона пасмурно притемнилась, уходя в ночь, при взгляде туда в душе оживали какие-то древние предвечерние атавистические страхи — и, как освобождение и надежда, — охваченный чрезмерным пожаром заката запад с застывшими, сваленными вповалку лилово-красно-белыми облаками, словно терпящие крушение далекие прекрасные миры...

Парусный берег

Уткнулся в берег, уставленный рядом катамаранов. Под соснами на берегу разбит палаточный городок. Палатки самые разные: большие и маленькие, синтетические и брезентовые, новые и выцветшие от солнца, такие же, как моя «памирка». Лагерь казался вымершим. Лишь пять-шесть человек мелькало в глубине леса, да изредка доносились негромкие голоса.

При ближайшем рассмотрении все катамараны на берегу оказались самоделками. И каких только моделей тут не было!.. При всем разнообразии вариантов конструкция каждого была проста: два несущих поплавка в виде больших черных колбасин, клеенных из пластика или резины, каркас дюралевой рамы, к которой крепятся мачта и сетка для экипажа, похожая на батут для прыжков, на которой, собственно, и сидят облаченные в непромокаемые костюмы люди, управляют парусом и скачут на ней в волну, словно блохи на гребешке. Я насчитал больше полусотни катамаранов, пока не сбился со счета.

Старший по лагерю Миша Мельников носит кличку Змей Горыныч. Они все тут ходят под кличками. Так веселее жить, объяснил мне Миша-Змей — крепкий, плечистый, размашистый. Работает в МЭИ на Авиамоторной простым механиком. Подрабатывает тем, что строит неофитам катамараны, всё своими руками, от киля до клотика. Самое главное, оказывается, при строительстве катамарана — чтоб он укладывался в транспортные габариты. Это значит, что длина «карандаша» с дюралевыми трубами не должна превышать 2,2 метра. Стандарт «карандаша» — длина 1,6 метра и толщина 42 сантиметра. Тогда он проходит в дверь вагона метро, в поезде ложится на две полки.

Директор парусного клуба Борис Комаров. Высокий, в движениях нетороплив, основателен, держится с достоинством. По профессии — строитель, но в свое время настолько увлекся туризмом, что оставил прежнюю денежную работу и стал профессиональным инструктором. Клуб переживает не лучшие времена, в последние годы много людей отхлынуло. Теперь понемногу возвращаются. Свои катамараны они называют лодками. Раз ходит по воде — значит, лодка.

На Парусном берегу люди давно знают друг друга, собирается в иные дни до двухсот человек, вместе с семьями, детьми и собаками. Обустраиваются как могут — в палатках телевизоры, печи. Живут компаниями, ходят в гости от костра к костру. Приезжают сюда на выходные, в остальные дни палатки пустуют (вот почему меня поразила безлюдность лагеря — был будний день). Катамараны стоят на берегу весь сезон. Никто их не трогает, в лагере всегда кто-то живет, всегда есть кому присмотреть.

Один из основателей Берега — Папа Карло, ветеран парусного движения, которого знает «вся водоплавающая Москва». Сейчас Папа Карло спит в своей яхте, поставленной на якорь у берега.

Я увидел на воде метрах в пятидесяти мини-яхту, которую прилично трепало волной, и удивился:

— Зачем болтаться всю ночь в тесной яхте на свежей волне, когда можно выспаться на берегу?

Мне ответили:

— Ему так нравится. Палатки у него нет. Семьи, впрочем, тоже. Есть яхта.

Во всем мире плавают на катамаранах металлических, стационарных или на пляжно-сборных. Таких же, как у нас, — нет нигде. Это чисто русская технология — легко разбирающийся дюралевый катамаран на надувных поплавках. Русское ноу-хау — мировых аналогов ему нет!

Борис четыре раза пересек Белое море, плавал по Баренцеву — из Мурманска и далее. На такое плавание отважится не каждый, нужна особая натура. Когда выходит на маршрут сразу пять-шесть кораблей, они плывут и днем и ночью несколько суток подряд; если начинается шторм, становятся на якорь и пережидают его. Смертельных случаев у них, слава Богу, не было, хотя и опрокидывались иной раз. Был случай, когда экипажу пришлось семь часов дрейфовать, сидя верхом на опрокинутом катамаране. В конце концов лодку прибило к берегу, а берег высокий, местным жителям пришлось вытаскивать их веревками.

— Мы выходим в море при таком волнении, что катерщики качают головами и крутят пальцем у виска. А мы за себя всегда спокойны — конструкция катамарана надежна, люди в нее верят и знают, что он в принципе непотопляем, при опрокидывании катамаран можно поднять своими силами, для этого есть отработанные методики. Он легко собирается и разбирается, умещается в машине, в автобусе, в пассажирском вагоне. Наши корабли дома в шкафу стоят.

Прошу Бориса рассказать о каком-нибудь их последнем плавании.

— Прошлым сентябрем четыре человека пересекли Белое море под парусом. Шли шесть дней и днем и ночью, не останавливаясь ни на минуту, за собой тянули надувную резиновую лодку и спали в ней по очереди. На катамаране не поспишь — сквозь сетку плещет волна, все сидят в гидрокостюмах, в туалет сходить — и то проблема... А что такое Белое море в сентябре, все знают — шторма, холод, ранние заморозки... Радует то, что в клубе подросло новое поколение. Отцов сменяют их сыновья. У меня сын — уже капитан корабля. И не только у меня одного. Если мальчишка хоть раз подержал шкот в руках, почувствовал лодку и ветер, то он, как правило, заболевает этим на всю жизнь. В членах клуба сейчас ходит пятьсот человек — это пятьсот катамаранов. Представляете себе эту картину, если они все разом выйдут на акваторию!..

Я спросил:

— Когда вы плывете по реке, что привлекает ваше внимание в первую очередь?

— На берегу привлекают церкви, на воде — паруса. Волгу трудно представить без паруса.

Уплывал с Парусного берега по-английски — ни с кем не попрощавшись.

Оттолкнулся веслом, заскочил в кокпит, поднял зарифленный грот — и полетел вдоль берега... Из палаток на берегу выглядывали чьи-то головы, но мне уже было не до них. Осторожно обогнул танцующую на якоре мини-яхту, в которой скрывался от всех загадочный Папа Карло, редкостный охотник до морской болтанки.

Лодка тяжело переваливалась с волны на волну, поскрипывая всеми своими дюралевыми суставчиками и позвонками; поперечная шкаторина упиралась в гребни, поплавки хлопали о воду, помогая судну сохранять остойчивость.

Несколько раз гасил грот и останавливался, пережидая налетавшие шквалистые порывы. Дрейфовал носом к ветру, думая над семантикой этого сугубо морского термина, перекочевавшего в нашу бытовую речь. Словечко-то прижилось сначала на Волге. Из Даля: «По Волге говорят дрейфить, робеть, пятиться, отступаться от дела, не устоять». Интересно, как морская история страны бессознательно отражается в ее языке. Пускай кто-нибудь докажет, что Россия — не морская держава.

Потом я опять поднимал парус и разгонял лодку пуще прежнего. Таранил носом высокую волну, въезжая в нее по мачту и отправляя в кильватер белопенные усы...

Остров Св. Елены

Остров Св. Елены весь зарос стройными матерыми березами и со стороны, особенно в свежий ветер, напоминает летящий фрегат. В длину шагов сто, в ширину не больше пятидесяти — совсем махонький. Зато берез на нем я как-то насчитал сотни полторы. Расположен посреди большого плеса. До берега от него полтора-два километра что в одну, что в другую сторону.

Остров представляет собою вершину кладбищенского холма. Словно макушка айсберга, он венчает старое кладбище, попавшее в зону затопления и ушедшее под воду.

С этой макушки холма когда-то открывался вид на славный купеческий город Корчеву. В нем бывал А. Н. Островский, отметивший в своих записях: «В Корчеве делать нечего». А Салтыков-Щедрин в «Современной идиллии» написал о городе совсем уж несправедливо и уничтожающе: «Кружев не плетут, ковров не ткут, поярков не валяют, сапогов не тачают, кож не дубят, мыла не варят. В Корчеве только слезы льют да зубами щелкают».

Город был небольшим, зеленым, тихим, живописным. Его население никогда не превышало трех тысяч человек. В нем насчитывалось около десятка улиц. Имелось начальное училище, мужская и женская гимназии, типография уездной земской управы и земская больница. В центре возвышался городской собор с пятью куполами, высокая Преображенская церковь и ряд каменных двухэтажных зданий.

Остатки взорванных домов, церквей, могилы людей — все ушло под воду в 30-е годы, когда город попал в зону затопления при строительстве гидроузла и канала Москва–Волга. Бывшие жители Корчевы, переселенные в Конаково и Кимры, в другие города и веси, в течение многих лет в определенный день памяти ушедшего под воду родного города съезжались сюда со всех концов страны. С каждым годом число их становилось все меньше, последний сбор бывших жителей городка состоялся в 93-м году, после чего традиция ежегодных встреч прервалась, и, видимо, уже навсегда. Как бездушно пишут в статистических отчетах — «за естественной убылью народонаселения». Вместе с городом Корчева в зону затопления попало около сотни больших и малых деревень.

Однажды я был застигнут посреди Московского моря внезапно налетевшим шквалом и выброшен вместе с моим тримараном на этот остров. Я просидел на нем неделю, пережидая штормовую погоду и латая порванные о камни поплавки. Это были одни из лучших дней моей жизни. По утрам я выбирался из палатки и обходил босиком свой островок по широкой полосе намытого песка, оставляя на нем сочные, медленно темнеющие от выступавшей влаги следы, потом завтракал, немного писал акварелью, слушал по транзистору «Маяк» и лицезрел остальное человечество лишь в бинокль, когда наводил его на юго-восток и любовался круглым затылком двадцатипятиметрового Ильича, стоявшего в десяти километрах у стрелки канала Москва–Волга.

Рядом с моей палаткой лежала на песке древняя надгробная плита. Выбитая из белого известкового камня, расколотая поперечной трещиной, обрамленная по краям витым узором... На плите было несколько выветрившихся и едва прочитываемых букв. В центре плиты значились «Л» и «В». Очевидно, это были инициалы усопшего. На полное имя-фамилию то ли не хватило денег, то ли квалификации словоруба, а может быть, такова была последняя воля умершего человека. Чтобы без фамилии — одни инициалы. Чуть ниже шли три цифры, обрывающиеся глубокой трещиной: «181...» , а еще ниже — буква «м», первая и единственная из несохранившейся короткой надписи, обозначавшей месяц (март?), из чего можно было заключить, что этот неведомый «Л.В.» жил и умер во втором десятилетии XIX века, т.е. был свидетелем наполеоновского нашествия на Россию и, быть может, даже участником (если это был мужчина) Отечественной войны.

Я прожил неделю по соседству с этой загадочной плитой. Судя по всему, она давно лишилась своего исконного места и использовалась туристами в качестве трапезного стола, пенька для колки дров и т.п. По ночам мне мерещились чьи-то тихие голоса, кто-то шелестел листвой за тонким брезентом палатки, гремел пустыми консервными банками, и тогда я вспоминал об усопших людях, навечно упокоенных в песках этого островка и прилегающих к нему отмелей, о серых костях и черепах бывших жителей древнего города, по сей день вымываемых осенними штормами и иногда выбрасываемых на берега водохранилища. На этом крохотном островке сохранились две-три грибницы, и я собрал урожай из нескольких подберезовиков и белых. Я крошил грибы на теплой могильной плите и раскладывал сушиться в лучах нежаркого, плывущего сквозь мглистые туманы сентябрьского солнца. Позже я этой плиты уже не видел. Кому-то она помешала. А может, для каких-то целей понадобилась. В старых церквях полы мостили древними надгробными плитами, и это не считалось кощунственным и зазорным.

Облаченный в глухой костюм химзащиты, к которому не хватало только противогаза, нахохленный и сосредоточенный на борьбе с гротом и румпелем, пробивающийся на своей лодке все вперед и вперед, сквозь волны и ветер, я представлял со стороны, наверное, занятное зрелище. Редкие рыбаки в моторных лодках норовили пройти ко мне поближе и, выпучив глаза, рассматривали меня, словно диво какое. За что я их не любил, конечно. Потому что их мощные лодки добавляли мне треволнений.

Наконец достиг острова Св. Елены. Этот остров носил еще одно название, обозначаемое на картах в скобках и идущее вслед за основным, — остров Могилевский, но оно не прижилось. Остров очень популярен в среде туристов-водников, прибывающих электричками с Савеловского вокзала на платформу Большая Волга и собирающих свои лодки и катамараны на монументальных ступенях стрелки канала Москва–Волга. Ступени ведут прямо из воды к остаткам величественного постамента, на котором когда-то высилась колоссальная фигура Сталина, сваленная однажды ночью шестью тракторами. На этом острове пел свои песни Владимир Высоцкий, когда ему приходилось бывать в гостях у молодых физиков-ядерщиков Дубны и они вывозили его на просторы Московского моря... Ввиду испортившейся погоды на острове, обычно заставленном палатками, не было ни одной души.

Теперь целью моей был Дом рыбака в одном из дубненских заливов, где я обычно в прежние свои плавания оставлял лодку, когда выбирался в Дубну за продуктами или даже укатывал на несколько дней в Москву. При отличном попутном норд-весте я за один час дошел до Дома рыбака, покрыв расстояние в восемь километров. Таким образом средняя скорость хода в этот день была близка к предельной и равнялась четырем узлам.

Дежурный по Дому рыбака интеллигентный очкарик, сменивший на этом посту колоритного Алексеича, не изменявшего своей тельняшке ни при какой погоде, показал, куда можно поставить лодку. Я загнал ее под широкий борт старой ржавой колесной баржи, сняв мачту и поплавки. На древнем кожухе посудины, покрывавшем остов допотопного колеса с лопастями, еще читалась полукруглая надпись: «Максим Горький». И я подозревал, что эта баржа, поставленная когда-то на краю бухты на вечный прикол и отданная во владение дубненским и дмитровским рыбакам, источившим ее своими клепаными жестяными норами, словно осы гриб-трутовик, вовсе не баржа, а какой-нибудь старый волжский колесный пароход со срезанной надстройкой, построенный до революции и бегавший по Волге под флагом акционерного общества «Самолетъ» или «Кавказъ и Меркурiй» — главных волжских монополистов на пароходные перевозки. Об этом говорило название посудины, слишком звучное для простой, пускай и самоходной баржи.

По выходным дням эта баржа превращалась в гудящий улей, населенный слегка трезвыми рыбаками. В каждой каморке, за каждой дверцей кипела мужская жизнь — звенели стаканы, раздавались песни, штопались снасти, не всегда дозволенные рыбнадзором, кто-то хвастал уловом, кто-то храпел, кто-то варил уху на походной плитке и, зачерпывая ее половником, щедро наливал в подставленные кружки неудачников, оказавшихся сегодня без улова, стягивающихся на запахи варева, которого не утаить ни от друга, ни от врага. Очень меня трогал этот пароход, населенный распахнутой до самозабвения, горланящей песни мужицкой Русью...

Дубна

Переправившись на пароме через канал Москва–Волга, сел в автобус и поехал в город.

Что-то непередаваемо грустное видится сегодня во всех этих построенных «от колышка» научных городах-саженцах, выросших на наших скудных суглинках под холодеющими небесами и призванных оранжерейным способом выращивать плоды научной мысли и прогресса, ковать щит страны, двигать фундаментальные науки. В этих городках собирался интеллектуальный потенциал народа, будущее страны. Я побывал в нескольких таких полисах, но больше всех меня поразил Ленинск на космодроме Байконур. Город был построен в сухой безводной казахстанской степи в немыслимо короткие сроки, утопал в зелени, в нем не было ни одного ветхого и облупленного здания, а на чисто выметенных улицах ни одного старика или старушки, потому что город был населен людьми самого плодотворного и зрелого возраста, служившими и работавшими на многочисленных космических площадках огромного полигона. Это был город детей, зеленых улиц (за каждым деревом-тополем ухаживала отдельная семья, отвечавшая за него и каждый вечер поливавшая своего питомца), защитного цвета хаки — преобладающего цвета одежд жителей.

Рядовым солдатом срочной службы, заболев острой дизентерией, я угодил в госпиталь этого секретного города. Помню как во сне палаты инфекционного отделения, до отказа заполненные такими же, как я, «пулеметчиками» (среднеазиатское лето!). Вечная проблема отхожего места, четыре унитаза на весь этаж, к которым выстраивались очереди дизентерийных солдат, проблема пипифакса как издержки городского воспитания. Занимавший до меня койкоместо ефрейтор, освобождая тумбочку от личных вещей, подарил обрывок какой-то книги. Это был царский подарок. Книга была толстая и поэтому представляла большую ценность. Книга без начала и конца — книга стихов. В первые дни я только ковылял вдоль стенки с книжкой под мышкой до туалета и обратно и без сил падал на свое продавленное ложе. Книгу прятал под матрас — даже не под подушку. Из-под подушки могли упереть. Спустя несколько дней, почувствовав себя получше, заглянул в нее. Это был Блок. Лирика и поэма «Двенадцать». Чеканный слог, яркость образов революционной поэмы, их плакатная графическая мультипликация, завораживающий ритм. Дни тянулись томительно. Я читал стихи, до которых не был большим охотником — то ли дело проза. Я читал стихи Блока за неимением прозы и местами заучивал их наизусть. Пока недремлющий брегет болезни не поднимал меня с постели и не швырял в очередь к очку на оправку. Однотомник ужимался на глазах, словно попавший в камин лист, схваченный огнем с боков, с середины, с разных упорно сопротивляющихся языкам пламени сторон, кусками перекочевывая в мою память. По мере естественного убывания этих разрозненных страничек росла моя влюбленность в Блока, которым я заболел надолго. Грешно сейчас вспоминать, но все происходило именно так. Приступ острой солдатской дизентерии в моем случае перешел в высокую болезнь поэзии. Моя первая встреча с поэзией Серебряного века случилась в палате инфекционного отделения военного госпиталя города Ленинска, куда я попал в полубессознательном состоянии, в последнюю минуту ссаженный с эшелона, в котором наш ракетный полк отправлялся на воинские учения в далекое Забайкалье.

Чуть оправившись, я начал выбираться сквозь пролом в стене за пределы госпиталя и вскоре свел знакомство с продавщицей расположенного неподалеку газетного киоска. Блок был спасен. Накинув поверх бязевой больничной рубашки чью-то гражданскую клетчатую ковбойку, я свободно гулял по городу Ленинску, и в этих прогулках меня всегда сопровождал блоковский томик, который я ни на минуту не выпускал из рук. Я не отваживался оставлять его в палате, потому что хорошо представлял себе его дальнейшую судьбу. Два или три раза натыкался на воинский патруль, но ни разу не был остановлен. Думаю, выручала меня пухлая книжка под мышкой, придававшая студенческий вид. Выручал Блок. На одной из аллей городского парка познакомился с капитанской дочкой — дочкой капитана-ракетчика, приехавшего с семьей служить на полигон из Краснодара. Капитанская дочка подкармливала меня витаминами — то есть фруктами и овощами, а я ее кормил стихами — то есть пищей духовной. Девушка к стихам оказалась равнодушна, избалована, манерна, но привлекательна и очень говорлива. За несколько дней она обрушила на меня поток сведений о городе, добрая треть из которых составляла воинскую тайну. Будь я американским шпионом, я бы вышел из госпиталя, проделав стремительную карьеру от рядового разведчика до капитана.

Несколько лет назад случайно прочел в журнале статью об этом городе. Побывавший в Ленинске корреспондент подробно описывал картину запустения и распада, в который оказался ввергнут один из самых образцовых городов страны. Брошенные выехавшими в Россию хозяевами многоквартирные дома стоят с выбитыми стеклами. Дворы и улицы заросли хламом и мусором, который некому убирать. Лишенные заботливого ухода и полива деревья на улицах и бульварах давно высохли и превратились в сюрреалистические аллеи из сухостоя, вызывающие ощущение оторопи и жути. Читал я эту статью с чувством большого сожаления и, так и не дочитав до конца, отбросил журнал в сторону.

Когда я работал рядовым словорубом в книжной редакции издательства «Правда», мы как-то приехали в Дубну всей издательской командой по приглашению клуба книголюбов ОИЯИ, над которым наша редакция осуществляла шефство, осыпая физиков дармовыми книгами собственной выделки. Надо сказать, то были очень неплохие по тем временам книги. Наша малоприметная в недрах концерна редакция представляла собой большой книжно-денежный насос, ежегодно приносивший в партийную кассу миллиарды рублей.

В институте нас хорошо приняли, поселили в гостинице, развлекали, водили на главную достопримечательность города — синхрофазотрон, а вечером мы с успехом провели читательскую конференцию, на которой меня как представителя одного модного перестроечного журнала даже отметили аплодисментами. Это был год русского Нобеля (Бродский), центральные журналы захлестывала волна возвращенной литературы и боевой перестроечной публицистики. Эти годы — годы лебединой песни советского линотипа, допотопного, долгоживущего, покрывшего себя, казалось, такой несмываемой, позорной, жирной коркой лжи, что и не отмыть, и не приспособить на доброе, вечное. В типографии издательства «Молодая гвардия», где я работал прежде, стояла трофейная печатная машина «Ман», вывезенная по репарации из Германии и исправно выдававшая до семидесяти тысяч оттисков в день. На ней когда-то печатались листовки Гитлера, Геббельса, Сталина — далее везде, со всеми остановками... Рядом с этой вечной немецкой машиной меня одолевали приступы легкого головокружения, как при взгляде в глубокий темный колодец.

И вот теперь я, свободный, как ветер, спустя десятилетие ехал на автобусе по улицам гостеприимной Дубны и глазел по сторонам.

На одноэтажном здании крупная, бросающаяся в глаза вывеска: «Центр диагностики СПИДа». Дубна и Савелово переживают волну молодежной наркомании и борются с этим бедствием всеми возможными способами. Большая вывеска центра производит диковатое впечатление, но, по-видимому, нужна — лишний раз напомнить едущему мимо молодому человеку об опасности. Прежде уличная наглядная агитация воспевала радости социализма. А теперь — пропагандирует здоровый образ жизни, призывая растерянную молодежь к уму-разуму. Рядом с вывеской торговые киоски, автобусная остановка — в общем, очаг цивилизации, куда на равных вписался и пункт диагностики СПИДа, словно какая-нибудь точка по приему стеклотары. На стене дома надпись: «Атом не солдат, атом работник», и я в который раз вспоминаю, что я в городе атомщиков.

Автобус набит битком. С трудом выпал у торгового центра, где прежде закупал продукты. Купил хлеба, консервов, макарон, еще кой-какого припасу и, словно придавленная гирей черепаха, с разбухшим рюкзаком на горбу поплелся к паромному причалу.

Лодка моя цела и нетронута. Прогулялся по барже туда-сюда. Заглянул в темную, сырую пещеру бывшего машинного отделения — с ржавым котлом, трубами, вентилем и манометром. Осмотрел лабиринты рыбацких клетушек, сляпанных из листового железа, среди которых можно и заблудиться. Одни двери закрыты на висячие замки, другие — раскрыты настежь. Внутри лежбища с шерстяными одеялами, полки с рядами банок, удочки, приставные столики и стулья — микрокомфорт в клепаном жестяном пенале, где, не говоря уж о хозяине, есть место и для карандаша, и ластика, и железной баночки с мотылем, замечательно рифмующейся с этим большим ржавым пароходом, нареченным именем большого пролетарского писателя, залегшего «на дно» (посаженного на мель) вместе со своими персонажами в отрепьях, сатанеющими от водки и песен, словно сошедшими с подмостков все того же Художественного Общедоступного, — бывшие люди, бывшие мужья и отцы, а теперь — рыбаки...

Зато вокруг — сказочный простор водохранилища, полноводного, полнорыбного (когда-то), берега с березами и соснами, где можно разбивать палатки, разводить костры, долго распутывать снасти и думать о том, как бы вот так же распутать и свою собственную судьбу тоже...

Стрелка Канала им. Москвы

Утром погрузил все в лодку, пересек залив и, обогнув на веслах шлюзовой мол, подошел вплотную к дамбе Иваньковской плотины, к самому ее углу. В том месте, где дамба смыкается с молом, к ней можно приставать, разгружать лодки, переносить их по давно проторенной народной тропе через дамбу и проходящее по ней шоссе и опять садиться на воду — только уже на второе «зеркало» плотины. На нижний бьеф.

Гигантская фигура Ленина, выполненная из розово-серого гранита, все так же приветственно встречала теплоходы, плывущие из столицы по каналу Москва–Волга. Огороженная двумя рядами деревьев, она стояла теперь ко мне спиной.

Однажды темной ночью мне довелось заночевать у подножия этого истукана. Это была не лучшая ночь в моей жизни. Я разбил под вождем свою палатку, забрался с головой в спальник и, попытавшись заснуть, погрузился в сон не сон, явь не явь... Эта каменная громада, нависшая многотонной массой над моим хрупким лагерем, накрыла меня, словно зловещая тень отца актера Смоктуновского в достопамятном фильме, населяя окружающее ночное пространство странными звуками и символами. До меня доносилось какое-то бульканье и свист, мерещились монотонно бубнящие голоса, другие загадочные звуки, производимые, должно быть, зюйд-вестом, с разбегу расшибавшим свой лоб об эту фигуру, богатую затейливыми рельефами и внутренними пустотами. А может, это носились в свободном эфире обрывки первоисточников, когда-то затверженных наизусть согнанными в бараки каналармейцами тридцатых?..

Помнится, во времена моей армейской службы от нас требовали знания первоисточников — у каждого была заветная тетрадь для политзанятий, заполняемая выписками из трудов классиков политической мысли, названия которых каллиграфическим почерком заносились в соцобязательства каждого ракетного солдата и офицера. Этот список обновлялся раз в полгода. Солдату полагалось осваивать что-нибудь немудрящее, простое, как мычание: «Как нам реорганизовать...», «Апрельские (дембель в мае!) тезисы» и как нам учиться, учиться, чтоб научиться. Офицерам предназначались труды покрупнее. Самые сложные и объемные работы вождя во укрепление своего авторитета брал на себя наш командир — подполковник Макиенко, тихий безвредный выпивоха, пересидевший свое звание и давно махнувший рукой на карьеру. Из года в год он осваивал одну и ту же мудреную работу под названием «Материализм и эмпириокритицизм». Эти интимные подробности из жизни подразделения я знал доподлинно и в деталях, потому что числился политинформатором дивизиона. Мы забивали головы схоластикой, вместо того чтоб изучать свои ракеты. Я проучился в двух вузах, но такой политмуштровки, как в армии, не встречал уже никогда.

Так что в ту ночь я не выспался. И в следующий раз уже поостерегся разбивать свою палатку вблизи другого постамента, принадлежавшего когда-то другому вождю, лучшему другу физкультурников — на противоположной стороне канала.

Здесь, очевидно, самое время признаться в своей любви к этому месту. Ко всей этой местности, стянутой силовыми линиями к ее сердцу — стрелке канала Москва–Волга, словно к сердечнику электрокатушки. Это место представляется мне не менее эмблематичным, чем стрелка Васильевского острова в славном городе Петербурге. Я бы даже сказал, рискуя навлечь на себя, что в некотором роде они близнецы-братья. Это вопрос генезиса, конечно, общей метафизики места.

...Электропоезд Москва–Дубна несет вас вдоль линии канала имени Москвы, повторяя все изгибы и повороты голубой ленты, привязанный к ее фарватеру циркулями проектировщиков, но вы, пассажир электропоезда, об этом почти гомеопатическом сближении с большой водой можете и не догадываться. Хотя добрая половина пути проходит на расстоянии полета пущенного из пращи конского яблока, канал скрыт от вас лесополосой и насыпью автомагистрали. Только названия остановок говорят о месте вашего пребывания: Темпы, Соревнование, Ударный, Каналстрой...

В поезде вам могут рассказать о том, где стояли бараки каналармейцев, как их охраняли и водили на работу, где хоронили — кладбища там, там и там... а больница у них была в Старикове. Когда вышел приказ завалить усатого, вызвались трое добровольцев: отец и два сына. Скульптура вождя стояла на самой стрелке — лицом к морю. От постамента сбегает к Волге широкая лестница, последние ее ступени, теряющиеся в воде, зелены и склизки от водорослей. Широкие марши перемежаются площадками, на которых так удобно собирать привезенные лодки; вся водоплавающая общественность Москвы прошла через эту лестницу-чудесницу. Одна ножка циркуля проектировщика здесь уперлась в постамент, а другая организовывала вокруг нее окружающее пространство, выплясывала перед своей товаркой и так и эдак, стягивая к этой главной точке все остальные горизонтали и вертикали ландшафта.

На другом берегу канала — с неуверенно подъятой рукой, словно бедный родственник, — другой вождь, парный, но заваливать и его приказа пока не поступало. Белоснежные теплоходы огибали стрелку и давали длинные гудки в честь каменных вождей. Отец и два сына дождались наступления ночи, опутали веревками фигуру Сталина, после чего взревели шесть тракторов (в этом месте рассказа вы безуспешно пытаетесь рассадить троих мужчин в шесть кабин...), и каменный колосс рухнул с постамента, распавшись при падении на множество больших и малых фрагментов. Каменные останки были стянуты в ближайший лесок и, говорят, по сей день покоятся там, медленно погружаясь в травяную подстилку, зарастая лебедой и повиликой.

Происходило все это, как и было предписано в секретном циркуляре, под покровом ночной тьмы. Чего боялись? Не сопротивления — боялись праздного любопытства, здорового зубоскальства, способных принизить сакральность действа. Власть, когда это касается ее самое, робка и стыдлива.

Если пройти в сторону маяка и паромной переправы, можно увидеть у воды кое-какие детали цементного декора, украшавшие берега канала, — тучные снопы с серпами и т.п. элементы. Время и вода не пощадили их. Все сильно обветшало. Некоторые из фрагментов смыты со своих мест и обрушились в воду, — интересно, что цементные снопы с изнанки оказываются пустыми, словно скорлупа ореха, и это воспринимаешь как маленькое открытие. На берегу ржавеет брошенный ковш землечерпалки. Растопырив хищную щепоть, пытается схватить пустой ветер. Ржавый тюльпан, распахнувший свои шесть громадных лепестков. Канал рассчитан на сто лет, он питает своей водой большую часть Москвы. Берега канала осыпаются, заиливаются, зарастают травой и ярко-зеленым мхом.

Открывающийся перед вами ампирный вид имеет свою точку метафизического голода — теперь мы знаем, какую. Она находится на стрелке, на том самом месте, в которое уперлась когда-то козья ножка лауреатского циркуля. На этом пустом бывшем постаменте можно загорать, разводить сигнальные костры, разбивать палатки (не рекомендую). По своему периметру он метров десять — большая такая квадратная клумба с цементными бортами. Кроме травы, на ней почему-то ничего не растет. Хочется думать, что не приживается.

Подойдя на веслах к самому углу дамбы, стал выгружать из лодки на косой каменный насыпной берег все свое хозяйство. Все-все, до последнего соснового полешка в носу лодки, завернутого в полиэтилен и предназначенного для растопки в непогоду, до последней фляги с питьевой водой. С этой стороны дамбы откос был невысоким — каких-нибудь метров десять-пятнадцать.

Постепенно, шаг за шагом, сделав бессчетное количество ходок, поднял вещи на дорогу. Сняв с лодки и парус, и мачту с поплавками, поднял и ее — с пятки на носок, уголком, поочередно занося вперед то нос, то корму. Через шоссе лодку помог мне перенести празднично разодетый парень, у которого не хватило решимости отказать мне в моей просьбе. Он приехал со свадебным кортежем к тому самому памятнику Ленину (друг женится!), у которого по сложившейся городской традиции даже сегодня фотографируются новобрачные. Неосторожно загляделся на мое хозяйство, разложенное вдоль обочины, — вот и получил. Ничего, перенес — не запачкался. Спустились вместе с ним и лодкой на плече к нижнему бьефу. Пожелал мне счастливого плавания и побежал догонять свадебную процессию. Прежде здесь не разрешалось даже рыбу ловить выше и ниже плотины — это была охранная зона. А шлюзование допускалось лишь в вечернее и ночное время, всякое фотографирование полностью исключалось.

Перебрался я через дамбу Иваньковской плотины за полтора часа. Наконец сел на воду, вышел на фарватер, поднял грот и на легком попутном бризе пошел вдоль забранного в бетон, безликого и, в общем, скучного берега Дубны. С наступлением сумерек пристал к плоскому правому берегу в виду живописной церквушки в поселке Ратмино.

Кимры

Чуден Кимрский плес при тихой погоде! На входе в бухту с одной стороны вас встречает грозный боевой корабль «Балтика», выкрашенный в серо-стальной цвет, с другой стороны — чуть менее грозный, потому что притоплен на один борт, другой корабль, тоже заслуженный и боевой.

Я правлю в сторону «Балтики». Прохожу под носом корабля и, загнав лодку в узкое пространство между профильным изгибом корпуса и причалом, выбираюсь из кокпита.

По трапу навстречу мне спускается человек лет тридцати надежного такого капитанского вида, в морском бушлате без знаков различия. Эдуард Фомичев — старпом этого минного тральщика, приписанного к Клубу юных моряков города Кимры. Тральщик подарен клубу моряками Балтфлота. Тот, что у другого берега бухты, притопленный на один бок, тоже минный тральщик и тоже подарен балтийцами. Его перегоняли в Алексин, поставили здесь на зимовку, а про охрану забыли. За короткий срок судном завладели мародеры — охотники за цветными металлами. Жучки-мужички работали над кораблем днем и ночью, по всей округе разносился визг и скрежет отдираемого металла. От тральщика к пункту скупки цветных металлов по льду реки Кимрки был проложен широкий санный путь. Свинтили-срезали все, что можно, даже лаг — и тот выдернули, а задвижку не закрыли, вот судно и получило течь, осев на один бок.

Рассказав мне все о тральщиках, Эдуард охотно согласился принять меня на постой.

— Вещи можете оставить в лодке, — сказал он. — Чужие здесь не ходят.

Кимрское солнце сияло, ветер гнал по кимрскому небу попутные облака, пока я бродил наугад по славному городу. Приятно порадовала уютная зеленая набережная, застроенная каменными и деревянными, купеческими и мещанскими домами-теремами.

Старые волжские города развернуты к реке всем лучшим в себе. Разросшиеся липы-тополя превращают набережную в уютную аллею, отгороженную от реки узорной решеткой демидовского чугуна.

Городской краеведческий музей.

Знаете ли, как люблю я это — бродить по залам провинциальных музеев, ни на чем не останавливаясь и ничего не упуская из виду, вдыхая запах мастики, пыли и, кажется, самого времени, спрессованного в культурные слои, где пыльный плюш на окнах не менее важен, чем рифленый, как автопокрышка, зуб мамонта-земляка. Этот районный плюш — что бы мы делали без плюша? — плюш на жакетках бабушек-старушек, плюш на стендах с особо чтимыми экспонатами, скрывающий — что? что?.. А вот и опять не угадали. Пустое место. Скрепленную сургучом грамоту о жаловании земель с людишками или рескрипт самой Елизабет, которые, экая досада, опять на реставрации…

Кимры — город обувщиков, поэтому львиная доля экспозиции краеведческого музея посвящена теме обуви. Село Кимры во времена Петра I принадлежало его родственнику — Федору Салтыкову, может быть, поэтому своих внебрачных детей Петр сплавлял в Кимры. Выставлены документы о поставках обуви в армию Петра кимряком Григорием Пустыниным. Кстати, прежде всю обувь делали на одну колодку, так что левый сапог легко оборачивался правым — и наоборот. Не очень-то удобно для тех, кто носил такую обувь, зато удобно для обувщиков и армейских интендантов. Несколько эксклюзивных образцов дают нам представление о том что носили. Страшные кожаные куртки пореволюционных лет, наводившие ужас на контрреволюцию, тоже родом отсюда — из Кимр. Для съемок фильма «Война и мир» кимрские обувщики, проделав большую работу по исторической реконструкции, в 1961 году в буквальном смысле слова обули армии Кутузова и Наполеона.

Местный скульптор-самоучка И. А. Абаляев (1901–1944), представленный серией многофигурных кукольных композиций из дерева, посвященных жизни кимрских сапожников, пользуется особой любовью школьников, воспитанных на мультфильмах и компьютерных играх. Мультипликационный «сапожник-кустарь начала ХХ века» одним глазом следит за гвоздем, с одного удара молотком входящим в подошву, а другим косится на бутыль с надписью: «Казенное вино, крепость 40?». Сапожник по пословице может быть без сапог — но без бутылки сапожников, видимо, не бывает. О том и народное присловье: «Пьет, как сапожник».

В городе четыре обувные фабрики, но не все из них работают. В области нет своих кож, приходится использовать искусственные заменители или закупать кожи за границей. Главная продукция кимрских обувщиков — кроссовки. Все в округе ходят в этих кроссовках, поддерживая местного производителя. Может быть, на чей-то взгляд, они не очень красивы и эффектны, зато прочны и хорошо приспособлены для работы в саду и огороде.

Кимрский театр драмы и комедии — самое большое и нарядное здание в центре города — был заложен в стенах перестроенного городского кафедрального собора. Театром своим кимряки, видно было, гордятся. Розово-белое здание театра являет собою разительный контраст с находящимся рядом пустым и разграбленным комплексом «Дома Советов» — краснокирпичным зданием пассажного типа со следами модерна, построенным в начале ХХ века.

Директор театра Евгений Сикачев рассказал, чем живет кимрский храм культуры. Театр в городе действительно любят. В репертуаре — Чехов («Вишневый сад», Островский («Не было ни гроша — и вдруг алтын»), Эдуардо де Филиппо («Цилиндр»), Булгаковский «Мольер», выдержавший уже несколько сезонов, «А зори здесь тихие» Б. Васильева. Из современных авторов — Н. Коляда («Курица», «Мы едем-едем-едем…»). Готовят премьеру «Блохи» — сделанное Евгением Замятиным переложение для театра рассказа Лескова «Левша». Работают над спектаклем по пьесе Л. Андреева «Тот, кто получает пощечины».

— «Вишневый сад» — оригинальный постановочный спектакль, в который мы постарались вложить свою боль за сегодняшнее время коренной ломки, сплошной рубки и выкорчевки «вишневых садов» минувшей эпохи. Да, хулиганистого Коляду смотрят больше, чем «Вишневый сад», такова реальность. Коляда более созвучен сегодняшним настроениям, привлекает запредельными ситуациями, экстремальными чувствами своих героев. Сегодня люди живут очень трудно, поэтому театр старается развлечь зрителя, отсюда такие репертуарные скачки. Наполняемость зала у нас наивысшая в Тверской области — семьдесят процентов. Мы часто выезжаем со спектаклями в сельские районы, в глухие места, где никогда не было театра, где залы всегда полны. Дети в провинции очень любят сказки. Как они смотрят нас! После спектаклей осаждают актеров, просят автографы. Большинство выпускников театральных вузов не хотят идти в городские театры — стремятся в областные. Одно время в Москве серьезно дискутировался вопрос о закрытии городских театров — ради экономии бюджетных средств. Но городские театры нужны, просто необходимы, и наши актеры в этом убеждаются с каждыми гастролями...

Кимрский театр — центр интеллектуально-художественной жизни города. Все мало-мальски талантливое стягивается на огонек в окошке театральной труппы — все местные дарования проходят инициацию в стенах театра, а некоторые, подучившись на ходу, вливаются в труппу и вводятся в спектакли.

В кабинете директора знакомлюсь с сестрами Хлебородовыми. Галина — художник-постановщик театра, а Валентина — главный архитектор города. Она советует мне побывать на улице Московской, застроенной сохранившимися домами-теремами, чтобы почувствовать аромат старого города.

Расстались с Евгением на улице у бара «Театр при свечах», где собирается местная богемная публика и куда Евгений пригласил меня угоститься местной «Женьшеневкой». Поскольку я был за рулем (румпелем), от угощения пришлось отказаться.

Некий кимрский дедок насобачился выращивать на своем приусадебном участке женьшеневый корень. На этом корне АО «Дружба» настаивает водку местного разлива, получившую название «Женьшеневая», занявшую призовое место на конкурсе алкогольной продукции в Твери и отличающуюся завидными вкусовыми качествами. По словам одного слегка трезвого комбатанта из очереди, водка эта действует лучше всякого лекарства. Дарит (а не отнимает) кимрским мужикам их мужскую силу, красоту, сибирское здоровье и абхазское долголетие. Поддерживает горение в их сердцах.

На живописно захолустной улице Московской старые деревянные дома-усадьбы и впрямь помогали почувствовать аромат старого волжского города. Вечерний мягкий свет делал деревянный избяной тупик необыкновенно уютным и притягательным. Мне думалось (как всегда в такие моменты): почему мое детство не прошло на этой улице?.. Счастливы, должно быть, те, кто вырос в этом заповедном уголке.

Вечером на «Балтике» ужинаем в кают-компании. Беззвучно работает телевизор, от которого я успел отвыкнуть. Нас трое — я, Эдик и еще Леша, долговязый нескладный парень лет семнадцати, моторист «Балтики».

Леша молчалив, подавлен, он недавно пережил пожар — на соседней улице сгорел их дом. Погибла бабушка, не успевшая выбраться из спальни. Они с матерью чудом спаслись, выскочив в чем были прямо из постелей. Пожар устроил сосед-пьяница. Теперь жить Леше негде. А еще недавно он был москвичом, жил на Профсоюзной, был моим соседом. Своей квартиры они с матерью лишились. «По семейным обстоятельствам…» — туманно объясняет он причину их переезда в Кимры. Скорей всего, они стали жертвами черных маклеров, так я заключил из некоторых его обмолвок. Теперь вот последний их оплот — бабушка — сгорела вместе с домом. Живет Леша пока на «Балтике», хочет поступать в кронштадтскую мореходку, ждет ответа на свой запрос. Теперь у него один в жизни путь: стать казеннокоштным человеком, променять свою бездомность на матросскую шконку, койку в общежитии, казарме. Тяжелые жизненные обстоятельства, в которых началась его взрослая жизнь, или сломают парня, или закалят.

Директор клуба юных моряков ушел с ребятами в яхтенный поход. В их клубе учатся на судоводителя, судового механика, радиста, осваивают парус, такелаж, учатся заплетанию концов, вязанию матов.

Раньше каждый год ходили на корабле в поход — до Чебоксар или Нижнего Новгорода, все судовые роли выполняли члены клуба моряков. Теперь в походы не ходят, на поход требуется двадцать тонн солярки, на которую денег нет. Приходится стоять на приколе. К 300-летию российского флота просили у города одну-две тонны, чтобы выйти хотя бы на акваторию, украсить торжество морским маневрированием и иллюминацией. Солярки не дали. А пока ребята ходят в походы на яхтах. Сами сделали яхту «Морской еж».

Спать меня уложили в капитанской каюте тральщика «Балтика». Впервые я спал на борту военного корабля. Я спал, черт возьми, на капитанской постели, и сны мне снились капитанские, по судовой роли положенные капитану или замещающему его лицу.

Утром знакомлюсь с Николаем Костровым — радистом, охотником, хозяином красивой русской гончей по кличке Пурга. Радист по призванию — свою первую радиостанцию он собрал в детстве своими руками. Дочери его тоже увлечены радиоделом: старшая на ключе дает в приемо-передаче девяносто знаков, младшая, едва научившись говорить, уже работает с микрофоном.

В радиоклассе Николай сел за рацию, вышел в эфир и быстро поймал радиолюбителя в Туле. Поболтал с ним о погоде. Каждый радиоконтакт фиксируется на отдельной карточке связи и пересылается контрагенту — наподобие визитки. Прежде такие карточки, даже международные, шли по почте бесплатно. Теперь приходится за них платить.

Николаю очень нравится работать с детьми. Деньги бы только платили нормальные. За деньгами он ездит в Москву, подрабатывает ремонтом радиоаппаратуры.

У него тридцать учеников в классе, есть даже такие, кто на занятия приезжает из деревни. В конце курса экзамены: по телеграфу, приему-передаче, международным кодам, основам радиотехники. Выпускник получает удостоверение с присвоением звания радиооператор. Ребята едут поступать в мореходные училища, институты, пять его учеников уже учатся в кронштадтской мореходке.

Николай рассказывает о братстве радиолюбителей всего мира. Во время боев за Грозный был установлен радиомост с радиолюбителями в Чечне. Живущие в России люди волновались за своих родных, по их просьбам радиолюбители занимались поиском. В этом радиопоиске участвовал и Николай. Вот подлинные тексты полученных им радиограмм:

«Мы все живы, не волнуйтесь. Всем привет. Целуем. Тетя Лида» (в Тверь).

«Срочно приезжайте в Моздок в больницу. Возьми мать. Наташа» (в Тверь).

«Папа, у нас все хорошо» (в Тверь).

«Милка погибла 27 декабря. Люда» (в Черкассы).

«Все живы здоровы. Папа» (в Волжск).

«Сестричка, мы живы» (в Липецк).

«Саркисову. Умерла бабушка. Мы живы» (в Рязань).

«Наша квартира полностью разрушена. Виктор» (в Тулу).

«Обстановка сложная. Пока живы. Валя».

В розыск адресатов было вовлечено множество людей, совершенно бескорыстно участвовавших в нем.

Калязин

Шел на парусе при косом встречном ветре, с большим дрейфом. Дошел до спаренного калязинского моста, за ним ветер ударил в лоб — так называемый ветер-мордотык. Пошел галсами: весла-парус-весла. На горизонте маячила какая-то пирамидальная постройка. Наконец догадался: это же Калязинская колокольня!

Поинтересовался у рыбака в резиновой шлюпке:

— Где у вас можно оставить лодку?

— У Франковского, — был ответ. — У него все оставляют.

Пристал к берегу, вошел сквозь калитку во двор указанного дома и увидел столярничающего в саду под яблоней крепко сбитого мужчину лет шестидесяти.

— Говорят, у вас можно оставить лодку?

— Можно, отчего же нельзя... — рассудительно и степенно ответил Франковский и провел меня в контору калязинской обстановочной базы, расположенной в соседнем здании. Так я оказался в гостях у волжских бакенщиков. Или, выражаясь официальным языком, мастеров пути.

Штат обстановочной базы состоял из двух человек: одним из них был Виктор Франковский — бригадир судоходной обстановки, вторым — аккумуляторщик с хорошей гоголевской фамилией Загулов. Последнего на месте, естественно, не было, и я его так и не увижу. В конторе стол с телефоном и журналом дежурного, шкаф, стеллаж со светильниками, пружинная кровать. Давно не спал на такой! Рюкзак, палатку, все самое ценное я сложил в кладовой, заставленной стеллажами с отработавшими свое аккумуляторами. Лодку мы с немногословным Виктором подняли на берег и внесли к нему во двор.

На электроплитке вскипятил чаю, погонял на УКВ транзистор, любезно оставленный для меня Виктором. С удовольствием усевшись за стол (отвык!), поужинал мясными консервами. За окном во дворе базы, словно битые шахматные фигуры, вповалку лежали бакены. За оградой причал, у причала стоит баржа-кран для проведения водолазных работ и катер «Путейский». Расстелив спальник, улегся на кровать, вытянулся во весь рост до хруста в костях, в дверь конторы постучали.

Дверь открылась, и вошел Николай — шкипер с водолазной баржи. Приветливый розовощекий здоровяк, решивший познакомиться с новым «человеком вахты». Получалось, что я нес вахту вместе с ними и в случае нужды должен был прийти на помощь шкиперам и бакенщикам, — как член одной с ними команды, в которую меня приняли. Предоставили кров, кровать, музыку.

Мы разговорились. Я расспрашивал словоохотливого Николая как путевого мастера обо всем животрепещущем, связанном с жизнью реки. Впервые я имел дело с настоящим, черт возьми, мастером пути. Николай оказался родом из Твери. Хорошо знал Лешу Калинина — моего тверского знакомца и «словоруба».

— Ничего удивительного. Люди Волги знают друг друга...

Вот так хорошо он сказал: люди Волги.

Участок у обстановочной базы огромный — от Твери и до Рязани. В ночное время они плавают по фарватеру, проверяют огни бакенов и створных знаков. Когда вода в реке спадает, наступает самый тяжелый и ответственный момент в их работе — необходимо заново перемерять фарватер и оперативно сужать его, сдвигать бакены в соответствии с изменившейся судоходной обстановкой. Красный и зеленый бакены обозначают правую и левую кромку судоходного пути. Удивлявшие меня конические, похожие на снаряды колпаки рядом с бакенами — зимние буй-сигары, ими помечают место для бакена. Буй-сигары вмерзают в лед и не боятся ледохода. Прежде бакены были керосиновыми. Потом им на смену пришли ацетиленовые фонари. Потом наступила эпоха аккумуляторов. Сегодня используют сухие батареи как более надежные и экономичные источники — их хватает на сезон. Бакены нещадно обворовывают.

За окном прогудел катер «Путейский». Николай отправился на ночное дежурное плавание по фарватеру.

Прежде чем уснуть, на сон грядущий почитал «Журнал распоряжений по обстановочной базе Калязин». Это было увлекательное чтение. Прораб путевых работ Федотов В. А. отдавал приказы бригадиру Франковскому В.: «Произвести замену настила причала...», «Вырубить деревья у створных знаков...», «Отправить с т/х Пут-УР3 белый буй...», «Провести техобслуживание и отремонтировать снегоход «Буран»... Против каждого распоряжения начальства на полях журнала стоял лаконичный росчерк: «Выполнено» и подпись: «Франковский». Я увидел, какой напряженной жизнью живет база, сколько сил и внимания посвящено самой простой в общем-то задаче — чтоб бакены стояли на своих местах и исправно светили в ночное время суток.

Утром отправился в город. Я шагал по зеленой захолустной улице, носящей имя Ленина, отмечая попадавшиеся мне по дороге старые деревянные дома. Так, мне понравился Дом пионеров — двухэтажный деревянный терем, покрашенный в революционный темно-бордовый цвет. От берега Волги брали начало другие улицы, среди которых не было ни одной случайной или идеологически невыдержанной: то это была улица Революционная (вся в лопухах, заросшая по-деревенски высокой травой, с давно перешедшим в стан дикой природы ржавым автоприцепом), то улица Коммунистическая (такого же плана), то улица 1 Мая (тоже вся в уютных зеленях и деревянных избах), а то и вовсе Карла Маркса. Видно было, что с переименованием улиц в Калязине не спешат. Как говорится, горячку пороть не любят.

Чудесный уголок старого Калязина: каменные купеческие дома, мощенная булыжником мостовая. И — в каких-то ста метрах от берега — знаменитая колокольня, русский ампир XVIII века, огорошивающая вас своим нереальным видом, как сновидение, восстающая из вод речных.

На всех известных мне фотографиях она вырастает прямо из воды. Теперь же я обнаруживаю у ее подножия островок. Оказывается, чтоб она не завалилась (а такая опасность существует — вода и ледоходы постепенно разрушали фундамент), местными властями несколько лет назад было принято решение подсыпать к ее подножию грунт и, таким образом, вызволить эту колоколенку, ставшую уже символом Калязина, да и всей Верхней Волги, из плена водной стихии. На образовавшемся островке установили деревянные мостки — для удобства любопытствующих туристов, пристающих к колокольне на лодках. Осталось только поставить там скамейки и урну-плевательницу. И посадить бабушку с катушкой билетов. По ночам сюда на весельных лодках приплывают влюбленные парочки калязинцев, чтоб послушать странную завораживающую музыку ветра, играющего на выступах и впадинах этой колокольни, обратившейся в эолову арфу, открытую всем волжским ветрам.

Мощенная старинными булыгами улица Карла Маркса, бывшая Московская, уходит прямо в Волгу и теряется в ней. В Волге остался центр города. Превратившийся на три четверти в град Китеж уцелевший Калязин стоит на берегу водохранилища и смотрится в его воды, словно пытаясь найти отзвуки своей былой жизни и былой славы.

Было два проекта Угличской плотины — выбрали наиболее тяжелый по своим последствиям. После заполнения водохранилища более половины улиц Калязина оказались под водой. Это рукотворное бедствие положило начало медленному умиранию старинного города, лишившегося около трех четвертей своей территории. Пережитая трагедия отразилась, не могла не отразиться на самоощущении горожан, их психологии, настроениях и чувствованиях. Ощущение некой неполноты, даже выморочности существования преследует коренного калязинца, до сих пор испытывающего род фантомной боли по утраченному городу, словно по утерянной части организма. Ведь город тоже живой организм и строится сообразно человеческим представлениям о полнокровной планиметрии жизни.

Заглянул в городскую библиотеку, где познакомился с библиотекарем Евгенией Васильевной Павшинкиной.

В 1997 году в Калязине побывал Александр Солженицын. Он путешествовал из города в город по русской глубинке, останавливался в районных гостиницах. В Калязине пробыл один день, переполошив местное начальство своим внезапным наездом. Евгения Васильевна показала мне фотографии: Солженицын с женой Наталией Дмитриевной в Школе искусств, в краеведческом музее — рассматривает знаменитые калязинские кружева, окруженный людьми, что-то записывает в блокнот, выступает в библиотеке на встрече с читателями. Откровенного разговора у Александра Исаевича с калязинцами не получилось — как ни призывал он собравшихся выступить («Учителя, библиотекари — давайте поговорим о ваших нуждах! Что вас занимает, что тревожит?»), народ жался к стеночкам и помалкивал. Разговориться людям мешало неотступное присутствие местного начальства: писатель уедет, а начальство, у которого в руках сегодня все, — останется.

Я посидел в читальном зале, покопался в местной краеведческой литературе. Меня заинтересовала история пребывания в Калязине пленных турок.

В ходе войны с Оттоманской Портой в 1878 году было захвачено в плен около десяти тысяч турецких солдат и офицеров. Пока военные действия продолжались, пленных было решено отправить в Россию и разместить в центральных губерниях — главным образом в провинциальных уездных городках. Таких, как Калязин. В городе к приходу пленных турок выделили несколько жилых домов, сняв их у обывателей за сто двадцать рублей в год, наняли прислугу, закупили дрова, кровати, постельные принадлежности. Создали лазарет для раненых и тифозных больных на тридцать коек. В Калязин прибыло сто шестьдесят два пленных, из них — шесть офицеров.

Появление турок всколыхнуло тихую застойную жизнь уездного города. Все слышали о турецких зверствах, когда турки не щадили ни детей, ни стариков, вырезая поголовно все немусульманское население. Поводом к объявлению войны Россией Турции как раз и послужили известия о турецких злодеяниях против мирного, братского по вере населения Балкан. Но прибывшие турки мало походили на злодеев. Люди как люди — две руки, две ноги, охотно расточают улыбки, шутят, смеются, выказывают всяческие знаки расположения и приязни. Первые недели отчуждения сменились простым человеческим интересом и участием, законы русского хлебосольства взяли верх над опаской и неприязненным отношением к неприятелю, и горожане потянулись к турецким невольникам. Офицеров стали приглашать в гости, на свадьбы и крестины, сердобольные дамы дарили туркам вышитые кисеты и платки, нашлись среди них и такие, кто с ходу влюблялся в черноусых и черноглазых красавцев-южан.

Русский климат оказался малопригодным для теплолюбивых турок. Сильные морозы и недостаток теплой одежды приводили их к частым простудам и даже смертям. Русская пища — «грубая и малопитательная», по заключению земского врача, — тоже мало подходила турецким невольникам. За зиму умерло двадцать пленных, все они были похоронены по мусульманскому обряду на специально созданном для турок кладбище.

Турки без дела не сидели — участвовали в общественных работах по благоустройству города, зарабатывали за свой труд деньги. Часть денег выдавалась пленным на руки, остальное шло на их содержание. Сохранился документ, в котором земская управа сообщает о привлечении одиннадцати пленных к уборке городских дворов, за что им было выплачено девять рублей. Считается, что городской парк в центре Калязина был разбит турками. Турки выкопали в нем пруд, существующий и поныне, обсадили его березами. Пускали в городской парк за плату, нижним чинам и собакам вход был воспрещен. После окончания войны и заключения Сан-Стефанского мирного договора в середине 1878 года все выжившие пленные турки были отпущены на родину.

Елена Михасик, научный сотрудник краеведческого музея Калязина, водит меня по музею, показывает фрески из взорванного и ушедшего под воду Троицкого собора. В 1466 году Троицкий монастырь посетил тверской купец Афанасий Никитин. Вот что он записал в своей книге «Хождение за три моря»: «Поидох вниз Волгою и приидох в монастырь Колязин ко Святей Троицы живоначальной... и у игумена благословив у Макарья... и с Колязина придох на Углеч, с Углеча на Кострому...».

Петр I совершал свои потешные походы до Калязина, свидетельством чему — гипсовый слепок его длани.

Валенок немецкого часового снят с захваченного в плен «языка» и подарен музею, валенок необычной для нас формы: на ремешках, с негнущейся деревянной подошвой. В таком валенке никого не догонишь и сам далеко не убежишь. А между тем еще перед Первой мировой в городе насчитывалось восемь тысяч кустарей-валяльщиков, за каждого из которых немецкое военное ведомство заплатило бы золотом.

В 1654 году в Калязин приехала, спасаясь от чумы, царица Мария Ильинична и привезла с собой коклюшечниц, с этого времени берет начало калязинский кружевной промысел. Полного расцвета кружевное ремесло достигло в XIX веке. «Пройдите по улицам города, и вы услышите звон коклюшек на улицах и в окнах домов...» — писал о Калязине некий путешественник. Калязинские кружева поставлялись во все страны Европы и на Восток — вплоть до Персии. Секреты изготовления и отделки кружев передавались от родителей детям — в каждой семье они были свои. Может быть, поэтому полной неудачей закончилась попытка возрождения кружевного промысла в наши дни.

Кружевами славен был Калязин, а еще — цветными изразцами. На поливных камнях изображались сказочные герои — похожие на людей птицы и звери, цветы, травы, деревья. Но и этот промысел остался в прошлом.

В сторону Углича

Утром отплываю. Теплое прощание с Франковским, вручившим мне сумку с картошкой. Почему-то все доброхоты первым делом стараются одарить меня картошкой.

— А для защиты у тебя есть что? — спросил Франковский на прощание.

— Только нож и топор.

— Надо бы обзавестись чем-то огнестрельным... — задумчиво сказал Виктор.

Покинув Калязин, третий день пробиваюсь в сторону Углича, третий день перемогаю встречный ветер и волны. Пробую идти под парусом галсами. Дважды пересекаю Волгу под косым углом в 45 градусов к ветру — для моего паруса и швертов это предел. От берега до берега здесь километра полтора. Волны бьют в борта, окатывают лодку пенными гребнями. Лучше б я крался на веслах вдоль берега. Дальше бы уплыл. Был момент, когда я, выбиваясь из сил, выгребал на обезглавленную колокольню у деревни Прилуки и едва не выскочил на фарватер, по которому шел трехпалубный теплоход «Константин Федин». Обидно было бы попасть под форштевень и утонуть от руки такого слабого писателя. Теплоход погудел предупредительно, и я погасил грот и демонстративно положил весло поперек лодки, пустившись по волнам в дрейф, чтоб не нервировать своими отчаянными маневрами капитана и рулевых.

Достигнув противоположного берега, по спокойной воде под его прикрытием вышел за мыс, а там — силы небесные!.. По реке бегут, как волки, серые волны с бурунами, а по небу надвигается туча, грозя шквалом и дождем... Сделав над собою усилие, все-таки оторвался от берега и, подняв зарифленный грот, пошел под углом к ветру и волнам. Туча все надвигалась, ветер крепчал, и я, в какой-то момент едва избежав опрокидывания, все-таки дрогнул, повернул к ветру кормой и поплыл по его течению, устав с ним бороться. Все мои последние, с таким трудом вырванные километры закрутились, как на скручиваемом спидометре, в обратную сторону. Пока я боролся с ветром, прошел дождик, намочивший мне куртку, с натянутыми же на ноги бахилами он ничего сделать не смог, поэтому ноги, слава богу, остались сухими.

Пристал к берегу и расположился лагерем в сосняке. Погулял по глухому, с густыми зарослями черники лесу. Моховые кочки мягко пружинили под ногами, что сообщало моей походке эротическую вкрадчивость и ощущение приятной вестибулярной невнятицы. Жалко было топтать мох, такой густой, сочно-зеленый. Вдоль берега везде следы москвичей, как известно, с некоторых пор оставляющих после себя повсюду обрывки самой массовой газеты рекламных объявлений «Экстра-М», усеявшей не только подмосковные леса и перелески. За какие-то двадцать минут набрал полную кепку подберезовиков, из них потом сварил грибной суп, добавив в него вермишелевый суповой концентрат.

Ночью грохот якорной цепи и крики по судовой трансляции — буксир с баржой сели на мель. Почему-то заплыли за красный ограничительный буй и въехали в отмель. Я спал в палатке, завернувшись в спальник. Сквозь сон слышал звон цепей в клюзах, и мне снился диковинный пароход туерного типа, о существовании которых я читал в книгах, передвигавшийся по Волге с помощью проложенной по дну реки толстой цепи, словно кот ученый из пушкинской сказки. Цепь эта с грохотом и лязгом поднималась с носа пароходной машиной, проходила через барабан с шестернями-звездочками и спускалась с кормы на дно реки. Для расхождения со встречным туером звено цепи расклепывалось или обрубалось, а потом пароходный кузнец снова сковывал цепь. По Волге от Твери до Рыбинска ходило полтора десятка таких котов-туеров, принадлежавших «Волжско-Тверскому пароходству по цепи», распавшемуся в начале ХХ века. С его ликвидацией эта гигантская цепь длиной триста семьдесят верст, стоившая миллион рублей и оказавшаяся воистину золотой, была поднята со дна Волги.

Мне казалось, что я на этом берегу один. Отправившись утром гулять вдоль петляющей над берегом тропки, спустя четверть часа вышел к большой шатровой палатке. Окопанное кострище чуть теплится. На жердяных полках стоит батарея чисто вымытых стеклянных банок. Накрытая пленкой поленница из аккуратно сложенных березовых чурок свидетельствовала, что люди пришли на этот берег всерьез и надолго. Хозяева отсутствовали, очевидно, ушли на промысел. На веревке сушились сатиновые трусы таких необъятных размеров, что я, почувствовав себя свифтовским героем, слегка заробел. Но любопытство пересилило, и я обошел лагерь, пытаясь по приметам узнать что-нибудь о его хозяевах. Отметил в яме для отходов пустую бутылку из-под десертного вина рядом с водочной и догадался, что здесь живет женщина, видимо, молодая, любимая (т.к. вино дорогое), и что эта женщина — жена. С любовницей на заготовки не ездят. Стопка кимрских газет недельной давности давала привязку к времени и месту. На берегу обосновалась чета кимряков, занятых заготовками грибов-ягод на зиму. Мне понравился деловой размах этого семейного предприятия. Оказывается, ягоду можно закатывать и стерилизовать прямо в походных условиях — на костре. И везти домой, в городскую квартиру, уже готовые банки.

Мне нравилось гулять по местам покинутых стоянок. Иногда можно наткнуться на самые неожиданные вещи — забытый томик Чехова, разбитый пейджер, дырявый, но вполне пригодный гамак. Выставленный на видное место пакет с картошкой, хлебом, да мало ли с чем еще, что уже не понадобится отъезжающим домой туристам, но может пригодиться тем, кто еще не сошел с тропы. Надо ли объяснять, что «Дама с собачкой», подобранная в лесу и прочитанная в кокпите идущей на всех парусах лодки, — это другая дама, другая собачка...

Устраиваясь на ночь, долго ворочался в своем спальном мешке, обертывая вокруг себя все пригодные для сохранения тепла чехлы, словно готовящийся к зимовке жук в хлоропластовом свивальнике. С головой забравшись в теплый кокон, быстро заснул и спал крепко и бестревожно, все время держа на окраине сознания представление о своих соседях по берегу, о том, что я в этом глухом лесу с грозно шумящими верхушками деревьев не один, сквозь сон проникаясь древним ночным атавистическим чувством видового коллективизма.

С утра сажусь на воду. Ветер, волны наконец поубавили свою прыть, и я без видимых усилий выгребаю против ослабившего свой напор восточного ветра. Проплываю мимо лагеря кимряков. Вижу откинутый полог палатки, молодая женщина в штормовке колдует над очагом, обладатель же гулливеровых трусов сидит на берегу с удочкой, провожая меня взглядом. Он невысок ростом, сухощав. В сотне метров от них — другой лагерь: с моторными лодками, двумя палатками и двумя женщинами, копошащимися в летней обтянутой полиэтиленом кухне, с теми же заботами о рыбе, грибах, ягодах.

Встречный ветер был слишком слаб, чтоб поднимать парус и идти против него галсами. Есть такой странный закон: чем сильней ярится встречный ветер, тем легче его обхитрить, подставляя под его напор косые плоскости своих парусов, тем проще продвигаться вперед. В этом и состоит искусство плавания под парусом — одного из самых уклончивых, по выражению Мандельштама, видов спорта.

На сегодня мне достается лишь весло, всю первую половину дня я занят плавным и монотонным процессом гребли, войдя в ритм которого, научаешься находить в нем удовольствие. Дюралевое весло весит немного, сначала даже кажется, что грести им не стоит большого труда. Лодка легка, весло удобно прилегает к рукам, знай только погружай себе в воду то левую, то правую лопасть и больше ни о чем не думай в своем продвижении вперед, в котором главное — чувство ритма, плавная экономность движений и, конечно, мышечная выносливость, терпение, умение правильно расслабляться и переключать свои мысли на предметы или объекты, дарящие тебя энергией...

Каждые два часа я пристаю к берегу и устраиваю небольшой перекур своему радикулиту. Как-то наткнулся на свежую кучу пустых бутылок. Среди них увидел пять-шесть с яркими наклейками — видами волжских городов. Мне приходит в голову идея использовать эти яркие глянцевые этикетки вместо открыток. На оборотной стороне их можно писать. Я укладываю бутылки в воду, и, подождав немного, пока этикетки отмокнут, отделяю их от стекла. Вечером я буду писать на них письма, этикетки разлетятся с Волги по адресам моих друзей и знакомых. Теперь мне не грозит безбумажье, к моим услугам всегда горы бутылок, усеивающих берега великой реки от истока ее и до самого устья...

Солнце уже клонилось к горизонту, и я, вооружившись биноклем, стал высматривать по берегам удобное место для стоянки.

Место это должно удовлетворять нескольким требованиям: во-первых, берег должен быть сухим и плоским, удобным для высадки, во-вторых, малонаселенным, а по возможности — безлюдным. Ночевка для меня, водника-одиночки, была делом почти интимным, рисковым, не терпящим постороннего любопытства. Я старался разбивать свой лагерь в стороне от населенных пунктов с их молодежными компаниями, береговым мусором, пьяными удильщиками и таящимися в кустах браконьерами, бдительно стерегущими свои замаскированные снасти. Выбрать хорошее, безопасное место для стоянки — целое искусство, которому научаются не сразу. Многое здесь зависит от опыта, а также от интуиции. Высаживаясь на берег, вы остро чувствуете свою уязвимость, вы становитесь доступны для дикого зверя и человека, вы один против всех ночных напастей — подлинных и мнимых, и помочь вам может только ваша предусмотрительность и фортификационное чутье. Чтобы вас не будили посреди ночи браконьеры, претендующие на ваши сигареты. Чтоб вы не просыпались утром от того, что ваша палатка ходит ходуном, потому что пришедшие на привычный водопой коровы решили познакомиться поближе с неожиданным препятствием. Моим излюбленным местом для стоянок всегда были острова — большие и маленькие. Поросшие березами, с песчаными берегами. Вспоминаются прежде всего острова — остров у Ширкова погоста, остров Святой с робинзоном Никитой, остров Св. Елены...

Пристаю к берегу и на опушке молодого невысокого леска, обильно поросшего лещиной, разбиваю лагерь. Вытаскиваю лодку на берег, развожу костер и ужинаю пакетным супом с тушенкой.

Вокруг смеркается. Волга натихла, золотой вечер опустился на плес. Словно почувствовав свою неуместность, дымящая труба на другом берегу наконец заткнулась. По небу пролегли слоистые, беломраморные, с каждой минутой все больше напитывающиеся предзакатными красками облака. Хорошо было лежать на берегу кверху желудком, наполненным суррогатным супом, и, закинув руки за голову, любоваться тем, как облака слетаются к заходящему солнцу, вытягивают перистые хвосты, с большим боковым дрейфом сабельно выгибают хребты, словно придворные перед своим сюзереном. Золотая дорожка пролегла по глянцу воды. Где-то за спиной на лугу неуверенно заскрипел козодой.

Стемнело. Я забираюсь в палатку, быстро застегиваю за собой молнию, отсекая дорогу комарам, и зажигаю свечной огарок. Неяркий дрожащий круг света выделил уголок палатки, рюкзаки с моим бедным бесценным имуществом, стопку винных этикеток-открыток, которые я покрываю стремительными буквами протокириллицы, потому что огрубевшая, натруженная шкотами и веслом рука едва удерживает шариковую ручку. Просыпаясь по утрам после двух-трех дней гребли, я обнаруживаю, что мои пальцы пребывают в скрюченном положении, как у птицы. Этими птичьими грабками я выцарапываю у Волги один за другим ее километры, словно лапшу. Огарка хватает ровно на столько, чтоб успокоить совесть и закончить по-солдатски короткое письмо матери — последнее письмо на сегодня. Надписываю конверт уже при свете фонарика. Завтра эту тонкую пачку из трех-четырех конвертов, в каждый из которых вкладываю светло-шоколадное перышко волжской чайки, я брошу в почтовый ящик города Углича.

Углич

Ясное солнечное утро. На реке полный штиль, полнее не бывает. После завтрака и скорых сборов отчаливаю от берега, беру курс на дамбу Угличской ГЭС. Наконец лодка уткнулась носом в косые плиты, сдерживающие напор поднятой воды верхнего бьефа плотины. Скоро мне расскажут про эту плотину много чего — оказывается, она давно нуждается в основательном ремонте, время и паводки проделали над ней свою разрушительную работу, дамба течет, оплывает. Состояние плотины, сооруженной в 40-м году, оценивается как предаварийное.

Я выгружаю из лодки все свое барахло на бетонный уклон дамбы — до верхнего ее края метров десять. Словно муха по стенке, бегаю вверх-вниз по довольно крутому, градусов под сорок, уклону, поднимаю вещи к шоссе, проходящему по дамбе. Подошвы моих резиновых сапог, по счастью, хорошо помогают удерживать равновесие даже с изрядным грузом на спине. Все тем же старым казачьим способом — то за нос, то за корму — поднимаю наверх свой предельно облегченный шип. По шоссе проносятся машины, автобусы, по обочинам шагают люди. Переношу через дорогу вещи, а потом сговариваюсь с двумя прохожими крепкими пареньками и с их помощью переношу через дорогу лодку. По моей просьбе ребята великодушно сносят лодку на руках к нижнему урезу воды. До него — метров полста, пожалуй, я мог бы спустить лодку и по траве, обильно устилающей скат, но предпочитаю все же не рисковать лишний раз целостностью оболочки.

Хитрость моя срабатывает. Дело в том, что, когда мне приходится прибегать к помощи посторонних, я пускаю в ход свою «теорию малых дел»: сначала прошу их о малости (перенести лодку через дорогу), а уже потом, когда мы с неизбежностью сблизимся и, может быть, даже разговоримся о том о сем, я смело прошу о большем (донести лодку до воды, до которой может быть и полста, и все полтораста)... Я вынужден прибегать к этому легкому обману, чтоб сразу не отпугнуть человека — иногда единственного на этом месте в этот час. К чести волжан, в помощи мне ни разу не отказали.

Углич раскрыт Волге самым сердцем своим — кремлем на возвышенном правом берегу реки между ее маленьким притоком Шелковкой и ручьем Каменным.

Я правлю на яркую, нарядную, как печатный пряник, по выражению поэта, церковь царевича Дмитрия «на крови», венчающую кремлевский мыс. Построенная в 1692 году по указу Петра и Иоанна Алексеевичей, церковь — образец «узорочной» архитектуры конца XVII века, — стоит на том самом месте, где, по преданию, был убит царевич. Небольшой пятиглавый храм с шатровой колоколенкой, красные стены, на фоне которых выделяются белые пышно обработанные наличники, изразцовые вставки, белый карниз и закомары. Небесно-голубые маковки усеяны золочеными звездами. Эта живописная праздничность храма мало сообразуется с тем печальным событием, в память о котором он был сооружен.

Достигаю мыса и заплываю в небольшой залив, где размещается лодочная станция: большой дощатый сарай, моторные лодки и прогулочные шлюпки, водные велосипеды. Моя лодка принята под надежную охрану.

Закинув рюкзачок за спину, направляюсь в город.

Пройдя через набережный сквер, оказываюсь на центральной площади Углича, носящей сразу два названия: площадь Коммуны и площадь Успенская с пометкой — «бывшая». Площадь спланирована по принципу шестилучия, так распространенному на Волге, от нее веером расходятся неширокие уютные улицы. Перед зданием администрации высокие серебристые ели скрадывают фигуру каменного вождя с отведенной за спину рукой, прячущей — что? Ага — кепку. Старинное здание пожарного депо с каланчой — непременный атрибут любого уездного города XIX века. Одно-двухэтажные здания эпохи классицизма — так называемые угличские наугольные дома.

Заглядываю в книжный магазин: три-четыре тома классиков, Дюма во всех видах, малоразличимая ввиду своей однообразной избыточности массмакулатура. Случайно становлюсь свидетелем разговора: девушка, прочитавшая объявление на двери, что магазину требуется уборщица, интересуется зарплатой. Зарплата смехотворна, равняется стоимости шести буклетов с видами города Углича. Девушка в видимом смятении покидает магазин.

Каменная палата князя Андрея Большого на территории кремля — одна из самых древних сохранившихся гражданских построек в Центральной России. В 1584 году во дворце поселилась жена Ивана Грозного Мария Нагая с царевичем Дмитрием. Полы застланы чугунными плитами, нагревавшимися от дымоходов калориферных печей. Душегрейки, сарафаны, дворянские камзолы. Подлинные носилы и рака, в которых 28 мая — 3 июня 1606 года святые мощи царевича Дмитрия были перевезены из Углича в Москву с целью доказать москвичам, прослышавшим о Лжедмитрии, что царевич мертв, — грубый деревянный короб с ручками, обитый полуистлевшей восточной парчой.

Изящный крест XVII века из слоновой кости со следами удара ляшской сабли. С ним настоятель Покровского монастыря игумен Антоний во главе процессии монахов и горожан вышел из ворот монастыря к польским интервентам, осаждавшим обитель в 1611 году. Настоятель был зарублен на месте, один из ударов сабли пришелся на крест, которым настоятель пытался образумить захватчиков.

В углу храма царевича Дмитрия «на крови» в деревянной раме висит знаменитый ссыльный колокол. Его можно потрогать, пощелкать по холодному металлу ногтем, а то и ударить в било, прислушиваясь к тихому, едва слышимому гулу, далекому отзвуку того кровавого набата, возвестившего начало великой смуты, поставившей Русь на грань ее существования...

Учиненная над набатным колоколом расправа и по сей день поражает каким-то магическим чином и ладом, похожим на волхование. Вот этот перечень заклинательных мер, призванных заговорить пролитую кровь царевича, не допустить смуты: колокол у Спаса сбросить наземь, бить плетьми прилюдно, лишить и языка, и одной проушины, чтоб никогда уже не висел в колокольном достоинстве. Объявить «ПЕРВОСЫЛЬНЫМ НЕОДУШЕВЛЕННЫМ С УГЛИЧА» и сослать за две тысячи верст, в Тобольск, на колымаге, и чтоб не лошади везли его, но тянули на себе наказанные угличане, коих решено было свести в Сибирь и населить ими город Пелым... Кто же был режиссером этой ритуальной, почти языческой казни куска бездушного металла, не имеющей себе равных в истории, — Борис Годунов?..

Слишком свежо еще было в народной памяти волхвобесие язычества. Вот и Михайло Нагой был обвинен на соборе в том, что «держал у себя ведуна Андрюшу Мочалова и много других ведунов...». И, по некоторым глухим сведениям, ведуны эти заняты были еще и тем, что — лечили царевича от падучей...

Мы сидим на дне оврага Каменного ручья в караульной будке лодочного товарищества. Над нами грохочет невидимая за деревьями танцплощадка: усиленный голос диск-жокея перекрывает крики парней, взвизги девиц, шарканье подошв, звуки нарастающей музыки из громокипящих динамиков. У деревянных мостков покачиваются моторные лодки зажиточных угличан, ибо моторная лодка сегодня — роскошь. Таким образом зажиточных угличан можно перечесть — всего их набирается около двух-трех десятков. За последние годы парк моторных лодок сократился раз в десять. Моя ласточка с убранным парусом и сложенной мачтой стоит тут же, пришвартованная к понтону.

Дежурному по лодочной станции Николаю лет шестьдесят, дружелюбен, говорлив, лицо маловыразительно, но с неким содержанием, за которым в прошлом — многолетняя карьера мастера-сыродела.

Мы говорим о Волге, политике, Угличе, туристах, прибывающих с каждым теплоходом, вокруг которых увивается и кормится столько людей, обо всем этом поставленном на широкую ногу бизнесе «на крови», пролившейся из горла царевича четыре столетия назад и отворившей целые реки крови...

Мы сидим в какой-нибудь сотне шагов от этого места, где разыгралась «величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре» (А. С. Пушкин). Уже в октябре 1608 года польские отряды появились в окрестностях Углича и после короткого боя ворвались в город. Углич превратился в арену ожесточенной борьбы. С осени 1608 года до весны 1612-го он несколько раз переходил из рук в руки. Лишь весной 1612 года город был освобожден силами ополчения Минина и Пожарского. Особенно сильно Углич пострадал в 1611 году. По свидетельству летописца, в княжеском дворце погибло столько людей, что погреба его наполнились кровью. Метафизика места и времени перетекла в метафизику крови; эта кровь по сей день все струится из отворенных жил царевича, больного то падучей, то гемофилией, — каждая царская династия на Руси заканчивалась, несмотря на старания ведунов всех мастей и сословий, жертвенной кровью, выпущенной из тонких детских жил наследника-цесаревича...

Стемнело. Невидимая, но легко угадываемая во тьме Волга едва слышно плещет волной о борта малокаботажного флота угличан. Дискотека закончилась, и в вечерней природе воцарилась полновесная тишина.

Появляется жена Николая Людмила Александровна, приносит ужин: термос с чаем, котлеты. Она тоже в недавнем прошлом сыродел, и поэтому наша беседа, оттолкнувшись от куска российского сыра, купленного мною в ближайшем гастрономе, сделав небольшой полукруг, переходит на процесс изготовления этого тонкого благородного продукта...

Поважневший на глазах сыр лежит на столе. Я искренне заинтересован в нем. Мне уже не верится, что я обладаю таким сокровищем. Я получаю первые уроки: хороший сыр к ножу липнуть не должен — это раз; второе — сыр должен иметь четкий рисунок «со слезой», т.е. после резки обязан блестеть в глазках — пускать «слезу»... Мне по всем признакам повезло — сыр хороший, это подтверждают и мои эксперты. Мы пьем с ним чай, священнодействуя, отрезаем от него тонкие полупрозрачные ломтики и говорим о сыроварении...

В Угличе производился сыр самых разных сортов: пошехонский, голландский, российский, рокфор, сулугуни, пикантный, литовский, не считая всякого рода плавленых сыров. Самое хорошее молоко поступает на завод в мае-июне. У каждого сорта сыра свой срок вызревания. Прибалтийский, литовский сыр вызревает недели две. Дольше вызревает российский сыр — два с половиной месяца. В период созревания сыра его постоянно проверяют, сортируют, отбирая порченый для цеха плавленых сыров. Сорт сыра зависит главным образом от жирности.

К сожалению, сейчас, в конце ХХ века, делают сыр только одного сорта — российский. И вовсе не из патриотических соображений. Мало сдают молока. Поэтому и приходится выпускать сорта сыра с длительным сроком созревания, чтоб обеспечить хотя бы частичную занятость персонала. С октября по май сыроделы гуляют в неоплачиваемых отпусках — нет молока. Не из чего делать сыры. Производителю выгодней продавать молоко на рынках. А ведь еще недавно работали круглый год... Выпускали сыры самых разных сортов, в том числе и на экспорт...

Не так давно городской муниципалитет возглавила Элеонора Шереметьева, работавшая до того главврачом ЦРБ. Людмила Александровна вновь избранного мэра нахваливает. Мол, и дороги стали получше, и улицы почище, а какой мост отстроили!.. Рассказывает про свою сестру Наталью, пекаря-кондитера шестого разряда, оставшуюся без работы. На бирже ей посоветовали открыть свое дело. Она и открыла. Для начала в условиях своей малометражки: стала печь пирожки и продавать их с пылу с жару на городской площади. Начинка самая простая: капуста с яйцом, рис с яйцом и, наконец, с тертыми яблоками — всего три сорта. Раскупают их быстро, едят и нахваливают. Появились кой-какие деньги — теперь надо расширять дело: арендовать подходящее помещение, наращивать объемы, темпы, усилия...

Николай морщится. Вообще-то он за коммунистов, поэтому у них в семье на этой почве разлады. Ну вот нравится Людмиле Александровне этот дылда Немцов — и все тут!..

А что часовой завод, гремевший когда-то на всю страну своими часами «Чайка»? Стоит завод. Недавно провели на нем собрание, избрали нового директора взамен старого, завалившего дело. Правда, новый директор приходится бывшему директору сынком, но, говорят, парень он хороший, головастый. А в цехах завода оставленные без дела рабочие подпольно собирают «на коленке» часы из ворованых деталей и продают их у пристани.

Ночными улицами древнего города Углича бреду с рюкзаком на спине. Город будто вымер, лишь на площади табунятся стайки молодняка, остывающего после танцевальных ритмов, да из бара выходит, обнявшись, парочка бритых пареньков — чуть покачиваясь, уважительно уступают мне часть загораживаемого ими тротуара: не столько мне, сколько моей бороде, моему рюкзаку и походному камуфляжу, а главное — моему полевому офицерскому кепи. Свежие дембеля.

Подхожу к дому тети Нади, с которой днем на пристани условился о ночлеге, заглядываю в темные окна. Что-то брезжит в глубине их — не то ночник, не то экран телевизора. Стучу костяшками пальцев по стеклу и сразу вижу в окне тетю Надю, восставшую предо мной как лист перед травой. Меня ждут. Глаз не смыкают. Подсчитывают будущие барыши. Миную полутемный, страшноватый, пахнущий прелым деревом и ветхим тряпьем общий коридор барака, и вот уже тетя Надя встречает меня на пороге своей квартирешки.

Глухая ночь. Мы сидим с тетей Надей на ее продавленном диване и беседуем. Она и в самом деле добра, эта отчаянная пристанская торговка, не знает, чем бы меня попотчевать, предлагает мелкую обжаренную на сковороде картошку, еще у нее есть луковица. Картошка, как и лук, со своего участка. Всего у нее двенадцать соток: шесть своих и шесть сына, каждый год засеваемых картошкой, луком и, конечно, цветами. Цветы подобраны так, чтобы цвели весь сезон — в интересах ее бизнеса. Клумба непрерывного цветения.

От пола тянет сыростью, поэтому мы с нею сидим плечом к плечу, напротив теплого зева распахнутой газовой плиты. Тете Наде за семьдесят, из своей небольшой пенсии она еще умудряется помогать несчастному сыну с семьей. Сын работал электросварщиком, пока от работы с металлами не получил силикоз, который у сварщиков протекает даже тяжелей, чем у шахтеров. С тридцати лет ездит по санаториям, сейчас на пенсии по инвалидности — год от году чахнет, совсем больной парень. Жена работает на электромеханическом в конторе. Двое детей: мальчик-шестилетка и девочка-старшеклассница, которую надо одевать, готовить к выпуску. Мелкие букетики бархаток, астр, горошка тетя Надя носит к каждому теплоходу; цветы эти на самом деле никому не нужны и есть замаскированная форма попрошайничества. Тетя Надя умеет напускать на себя вид, жалящий сердца иноземных (и наших) туристов. При этом у нее море бьющей через край энергии, она и в самом деле не ходит, а бегает — эта старушка в деревенском платочке.

На стене перед нами висит рукописное расписание движения теплоходов. По нескольку раз в день она бегает их встречать.

— Опять сегодня привезли этих французов!.. — жалуется тетя Надя.

— Тетя Надя, а кто подает больше других? — задаю я некорректный вопрос.

— Щедрее всех немцы и американцы. И наши… — добавляет тетя Надя.

И прочитывает мне лекцию на тему нацменталитета многих других язычников и языков. Хуже, если приходит теплоход с итальянцами. И совсем плохо — когда с французами и испанцами. Эти экономят на всем — каждый франк и песету. Зато охотно расточают улыбки — с появлением французов берег оживает, цепочка торговцев подается вперед, приосанивается, загорается смутной надеждой на лучшую юдоль.

Один американец вот недавно сфотографировал ее на «поляроид» и подарил карточку: тетя Надя, смущаясь, словно девочка, стоит в платочке и пыльнике в ряду подружек по бизнесу, держит в руках букетик цветов. Есть у нее одна тайная проблема — денежная мелочь, которой у нее скопилось уже изрядно. Центы, пфенниги, сантимы, которые ни один банк к обмену не принимает…

Было два мужа. Первый рано умер, а второй — фронтовик, весь израненный, больной, работал на шлюзах и пил горькую. А напившись — ох и дрался! Тетя Надя поводит плечами, вспоминая, сколько раз ей приходилось спасаться от побоев — то у соседей прятаться, то отсиживаться в сарае... Много лет просила его оформить инвалидность — чтоб была прибавка к пенсии, и квартира как ветерану-инвалиду полагалась вне очереди. Он все отмахивался: «Плевать!.. На х… все. Мне хватает». Все-таки уговорила лечь в военный госпиталь, где ему сразу дали вторую группу. Но после госпиталя он прожил месяц с небольшим, даже пенсию ветеранскую ни разу не успел получить. В один день внезапно умер от инфаркта. Случилось это, грешно сказать, прямо в их коммунальном туалете. Так и нашли его там, беднягу, запершегося на слабый крючок, с приспущенными штанами, с глазами навыкате и пеной на губах.

Было две козы. Держала их тетя Надя в сарае. Больному сыну и внукам каждый день носила козье молоко. А уж выпасала их где только придется — в городе-то. Однажды пришла к сараю, а там одна коза висит подвешенная, хрипит перерезанным горлом, кончается, косит на хозяйку злым непрощающим глазом... Эта коза была с норовом, бодливая, не далась, видно, ворам, вот они и выместили на ней злость-то свою, что не пошла с ними. А другую увели. Потом тетя Надя нашла на задах ее рожки да ножки. Поплакала, конечно. Похитителей вычислила сразу — двоих оболтусов-подростков из их же барака. Да чем докажешь? Оба из семьи переселенцев откуда-то из Азии. Поселили их на ее голову. Телевизор пытались у нее через окно вытащить.

А родом тетя Надя из деревни, девчонкой работала в колхозе от зари до зари, потом на плотине в Угличе, в музее реставратором. В войну как-то раз нашла в лесу сбитого немецкого летчика, уже умирающего, лежащего под кустом без сознания. Перевязала его, сбегала за подводой и с мужиками привезла к правлению, откуда его уж забрали наши военные. Спасла немца. Молодого, белобрысого. Где-то он теперь? Вот бы объявился и чем бы ни то помог ей на старости лет. Сыну лекарствами. Мало ли.

Я падаю на тети-Надину кровать, успевая затолкать под нее свой рюкзак, где все мои дневники, все фотопричиндалы и много чего еще рассовано по различным кармашкам и потайным клапанам, и доверчиво засыпаю, безоружный, без револьвера под подушкой и шпаги у изголовья, вверяя себя в объятия теневого русского бизнеса. Да и что еще оставалось делать мне — странствующему офицеру без подорожной и какого-либо намека на казенную надобность...

Кстати — о немцах.

Не так давно в Угличе побывала делегация из немецкого города-побратима Идштайна. В ее составе прибыли трое бывших военнопленных, которые в середине 40-х работали на строительстве гидроузла. Один из них долго служил водоносом. Спускался по ступенькам к Волге, зачерпывал ведрами воду и с утра до вечера носил ее наверх, сгибаясь под тяжестью коромысла — носил и носил весь божий день, в течение многих месяцев. Очень был доволен, что ступеньки эти сохранились. Все сорок восемь. Как же они ему, надо полагать, осточертели когда-то, после освобождения долго снились в родном фатерлянде, преследовали в ночных кошмарах. Дома он выучился и стал архитектором. Смеясь, он объяснял это влиянием первого опыта, полученного на стройках русского социализма.

Одержимые ностальгией, бывшие пленные немцы едут и едут в Россию по местам своей трудовой славы, везут сыновей, внуков, показывают им выстроенные своими руками дома, плотины, разбитые скверы, собственноручно посаженные деревья, успевшие вымахать вровень с выстроенными домами. Ностальгия такой же товар, как и все прочие, товар оплачиваемый и, в данном случае, хорошо конвертируемый. Очень человечный товар.

Мышкин

Утром туманным пристал к мышкинскому дебаркадеру.

На палубе стоял первый увиденный мною мышкарь (именно так: мышкарь, а не мышкинец) — шкипер Владимир Михайлович — и не без интереса наблюдал за тем, как к его пристани самовольно чалится парусная лодка с сидящим в кокпите одиноким загорелым нахалом. Владимир Михайлович принял меня со всем радушием. «За лодку можно не беспокоиться — у нас не воруют», — сказал он. И тут же втюрил мне сборник стихов своей жены — местной аптекарши, матери двоих его детей и поэтессы по призванию души.

Едва я ступил с мостков на берег, как поэт пошел косяком — передо мною выросло еще одно местное дарование: сухощавый мужчина средних лет, торгующий на пристанском рынке книжками собственных стихотворений. На титуле значилось: «С любовью о Мышкине. Лирика глубинки». Ну как тут устоять — против этакой упаковки? Пришлось опять раскошелиться.

Название городка связывают с легендой о мышке. В ней рассказывается, как некий боярин или князь во время охоты прилег отдохнуть на берегу реки. Разбудила его мышь, пробежавшая по лицу. Князь открыл глаза и увидел подползавшую к нему большую ядовитую змею. Спасенный мышкой от гибели, он построил на этом месте деревянную часовню. С этой первой постройки и берет начало Мышкин. Герб города состоит из двух частей: верхнюю занимает изображение ярославского медведя с секирой, а нижнюю — хвостатая мышка, героиня народной легенды.

Мышкин славен своим купеческим прошлым. Побывавший в Мышкине Аксаков определил городок как «тихий, спокойный, не кляузный» и подивился количеству его купцов: «В этом городе капиталистов больше, чем в Угличе, даром что в Угличе 10 000 жителей, а в Мышкине, который всего за тридцать верст от него, — 700… В Мышкине купцы богатые, имеют прекрасные дома, живут дружно между собой…».

Я быстро понял, что по Мышкину можно ходить до бесконечности, и почти у каждого старинного дома хотелось задержаться, постоять в задумчивости.

Именно местное купечество определяло развитие городка и его архитектурное лицо. Прекрасно сохранившиеся купеческие особняки, как водится, украшены лепными излишествами, ажурной резьбой, опереточными балконами. Некоторые завершаются уютной мансардой-светелкой или резным парапетом, или башенкой-ротондой с высоким шпилем. Многие снабжены «сертификатами» — табличками на манер мемориальных, — приоткрывающими завесу времени над прошлым того или иного строения:

«Дом торговцев Бурсиных. Бурсины — потомственные городские мясники».

«Дом купцов Ситцковых — горячих поклонников лоцманского дела и псовой охоты».

«Дом Чистовых-младших. Одни из богатейших купцов города, щеголяли хорошим вкусом, культурностью».

«Дом дворян Сорокиных. Дворяне бедные, но гордые и старательные на городской службе».

«Дом купцов Столбовых («Вани-бедного»). Богатый хозяин для вида сетовал на бедность».

«Дом Корольковых. Знаменит обнаруженной здесь в старину мастерской фальшивомонетчиков».

Эти таблички придавали домам неповторимый колорит, объясняя нам, кто в доме жил, что поделывал и чем был славен. Получалось и наглядно, и задушевно. Улочки на глазах менялись, населялись тенями прошлого, оживая за счет своей истории. Я уже знал, кто был автором табличек, родившихся в результате глубокого архивного погружения в прошлое, в историю городка, в биографии населявших его жителей, заметных и не очень, оставивших свой след на этой земле. Спустя несколько часов я знакомлюсь с этим человеком…

Это журналист и историк, краевед, неутомимый собиратель предметов старины Владимир Гречухин. Среднего роста, широкий в плечах, малоулыбчивый и многоговорящий, с тенью неустанной заботы на челе. Забот у Гречухина действительно много. Он основатель и хранитель мышкинского народного этнографического музея, куда преданная ему команда свозит со всего Мышкинского района различную старую рухлядь — с точки зрения рядового обывателя, включая ветхие крестьянские избы, часовни, допотопную технику. Начавшаяся как школьная ребяческая страсть, увлеченность стариной переросла в главное дело его существования. «Было это давно, в начале нашей музейной жизни. Любовь в сердце пела и предмет свой угадывала и в крестьянском ведерке, и в треугольнике старого солдатского письма, и в древнем кремневом ноже… Вот в 1966 году наша маленькая неформальная группа (всего три человека) и принялась за работу. Жуткая нищета, наивный героизм и самая бессребреная, открытая всем ветрам и плевкам любовь — это наши первые годы. Одиночество было страшное (среди взрослых!). А среди детей — полное, широчайшее и любезнейшее общение. Музей складывался как ребячий, как героическая республика мальчишек».

С тех пор прошло много лет. Музей разросся. Мышкари готовы бескорыстно трудиться во славу его — самозабвенно и от души. Музей делится на три подразделения: историко-бытовое, этнографическое и музей Мыши. В экспозиции пятнадцать тысяч экспонатов, и число их день ото дня растет.

— Мышкин идеален по своим размерам и похож на древнегреческий полис, — рассказывает Гречухин, — когда активно действующие горожане могут влиять на жизнь города. Если город перерастает свой оптимальный размер, вот тогда ему становится плохо. Мышкари чувствуют кровное родство, живую связь с историей города. Они душевно расположены к тем, кто ушел, кто жил давным-давно, и полагают, что мы таковы же, мы их плоть от плоти, суть от сути. Такому жизнеощущению и помогает идеальный размер Мышкина… Наш музей называется народным, потому что он создавался всем миром. У нас имеются очень ценные экспонаты. Например, подлинный стол поэта Некрасова, попавший в музей из одной ярославской деревни…

Но главной достопримечательностью музея и даже всего города является знаменитый музей Мыши. Счастливая идея создания экспозиции, отражающей название городка, принадлежит московскому журналисту Илье Медовому, сумевшему увлечь своей задумкой мышкарей и привезшему первые фигурки игрушечных мышек. Они-то и положили начало ныне сильно разросшейся экспозиции. В музей Мыши приносят и шлют поделки со всего мира. Пластиковая полусфера в центре музея битком набита письмами от детей и их родителей — на разных языках из Европы, Америки, Африки, Австралии. Среди дарителей музея — Булат Окуджава, фокусник Амаяк Акопян, академик Дмитрий Лихачев. Мания собирания и изготовления симпатичных созданий с глазами-бусинками и серым хвостом завладела горожанами и… неожиданно для всех превратилась в настоящую отрасль городской промышленности, помогающую пережить лихие времена. Именно обслуживание туристов, прибывающих в городок со всех сторон, и торговля сувенирами стали для многих мышкарей серьезной статьей пополнения семейного бюджета. Мышек в Мышкине делают из дерева, воска, гипса, сосновых и еловых шишек, высекают из камня, выдувают из стекла. Ступивших на берег туристов круизных теплоходов встречают длинные ряды торговцев мышиным товаром, ряженые в мышиных костюмах зазывают их к лоткам и киоскам...

Мы ходим по народному музею с Олегом Карсаковым. Ему тридцать пять, работает на местной газокомпрессорной станции, а в свободное от работы время добровольно помогает Гречухину. Входит в совет музея, в компании с другими доброхотами выезжает в экспедиции за новыми экспонатами и постройками. Автор путеводителя по Мышкину. Олег показывает мне ветряную мельницу из деревни с говорящим названием Голодово, построенную в начале ХХ века, тут же локомобиль, лодка-долбленка, зенитное орудие, бетонный дот времен войны… Разобранный по бревнышку и вновь любовно собранный дом бакенщика — один из последних на всю Верхнюю Волгу. Такие домики стояли каждые пять-семь верст. У домика еще недавно висели два бакенных фонаря, один из них, к большому сожалению, уже уперли. Тут же дом бобыля — так называли деревенского холостяка без лошади и земли. Большой просторный старообрядческий амбар XVIII века приспособлен под выставку деревянной утвари. Фелюгу рыбацкую 30-х годов сделали в Питере и пригнали на Рыбинское море, когда создавали рыбацкие колхозы. В собрание старой автотехники входит «Газ-М1» 1938 года — легендарная «эмка», «ЗИС-58» 1944 года, «ЗИС-5» — труженики фронтовых дорог, «ГАЗ-АА» — довоенная полуторка, трактор «У-2» 1932 года, микроавтобус «РАФ». Все эти машины на ходу и раз в год, в праздник Дня города, выезжают на парад. В парковом павильоне конца XIX века разместилась выставка, посвященная Петру Арсентьевичу Смирнову — тому самому знаменитому производителю водки, прославившейся на весь мир под маркой «Smirnoff». Он родился на мышкинской земле в селе Каюрово. Старые бутылки и документы свидетельствуют о размахе производства старейшей российской фирмы и об огромных поступлениях в казну государства в виде акцизных сборов — в иные годы эта сумма достигала десяти миллионов рублей.

— Старым вещам полезна такая теснота и близость… — говорит Олег. — Скопление старинных вещей рождает в человеке дух умиротворения, ностальгии. В обществе проснулась мода на прошлое. Наша любовь к предметам бытового обихода давнего и недавнего времени находит в душах людей эмоциональный отклик…

Мое внимание привлекает коллекция церковных крестов, венчавших когда-то храмы и часовни. Все эти кресты несут увечья, полученные при падении с куполов во времена церковных разорений. Олег мне объясняет, что больше других страдали при этом кресты художественные, украшенные фигурной ковкой и литьем. Чем больше декоративных украшений нес на себе крест, тем меньше у него было шансов уцелеть при падении с большой высоты. Ну-у, ничего нового Олег мне при этом не сообщил. Это старая, как мир, истина, распространяющаяся не только на старые кресты: первыми всегда погибают натуры утонченные, художественные, сложно и гармонично организованные.

В музейной кузнице местный кузнец Николай Кирюшин выковывает и дарит мне заколку для пряжи с закругленными витками — это чтоб не выпускать из шерсти на волю таящегося там злого духа.

Музейный комплекс с каждым годом расстраивается и занимает уже три гектара городской земли. Прибывающих в город туристов с каждым сезоном тоже становится все больше, сборы от продажи входных билетов растут, пополняя музейный бюджет.

Еще в городке, лишенном своей промышленности, есть газокомпрессорная станция газопровода «Сияние Севера». Бюджет Мышкина почти целиком дотационный, вот почему так остро стоит проблема трудовой занятости. Вот почему городку так пригодилась самодеятельная коллекция раритетов журналиста и краеведа-любителя Владимира Гречухина, превратившаяся в музей, более того — в главную достопримечательность города.

Это о нем, о Гречухине, сказано — не стоит село без праведника, ходатая, баюна и сказочника, лукавого придумщика, знающего, чем завлечь равнодушного туриста, пресыщенного пассажира круизного теплохода, столичного и заморского путешественника. Пришел энтузиаст-одиночка и, влюбившись в не утративший бытийной старорусской теплоты городок, сумел раздуть коллективный интерес к прошлому, вовлечь горожан в игру собирательства и превратить ее в действующий проект под названием: Мышкин — город-музей. Со страниц центральных газет и с экрана телевизора падкие на экзотику журналисты создают и укрепляют этот образ Мышкина — города классической русской провинции, привлекающего патриархальной милотой, лукавой игрой в символы и знаки. Мышкари, послушно отрабатывая роли, расточают в кадре улыбки, нахваливают родной городок с его парадной стороны и ни слова не говорят об изнаночной — сегодняшней провинциальной скудости жизни с ее бескормицей-безработицей, угасанием, заброшенностью. Реальность такова: если сегодня музей закрыть — иссякнет поток туристов, и десятки семейств лишатся даже этих скромных средств к существованию. Вот почему Гречухин — этот местный Бог из машины — вечно хмур, насуплен, грустно насмешлив и скучлив, даже когда дает интервью, рассеянно поглядывая по сторонам. Арии с вариациями, которые он эдак певком расточает перед жадно внимающими туристами и журналистами, из года в год одни и те же, как у опытного экскурсовода, находящего отдохновение лишь в работе с экспонатами, их атрибуцией и т.д. Влюбленный в предметы материальной культуры прошлого, только рядом с ними Гречухин оживает, возня с экспонатами занимает большую часть его свободного времени.

Я побывал в городской библиотеке Мышкина, называемой Опочининской по имени ее основателя — Ф. К. Опочинина, историка, археографа, библиофила, сотрудника журнала «Русская старина», правнука М. И. Кутузова. Часть подаренных им книг была из личного собрания великого полководца. Библиотека расположена в одном из красивейших особняков города с широкими лестницами, расписными плафонами на потолках, старинной мебелью. У входа я прочел очередной гречухинский «сертификат»: «Дом почетного гражданина гор. Мышкина многократного городского головы Тимофея Васильевича Чистова. Здесь он принимал русских императоров и членов их семей». Ну, положим, из императоров в Мышкине побывал только один — в августе 1866 года в городок пожаловал Его Императорское Высочество цесаревич Александр (будущий император Александр III). Дмитрий Сергеевич Лихачев, заочно влюбленный в городок, планировал приехать и привезти с собой наследника британского престола принца Чарльза. Но этому плану не суждено было сбыться.

Еще недавно самой ненавистной буквой русского алфавита для мышкарей была буква «О». В 1777 году российская императрица Екатерина Великая, «лицезревшая» поселение во время своего знаменитого исторического путешествия по Волге, подписала указ о предоставлении сельцу Мышкино статуса города. Но с приходом советской власти по какому-то зловредному мстительному умыслу городок вновь превратился в село Мышкино. В нем был создан колхоз, в который в рамках проводившейся коллективизации принудительно записывали бывших горожан. Из Мышкина начался массовый исход его жителей, и прежде всего представителей зажиточных сословий — дворянства, купечества. Не успевшие подвергнуться ссылке устремились в крупные города и столицы, где легче было затеряться, сменив профессию и даже фамилию, и тем уберечься от набирающего обороты колеса массовых репрессий. Потом Мышкин стал «пгт» — поселком городского типа Мышкино. Дошло до того, что в середине 40-х Мышкин едва не превратился в Комаров — на волне переименований, увековечивающих память местных революционеров. Но у областного руководства хватило здравого чувства юмора, и над этим предложением мышкинских властей только посмеялись, мол, и так городок с ноготок, а с переименованием этим его и вовсе не разглядеть будет. С приходом хрущевских послаблений вопрос о ненавистной букве назрел вполне, и мышкари вышли на тропу войны. Ни в чем не повинную букву «О» соскабливали с дорожных указателей, автобусных табличек и школьных карт. Уже никто не говорил: «Мышкино» — только: «Мышкин». Особо забывчивые или равнодушные подвергались остракизму. С каждым годом кампания гражданского неповиновения набирала ход. На прилетающих и улетающих почтовых конвертах значилось: «Город Мышкин». И «Город» непременно писался с большой, заглавной буквы, чтоб видно было лучше, чтоб отчетливей читалось, чтоб скорее дошло до тех, кто принимает наверху решения. Некоторые выскабливали проклятую букву даже из паспортов. Но только с наступлением новейших времен вопрос о букве наконец решился: в январе 1991 года вышел Указ Верховного Совета Российской Федерации о преобразовании пгт Мышкино в город районного подчинения Мышкин.

Город рос и застраивался не стихийно, а с соблюдением «регулярных планов». Посетивший в 1811 году Мышкин великий Карло Росси не оставил каких-либо восторженных откликов о городском архитектурном ансамбле, но, в полном соответствии с целями своей инспекционной миссии, брюзгливо и мелочно доносил начальству, что «дом купца С. Цыплёнкова немного выше», чем предписано проектом, а деревянный дом поручика князя А. Щепина-Ростовского имеет «одну часть на пять аршин больше и два окошка лишних. Крыша выше фасада, и сделан на оном фронтон, которого на фасаде не назначено».

Устроители Мышкина талантливо соединяли в своей работе народный крестьянский украшательный стиль, столь милый сердцу купца-заказчика, с архитектурными решениями и строгими формами русского классицизма XIX столетия. Модерн начала ХХ века слабо угадывается лишь в элементах декора немногих зданий. При заполнении Рыбинского водохранилища город заметно пострадал — под воду ушло свыше десятка улиц, вся нижняя часть Мышкина, по сути его фасадная сторона. Но и оставшихся особняков и улиц хватило, чтоб сохранить архитектурный и образный мир старого города, его бытовую теплоту и живописность.

Вечером прошелся по Волжскому бульвару, вдоль обрыва над рекой с матерыми березами, посаженными когда-то полицейскими чинами местного околотка. Я понимал ход мыслей мышкинского обер-полицмейстера: надо же было чем-то занять измаявшихся от безделья охранителей порядка. Раз некого тянуть и сажать в кутузку, пускай сажают деревья. Мышкинский уезд слыл одним из самых мирных и законопослушных в губернии, потому что был самым пашенным и самым крестьянским. В канун революции 85,3 процента земли принадлежало крестьянам, купеческой и дворянской земли оставалось чуть больше 10 процентов, да и этот клин постепенно переходил в руки земледельцев. Так что один из важнейших вопросов надвигающейся революции — земельный — в Мышкинском уезде, как и в других развитых уездах России, мог быть решен путем вполне мирного передела земли.

Проводив садящееся за Волгу солнце, я в сумерках вернулся на пристанский дебаркадер. После ужина углубился в знакомство с Лирикой глубинки. Долго листал сборники доставшихся мне стихотворений. Городку Мышкину в сердцах здешних поэтов отводилось место особое. «Небо синее», как водится, здесь рифмовали с «Россиею», лес-органист брал аккорды, клевер медом угощал, соловьи светлой песней заливались, журавли курлыко-ворковали, а Мышкин-городок склонялся к Волге в раздумии глубоком, вставал пред взором доброй сказкой, уютом и спокойствием пленя… Я благодарный читатель. Меня легко увлечь, очаровать. И пускай ритм хромает, а рифма несовершенна, я вглядываюсь сквозь слова и стараюсь увидеть главное — дыхание человеческой судьбы, проживаемой сегодня и всерьез жизни. Две книги — шесть поэтов. Среди них редактор, товаровед, аптекарь, учитель. Непишущие люди вряд ли могут понять эту тягу к рифмованной речи, желание облечь все самое сокровенное в поэтическую форму, поверить бумаге душу живу. Такие люди застенчиво ищут себе подобных, стягиваются к редакциям городских газет, робко переступают порог литобъединения, где оказываются в кругу единомышленников и единочувственников, читают там свое и ревниво слушают чужое… Что-то очень русское и трогательное видится во всех этих кружках, объединяющих добровольных мучеников слова, людей разных профессий и возрастов, раненных в сердце музой поэзии.

Звание «городской поэт» ко многому обязывает. Недаром почетное место в подборках занимали так называемые адресные стихи, тяготеющие к одическому жанру, посвященные местному хирургу, прооперировавшему сначала поэта, а потом и его сыночка, стоматологу, вылечившему поэтов зуб, учительнице сына, гончару в гончарной («где жар да светлый дым»), трассовикам газомагистрали, связавшей Мышкин-городок со всей страной и миром, родной жене («со мной прошедшей тернии и вьюги…»), памяти погибшего в армии сына, памяти коллеги («Умер старый селькор-книгоноша, литсотрудник, редактор, поэт…»), памяти бывшей школьной красавицы, в которую был тайно влюблен и которая покоится теперь за кладбищенской оградой под могильной плитой… В них было все — слезы, драмы, любови-разлуки, красоты природы, тоска-кручина по уходящей жизни, молодости и красоте.

Шкипер Владимир Михайлович показывал в книжке своей жены то одно, то другое стихотворение, словно подкладывал один за другим блины на тарелку заплывшему гостю. Мы с ним долго чаевничали, разговаривали о городке, перемежая беседу чтением стихотворений, потом я расстелил в углу кубрика спальник и, вытянувшись во весь рост, разбросав по полу ноющие от дневной ходьбы ноги, не замедлил погрузиться в сон…

Рыбинск

Солнце, ветер — свежий попутный зюйд-вест дует в корму.

У деревни Володино сфотографировал старый дот времен войны, уместившийся на крохотном островке под лирической сенью березки. Дот наполовину врос в землю, покосился, порос мхом, как старый пень, но амбразурой все так же грозно смотрит на Волгу. Еще один гречухинский артефакт, наверняка изученный и взятый им на заметку. Но в музее уже имеется один дот — бетонный колпак с бойницей, словно перевернутая кастрюля, надежно накрывавшая пулеметный расчет из одного-двух человек.

По живописным берегам тянутся полускрытые в соснах поселки, отдельные коттеджи и усадьбы с заборами, из-за которых иногда вдруг выглянет новомодный ветряк с медленно вращающимися лопастями, обнаруживая уединенное дачно-лесное гнездо с автономным энергоснабжением, спутниковой антенной, колодцем, глухими стенами ограды и порядочным запасом продовольствия в холодильниках и каморах, рассчитанным на несколько месяцев затворнической жизни в условиях дефолта, смуты, глада, труса, мора, червия воскипения.

Берега постепенно расступались — я входил в Волжский плес Рыбинского моря. Поглядывая на карту, я прокладывал свой курс по старому руслу Волги — древней скифской реки Великой Рахи, полвека назад залитой водами самого большого в мире искусственного водохранилища. Бывшее русло превратившейся в призрак Волги, словно змея, стелившейся теперь по дну водохранилища, нетрудно было определить по голубым линиям, отмечающим перепады глубин и рельефы целого подводного мира с городами и деревнями, церквями и погостами, заливными лугами, лесами, пажитями. Карта у меня была отличная.

Когда гидростроители воздвигли Рыбинскую плотину и древняя Волга вместе со своими притоками Мологой и Шексной ушла под воду и стала подводной рекой, голубой водной гладью оказалась покрыта вся Мологская страна и часть страны Пошехонской, как их называли в старину. Город Молога стоял на левом берегу и был самым северным городом на Волге, от него река круто поворачивала на юго-восток. Город был старинный (упоминался в летописи аж с 1149 года), чистый, здоровый, в нем никогда не было ни чумы, ни холеры, но он мешал столице сделаться портом пяти морей, и поэтому участь его решилась в короткие месяцы конца 1936 года. В сентябре мологжанам объявили о переселении. Сносу подлежали двести двадцать домов частного сектора по причине их ветхости, остальные четыреста шестьдесят предлагалось жителям разобрать и перевезти на новое место. Тем же, кто был не согласен, выплачивали скудную компенсацию и отпускали их на все четыре стороны. Было еще три десятка немощных стариков, отказывавшихся от всякого диалога с властями, приковывавших себя к домам и собиравшихся уйти под воду вместе с городом. Их, затаившихся в укромных закутах своих подворий, находили с милицией, силой отвязывали и увозили в дома престарелых. Но находили не всех — несколько человек исчезли бесследно. Скорей всего, разделили судьбу затопленного города.

Весной 37-го мологжане на плотах, составленных из разобранных по бревнышку домов, нагруженных домашним скарбом, начали сплавляться к Рыбинску, в пригороде его было определено место для нового поселения. Строительство Рыбинской плотины осуществлялось руками ста пятидесяти тысяч заключенных Волголага, осужденных главным образом по 58-й, политической статье. По мере того как росла плотина, росло и кладбище для ее строителей, десятками тысяч умиравших от недоедания, болезней, непосильного труда. В апреле 41-го закончили возведение дамбы. В ноябре 1941-го дал ток первый агрегат, покрытый брезентовым шатром, в январе 1942-го — второй. Происходило это в обстановке секретности, чтобы не привлекать внимания немцев, считавших гидроузел бездействующим. Всю войну плотина давала электроэнергию, так необходимую оборонным предприятиям. Благодаря окутавшей объект секретности и строгой светомаскировке немцев удалось провести, и за все годы войны на объект не упало ни одной бомбы. Шесть лет Волга заполняла ложе будущего моря, проектной метки уровень воды достиг лишь в 1947 году. Кроме города Мологи, под воду ушло более семисот сел и деревень. Огромное водохранилище протянулось на сто сорок километров в длину и до шестидесяти километров в ширину, средняя же глубина составила всего около шести метров. В погоне за проектной мощностью предпочли рыбинский вариант плотины с его катастрофическим по масштабам разливом воды, отвергнув калязинско-мышкинский вариант, по которому Волга должна была остаться в своей пойме.

Пристал к берегу в десять часов вечера, покрыв с попутным зюйд-вестом свыше полусотни километров. Чудесный день, наполненный солнцем, ветром, работой с парусами и неостановимым движением вперед, подошел к концу. Я высадился у створного знака на самой северной оконечности Волжского плеса. Передо мною лежало Рыбинское море — уходящая за горизонт ровная водная гладь, высвеченная косым вечерним светом. Кустики ивняка, песок. Комары в немыслимом количестве. Тишина, безлюдье. Сгущающиеся сумерки заволакивали дали, пока я разбивал палатку, разводил костер, вечерял.

Утром, осматривая лодку, дотумкал наконец, почему при сильном ветре корпус начинает поскрипывать, — оказалось, при сборке забыл вставить крепежный палец в кильсон. Из двух положенных пальцев в гнезде сидел лишь один. Пришлось посвятить все утро разбору и ремонту лодки. Морской масштаб предстоящего плавания вызывал восторг и одновременно трепет с порядочным привкусом тревоги. Линия морского горизонта ограничивает пределы видимости пятнадцатью километрами; чтобы достичь в этом месте противоположного берега Рыбинского моря, надо одолеть один за другим четыре таких «горизонта». В свои прежние плавания по Рыбинскому морю мне приходилось уходить за два «горизонта», в сторону находящегося в тридцати километрах Дарвинского природоохранного заповедника; при этом я ни на минуту не терял землю из виду: едва исчезал из глаз один берег, впереди показывался другой. Моя лодка не была рассчитана на плавание по морю.

Французский историк Фернан Бродель связывал эпоху Великих географических открытий с умением европейцев предаваться открытому морскому пространству, способностью мореплавателей плыть и плыть вслепую, вверяя свою судьбу воле ветров, сомнительным картам и капризам провидения. К счастью для европейцев, Бискайский залив, послуживший тренировочной площадкой для европейских мореплавателей, лишен островов, поэтому пересекать его приходилось по солнцу, картам и навигационным приборам, все более совершенствовавшимся. К счастью для китайцев, слывших хорошими мореплавателями и судостроителями (некоторые крупные джонки имели четыре палубы, водонепроницаемые отсеки, были оснащены четырьмя-шестью мачтами, могущими нести двенадцать больших парусов, и брали на борт до тысячи человек), южные моря богаты островами и архипелагами, поэтому плавание китайских капитанов всегда проходило в пределах прямой видимости земли, то есть оставалось каботажным, межостровным. Пассионарность европейцев, их отвага и умение предаваться открытой водной стихии оказались плодотворней восточного благоразумия, поэтому Китая первыми достигли европейцы, а не наоборот. Способность плавания в открытом океане приравнивалась к изобретению пороха и книгопечатанию и дала Европе, распространившейся по мировым океанам подобно взрыву, превосходство на столетия вперед.

В полдень сел на воду и, взяв азимут на едва угадываемые на горизонте Переборы, при довольно свежем южаке храбро оторвался от берега. Шел при косой волне, то и дело захлестывавшей кокпит, но грот не рифил, полагая, что выставленных боковых поплавков достаточно, и был все время начеку, готовый в любую секунду погасить парус.

Рыбинск начинался тянувшимися вдоль берега промышленными постройками, пакгаузами, горами железа. Ряд наводивших уныние ржавых судов как-то незаметно и плавно переходил в стоянку судов действующих, сгрудившихся вокруг причала какого-то завода.

В бухте Переборы дежурный по лодочной стоянке Саша Русак без лишних вопросов указал место для швартовки. На левом плече Саши красовалась художественная наколка — неописуемой красы дева в обрамлении какого-то изречения, в котором я сумел разобрать два слова: «любовь» и «мир». Цифры 80–82 позволяли определить как годы армейской службы, так и Сашин возраст.

Вокруг нас с Сашей стягивались мужики, прослышавшие о прибытии живого москвича на лодке с парусом. Я был обгоревшим до черноты оборванцем, но — москвичом, «корреспондентом», готовым к общению и раздаче визиток всем желающим. А быть москвичом-«корреспондентом» в такое время в нашей стране что-то да значило. Подразумевалось, что я мог ответить за все и за всех, мог поделиться мыслями, что-то посулить — какой-то просвет впереди, о котором я уже ведал, а местные — еще нет, ведь все решалось в Москве — далекой, непонятной, чужой, год от года богатеющей и все более отдаляющейся, любимой и ненавистной. Переругиваясь меж собой, мужики понесли сначала свое начальство — Москву пока не задевали. Один работал на оборонном предприятии, связанном с «Салютом», до мая все было нормально, как вдруг пошли сокращения — под увольнение попал каждый второй работник. Другой работал на крупнейшем в стране кабельном заводе, но уже полгода не получал ни копейки. Чем же вы живете, спросил я. На мой вопрос все хитровато улыбаются: есть накопления. Похвалил их лодочную стоянку, густо уставленную мощными катерами и шлюпами. Оказалось, это еще не все — добрая часть лодок с утра ушла в море.

Я переоделся в джинсы и свежую майку и отправился на остановку автобуса, идущего в город. Автобус шел из Перебор сорок минут — так долго, что я успел вздремнуть. Высадился на Соборной площади — в самом сердце старого Рыбинска. Спасо-Преображенский собор — сияющая золотом визитная карточка города, колокольня с высоким стройным шпилем напомнила мне Адмиралтейскую иглу. Недаром и пословица: «Рыбинск-городок — Петербурга уголок». Купеческий Рыбинск долгое время был главным кормильцем Петровской столицы, служа перевалочным пунктом для речных караванов с «низовым» хлебом, льном, рыбой, железом, лесом, бахчевыми.

Набережная, как и во всех старых волжских городах, греет душу, услаждает взор видом на Волгу, на столетние липы, дающие густую тень, на старинные решетки парапета, отлитые в тех же формах, что и для Твери, Кимр. Древние здания старого города в ожидании ремонта бесстыдно выставляют свои рубища и язвы, вокруг много сора — и своего (штукатурка), и наносного. А рядом — запруженный транспортом проспект Герцена, современный, чистый, сияющий витринами и лаком несущихся иномарок.

Прогулялся под старорежимными липами набережной, но присесть и дать отдых ногам не смог — скамеек не было. Прежде были, объяснил мне словоохотливый прохожий, да все покрали. По его совету спустился к реке, прошел вдоль берега. Наконец нашел, что искал, — небольшой мемориальный текст на гранитной стене. Надпись, сделанная уже в наши дни, гласила, что у этой стенки большевики расстреливали пленных офицеров после подавления Ярославского мятежа в 18-м году. Гранит расстрельной стенки набережной был забрызган невидимой кровью восставших русских офицеров, исклеван пулями. Неподалеку юные мамаши качают в колясках грудничков, пенсионеры дремлют над поплавками, молодежь не дает себе засохнуть, заливая жажду «Балтикой». Умереть, стоя лицом к Волге, у береговой ее кромки с мелким галечным прибоем. Это вам не смерть в глухом подвале или в свежевырытой яме, куда приказывают спрыгивать еще живыми, чтоб облегчить работу расстрельной команде.

Рыбинский речной вокзал — большой плавучий дебаркадер, первый такой красавец на моем пути, ресторан на нем с непотопляемым названием «Поплавок». Разговорился с капитаном «метеора», прибывшего из Ярославля. «Мало ездят, мало. Заполненность плохая, бывает и пятьдесят, и сорок, и даже двадцать процентов салона.

Магазин «Хлебушек, хлебушек!» привлек озорной вывеской и запахом свежеиспеченного хлеба. «Одежда прямо сейчас из Европы» мне не требовалась, поэтому, жуя теплую еще сайку, прохожу мимо. Запах и вкус хлеба напоминают о прошлом города — бывшей хлебной столицы Волги. Хлебных караванов и судов у городских причалов скапливалось так много, что под ними Волги не было видно. В летнюю пору в Рыбинск стягивалось до ста тысяч человек — самой многочисленной группой были бурлаки, голытьба с котомками за плечами, с заткнутыми за ленточку шляпы деревянными ложками — отличительным знаком профессии. Работа у бурлаков простая: «лямку три, налегай да при». Со вскрытием рек они сходились в низовые хлебные волжские губернии, образовывали артели для подъема судов бечевой. Съезжавшиеся купцы делились на «низовых» (продавцов) и «верховых» (покупателей). Торговые сделки меж ними совершались в бесчисленных трактирах и харчевнях. Рыбинск — «всему хлебному делу воротило и указчик» (С. Максимов). Этому историческому прошлому города посвящен памятник Бурлаку на набережной.

Выставка «Неизвестная Молога» работает три дня в неделю, Музей Мологского края — и вовсе всего два дня, ни туда, ни туда я не поспеваю. Зато в краеведческом музее мне показывают три иконы рода Михалковых, реквизированных из их родовой усадьбы Петровское. Особенно ценной была одна — Спас XVI века. Кинорежиссер Никита Михалков бывал в Рыбинске, видел эти иконы и даже пытался с помощью губернатора забрать их из музея. Но музейные работники встали горой и не отдали знаменитому режиссеру фамильные реликвии. Я не знал, чью сторону принять в этом споре — режиссера ли, музейных ли хранителей. Будь я на месте Михалковых, я бы тоже, пожалуй, попытался вернуть святые реликвии в семью. А будь я на месте хранителей — ни за что бы не позволил разбазаривать коллекцию. Ситуация патовая, в которой правы все и все немножко неправы.

Спустя час оказываюсь в гостях у Николая, знакомого рыбинского поэта. Живет Николай вдвоем с мамой в старой пятиэтажке у самой окраины. «Дальше лес, грибы, ягоды…» Ему чуть за пятьдесят, есть дочь от распавшегося брака и даже внучка. Николай серьезен, основателен, работает в каком-то КБ, технарь по образованию, отравленный немилосердным и сладостным ядом поэзии. После смерти Владимира Высоцкого Николай организовал в 80-м первый в Рыбинске вечер памяти народного поэта и певца, за что потом его тягали в КГБ и грозили высылкой. Подарил мне вышедший недавно сборник стихотворений. Стихи о борениях души, преодолении страстей и комплексов немолодого уже, сильного мужчины. Одно из них озаглавлено «Над пропастью во ржи», другое — «Лев готовится к прыжку».

Очутившись в ванной под струями горячего душа, обнаруживаю у себя под мышкой глубоко впившегося лесного клеща. Того самого — омерзительного разносчика энцефалита и болезни Лайма. Вот так — шататься по лесам и рекам. Много лет назад меня уже кусал клещ, случилось это в годы армейской службы в степях Казахстана. Закопавшийся по самую жопку рыбинский гад сидел в каких-нибудь двух сантиметрах от старой казахстанской отметины. Видать, в этом месте я был вкусней всего, что-то такое там под кожей имелось, неодолимо притягивающее лесную и степную нечисть, начинающую обедать мною с этой самой — левой — подмышки. Я расстроен и даже слегка напуган. Совместными усилиями удаляем кровопийцу, после чего Александра Несторовна, мама Николая, оказавшаяся врачом, говорит: «Риск заражения совсем невелик, вирус разносится ничтожным процентом насекомых. Гамма-глобулин надо капать в течение первых двух дней после укуса. А прошло явно больше. Так что, если заражение произошло, оно должно проявиться». Место укуса покраснело и кажется припухшим. Александра Несторовна слушает мой пульс, заглядывает в зрачки, даже меряет давление. Сует под мышку градусник. Как ни странно, эти простые манипуляции быстро успокаивают меня, и я перевожу разговор на другое, чтоб не докучать гостеприимным хозяевам своими страхами. Понадеявшись на русское авось. На то, что пронесет. И пронесло, слава те.

Александре Несторовне далеко за восемьдесят — худенькая беленькая старушка, говорит по-девичьи запальчиво, взволнованно, совершенно чудесно. Пока я не исчез, торопится рассказать мне историю своей жизни. Много лет проработала врачом-фтизиатром. После окончания Ленинградского мединститута попала в госпиталь, где лечила раненых — и наших, и пленных немцев. Вынесла на своих плечах самый тяжелый первый год блокады. Так что госпиталь был не простой — блокадный. И немцы были не простые — здоровые, раскормленные, захваченные в плен нашими истощенными на блокадных пайках бойцами. Среди них были и эсэсовцы, все как один выдававшие себя за австрийцев, противников немецких планов по захвату и уничтожению Ленинграда. Все они понимали, что их ждет в осажденном, умирающем от голода городе. После каждой перевязки благодарно пытались целовать ей руки.

Александра Несторовна происходит из очень известного в Ярославле старинного рода. Бабушка ее вышла замуж за богатого и приличного человека. Родив от него пятерых детей, влюбилась в домашнего учителя своих малюток и в один прекрасный день сбежала с ним от мужа. Легкость, с какой она оставила пятерых детей, Александра Несторовна объясняет тем, что ей не пришлось самой кормить их грудью — за нее это делали приглашенные кормилицы. Выйдя за любимого, но бедного учителя, она родила ему еще троих детей и теперь выкармливала их сама. Денег на прислугу не было, поэтому на рынок за продуктами ей тоже приходилось ходить самой. Дорога на рынок пролегала мимо дома бывшего мужа. Каждый день она проходила мимо его окон, а он, таясь за шторами, караулил ее и, перебегая от окна к окну, провожал полным любви взглядом. А дом был большой, и окон в нем было много. Этот дом и сейчас цел. Иногда Александра Несторовна ходит к нему гулять, прохаживается по тротуару туда-сюда, поглядывая на окна, как когда-то бабушка. Я не спросил, хотя очень хотелось: так кто же был ее дедушкой? Бедный, но счастливый учитель музыки или богатый, но несчастный отец пяти брошенных малышей?.. Скорей всего, последний. Александра Несторовна показала семейные реликвии — тарелки из фамильного сервиза с изображенными на них рыцарями, на обороте каждой стоял понятный посвященным знак — красные мечи. Три тарелки мейссенского фарфора со знаком «скрещенные мечи» — то, что осталось от большой семейной коллекции. Когда бегут из дома постылого мужа, не думают о тарелках.

Утром еду в Переборы. Там меня хорошо встретили и денег за постой лодки не взяли. Взяли с меня не деньгами — натурой. Бесплатным зрелищем моего почти торжественного отплытия в неведомые дали. Собравшиеся на мостках рыбинские мужики подбрасывали советы, шутили.

— И как ты с таким багажом перевалишь через дамбу?..

— А я по частям. Перебежками.

— Так ведь вещи из дальней кучи могут спереть, пока за ними вернешься…

— А я короткими перебежками.

Ободрительный, дружный гогот.

Я отвалил от мостков и заработал веслами, выбираясь из лодочного затора. Слух обо мне, видимо, прошел великий, потому что и с берега, и из лодок мне махали руками и желали успеха совсем незнакомые люди...

На оконечности Рыбинской плотины стоит гигантская цементная дева, олицетворяющая ВОЛГУ. В одной руке держит чертеж, другой приглашает вас в перепляс. Стан ее облегает свободное платье со складками до пят, косы заплетены бубликом, у ног ластится, словно кошка, косо идущий к волне железный буревесник. Лет этой деве столько же, сколько и мне, так что мы с ней ровесники. У меня к ней настоящее теплое чувство, как к милой однокласснице. Будь во мне толика чего-то цементного, мы могли бы составить красивую пару.

Переволок через Рыбинскую дамбу занял три долгих трудных часа. На последнем этапе ко мне подключился помощник, с которым мы снесли к нижнему бьефу по цементным удобным ступенькам мою лодку. Помощника звали Сергей. Он отчаянно боялся травм, силовых перегрузок и всего колюще-режущего, потому что оказался спортсменом. Профессиональным футболистом, отыгравшим сезон в Венгрии за какую-то провинциальную команду третьего дивизиона. Заработал венгерских тугриков себе на машину. Скоро опять поедет играть, только уже за словацкие песо. С венграми сложности большие — языка венгерского он не понимает, а русский они не жалуют. С венграми всегда были сложности. Со словаками сложности тоже были, но понять их можно — не надо налегать на словари.

Я пожелал рыбинскому Марадоне побольше забитых голов, а он мне — правильного ветра.

Ярославль

И снова тихое, ровное струение воды вдоль бортов, сияющей на солнце искрами. Скорость хода невелика, узла два, но стоит опустить растопыренную пятерню в воду — и ты почувствуешь сквозь напор струящейся между пальцев реки ответное сопротивление пространства. Словно дорожный рабочий, упираясь прозрачным плечом в бело-оранжевый грот, борей толкает мою лодку вперед, как толкают буксующий автомобиль.

Вымпел задорно полощется на мачте, указывая направление ветродуя. Вымпел у меня особенный: цветная ленточка из дочкиной косы. Расставаясь со мной на платформе селижаровского вокзала, дочь выплела ленту из волос и подарила мне с наказом, чтоб я укрепил ее на топе мачты. Теперь эта ленточка освящает мой путь: десятки раз за день я поднимаю очи горе, чтоб определить направление ветра и заодно ощутить теплый толчок под сердцем. Когда ветер ненадолго стихал, ленточка на мачте бессильно обвисала, настроение мое тоже снижалось, а то и портилось, потому что лодка замедляла свой ход и приходилось браться за весла. Когда же начинал задувать луговой или верховой свежак, вымпел на ветру оживал и вновь принимался за работу. Это был единственный измерительный прибор на моей посудине, я окрестил его ветро-психометром.

Спустя час поравнялся с загорающей на берегу парочкой, раскинувшейся на луговом взгорке в чем мать родила. Оба мужики.

— Ты откуда плывешь? — с вызовом спросил один из них.

— Надень трусы — скажу, — ответил я.

— Ах, ты... — понес он меня.

Другой вскочил на ноги и забегал в поисках подходящего камня. Но до меня метров пятьдесят — я был недосягаем.

Ярославль приближался. На горизонте замаячили ажурные конструкции городского моста. Прохожу речной порт. Чудный вид с воды на комплекс речного вокзала.

Вот и устье Которосли. Лодочная станция. Спрашиваю двух мужиков на палубе дебаркадера: «Причалить к вам можно?» — «А откуда ты?» — «Издалека...» — «Ого! — восхитились они. — Приветствуем вас на Ярославской земле!»

Хозяин дебаркадера — Петр Афанасьевич Овсянников. Его напарника зовут Николай. На дебаркадере с катерной стоянкой базируются водолазы-спасатели.

Привязал лодку, где мне было указано, и отправился в город.

На набережной ужинаю в кафе. С точки зрения проголодавшегося приезжего человека, в городе на удивление мало уличных харчевен, забегаловок и пирожковых. Те же, что мне попадались, были задвинуты куда-то в глубь переулков и дворов.

У стенки речного причала, словно три богатыря, выстроились притулившиеся бортами друг к другу три теплохода: «Маяковский», «Радищев» и «Грибоедов». Три писателя сошлись, словно нарочно, в один швартовочный узел и замерли в ожидании убывших на берег пассажиров.

До революции по Волге от Твери до Рыбинска плавали преимущественно пароходы с именами композиторов — «Серов», «Даргомыжский», «Чайковский», «Глинка». Пароходы, обслуживавшие линию среднего плеса — от Рыбинска до Нижнего Новгорода — носили имена русских князей: «Князь Юрий Суздальский», «Князь Михаил Тверской» и другие. На нижнем плесе — от Нижнего до Астрахани — судам давали фамилии писателей: «Пушкин», «Лермонтов», «Гоголь», «Некрасов», «Гончаров», «Тургенев» и так далее. Между прочим, русский флот — единственный в мире, в котором судам присваивали имена выдающихся деятелей науки и искусства. Ни в одном другом флоте подобной традиции, распространявшейся даже на военные суда, не было и нет.

По улице Трефолева вышел на маленькую, уютную, треугольной формы площадь его имени. Леонид Трефолев был автором знаменитой «Дубинушки» и песни «Ах ты сукин сын, камаринский мужик!». Он же переложил на русский язык стихотворение польского поэта Сырокомли «Ямщик», ставшее у нас популярной песней «Когда я на почте служил ямщиком…». Трефолев — яркий пример провинциального журналиста, русского интеллигента, проявлявшего свой недюжинный талант и гражданский темперамент во всех областях, к которым он обращался. В газете «Ярославские губернские ведомости» Трефолев выступал с острой критикой властей и испорченности местных нравов, обличал пьянство земляков, уже тогда, особенно во время праздников, принимавшее характер настоящего бедствия. Без его работ трудно представить себе историю ярославского краеведения.

Одна из улиц носила сразу четыре названия. На фасаде дома красовались четыре таблички, помещавшиеся одна под другой, как культурные слои:

Ул. Суркова

Бывш. Школьная

Бывш. Гимназический переулок

Бывш. Благовещенский пер.

Прохожу мимо здания театра. Государственный академический театр им. Ф. Г. Волкова — первый в России, находится на гастролях, в программе гастролей значатся Париж, Прага, Братислава, Будапешт, Берлин, Рига.

Я долго гулял по ярославской набережной — одной из красивейших на всей Волге. Посидел в знаменитой Ротонде, в которой обычно по выходным располагаются духовые оркестры, развлекающие горожан своей музыкой. Разряженные семейные пары чинно прогуливались по дорожкам Демидовского сквера и Первомайскому бульвару.

Дошел до стрелки на месте слияния Волги и Которосли, где выходит к реке Медведицкий овраг и где когда-то стоял рубленый ярославский кремль. Именно с этого места и начинался сам город. Возникновение его связывают с именем Ярослава Мудрого. Когда-то здесь было селение Медвежий Угол, берега были заселены язычниками-мерянами, жившими натуральным хозяйством и между делом — то есть между охотой, скотоводством и ловлей рыбы — занимавшимися грабежами проходящих купеческих судов. До поры до времени грабежи купцов сходили мерянам с рук, пока однажды не пожаловал в эти края князь Ростовский Ярослав. Вот как повествует об этой встрече один древний апокриф: «Но в некоем лете прилучися благоверному князю Ярославу плыти на ладиях с сильною и великою ратью по реке Волге, у правого берега оной, идеже стоя то селище, зовомое Медвежий Угол». Ярослав с борта ладьи увидел картину разбоя: «Некии людии жестоцы наноси гибель судом, шествовавшим с товары по Волге, купцы же на суднех сих крепко обороняшеся, но не возможе одолети силу окаянных, яко разбойницы сии и суда их предаваху запалению огненну». Ярослав с дружиной высадился на берег и примерно наказал разбойников на том самом месте, «идеже некое сточие водно исходи в Которосль», то есть неподалеку от устья впадающей в Волгу Которосли. Обложил неверных язычников немалым оброком, который они обязались платить ему — князю Ростовскому. Место Ярославу понравилось, и спустя какое-то время, прибыв в положенный день за оброком, князь всерьез взялся за здешних язычников, решив их первым делом окрестить. «Но егда входи в сие селище, людие сего напусти от клети некоего зверя и псов, да растешут князя и сущих с ним. Но Господь сохрани князи: сей секирою своею победи зверя, а псы, яко агнцы, неприкоснувшася никомуждо от них… Град сей благоверный князь Ярослав назва во свое имя Ярославлем, насели его христианами, а в церкви постави пресвитеры, диаконы и клирики». Вот так дикая медведица, которую выпустили на князя «человецы поганыя веры — языцы, зли суще», и его секира очутились на ярославском гербе.

Около десяти часов вечера вернулся на дебаркадер. На палубе кипело застолье. Вокруг дебаркадера сложился круг друзей и знакомых, приятно досаждавших водолазам-спасателям своими визитами. Люди самых разных профессий и возрастов, съезжавшиеся «на огонек» шкиперской каюты.

В этот день отмечали выход на дембель Володи Шпартака. Он вертолетчик, родом из Сум. Оказалось, что мы с Володей вышли из одного армейского гнезда — он начинал службу на полигоне Тюра-Там, там же, где и я. Тесен мир. Огромная воронка полигона Байконур — Тюра-Там всосала и пропустила сквозь себя уйму армейской молодежи.

Николай — железнодорожный диспетчер. Дружит с Петром Афанасьевичем — хозяином дебаркадера, помогает ему во всех делах. Сдержан, умен, образован, закончил МИИТ. С ним у нас сразу возникла взаимная симпатия, он-то и оказался моим Вергилием на этом дебаркадере со всеми его извилистыми лабиринтами и ловушками.

Отбой во втором часу ночи. В четыре часа нас будит шумный парень с повадками блатного, перевозбужденный то ли алкоголем, то ли чем похуже. Зовут Слава. Скоро мы с ним схлестнемся, но пока для этого нет настроения — спать хочется. Беру под мышку свой спальник и иду по мосткам на берег. На берегу в парке выбираю кустик погуще и располагаюсь под ним.

Утром знакомство с директором первого в России частного музея — Джоном Григорьевичем Мостославским, невысокого роста, подвижным, очень эмоциональным человеком лет шестидесяти.

Музей «Музыка и время» располагался на набережной в старинном здании — бывшем генеральском особняке. Домик-игрушка радовал глаз своим нарядным видом и сам был похож на музыкальную шкатулку. Меня усадили в «часовой» комнате в старое кресло с львиными головами. Под стук и звон двух десятков старинных часов я пришел (должен был прийти, по замыслу Джона Григорьевича) в некое настроение. Экскурсовод Оля присела к органоле и взяла несколько аккордов «Лунной». Часы били, сменяя друг друга. Как только заканчивали бить одни — сразу без паузы начинали бить другие, они и были так настроены, без всякой оглядки на текущее время, — чтобы не мешать друг другу. Это было похоже на клумбу непрерывного цветения, где вместо цветов, сменяющих друг друга в течение всего сезона, — тонкий мелодичный бой и перезвон старинных часов, разведенных во времени.

Музей пользуется любовью у ярославчан. На каминной полке лежал альбомчик с современными фотопортретами молодоженов, считающих своим долгом в самый торжественный для себя день отметиться в старинном интерьере музея Мостославского. Молодые чистые лица в окружении старинных вещей — часов, граммофонов, колокольчиков, утюгов, собранных стараниями одного энтузиаста. Трогательное желание молодых увековечиться и подарить хозяину музея свое свадебное фото и, таким образом, стать одним из элементов экспозиции. Трогательное и отчасти тщеславное желание.

Джон Григорьевич, оказалось, даже живет в своем музее — второй этаж особняка превращен в комфортабельную квартиру.

Родился он в Благовещенске в семье потомственных актеров, людей эксцентричных, давших сыну такое малоподходящее для российских большаков и проселков имя — Джон. Когда подрос, тоже стал артистом — иллюзионистом, мастером оригинального жанра. Его конек — психологические опыты, демонстрация возможностей человека: суггестология, быстрый счет, угадывание мыслей и поиск предметов, гипноз. На его представлениях введенные в транс люди «печатают» деньги, пьют «бензин», лежат между стульев с окаменевшим позвоночником. Коллекционированием Джон увлекся в четырнадцать лет. Все концертные гонорары вкладывал в старые часы, утюги, колокольчики, иконы. Жизнь коллекционера в прежние времена была полна опасностей и рисков. Существовало постановление, запрещавшее частным лицам заниматься куплей-продажей антиквариата. И прежде всего — икон.

— Я был причислен к нелегальным скупщикам икон. В спецальбоме-картотеке милицейских органов на меня была помещена ориентировка и мой фотопортрет: фас-профиль... — рассказывает Мостославский.

Впереди Джону Григорьевичу уже отчетливо маячил срок, но отсидеть пришлось за другое. За дачу взятки в 500 руб. председателю ЖСК получил пять лет колонии. Уж очень хотелось вырваться из семнадцатиметровой комнаты общежития филармонии, где ютился с женой и тремя сыновьями.

В колонии Мостославский развернул свои таланты. Можно сказать, идея личного музея родилась у него именно там, в заключении, где он создал сначала музшколу, а потом музей — экспонатами стали искусные поделки, выполненные руками заключенных. Он так полюбился администрации, что ему накануне амнистии полусерьезно было предложено: «Посидел бы еще у нас годика два, а, Джон Григорьевич? Мы бы с тобой горы свернули...». После отсидки опять взялся за старое — страсть собирательства оказалась сильней.

— Милиция охотилась за мной. Информация у них хорошо была налажена. Как только органам становилось известно, что Мостославский купил икону, ко мне шли с обыском, трясли, таскали на допросы... Приходилось часть коллекции держать у друзей. С приходом новых времен я загорелся этой идеей — открыть музей. Губернатор Лисицын пошел навстречу и выделил этот старый, ветхий особняк на набережной. Чтоб отремонтировать здание, пришлось продать машину, залезть в долги. На открытии музея Лисицын сказал мне: «Машину подарю». И подарил. «Волгу». Не совсем новую, правда. Я передал ее в пользование музею. Посетители видят пока, дай бог, одну десятую моей коллекции. Площадей не хватает. Я иду по пути камерного музея — стремлюсь воссоздать быт русского купечества и дворянства. Очень люблю старые часы. Взгляните сюда — эти часы принадлежали Чехову... Он подарил их к свадьбе своей племяннице, жившей в Угличе, — дочери Михаила Павловича. Я купил их у ее наследников. Часы были в плохом состоянии. Четыре года их реставрировал — и часы пошли! Свою первую машину я отдал за эти вот каминные часы... Машина давно сгнила, а часы — вот они! Идут как миленькие. У меня все часы ходят — есть очень хороший мастер. По моим экспонатам можно изучать историю музыки — в музее есть американская фисгармония, маленькое французское роялино, механическое пианино, шарманка, граммофоны. Есть оркестрин, или симфониола, — такой музыкальный автомат с суточным заводом, его обычно держали в ресторанах и трактирах. В моем музее можно вживую услышать игру каждого этого экспоната. Вот прижизненные пластинки Карузо, Шаляпина, Патти, Собинова. Все они в хорошем состоянии. Хотите послушать?..

Джон Григорьевич ставит пластинку Федора Шаляпина, и тесную комнату заполняет неповторимый бархатный шаляпинский бас, выводящий мою любимую «Ноченьку».

— Джон Григорьевич, зачем вы заводите такую редкую пластинку? Ведь они под стальной иглой граммофона стираются...

— Пластинки существуют для того, чтобы их слушали. А иначе зачем все это? В музее музыки должна звучать аутентичная, как сейчас выражаются, музыка. У меня пятнадцать тысяч пластинок — все они живут в звуке, а не на музейной полке... Я был артистом, объездил с гастролями всю страну. У меня была норма: шесть концертов в месяц, а я умудрялся делать тридцать шесть! Все свои заработки тратил на пополнение коллекции. Кстати, вы любите колокольчики? Начало моей коллекции положил маленький колокольчик, приобретенный мною в четырнадцать лет. В русском народе существовало поверье, что колокольчики приманивают в дом богатство и счастье. У меня около полумиллиона колокольчиков.

— Имея столько, вы, наверное, очень разбогатели? Согласно народному поверью...

— Ха, вы смеетесь. Я занимаюсь малодоходным делом. Я не могу продать две-три иконы, чтобы купить, к примеру, полки. Нашу небольшую прибыль обложили таким налогом, что последние штаны отдашь. Тепло, электричество, охрана — за все надо платить, а кроме нашей скромной выручки от продажи билетов доходов никаких нет. Чиновники мне говорят: ну, продай механическое пианино. Можно, конечно, продать — расплатиться с налоговой, купить песка, цемента... Но ведь оно — единственное в Ярославле! Меня приглашали переехать вместе с музеем в Сочи, Феодосию, чтоб открыть его там для скучающих курортников... Представляете, какие сразу пойдут доходы?! Но моя коллекция интересна именно здесь! В ней история Ярославского края, его живая история. Вот, например, золотофонные иконы. Их родина — Пошехонье. «Бить» сусальное золото для икон начали в небольшом городке Пошехонье три века назад. Про меня некоторые говорят: «Нормальные евреи уехали, а ненормальные открывают музеи...». Если это ненормально — то, чем я занимаюсь, — значит, вяжите мне руки, везите в больницу. Но я уверен, что за музеями будущее!

Вернулся на дебаркадер в девять вечера. Вся водолазная команда вместе с гостями-вертолетчиками уплыла на катере вверх по течению Которосли.

Сижу на кнехте, наблюдаю пристанскую жизнь.

За Петра на пристани Слава — худой длиннолицый малый лет тридцати пяти с плутовской физиономией, с приклеенной улыбочкой на устах. Слава уже четыре раза отсидел.

— Все восемьдесят девятая статья — кражи госимущества. У мужиков я не ворую, мужик такой же человек, как мы все, — заторопился объясниться он. — Я ворую у государства. Мне тридцать четыре года. Из них одиннадцать отсидел. Скоро опять пойду на зону.

— А что, нельзя без этого?

— А куда мне деваться? Что мне делать? Я ничего не умею. Семья распалась, жена ушла. Живу здесь — у Афанасьича. Он добрый человек. Ты вот что — сфотографируй меня. У меня давно не было никаких фотографий — кроме как ментовских. Пришли Афанасьичу, а он передаст сестре. Жить мне негде. К зиме уйду на зону. Украду чего-нибудь и сдамся... Вот черт! У тебя есть сода?

Слава согнулся от внезапного приступа язвы. Соды у меня нет, но есть молоко. Наливаю в кружку молока, он выпивает. Но молоко не идет — он уже выпил водки. Слава деятельно ищет соду по всему дебаркадеру. К поискам подключает коренастого сморщенного мужичонку — тоже, судя по всему, урку. Помыкает им бесчеловечно, даже изобретательно, с выдумкой. Это у него чисто блатное — такой перепад настроений: от доверительной откровенности к демонстративному цинизму. Мое молоко, которое я с готовностью ему налил, выплевывает с отвращением. Урки не любят одалживаться, не знают чувства благодарности. От чужих благодеяний их коробит — «ломает». Своей откровенности он мне, конечно, не простил.

На дебаркадер заявилась семья: папа, мама и три доченьки — мал-мала-меньше. Пришли покататься на лодке. Появляется еще один персонаж — по имени Саша, с вытатуированным на шее скорпионом. Что сие означает, я уже знаю — вернее, догадываюсь, что означает что-то особенное, урочье, да мне лень копаться во всей этой блатной символике. Меня от нее «ломает». Пока лодки нет, Саша-скорпион пытается развлечь девочек, вручает им бинокль. «Посмотрите так. А теперь переверните наоборот... Далеко, да?» Сашей движет искреннее чувство, видно, что дети ему интересны, но он тоже урка, и эта сцена с биноклем ненатуральна, исполнена какого-то внутреннего кривлянья. Видно, что парень агрессивный и наглый. Они со Славой все время громко делят каких-то девушек. Появившаяся на палубе девушка Марина пока не решила, кому из них отдать предпочтение. Наконец она останавливает свое внимание на Жене — простом палубном матросе.

Тут появляется еще один Саша — плечистый крепыш с грозным выражением на загорелой, расплывшейся от добродушия блинообразной физиономии. Друг Афанасьича, с женой и сыном пришел покататься на лодке. Служит в омоне, был в Чечне, получил два ранения под Асиновской. Пока готовят вторую шлюпку, Саша устраивает совместное с урками распитие пива «Балтика» (ставит омон). Распитие заканчивается демонстрацией шрамов — Саша-омон демонстрирует пулевые чеченские, а урки — ножевые, полученные за время многотрудной криминальной жизни.

Пришла шлюпка, и омон уехал «на промедон» (променад). Уркам Славе и Саше-скорпиону остался пакет с «Балтикой», которую они сварливо, зло и мелочно делят. Мне не предлагают, а я бы не отказался от глотка — у меня был трудный день, и в горле пересохло. Благородное поведение Саши-омона не оказало на деятелей преступного мира ни малейшего облагораживающего влияния.

Тут жизнь вокруг зароилась с совсем уж неуследимой быстротой... Матрос Женя погрузил какую-то девицу в лодку и уплыл с ней на остров. Марина, приревновав его, сознательно или случайно шагнула за борт дебаркадера. Плавать она не умела, поэтому спасать ее посыпались все, кто только мог. Кончилось это захлебывающимся, лающим кашлем на палубе, мокрыми волосами и бурными слезами.

Блуждающий (блудящий) взгляд спасенной Марины останавливается на мне, и она вдруг просит у меня сигаретку. Прикурив от моей зажигалки, благодарно кивает и, прищурившись, смотрит на меня сквозь дым, укутанная этим дымом, как Анна Каренина меховой горжеткой. Слава-скорпион взвивается и набрасывается на меня. «Чего тут стоишь? Если ждешь Афанасьича — жди на берегу. Чтоб, когда я вернусь, ноги твоей тут не было!..» — грозно заявляет он и уходит в кубрик. Я понимаю, что уйти нельзя, и готовлюсь к драке. При этом пугаюсь: не за себя — за лодку. Покачивающаяся у мостков лодка, которую так легко проткнуть, неимоверно увеличивает площадь моей уязвимости. Честно говоря, я готов терпеть любые унижения, готов жертвовать своим достоинством, лишь бы лодка была в целости и сохранности — в ней моя честь и моя доблесть. Продолжаю сидеть в той же позе на том же кнехте. Вернувшийся Слава-скорпион делает вид, что забыл о грозном ультиматуме.

Николай-железнодорожник (мой Вергилий) уводит меня в сторонку. Успокаивая, жалуется: на дебаркадере делается все хуже, урок все больше и больше. Афанасьич добрый человек — пригрел одного, а за ним потянулись другие, освоились, охамели. Похоже, уже и сам Афанасьич их побаивается. Не знает, как отвадить. Афанасьич старый спасатель, водолаз. Организатор и хозяин этой лодочной базы. Живут они в основном за счет подрядов на проведение подводных работ, обслуживают кабельно-коммуникационное хозяйство. Вот недавно был случай: одного мужика избили юнцы, мотоцикл его сбросили в воду. Подняли мужику мотоцикл. Но деньги даются все трудней, Афанасьич мечется, психует, то и дело срывается на крик. А тут еще урки облепили...

После полуночи возвращается катер с компанией отгулявших офицеров. Афанасьич дает разгон дебаркадерной команде.

— Ты мне суешь червонец?!. И это вся выручка с прогулочных шлюпок за день?.. — гневается он.

Громовой голос разносится далеко над Которослью. Вороватые урки танцуют перед ним на цырлах.

Я укладываюсь спать на освободившееся место в кубрике. Только задремал, как на пороге возникает Афанасьич.

— Корреспондент, ты спишь? Мы тут собрались к Толгскому монастырю рассвет встречать... Присоединяйся к нам.

Плывем встречать рассвет. Это была незабываемая прогулка по предрассветному ярославскому плесу. Берега окутаны сумерками, черная дымчатая вода за кормой, взрываясь, кипит белопенными бурунами. Старый катер с мощным водометным двигателем предназначен для работ на лесосплавах. Буксировщик КС — катер сплавной. Петр манит меня в рубку, предлагает порулить. Уступает место за штурвалом, который оказывается обыкновенной прозаической автобаранкой.

Петр худощав, высок, у него крепкие и загребущие, как говорят в народе, руки-крюки — руки водолаза. Он похож на своего тезку Петра Мамонова — актера и рок-певца. Пока я, сидя на капитанском кресле, кручу баранку, стараясь вписаться в пролет надвигающегося моста, Петр обрушивает на меня стремительную исповедь...

Да, нужна работа, работы не хватает, а на нем висит орава захребетников. Но ему ничего от жизни не надо — лишь бы дочь была счастлива. Его дочери девятнадцать лет, у нее уже жених, курсант четвертого курса зенитно-ракетного училища. Дочь говорит: «У нас любовь!». Ну и ладно. Петр не против брака дочери, но, как любой отец на его месте, слегка неспокоен. Казалось бы, только что была доченька дитя дитем, радовала отца с матерью своим лепетом, училась заплетать косички, ходила в школу и вдруг — невеста. Кто-то оказался для нее ближе отца родного — кто-то, к кому она собирается уйти из семьи. Странным все это кажется ему. Просто непостижимым.

Дойдя до монастыря, пристаем к причалу. Днем к этому причалу пристают теплоходы с туристами. Сегодня один из самых почитаемых на Руси Толгский монастырь превращен в женскую обитель для монахинь-медиков с целью возродить древнейшую традицию монастыря — помощь больным и страждущим. Розовеющий в свете зари монастырь огорожен белокаменной стеной с массивными воротами.

Мы походили вдоль монастырских стен, постояли у ворот, побезобразничали немножко, совсем чуть-чуть. «Девчонки, откройте!..» — закричал очумевший вертолетчик Володя и загромыхал кулаком в ворота, пока его не осадили. Водки Володе досталось, конечно, больше всех. Еще бы — дембель! С каждым из гостей пришлось чокнуться и выпить, и не по одному разу. Двадцать пять лет в строю. Четверть века беспорочной службы, кочевой офицерской жизни.

Плывем на другую сторону Волги. Достигнув правого берега, катер уткнулся носом в песок и засигналил — Петр в рубке ударил по клаксону автобаранки раз и другой. Звуковой сигнал у КС оказался слабосильный и писклявый — как у старого «газона». На наше бибиканье с горы спустился улыбающийся старик в клетчатой рубахе.

— Знакомьтесь, — представил его Петр. — Валентин Палыч, соратник и друг сердешный. Между прочим, этот могучий старик из потомственного рода волжских водохлебов. Они с дедов-прадедов живут на этом берегу. Настоящие волгари. Занимают всем родом большой кусок берега — селятся рядом друг с другом и живут. Бакенщики, лоцманы, капитаны, судомеханики. Все как один рыбаки великие!..

Валентину поднесли. Его подняли гудком с постели. Его светлые выгоревшие глаза радостно хлопают со сна. Происходящее представляется ему продолжением сновидения — цветного, радостного, полного приязненных лиц и дружеских рук. Мы пьем по Пушкину: вертолетчики — за «горний ангелов полет», водолазы — «за гад морских подводный ход», а я — за «дольней лозы прозябанье» (пью вино). Солнце поднялось над Волгой. Осветило лоснящуюся гладь воды, неприбранные мужские лица с бессонно горящими глазами. Петр с Валентином Палычем затянули какую-то совсем уж старинную волжскую песню. Сначала бурлацкую. Потом еще одну — рыбацкую... Дошла очередь до Стеньки с княжной. Мы пьем и поем. Я самозабвенно подтягиваю за Петром. Я догадываюсь, что это — счастье.

Кострома

Костромской берег коренаст и много не подаст. Чем к Костроме ближе, тем берега пониже, а леса пожиже. Прошел полдюжины поросших камышом островков, за которыми скрывается большой аппендикс костромского водохранилища.

С немалым удивлением обнаружил, что плыву не один — под моим сиденьем неведомо откуда возник небольшой муравейник. Какой-то муравьиный вожак завел свой народ в мою лодку и решил, что здесь его мурашам будет хорошо. Мы с лодкой давно стали частью реки — влились в окружающую природу, пропитались природными запахами, существуем в одном ритме с восходами и закатами, ветрами, солнцем и дождем. Стоит ли удивляться, что многоопытная природа прибрала нас к рукам и решила попробовать на пригодность сначала к одному, потом к другому делу — как строитель приспосабливает нестандартный камень, так или иначе определяя его место в кладке.

Иду на веслах. Волнение нарастает, и я стараюсь прижиматься к левому берегу. Сначала меня обогнал «Валерий Чкалов». Потом показался красавец-трехпалубник «Николай Карамзин». Я плыл по реке во вполне приличной компании. Удивительно, но к каждому теплоходу у меня рождалось личное чувство — окрашенное в эмоциональные тона отношение. Одетые в железо персонажи вызывали тот или иной отклик — «Яков Свердлов» заведомо уступал в этой иерархии старенькому «Ивану Кулибину». Однажды я видел, как к «Федору Шаляпину» у дебаркадера привалила многопалубная «Октябрьская революция». «Федор Шаляпин» дрогнул всем корпусом, издав железный стон, словно живое существо, кранцы его жалобно заскрипели. На кнехты набросили концы. И пяти минут не прошло, как красавец-теплоход оказался зажат идеологически ненавистным лайнером и лишен свободы передвижений. Наблюдая сцену этой швартовки, я переживал ее как метафору — известно, что при жизни Шаляпин костерил революцию последними словами. Я даже подумал: окажись Федор Иванович в этот момент поблизости, увиденное привело бы великого певца Волги в неистовство. Мир реки полнился отзвуками былого и переплетениями смыслов. Волна новейших переименований затронула большие города и улицы, но пока не коснулась теплоходов пассажирских линий. Для восстановления исторической справедливости на линию следовало бы выпустить теплоходы «Антон Деникин» и «Герой гражданской войны Колчак». Существование красного головореза «Михаил Фрунзе» требует исторического отмщения в виде теплохода-антагониста «Генерал Врангель». Пусть плавают по великой реке борт о борт, пусть сплетаются в один швартовочный узел. Может, и не надо ничего переименовывать. Лучше строить побольше теплоходов, хороших и разных. Такое решение мне кажется исключительно плодотворным и наглядным, рождающим в душах путешествующих по Волге мысли об относительности исторической истины и коварстве истории, не выбирающей легких и проторенных путей для своего осуществления.

Не так давно имя российского монарха получило судно военного типа — новейший ракетный крейсер «Петр Великий». На очереди — путешествовавшая по Волге с немалыми тяготами в парусной ладье (в такой, какая изображена на гербе Костромы) императрица Екатерина Великая, волшебным мановением царствующей длани переименовывавшая селения и слободы в города. По Волге плавал единственный в мире пароход-храм «Святитель Николай Чудотворец». В носовой части его установили пять куполов-луковок, над штурвальной рубкой подняли звонницу с семью колоколами, каюты превратили в кельи монахов. Один волжский купец в память о строительных хлопотах и мучениях назвал свой пароход «Многострадальный». Пароход, однако, вскоре окупил себя, и владелец на радостях переименовал его в «Оправданный». Мне нравятся названия первых лет революции с их тягой к мегаломании: в раннесоветские времена по Волге поплыли пароходы «Самокритика» и «Труддисциплина», «Трактор» и «Автогигант», «Коллективизация» и «Долой неграмотность!».

Обогнув мыс, свернул в устье реки Костромы. Город Кострома раскинулся на берегах двух рек. Это типично для Волги — города в старину закладывали на стрелке Волги и ее притока, что было продиктовано как требованиями обороны города, так и важностью местоположения для ведения торговли и взимания пошлин с купеческих караванов — реки были главными транспортными артериями. Тверь и Тверца, Кимры и Кимрка, Ярославль и Которосль, Самара и Самарка, Камышин и Камышинка, Царицын и Царица и т.д.

Размеренно работая веслами, миновал громаду Ипатьевского монастыря, сияющую золотыми куполами Троицкого собора. Я плыл знакомым маршрутом — год назад мне довелось побывать здесь, и теперь я держал курс на лодочную станцию «Судостроитель». Тогда моему путешествию помешали зарядившие дожди, и я, оставив лодку на стоянке, укатил в Москву. Когда же вернулся, за охрану лодки костромичи не взяли с меня ни копейки. Да еще и наделили продуктами.

В тот раз мне повезло — мое пребывание в Костроме совпало с визитом Бориса Ельцина. Президент посетил Ипатьевский монастырь. Интересы первого Президента РФ и мои на один день парадоксальным образом пересеклись. Район Ипатьевского монастыря, где находилась моя стоянка, был объявлен особой зоной. Сначала водолазы долго обследовали дно под мостом через Кострому, по которому должен был проследовать кортеж. Ключевые точки маршрута заняли снайперы, державшие под прицелом спешно заасфальтированную дорогу. Костромские папарацци сумели сфотографировать одного из президентских снайперов, занявшего позицию на крыше многоэтажного дома. Боевые и задиристые «Костромские ведомости», освещавшие визит первого лица государства, поместили на своих страницах фотографии этого снятого снайпера и двух морских офицеров с ядерными чемоданчиками в руках, едва поспевавших за широко шагавшим гарантом народных прав. Президент был в добром расположении духа, энергичен, бодр и ничего не боялся — ни одинокого пенсионера, успевшего выставить самодельный плакат «ЕБН — уходи!», ни моста через реку Кострому с вяло работающими ластами охранниками-аквалангистами в ее глубинах, ни исторических аллюзий (оказавшись в монастыре, объявил себя «Борисом Первым», что явилось ошибкой — первым Борисом был все-таки Годунов). Испугался президент одного — моей лодки: едва я выплыл за ограду стоянки, как с подлетевшего катера мне пригрозили автоматом.

Пристроив лодку на знакомой стоянке, закинул рюкзачок на плечо и отправился сначала в Ипатьевский монастырь. На территории монастыря развернулась экспозиция Музея народной архитектуры. Темные деревянные дома, сработанные без единого гвоздя церквушки и часовенки были раскатаны по бревнышку и перевезены из глухих деревень северной России в Кострому, чтобы быть бережно воссозданными и включенными в экспозицию. Дом крестьян Ершовых с подворьем. Диковинная церковь на сваях, похожая на пристанище нечистой силы из русской народной сказки. Древняя, затаенная, бревенчатая Русь староверов, раскольников, хлыстов, жившая промыслом, кормившаяся рыбой, зверем, ягодами и видевшая хлеб только по большим праздникам. Теплые на ощупь доски и бревна двух-трехсотлетней давности, рыжие то ли от времени, то ли от химикалий, призванных защитить древесину от разрушительного воздействия влаги и вредителей.

Посидел в светлице крестьянского дома на лавке, представил, как все это рождалось — от детской зыбки до колченогого стула на трех ногах: жизнь дерева как продолжение человеческой жизни, топор как продолжение руки человека, отдающего все свое упорство, терпение и сердечное тепло дереву, изделиям из дерева — столу, лавке, посудной горке. Мастер старался не только вырубить, но и украсить — тут пустить завиток, там змейку. Каково жить в доме, срубленном твоим дедом, украшенном и обставленном отцом, чьи кости давно смешались с землей на дне кладбищенской ямы, а изделие их рук — вот оно, дарит внукам и правнукам покой, уют, тепло. Овеществленная любовь родительская, ставшая столом, стулом, лавкой.

В Троицком соборе было сумрачно, тепло, золоченые иконостасы после скромных деревянных церквушек музея поражали своей избыточностью, кафедральной парадностью, обилием икон.

Центральная площадь Костромы носит имя знатного земляка — Ивана Сусанина. В сквере к приезду президента спешно уложили на газон розовую шестиметровую мраморную колонну, некогда являвшуюся составной частью первого монумента главному костромскому герою. В 1851 году на площади была установлена скульптурная композиция: бюст государя на вершине колонны и коленопреклоненный Сусанин у ее подножия. С Сусаниным советская власть долго мараковала, не зная, что с ним делать: с одной стороны, завел ляхов в болотные топи, ценой своей жизни уничтожив отряд оккупантов, с другой — совершил это во спасение царской династии Романовых: отряд направлялся в имение Домнино, где скрывался шестнадцатилетний Михаил Романов, с намерением уничтожить претендента на царский престол. Налицо очевидная идейная сомнительность верноподданнических целеполаганий главного героя. Замолчать подвиг Сусанина было невозможно — на оперных подмостках гремела прославляющая его опера «Жизнь за царя» Глинки, волевым решением переименованная в «Иван Сусанин». В итоге решили старый памятник свалить и в сквере между Красными и Мучными рядами поставить новый, советской выделки, придав народному герою стойку былинного персонажа и обратив его лицом не к царскому помазаннику, а к Волге.

Другой костромской знатный памятник представляет собой удивительный, единственный в своем роде гибрид: Ленин возведен на пьедестале монумента, посвященного 300-летию династии Романовых. Пьедестал вместе с барельефами, отражающими историю страны, являет собой настоящее произведение искусства.

На площади Сусанина пожарная каланча и здание гауптвахты с античным портиком и ионическими колоннами старорусского ордера, за которыми «мог скрываться и каретный сарай, и мастерская портного». Творение губернского архитектора и озорника Петра Фурсова, горького пьяницы, взорлившего своим творением над однообразной скудной жизнью провинциальной Костромы начала XIX века.

На смотровой площадке набережной знаменитая беседка А. Островского меня разочаровала. В мой блокнот были занесены его слова: «Вид из этой беседки вниз и вверх по Волге такой, какого мы еще не видели до сих пор...». Ставший за короткое время специалистом по волжским далям, я подумал с чувством неловкости за классика, что почтенный Александр Николаевич слегка погорячился — видели, видели мы еще и не такие виды «вниз и вверх» по Волге.

На выходе из сквера цементные полуаркады. На них фигуры тружеников с заглаженными многими слоями побелок глазами и оттого ослепших — пролетариев, похожих на слепцов.

Вышел к речной пристани. У причала стоял мой знакомец — многопалубный теплоход «Николай Карамзин». Серое пасмурное небо и такая же серо-шинельная, в тон небу, серая гладь волжской воды.

Перечитывая карамзинские «Письма русского путешественника», этот катехизис «генерала русских путешественников», я наткнулся на одно из лучших описаний природы, известных мне в литературе: «Тут на левой стороне представилась мне Эльба и цепь высоких холмов, покрытых леском, из-за которого выставляются кровли рассеянных домиков и шпицы башен. На правой стороне поля, обогащенные плодами; везде вокруг меня расстилались зеленые ковры, усеянные цветами. Вечернее солнце кроткими лучами своими освещало сию прекрасную картину. Я смотрел и наслаждался; смотрел, радовался и — даже плакал, что обыкновенно бывает, когда сердцу моему очень, очень весело! — Вынул бумагу, карандаш, написал: «Любезная природа!» — и более ни слова!!».

Как видим, сначала Карамзин добросовестно вносит в описание все, чего касается его взгляд: тут и «цепь высоких холмов, покрытых леском», и «поля, обогащенные плодами», и «зеленые ковры, усеянные цветами»… Чувствуя, что все не то, не то, что натура в очередной, бесчисленный раз уклонилась от авторского описания, он догадывается, что главное — это то, что творится в его душе, и заканчивает великолепной кодой: «Любезная природа!».

На берегу слышалась английская речь возвращавшихся с экскурсии иностранных туристов. У дебаркадера скопление художников. Акварели, шкатулки, ложки, матрешки — типовой «рашен деревяшен», которым костромичи свободных профессий стараются прельстить прибывающих в город туристов. Искательные лица продавцов и равнодушные, пресыщенные — иностранных гостей. Этим художникам еще повезло — у них есть возможность выставлять и реализовывать свои произведения. Жизнь по расписанию — от теплохода к теплоходу. Вдруг купят. Чаще не покупают.

Теплоход «Николай Карамзин» готовился к отплытию. Я всегда представлял теплоход как социальную модель: в нем происходило деление пассажиров на классы — от 4-го до 0-го (люкс). Интересно, что большевики в процессе создания бесклассового общества не тронули названия этих категорий, имеющих сугубо социальную подоплеку. Плавучий срез общества — этажи теплоходных надстроек и уровней — нагляден, как нигде.

За Костромой берега поинтересней и почище. Встречаются совершенно замечательные места — подходящие к самому берегу березовые рощи, сосновые боры. Я понимал, что все эти пейзажи рукотворны, самосевом растет только разнолесье. Кто-то постарался для нас — много лет назад высадил рядок молоденьких березок, да еще и наведывался год от года, очищая от сорняков принявшуюся березовую рощицу. И так на протяжении двух-трех десятков лет неведомый доброхот холил и лелеял белоствольных красавиц, как своих дочерей, до последнего дня жизни думал о них, перед смертью завещал детям продолжать его дело — растить рощу. Чтоб с проходящих теплоходов, с реки кто-то из нас бросил взгляд на берег — и задохнулся от восхищения. И потом еще долго вспоминал полощущийся на ветру березовый рядок, унеся его образ в своем сердце. Что за чувство, что за желание двигало им? Оставить после себя память. Украсить землю, волжский берег, который он считал своим — своей малой родиной. Своей вотчиной. Отчизной. Таких людей немного, но они есть. Не будь их, насколько бы наша земля стала беднее, лишившись многих своих красот, рукотворных ландшафтов, белоснежных церквей по берегам, виднеющихся из самой дальней дали.

Когда-то по Волге плыли от церкви к церкви. Строили храмы всем миром на самом высоком заповедном холме — с чувством гордости за свою землю и ее красоту. Руины этих храмов и по сей день украшают волжские берега — как напоминание о временах с другим отношением к земле, вере, истории и культуре народной.

В одной из таких березовых рощ ближе к вечеру я разбил свой лагерь. Завел лодку в укромную бухту, защищенную от волн, установил палатку, развел костер. День выдался спокойный и ничем не примечательный. Из Костромы вышел на веслах, потом меня подхватил попутный вест. Я потихоньку плыл, молясь своему борею, до следующего мыса, а за ним и плеса — уже с другой розой ветров по отношению к фарватеру, — и снова брался за весла. В середине дня рыбак в лодке поинтересовался: «Откуда, бродяга?». Узнав, удивился и неожиданно пригласил в гости — предложил переночевать в доме отдыха, махнув рукой в сторону многоэтажного корпуса на правом берегу. Соблазн был велик, да только жаль было упускать попутный ветер. Да и до вечера с его хлопотами о ночлеге еще было далеко. Так и не воспользовался гостеприимством человека, по-видимому, имеющего отношение к администрации здравницы, о чем потом жалел. Я любил такие случайные встречи и приглашения и всегда с удовольствием откликался на них. Знал, что меня в этом случае ждет отдельная комната, горячий душ, вкусный ужин, доброе, внимательное отношение по-настоящему расположенных ко мне людей.

Рюкзак был полон свежей, вчера только из магазина, еды: мягкий хлеб, простокваша, кусок колбасы к супу из концентратов, в который я столько нарезал и добавил всего — и картошки с морковкой, и капусты с рисом, что он постепенно из суррогатного превратился в настоящий, из натуральных продуктов и круп. Очень вкусный суп. Поужинав, долго сидел у затухающего костра, сумерничал, попивая пахнущий дымком чаек. Интересно, что дома потом прежде всего вспоминаются эти сумеречные чаепития у костра — не ветры и штормы, не захватывающие ландшафты и знакомства, хотя и они, конечно, вспоминаются, а именно это: костер, чаек, сумерки, тихий плеск волны о борт лодки, слабый отсвет вечерней зари.

Ночью над моей палаткой усилившийся норд-вест шумел верхушками берез, угрожающе скрипел древесными стволами, словно недовольный человек зубами, гнул ветви, осыпая натянутый тент сухими сучьями. В такие ночи, как эта, принц Гамлет метался по Эльсинору, впадая в умопомрачение, мучаясь и не находя себе места, объясняя всем беспокоящимся за его рассудок: «Я безумен только при норд-норд-весте, когда ветер с юга, я отличаю сокола от цапли!».

Я спал в палатке и видел спокойные, бестревожные сны, словно находился под охраной гения этого места — призрака или образа человека, посадившего эту рощу, о котором я подумал напоследок, перед тем как заснуть, чья душа вперемешку с листьями, наверное, незримо витала сейчас в березовой гуще, покрывая меня, как краем одеяла или прозрачным крылом, своим заботливым попечением.

Плес

Ветер дул всю ночь, и наутро я порадовался ему — ровному, свежему и попутному. Сел на воду и пошел по самой середине фарватера, ничего не боясь, даже поплавков не выставив. За каких-то два с половиной часа долетел до Плеса.

Пристал к дебаркадеру спасательной станции.

Дежурный моторист Сергей без разговоров принял меня на постой. Разгрузив лодку, я отправился в город.

Набережный тротуар в Плесе вымощен старинным булыжником, которому лет сто, а может, и все двести. Уставлен скамьями для отдыха. Город слывет курортным и полон отдыхающих. Москвичка-пенсионерка, бывшая учительница химии, с которой я разговорился, поведала, что цены на комнаты в частном секторе — как на черноморском курорте. Ездит сюда из года в год уже тридцать лет, останавливается у друзей. Очень привязана к этому месту. И таких, как она, немало.

Городок расположен на холмах и делится речкой Шелковкой на две части — каменную и деревянную. Заречье застроено деревянными домами. В историческом центре города немало чрезвычайно интересных зданий. В Плес едут за тишиной, патриархальным покоем. Гуляя по узким живописным улочкам среди старинных домов, трудно угадать год и век, время на них течет медленно, как в клею, лишенное навязчивых примет современности. Прелесть Плеса в его нетронутости, именно она привлекает туристов. И местные власти, хорошо понимая это, очень осторожно относятся к городской застройке. С холмов открываются захватывающие виды на Волгу и ее берега, прославленные полотнами великого мастера русского лирического пейзажа Исаака Левитана.

Заглянул в дом-музей Левитана. Левитан снимал второй этаж дома купца Солодовникова, где, по-видимому, чувствовал себя неплохо: для художника чем выше от земли и чем шире открывающийся обзор из окон, тем лучше. Эти художники с их тягой к мансардам и чердакам. Мольберт, палитра с кляксами потемневшей бурой краски. Ягдташ, шаль. Все эти предметы подлинные. Низкий дощатый потолок. С борта проходящего парохода Левитан случайно увидел на берегу старую деревянную церквушку и ради нее сделал остановку в Плесе, а потом задержался здесь до самых заморозков. В Плесе были написаны картины «Вечер на Волге», «Вечер. Золотой Плес», «Свежий ветер». В Плесе была задумана знаменитейшая картина «Над вечным покоем». Писалась она уже спустя несколько лет в Тверской губернии. Пейзаж в ней творчески преображен, но часовенка с покосившимся крестом и мерцающим огоньком в окне списана с той самой плесской церквушки, так взволновавшей Левитана своей поэтичностью, — зримый образ глухой и далекой старины.

Церквушка была сооружена в XVI веке и имела большую историческую ценность как образец деревянного зодчества. В 1903 году гонявшие голубей местные мальчишки случайно подожгли ее, и церковь сгорела. Ныне на этом месте, на горке, получившей название Левитановской, стоит другая часовня — двойник сгоревшей, воссозданная уже в наши дни по фотографиям и знаменитой картине.

Прогуливаясь по берегу Волги по дороге на Порошино, я вышел на палаточный городок. Увидел полтора десятка цветных, нарядных, хорошо обжитых палаток с прилегающим к ним хозяйством: окопанные кострища, рукомойники, натянутые веревки для сушки белья. Похоже было, что обитатели городка обосновались надолго. Москвичка Елена Липкина мне поведала, что это лагерь археологов и их добровольных помощников из числа москвичей, приезжающих каждое лето с семьями в Плес на раскопки, людей самых разных профессий и возрастов. Елена рассказала о сенсационной находке этого сезона — глубоко в культурном слое, пересыпанном слоем пепла, был найден сундук с большим количеством серебряных копеек времен Ивана Грозного. По версии археологов, в сундуке находилась казна отряда стрельцов, охранявших Плес. Свежеотчеканенные монеты, скорей всего, были доставлены из Москвы для выплат служилым людям. В ходе набега кочевников и сражения с ними возник пожар. Окованный сундук с казной провалился в подпол загоревшегося дома и, заваленный бревнами, пролежал там до наших дней. Интересно, что среди новых, вышедших из-под чекана серебряных копеек обнаружили несколько монет фальшивых. Кто-то в Москве перед отправкой казенного жалованья в далекий Плес заменил часть монет поддельными. Выражаясь современным языком, взял свой «откат» с посылаемой в провинцию суммы платежа — или процент. Работа на раскопе приостановлена, ждут приезда телевизионщиков из Москвы, призванных запечатлеть находку для программы всероссийских новостей.

Каждая такая находка очень оживляет жизнь обитателей лагеря, для которых копание в земле в поисках предметов старины стало страстью. Это действительно настоящая страсть: всю зиму люди в Москве живут ожиданием нового полевого сезона, с первым летним теплом собираются компаниями и едут в Плес — кто на месяц, кто на все лето. С утра работают на раскопе, днем купаются в Волге, ходят в лес по грибы да ягоды, приятно проводят время в общении с такими же увлеченными людьми.

До самых сумерек я бродил по Плесу, неутомимо меряя ногами его улицы, ведомый жаждой все новых впечатлений — таково уж свойство этого места, к которому привязываешься с первого дня и первого взгляда. По мосту перешел Шелковку и побывал на другом берегу, застроенном частными домами. Бродил, жалея, что не хватает фотопленки и не хватает света, да и одного дня, которым я был ограничен, не хватает, чтоб познакомиться с городком получше. Мои мысли и чувства априори не выходили за рамки первого впечатления, и все-таки, оказавшись на карабкающейся в гору улице Островского с громоздящимися на ней невыразимо уютными домишками, я вдруг в какой-то момент ясно увидел себя на улицах Плеса — живущего здесь и месяц, и два. Есть города, куда хочется возвращаться снова, и Плес, безусловно, одно из таких мест. Я понимал: городок небогат, да попросту беден, живет за счет туристов и отдыхающих, целиком дотационный бюджет города хромает, из года в год по нему идут недоплаты, коммунальное хозяйство в развале, властям не хватает средств на самые неотложные нужды, серьезной проблемой является занятость населяющих его жителей. И все-таки, все-таки, думал я, когда-нибудь все это изменится. Не теряя своего исторического своеобразия, городок расцветет. Для этого у него все есть.

Уже глубоким вечером вернулся на «спасалку», где меня ожидал новый дежурный по имени Саша. Сдержанный, молчаливый плесянин с кудрявой, что совсем уж редкость по нашим временам, головой. Кудрявых почему-то с каждым годом все меньше. «Хорошие у вас в классе ребята — но мало среди них кудрявых. Да просто нет ни одного!» — сказала однажды моя мама, любившая когда-то кудрявого волгаря. Веселого соседа. Умевшего мастерски играть на гармони. Ходившего по селу в пиджаке внакидку — такая тогда была мода. Кудрявый плесянин Саша накрыл стол, поделившись со мной нехитрой снедью, которую ему завернула в узелок его мама.

Я любил эти дебаркадерные вечера и ночлеги, когда лодка пристроена и не надо думать о палатке, разведении огня. Ты чувствуешь себя гостем, вкусный ужин, которым тебя попотчевали хозяева, позади, в желудке, как в стиральном барабане, крутится очередная порция съестного, заряжая мышцы энергией на завтрашний день, ноги гудят от ходьбы, спальник на шконке развернут и ждет хозяина. Можно набить трубку, выйти на палубу и сесть на кнехт в виду своей лодки, тихо покачивающейся у борта на невидимой волне, затянувшись дымком датской смеси из голландских и вирджинских табаков, посмотреть на великую русскую реку, неостановимо несущую свои воды в темноте, на едва различимые берега, огни на берегу, спокойно подумать о завтрашнем дне, о ветре и волне, закупке провианта. С берега доносится музыка, чей-то говор, смех, звуки пьяной перебранки, сменяющейся пением, нестройным, нелепым, но все равно прекрасным, потому что всегда лучше, когда поют, чем когда дерутся. Можно еще посидеть на палубе, а можно вернуться в кубрик и вступить с дежурным шкипером в неспешную беседу о городе, его жителях и местных нравах, об утопленниках прошлого сезона и нынешнего (ведь это — «спасалка»!), об Евангелии, которое Саша листает на ночь перед тем, как отойти ко сну, о самом Саше и его планах на-после-армии, его жизни, пока так мало отличимой от жизни других молодых ребят, которых я встречал и еще повстречаю на берегах реки.

На дебаркадере мне всегда снятся пароходные сны, когда спишь и чувствуешь сквозь сон биение машины в трюме, вибрацию корпуса, железные переборки, железо, железо кругом, всю движущуюся громаду плывущей барки, понимая, что ты не в своей постели и вообще не там, где человеку надлежит жить. Ты спишь и плывешь. У одного древнего философа спросили: «Кого больше: живых или мертвых?». «А кем считать плывущих?» — поинтересовался он. Плыть — значит вступать в особое состояние, закрывая за собой дверь и в прошлое, и в будущее, безбрежная водная гладь — не то что рельсы в два ряда, сухопутный опыт на воде ничего не значит, в ней заново надо учиться жить. Речная волна ласкова, нежна, безразлична, жестока, безжалостна, беспощадна, рассыпается мелкими брызгами и легко собирается в кулак, чтоб тебя сокрушить, когда ты меньше всего этого ждешь.

Юрьевец

Вечером пристал к небольшой полянке в лесном распадке у ручья с чистой ключевой водой. Разбил палатку, сварил суп. Развесил сушиться сырую одежду у костра. Хорошо выспавшись, с утра расстелил на солнышке все имеющиеся газеты, высыпал на них, тонко разровняв, подмоченные крупы: гречку, пшено, рис. В них, в этих крупах, была вся судьба моей экспедиции. Денег у меня было не очень много, хватало только на самые необходимые продуктовые закупки — хлеб, молоко, чай, плюс пара-тройка червонцев на разграбление каждого города, где я делал остановку, — купить мороженое, газет, пообедать в столовой. Неопределенность будущих расходов беспокоила и угнетала.

В лесу были слышны детские голоса, и я догадался, что неподалеку расположен пионерский лагерь. Вскоре показалась на тропинке стайка детей во главе с симпатичной вожатой. Оказались из Юрьевца. Пионерлагерь прежде принадлежал льнокомбинату, комбинат обеднел, и лагерь перешел на баланс города. Дети искупались под строгим присмотром напускающей на себя суровый вид вожатой, изучили мою лодку от киля до клотика, осмотрели мой лагерь, для чего мне пришлось взять на себя роль экскурсовода, и отбыли к себе. Тут появилась еще одна группа малышей, предводительствуемая еще более симпатичной вожатой. Все повторилось с точностью до отдельных деталей: общее купание, осмотр моей лодки («не трогать руками, мальчик!»), расстеленных газет с крупами, палатки, куда самый бойкий из ребят, едва я зазевался, успел нырнуть и уже манил за собой приятелей... Выпроводив группу подрастающей молодежи за пределы полянки, я увидел идущий навстречу новый отряд и понял, что мне надо теперь или устраиваться вожатым-экскурсоводом, или сматываться отсюда побыстрей, пока кто-нибудь из ребят, любителей игры в ножички, не попробовал лодочную оболочку на прочность или не подрезал из чистого мальчишеского любопытства бечеву у румпеля. Сгребаю успевшие подсохнуть крупы и готовлюсь к отплытию. Проведя, так уж и быть, третью экскурсию по моей стоянке для вновь прибывшей ребятни, я поинтересовался у красавицы-вожатой: «Сколько у вас в лагере отрядов?» «Десять», — был ответ. Я панически бросился собирать палатку и спускать лодку на воду. Уже сидя в лодке, оттолкнувшись от берега веслом и подняв грот, увидел в глубине леса бегущую к реке ораву молодняка, орущую во все горло от избытка сил и восторга при виде открывающейся картины — лодки с развернутыми оранжевыми, очень красивыми парусами. Оранжевый цвет парусов объяснялся не избытком любви к Александру Грину конструкторов и изготовителей московского завода «Салют», выпустившего мою лодку, а причинами более прозаическими: на большой реке с судоходным движением самые маленькие его участники должны выделяться. Как дорожные рабочие в оранжевых безрукавках. Отряд юных головорезов высыпал на берег и бросился в воду, пытаясь вплавь достичь моей лодки, но ветер и весла уносили меня все дальше, разрыв между лодкой и самыми отчаянными пловцами с каждой секундой увеличивался, пока я с удовлетворением не убедился, что стал недосягаем. Помахав рукой раскрасавице-вожатой, я отвернулся от берега и уже больше не оборачивался на оставшийся позади кошмар.

Ближе к вечеру припустил дождь. Пришлось облачиться во все непромокаемое — для этих целей у меня был припасен комплект химзащиты, в нем я мог не только укрыться от дождя, но и преодолеть зараженную после атомной бомбардировки местность.

Как-то в армии мы сдавали зачет приехавшему из полка главному химику, отрабатывая команду «Вспышка справа!» и «Вспышка слева!». Бегали по кругу в полном облачении с противогазами на головах и, обливаясь потом в сорокаградусную жару, послушные команде, валились кулем то головой влево (если вспышка — справа), то вправо (если вспышка — слева). Почему-то считалось важным лечь головой от вспышки. Среди нас бежал один недавно призванный боец, салага, в общем. В один из моментов салага вдруг проявил инициативу: рухнул по команде химика не как все, то есть себе под ноги, а сделал прыжок в сторону и скатился в оказавшуюся на краю площадки ямку. «Стоп! — крикнул химик. — Всем встать! Снять противогазы. Как твоя фамилия, воин?» — обратился он к салаге. Тот долго и неумело стягивал с головы противогаз, показал свою красную, распаренную безусую физиономию и назвался. Химик вытянул руки по швам: «Объявляю вам благодарность за правильные действия и проявленную во время учебной подготовки смекалку. От имени командования полка предоставляю вам десятидневный отпуск на родину! Всем вольно». Что тут случилось после его слов с остальными — не передать словами. Все будто среди сна очнулись. Завертели шеями, задышали бурно, всей грудью. Посмотрели и увидели эту ямку, мимо которой каждый по десятку раз пробегал, не догадываясь о том, что лежит на дне ее. Что-что — отпуск на родину! Салаге этому пришлось, конечно, после возвращения из отпуска попотеть. Ну а ямку эту срыли. Шел я спустя несколько дней и вдруг вижу — нет ямки! Кто-то, не выдержав, взял лопату и забросал ее землей, чтоб и памяти о ней не осталось.

Видно было, что Юрьевец знавал лучшие времена — в центре несколько старых, запущенных зданий, возведенных до революции с неожиданной для захолустья претензией, когда денег не жалеют и строят для себя, собираясь жить вечно, для всей многолюдной семьи, для рода. Теперь же на всем печать упадка, бедности. Городская больница — краснокирпичное здание начала века с полувыцветшей надписью на фронтоне: «Земская больница. 1904 г.».

Музей Андрея Тарковского расположен в крепком, хорошо отреставрированном доме под березами на зеленой деревенской улице. Во дворе сухое ветвистое дерево выше крыши — первый экспонат музея. Дерево это, объясняет мне директор Татьяна Владимировна Желянина, помнит маленького Андрея Тарковского, а засохло оно аккурат в год его смерти. Существование музея режиссера-мистика не обходится без мистических совпадений и происшествий всякого рода. То полы начинают скрипеть сами собой, без всякой причины, то, затеяв ремонт, вдруг находят под старыми обоями школьные тетрадки Андрея — ими оказались оклеены стены комнат. Чернила со страничек отпечатались на досках, и теперь с помощью зеркала можно читать на них школьные сочинения будущего автора «Андрея Рублева».

Андрей Тарковский родился на другом берегу Волги, в деревне Завражье. Дом доктора Петрова — отчима матери Тарковского, принимавшего у нее роды, ушел под воду после образования водохранилища. Зато цела церковь, где крестили маленького Андрея, — цела, но заброшена и требует реставрации. Дом в Юрьевце, ставший музеем, тоже принадлежал отчиму матери, долгие годы проработавшему здесь врачом. Фильм «Зеркало» во многом навеян впечатлениями детства в Юрьевце. В поисках натуры Тарковский приезжал в Юрьевец, но город его разочаровал — Волга стала «не та». Ни один из эпизодов фильма в нем не снимался. Роль Юрьевца в фильме «Зеркало» выполняет Владимир.

Посетителей в музей ходит немного — городок оказался в стороне от теплоходных круизных трасс, и туристов в Юрьевце не высаживают.

Улица, на которой стоит музей, носит имя Андрея Тарковского. Плакучие березки, деревянные дома, трава-мурава на дороге, из-за деревьев выглядывает юрьевская колокольня — милый, захолустный, навевающий умиротворение и покой пейзаж.

После музея отправился гулять по городу. Пообедал на набережной в кафе «Чайка» — вкусный борщ, биточки. За соседним столиком симпатичная компания распивала шампанское — молодой безусый лейтенант с девушкой и их друг, то и дело вскидывающий фотоаппарат, чтобы запечатлеть молодую пару для семейного альбома. У обоих новенькие обручальные кольца. Сначала у меня попросили ручку, чтоб записать что-то неотложное. Потом еще раз попросили. Спустя пять минут мы сидели за одним столиком и пили за отъезд молодой семейной пары за Полярный круг — на одну из северных военно-морских баз. «Там сразу дают квартиру, есть дом культуры, снабжение хорошее...» — начинала перечислять девушка в очередной, бесчисленный раз, убеждая себя, а вовсе не меня, случайного человека. Красивое круглое личико с веснушками, серые глаза глядят доверчиво, совсем по-детски, персиковый пушок на щеках, какой бывает только у очень юных девушек. Вышли на набережную. Друг навел на молодых фотоаппарат, я отпрянул в сторону, чтоб не мешать. Но девушка за рукав втянула меня в кадр и взяла под руку. Справа от нее стоял суженый, а слева — неизвестно кто, случайный сосед по столику. Где-то на Севере лежит теперь альбом с фотографией, где и я стою с чувством тоски и светлой зависти в глазах рядом с чужой, принадлежащей другому юностью и красотой.

Вечером на спасательной станции, где я заночевал, дежурный Володя напоил меня чаем. Побеседовали без особого толка — беспредметный хаотичный монолог мало осознающего себя человека, угловатые слова, мысли, неотесанность совершенная, каждую секунду готовая обернуться грубостью, хамством. Спать Володя уложил меня на полу на матрасе, укрыться дал толстое одеяло.

Среди ночи явление беспокойных, пьяных, мучимых бессонницей парней. Длинный фитиль с потухшей папиросой в зубах спросил про какого-то Лешу-сибиряка. Бесцеремонно включил свет, уселся на стул перед моим матрасом. «Вставай, давай покурим!». Я оставался недвижим. Фитиль незло выругался и ушел. Спустя час еще один персонаж — тоже в поисках другана. Я понял, что «спасалка» в Юрьевце для местных парней вроде мужского клуба.

В 8 утра пробудился от бормотания включенного старенького телевизора. Передавали сводку погоды: в ближайшем прогнозе северо-западный циклон.

Горьковское море

На большой воде распускаю грот и, подхваченный мягкой и неуклонной рукой приближающегося циклона, лечу вдоль юрьевецкой набережной.

Памятуя о метеопрогнозе, прижимаюсь к берегу, стараясь не отступать от него более чем на полкилометра. В одном месте, думая спрямить и сократить себе путь, взял курс на синеющий в трех километрах впереди ближайший мыс и отважно оторвался от берега, но на полпути оказался во власти ветра. Тщетно пытался прижиматься к мысу — все мои манипуляции с килями и парусом не приносили результата, меня неуклонно сдувало с курса. А я из пижонства и лени даже поплавков не выставил. До одного берега было километра три, до другого — восемь. Вопрос на засыпку: к какому берегу следует править? Когда лодка малоуправляема, — куда ветер дует. Как только я пытался направлять лодку к мысу, ее немедленно начинало заливать волной и заваливать набок, грозя опрокинуть совсем. В ногах прибывала вода. Я не сразу заметил, что отошел пластырь на оболочке с правого, подветренного борта. Приходилось держать одной рукой шкот и фал, а другой вычерпывать воду из кокпита. Я опасался закреплять веревки на утке и держал концы в руках, готовый в любую секунду отпустить их и погасить парус, чтоб избежать опрокидывания. Руль плохо слушался педалей. От толчка волны я выронил за борт черпак — хороший такой пластиковый черпак, подаренный мне в Костроме. Но у меня наготове всегда были кружка и котелок.

Убедившись в полной невозможности прибиться к мысу, мимо которого меня проносило, я решаю наконец отдаться на волю волн и плыть туда, куда несет, — то есть к далеко синеющему противоположному берегу. Волны с пенными гребнями катили одна за другой, но теперь они были мне союзницами, ибо несли меня с лодкой на своих горбах. Было несколько критических моментов, но я знал, что надо делать, и делал это: вычерпывал воду, рифил парус, а то и вовсе гасил его, пережидая очередной порыв шквала, уваливал от волны, гладко въезжал на нее и так же гладко съезжал по другому ее склону. Балансированием туловища откренивал лодку и помогал ей выбраться из очередной водяной ямы. Над Волгой светило солнце. Если б не солнце, освещавшее мою битву ласковым предвечерним светом, насколько все выглядело бы опасней и тревожней. Наше настроение подчинено солнцу, явлению или отсутствию оного, по-настоящему убеждаешься в этом только в пути, один на один с природой, со стихией.

Берег приближался. Меня несло к нему не менее часа. За это время я пережил несколько состояний: сначала я желал только одного — добраться до суши. Ощутить под ногами спасительную твердь. Потом, когда почувствовал, что моя берет и я могу править лодкой, я стал направлять ее под косым углом к берегу, выгадывая в расстоянии. Достал фотоаппарат и начал фотографировать, стремясь запечатлеть происходящее на пленку. Когда ветер умерил свои порывы, я распустил все рифы на гроте, досадуя, что скорость хода снизилась, одновременно убеждаясь в том, с какой легкостью настроение от тревоги и даже отчаяния переходит в свою противоположность — в алкание большего, в мелкие расчеты, раз уж все обошлось.

Наконец пристал к берегу. Выбрался из кокпита, на подгибающихся ногах сделал несколько шагов по песку. Береговая линия была усеяна мертвой рыбешкой. Полоса из гниющей плоти речных ершей, пострадавших от какого-то мора, растянулась по берегам Волги на многие десятки километров. Эта картина повторяется на Волге из года в год.

Развел костер и поужинал. Удаленный от деревень, берег казался пустынным. С заходом солнца забрался в спальник, вытянулся во весь рост и только тут почувствовал, как какая-то пружина внутри меня отпустила. Я спал и видел покойные сны с чувством человека, уверенного в том, что он заслужил этот сон и этот покой.

В одиннадцать часов вывел лодку из бухты на фарватер и пошел под парусами вдоль живописного правого берега Волги. Ровный, не несущий ощутимой угрозы норд в этот день был моим попутчиком и другом, когда плывешь, отдыхая, почти не вмешиваясь в работу парусов, веревок и килей. Один час сменял другой, а ветер все не кончался и не менял ни силы своей, ни направления. Ветер как подарок за вчерашние треволнения.

Я извлек из рюкзака плеер и на добрых полдня превратил кокпит идущей на всех парусах лодки в подобие маленькой филармонии. Слушал через наушники Чайковского, Малера, Карла Орфа, Баха. Романсы в исполнении Евгении Смольяниновой. Чеснокова и Бортнянского в исполнении Бориса Христова.

Горьковское море решило напоследок меня побаловать ясной, теплой погодой, чудесными видами по берегам, словно чувствуя, что скоро мы с ним должны будем расстаться.

Небольшой городок Чкаловск был следующим пунктом, намеченным мною для остановки и ночлега. Городок стоит на высоком берегу, поросшем березами. В Чкаловске сохранился отчий дом великого авиатора на волжской круче, постояв на которой, начинаешь понимать законы предопределенности: родившийся и выросший на таком берегу мальчик мог стать только летчиком.

Чкаловск

В седьмом часу вечера я вошел в Чкаловскую бухту и пристал к причалу морской школы. Дежурный по причалу школы ДОСААФ по имени Володя, невысокий, с торчащими в разные стороны седыми волосами говорливый мужичонка, позволил завести лодку в закрытую бонами от волн «марину». Открыл для меня в здании школы приемную, секретарскую комнату. В кабинете директора имелся диван, но как мы ни пытались открыть дверь, замок не поддавался нашим усилиям. Пришлось разложить рюкзаки по углам приемной, а спальный мешок расстелить у порога начальственного кабинета.

В этот вечерний час Володя, как и подобает инвалиду труда, был слегка навеселе. Но лучшее, как известно, всегда враг хорошего, поэтому он долго и на все лады расписывал мне преимущества моего положения: лодка под охраной, в секретарской тепло, сухо, и полы недавно мыли, — надеясь, что я войду в его положение благодетеля и разжалоблюсь. Но я долго притворялся непонимающим, решив про себя, что расплачусь потом.

Утром отправился знакомиться с Чкаловском.

Городок походил на большую деревню, застроенную главным образом деревянными домами и избами. Центр же вполне цивилизован — панельные пятиэтажки, магазины на каждом шагу.

Директор музея Чкалова Лукин Валерий Павлович принял меня в своем переделанном из чердачного помещения тесном кабинетике. Автор книги о действующем музее, журналист, самодеятельный художник и фотограф, влюбленный в русскую старину, в провинциальные городишки с их немудрящей прелестью и трогающим сердце захолустным покоем. Некоторые акварели, которые он показывал мне, перекликались с его фотографиями, и несли на себе следы настроенности на лирическую волну, патриархальный русский романтизм и даже, как это обыкновенно бывает, космизм. Русский космизм самым прямым образом вырастает из русского провинциализма. Картины и акварели Лукина выставляются в салонах Нижнего Новгорода и неплохо расходятся при чисто символической цене в десять-двадцать долларов. Получается прибавка к жалованью, которое задерживают вот уже третий месяц.

В интерьерах музея представлен знаменитый комбинезон Чкалова на гагачьем пуху, в нем он перелетел Северный полюс, чтоб приземлиться в Америке. Тут же парашют, с ним летчик отправился в свой последний полет, — парашют, который не спас. Вокруг гибели Чкалова много слухов и мифов. Во всей этой истории даже при самом поверхностном ознакомлении открывается немало странностей. Летчик отправился в испытательный полет на самолете, техническое состояние которого внушало серьезные опасения: перечень дефектов и недоработок опытного образца Ил-180 конструкции Поликарпова, заактированных отделом технического контроля завода, занимал несколько страниц и достигал сорока восьми пунктов. На самолете отсутствовала система регулируемого охлаждения, это-то и привело, по мнению специалистов, к отказу мотора в морозный день (минус 25?). Установка защитных жалюзи была предусмотрена, но не была выполнена. За день до полета во время рулежки сломалась тяга нормального газа, — конструкция управления газом также оказалась ненадежной.

Незадолго до полета Сталин предложил Валерию Чкалову занять пост наркома внутренних дел, на что летчик ответил отказом. По одной из версий, гибель Чкалова могла быть спланирована и подготовлена всесильным Лаврентием Берия — действующим наркомом внутренних дел, до которого могли дойти слухи о предложении вождя. По другой — в авиакатастрофе замешан сам Сталин, уставший от Чкалова, досаждавшего вождю своими ходатайствами за арестованных органами и безвинно репрессированных. Такие, как Чкалов, — прямодушные, яркие личности, завоевавшие всемирную славу, становились слишком неудобны и с какого-то момента даже опасны для правящего режима. Гибель в авиакатастрофе — что может быть логичней и удобней для завершения звездной карьеры пилота, снискавшего любовь миллионов сограждан...

У нас было немало выдающихся летчиков, проявивших свой талант, мужество, летное мастерство в воздушных сражениях, установлении мировых рекордов, испытаниях новых образцов воздушной техники. Почему же мы называем великим лишь одного из них — Валерия Чкалова? В чем феномен Чкалова — пилота, летавшего на давно устаревших поршневых самолетах, не сбившего ни одного вражеского аса и не вывезшего ни одного зимовщика с северной льдины, летчика, чья деятельность пришлась на начальный, довоенный, во многом романтический период развития авиации?

При управлении тогдашней несовершенной техникой многое зависело от личности пилота, летчик — это почти всегда означало: герой. Героической представлялась сама профессия летчика. На памяти одного поколения авиация совершила гигантский скачок от первых фанерных летательных аппаратов и до многомоторных самолетов с металлической обшивкой, способных к осуществлению трансконтинентальных перелетов. Бурное развитие авиации меняло представление человека о своих возможностях — раскрепощало дух человека, всегда по природе своей стремящегося к первопроходству, к покорению вершин и барьеров, кажущихся непреодолимыми, вселяло гордость и уверенность в своих силах. Совершенное одним человеком словно умножало силы других. Чкалов был одним из первых, если не первым, в ком чудесным образом слились личность и профессия — кипучая, романтическая, выдающаяся личность и героическая профессия, потребовавшая приложения всех этих качеств. Важным в Чкалове было все — и не в последнюю очередь место его происхождения. Великий летчик просто обязан был родиться на Волге — и он на ней родился! Важна была внешность — поразительная внешность киногероя, словно вышедшего из павильона киностудии «Мосфильм». По-мужски выразительное лицо Чкалова, широкая улыбка, недолгая, но блистательная жизнь, до последнего вздоха отданная небу, на долгие годы стали эталоном образа русского летчика.

Дом Чкалова утопает в цветах и зелени. Посетителей музея встречают пестрые цветочные клумбы. На территории построен ангар, под крышей его выставлены самолеты 30-х годов, в испытаниях которых принимал участие Чкалов, подаренный ему правительством «паккард» и речной глиссер.

Но настоящей жемчужиной этого собрания бесценных раритетов является легендарный АНТ-25, на котором Чкалов в компании с Байдуковым и Беляковым перелетел Северный полюс. Стартовав 18 июня 1937 года с подмосковного аэродрома, АНТ-25 начал беспосадочный перелет СССР–США. Через 63 часа 16 минут самолет приземлился неподалеку от американского города Портланд, преодолев 12 000 километров. Был установлен мировой рекорд дальности полета без посадки.

Кабина самолета поражает своей теснотой. Трое смельчаков провели в ней двое с половиной суток, сменяя друг друга за штурвалом, борясь с холодом, обледенением, нечеловеческой усталостью от перенапряжения сил. В ту пору на самолетах не было автопилотов и современных усилителей рулевой тяги, пилотирование и удержание самолета на курсе требовало от пилота ежеминутного и ежесекундного внимания, предельной концентрации, недюжинных физических усилий. У экипажа имелся набор продуктов, а также пачка североамериканских денег — 15 тысяч долларов, громадная по тем временам сумма, выданная на обзаведение костюмами, обувью и представительские расходы. Перед стартом каждому члену экипажа глубоко промыли кишечник. Лежа на кушетках, авиаторы шутили: «Какой же ты герой — без порядочной клизмы?..».

Не так давно в Чкаловск приезжали американцы с деловым предложением: продать им за любую сумму АНТ-25. Получив отказ, группа американцев — энтузиастов и исследователей истории авиации — загорелась новой идеей: построить точную копию этого самолета и совершить перелет по маршруту Ванкувер–Россия. С этой целью они обмерили самолет сверху донизу и улетели в Америку осуществлять свой проект.

Горьковская плотина

В третьем часу пополудни погрузил рюкзаки в лодку и приготовился к отплытию. Расплатился с Володей за постой. Оказалось, на смену ему никто не пришел, Володя дежурил бессменно, и днем и ночью. Поселившись в своей дежурке, он превратился в непременную принадлежность этого берега, словно часовой, о котором забыли.

Спустя два часа вхожу в зону, которую нельзя назвать иначе как зоной экологического бедствия — стоячая вода перед дамбой заражена гниющей плесенью. Плавучие ковры серо-коричневой дряни, издающей зловонный запах, преграждают мне путь, временами я буквально продираюсь сквозь заросли цепляющихся за весла водорослей. Ничего подобного мне прежде видеть не приходилось. Мне страшно смотреть на больную воду. Я осторожно опускаю в нее весло, стараясь делать это без брызг, чтоб не замарать лодку и свою одежду этой зловонной субстанцией. Достаю фотоаппарат и фотографирую воду, покрытую слоем цветущей плесени. Но никакая, даже самая совершенная пленка не в состоянии передать омерзительный запах — запах тления, распада, химических токсинов, режущих легкие словно ножом.

Начиная с июля, вода в волжских водохранилищах зацветает. Ветра и течение гонят зеленку от берега к берегу, так что порой, пристав к живописной бухте с чистой береговой линией и прозрачной водой, утром обнаруживаешь вместо воды буро-зеленую кашу из водорослей. Волга больна и больна давно и серьезно. Это тема большая и весьма печальная, требующая отдельного разговора. О трагедии Волги немало написано статей и книг специалистами: гидрологами, ихтиологами, экологами. Читать эти материалы всегда тяжело главным образом из-за ощущения безвыходности: все знают, что положение серьезное, сердцем и умом понимают это, но дальше разговоров дело не идет, и с этим все давно смирились. В последние годы, в связи с падением промышленного производства и сокращением объемов ядовитых стоков, специалисты отмечают некоторые положительные сдвиги в волжской экосистеме. Но эта добрая новость как раз из разряда тех, что скорее печалят, нежели радуют. Цепь перепоясавших Волгу плотин убивает реку и все живое в ней. Снести плотины и предоставить реке свободно течь в своих природных берегах невозможно. Это привело бы к прекращению современного крупнотоннажного судоходства и лишило бы нас электроэнергии. А ведь народная мудрость гласит: «Жди яда от стоячей воды». Сегодня пить волжскую воду не рекомендуется. И все равно ее пьют, чему я не раз оказывался свидетелем. Пили, пьют и будут пить. Потому что другого выхода нет.

Спустя четыре часа я достиг дамбы. Выбрался из лодки, перекурил, сидя на наклонной стенке верхнего бьефа плотины, глядя на оставшееся за кормой Горьковское море с его неоглядными далями, красными береговыми кручами и цветными коврами ядовитой плесени. По ту сторону плотины, в каких-то пятидесяти метрах, меня ждало другое море — Чебоксарское. Берег дамбы был пуст — не видно ни рыбаков, ни отдыхающих. Рыбаки всегда там, где рыба. В здешней же воде, ввиду крайней ее загрязненности, рыба не водится.

Я выгружаю вещи из лодки на покатые плиты дамбы и двигаюсь туда-сюда, словно челнок, постепенно поднимаю свое имущество на верх плотины. Лодку передвигаю все тем же способом: за нос — за корму, за нос — за корму. Через плотину проходит дорога с одного берега Волги на другой с оживленным движением. Через дорогу я переношу лодку с помощью двух молодых парней. Нижний скат плотины порос травой, мелким кустарником и вполне удобен для спуска. Не спеша спускаю свое походное добро к береговому урезу нижнего бьефа. Затем бережно, с великими страхами за оболочку, передвигаю лодку.

Только тут, на берегу Чебоксарского моря, я перевожу дух и даю выход своей усталости.

День близился к закату. Выбираю на мысу нижнего бьефа подходящее место для ночлега. Палатка, ужин, вечерний чай у медленно затухающего костерка. Солнце садилось за плотину, здесь же, в отбрасываемой ею большой тени, медленно зарождалась ночь, пахло тиной, камышом и осотом. Чтобы отметить пятую по счету плотину, я извлек из своих запасов коробочку чая «Earl Grey» и бросил порядочную щепоть в кружку. Уже в темноте забрался в спальник и погрузился в сон.

Нижний Новгород

Около восьми часов собрался и пошел на веслах в туманное ничто — в молоко парящего мутного утра. Отдыхающие соседи по берегу еще почивали в своих шатровых палатках, их изнеженные городские псы не отставали от своих хозяев и тоже дрыхли без задних ног и службу не правили. Лишь рыбаки в резиновых лодках то тут, то там болтались на якорях. В роли якоря часто выступал простой вульгарный кирпич. Рыбаки отрывались от поплавков и, задержав на мне на пять-семь секунд свои затуманенные взгляды, опять вперялись в едва намечающуюся поклевку.

Великий Стивенсон в своей байдарочной книге «Путешествие вглубь страны» иронизировал: «Кроме коров, мы не видели ни единого живого существа, если не считать нескольких птиц и множества рыболовов». Ну не был Стивенсон рыболовом, и этим все сказано. Не знал этой испепеляющей страсти, иначе бы не написал, что у рыболовов в головах вместо мозгов мотки перепутанной лески. По-моему, трудно придумать для рыболова оскорбление, более ядовитое и чудовищное. Автор «Острова сокровищ» все же мирился с их существованием: «Удильщик — это весьма существенная часть речного пейзажа, а посему заслуживает известного признания со стороны байдарочников».

Солнце рассеяло туман, и впереди завиднелись ажурные конструкции нижегородского моста. Вяло работая веслом, экономя силы и больше полагаясь на проворное течение, я приближался к пригородам Нижнего. Справа потянулись производственные здания завода «Красное Сормово», за ними маячили многоэтажные башни городских кварталов. За мостом жилые новостройки вышагнули прямо к берегу Волги. Наверное, хорошо жить на пятнадцатом этаже в квартире с видом на волжское раздолье. Хорошо, но беспокойно. Или, скажем так, — малоуютно. Дом — это прежде всего тишина, отдохновение. Человеку милей береза за окном, прибитый к стеклу осенний кленовый лист, чем гудящие караваны сухогрузов и танкеров. Марсовая бочка впередсмотрящего мало пригодна для устройства семейного очага. На такой беспокойной высоте вьют гнезда орлы и устраивают свои лежки снежные барсы, человек же заболевает какой-то непонятной, не указанной ни в одном справочнике болезнью.

Достигнув стрелки при впадении Оки в Волгу, вхожу в устье. Сразу за мостом через Оку старенький зеленый дебаркадер. Причаливаю, поднимаюсь на палубу. Шкипер ушел на обед, его замещает молодой племянник по имени Игорь, тут же с легкостью согласившийся принять мою лодку под охрану. От дебаркадера отправляются пассажирские катера пригородного сообщения — вооруженные тяпками, серпами, отягощенные сумками с провизией, нижегородцы отбывают за город на свои участки в шесть соток для работы и, конечно, отдыха. Потому что, когда у вас участок у самого берега Волги, прополку сорняков и полив вызревающих огурцов вы будете чередовать с купанием и рыбалкой. Если вы не враг самому себе.

Трамваем под номером один доезжаю до нижегородского кремля. Кремль — сердце города, его исторический центр, средостение его славы и памяти, именно здесь дружинники князя Георгия, внука Юрия Долгорукого, в 1221 году поставили стены деревянной крепости, положившей начало Нижнему как форпосту Руси в ее войнах и торговле со степью, Азией и Ближним Востоком. «Этот царственно поставленный над всем востоком России город совсем закружил наши головы. Как упоительны его необозримые дали!» — писал о Нижнем Новгороде художник Илья Репин.

Территория кремля — это город в городе. Здесь и своя власть (Дом Советов), и музей, пункты питания, торговли сувенирами, тут и своя армия — выставка вооружений, выпущенных в годы войны на заводах в Сормово: танк Т-34, броневик, самолет, пушка и даже рубка подводной лодки. Заперев изнутри ворота Ивановской и Дмитриевской башен, в кремле и сегодня можно держать оборону, не испытывая нужды ни в оружии (секирах, бердышах, мечах, танках, самолетах, подводных лодках), ни в съестном, ни в духовной пище (выставки картин, матрешек опять же). За всю историю нижегородского кремля врагам ни разу не удалось его захватить — а татарских приступов было как минимум три.

Пирамидальный обелиск розоватого гранита увековечивает память князя Пожарского и купца Кузьмы Минина — славного мужа нижегородского. «Гражданину Минину — благодарное потомство. 1826» — значится на ребре карандашеподобной пирамиды. Прах великого нижегородца покоится в Архангельском соборе нижегородского кремля.

Обойдя закрытый собор, я постоял немного у выщербленного крыльца, поднял с земли и сунул в карман отколовшийся от четырехсотлетней кладки камешек — на память. А ведь прав Илья Ефимович: с кремлевского обрыва открываются дали, и упоительные и необозримые. Сердце дрожит и рвется куда-то при виде этого захватывающего русского простора.

Погуляв по крытым галереям кремлевских стен и башен, я спустился к воротам и, выйдя из кремля, отправился по тропинке вдоль крепостных стен. Посидел на чудно расположенной скамейке у края обрыва с видом на стрелку Оки — Волги и заречные дали с темно-зелеными пятнами рощиц и перелесков..

После долгих блужданий по улочкам старого города вышел-таки на домик Каширина. Две строгие девушки — одна кассир, другая экскурсовод, проводили меня в комнаты. Я был единственным посетителем.

В музее тщательно воссоздана обстановка дома Кашириных: полати, самовары, водочные штофы, под рукомойником пучок розог, которыми старик Каширин учил жизни детей, и в том числе будущего классика Максима Горького. Тяжелый был дед, с норовом, недаром был избран старшиной цеха красильщиков. Бизнес сомнительный и малодоходный, очень вредный для здоровья, выжить в нем можно было только ценой большой экономии и нещадной, безжалостной эксплуатации работников.

В повести «Детство» Горький вывел светлый образ бабушки Акулины Ивановны, согревшей его детские годы душевной теплотой, мудростью, столько раз спасавшей от гнева свирепого старика Каширина. В тесной светелке бабушки с цветастыми обоями комод, часы с маятником на стене, пирамида белых подушек, мал-мала-меньше, на узкой кровати, — во всем уютная скромность, чистота, достоинство домовитой бедности.

В усадьбе Каширина, казалось, сгустился сам воздух 80-х годов конца XIX века с патриархальным бытом, порядками, всепроникающей нуждой, ожесточающей сердца людей тяжелой борьбой за существование. Вот так люди жили, молились Богу, хлебали за обеденным столом из общей миски, спали при наглухо закрытых окнах, зевали, крестя рот, чтоб не залетел ненароком бесенок, подсчитывали прибыток или убыль, ссорились, вымещали злобу на ближних, по субботам, в соответствии с дедовским обычаем, секли детей розгами, заставляли читать псалтырь, приучали с малолетства к надсадному труду, послушанию. Тяжелые условия существования порождали тяжелые нравы и исподволь назревавший бунт детей против жестокости родителей, нравственной глухоты и недоверчивости ко всему новому. Будущие революционеры рождались в патриархальных семьях, протестный дух молодых был направлен против отцов с их катехизисом покорности.

Великий пролетарский писатель многим обязан этому городу, этому дому и еще многим домам Нижнего Новгорода, где ему приходилось жить, работать («мальчиком» у чертежника, учеником в иконописной мастерской, корреспондентом в газете), отбывать тюремное заключение, писать свои первые творения. Но более всего он обязан Волге. Понять Горького можно, лишь побывав в доме его детства, а потом побродив по склонам нижегородского кремля. Эта захлебывающаяся романтическая речь рвется прочь от земли, чтоб воспарить над «свинцовой мерзостью» буден и суетой повседневности, передать ощущение полета, наполняющего молодую грудь воздухом свободы и волжского простора...

Побывав в домике старика Каширина, вспомнил своего волжского деда Якова Алексеевича, мир его праху, неукротимого в гневе и скорого на расправу буяна, не разбиравшего ни правых, ни виноватых. Волжские старики — много же я их перевидал. И почти в каждом, стоит как следует поскрести его, сидит волжский ушкуйник, бузотер, готовый рубануть с плеча и поставить на кон последнее. Волжские мужики трудно переносят наступление старости, естественное угасание сил, здоровья и все стремятся что-то кому-то доказать, выпив немного, рвануть на груди рубаху, переплыть Волгу туда-обратно за ящик водки, в ледоход, прыгая со льдины на льдину, добраться до другого берега, выпить сто пятьдесят в доме кума, а потом вернуться таким же манером обратно, ведь Волга — вот она: такая же красавица раздольная, как во времена их детства, юности, молодости, и пусть уходят годы, тают силы, но, пока великая река течет, жизнь рядом с нею тоже кажется вечной и настоящей.

Вернувшись на окский дебаркадер, знакомлюсь со шкипером. Зовут Василий, в прошлом речник, плавал по Волге, у него важное выражение лица, сильная седина, брюшко, командные интонации. Пенсионер, спланировавший с капитанского мостика на пристанский дебаркадер. С интересом расспрашивал меня о моем плаванье, на ходу давал советы. Василий деловит, собран, точен в вопросах, я с первых минут почувствовал к нему доверие и отвечал добросовестно и подробно — как школьник у классной доски. Виден был большой опыт работы с людьми, и какими людьми — волжскими речниками!

Его племянник Игорь, принявший мою лодку в отсутствие дяди-шкипера, напротив, — бледен, худ, своекорыстен, ни на минуту не забывает о своем благодеянии и всеми способами пытается развести меня на бутылку.

Тут на дебаркадере появляется приятель Игоря — паренек по имени Коля. Коля щупловат, но жилист, недокормыш с заводской окраины, в глазах горит огонек бесшабашности. Жму его пятерню в знак знакомства и удивляюсь пустоте, образовавшейся в моей ладони в момент рукопожатия — у Коли почти все верхние фаланги пальцев ампутированы. В феврале собрался Коля в гости к любимой подружке. Все чин-чином: себе взял бутылку водки, шоколадку — для подружки. Дома ее не застал, прождал на лестнице до вечера и незаметно выпил один всю бутылку от огорчения. Закусил подружкиной шоколадкой и отправился домой. На автобусной остановке заснул. А мороз был крепкий. Прибежавшая уже в больницу подружка рассказала, что прождала его весь вечер дома — просто не услышала звонка. Надо было еще раз позвонить, а не страдать от стеснительности. А теперь у парня — вторая группа инвалидности. И конец любви. Нет повести печальнее.

— Все водка проклятая. И бабы… — философствует Коля.

Шкипер Василий, склонив голову, выслушал Колин рассказ о больничных мытарствах и сдержанно-невесело пошутил:

— Два пальца хватит — титьки трогать.

Коля еще не свыкся со своим несчастьем и ищет поддержки у окружающих, взгляд его блуждает по нашим лицам и вновь обращается на культяпки пальцев.

— И в церковь уже ходил, молился Богу — ничего не помогает.

Еще одна волжская судьба.

Восемь часов вечера. Солнце садится, касаясь воды золотыми пальцами. Ветер улегся, тишина, штиль. Зеленеют травяные склоны Откоса, знаменитая лестница-чудесница красивыми волнами спадает к Волге. Красный кремль торжественно высится над Волгой, напоминая о минувшем, о набегах степняков, битвах, крови, страданиях.

Я пересекаю городской рейд в хорошем темпе тренированного гребца, мышцы за день отдохнули, в животе кувыркается комплексный обед из трех блюд, я плыву и представляю себе, как нижегородцы на Откосе останавливаются и смотрят на одинокого байдарочника, устремившегося в битком набитой походным снаряжением лодке куда-то на ночь глядя, — прочь от берега, от города с его комфортом и соблазнами. Я чувствую на себе эти многочисленные взгляды и стараюсь грести размеренно и стильно, с хорошим выносом весла вперед, глубоким гребком и ритмичным выдохом.

Мимо меня проплывает один из красивейших русских городов. Открывающийся вид на Нижний, на Волгу, на ее берега, озаренные закатным солнцем, наполняет грудь волной беспричинного восторга, я почти пою, беспрерывно перелопачивая воду веслом, словно живая мельница, этот стремительный лодочный проход через городской рейд и есть моя песня, моя ворожба, моя молитва — молитва очарованного странника, затерявшегося, словно семечко, в безграничных волжских просторах.

Кстово

Кстово — прескверный городишко, почище Тамани. Меня там дважды обхамили на воде и едва не утопили. Рассказываю, как было дело.

Заполненная перепившимися парнями моторная лодка прошла впритирку с моим бортом, едва меня не опрокинув. Окатив меня кучей брызг вперемешку с пьяным хамским перематом. Спустя четверть часа история повторилась. На этот раз схулиганил широкоскулый рыжий малый с торжественно и глупо сидящей в носу лодки разряженной девицей, одарившей меня презрительным взглядом. Рыжий хулиган вильнул передо мною раз, но этого ему показалось мало, и он, зайдя на второй круг, опять направил на меня моторку. Лишь в последнюю секунду успел отвернуть, пройдя от правого борта в каких-то нескольких сантиметрах. Мою лодку сильно качнуло, и она зачерпнула бортом воды.

Впервые за все мое путешествие со мною так обошлись. Было досадно, противно от своей беспомощности. На воде хозяин тот, у кого больше железа и лошадей. Из лошадей у меня не было ни одной, железа тоже не было, если не считать дюралевых палок и реек лодочного каркаса. Городок Кстово, откуда выплыли хулиганы, был скрыт высоким, поросшим деревьями берегом. Я мысленно окрестил его столицей волжского хамства. Подмосковные поселки смотрят на богатую столицу из-за кольцевой автодороги и наливаются недобрым чувством зависти и злости. Здесь же роль столицы исполнял окруженный рабочими слободами Нижний Новгород.

Уже вечерело, когда я, отмахав за день сорок километров, пристал к левому берегу у поселка с цветистым названием Память Парижской Коммуны, оставив по правому берегу Ленинскую Слободу. Что означало такое сгущение идеологических смыслов на данном участке реки? Сие покрыто прахом времени. Но будет жаль, если Память переименуют обратно в какие-нибудь Чернушки. А Слободу — в Лаптево. Нехай по-прежнему красуются на карте Волги все эти фантастические названия, добавляя ее берегам дополнительные краски.

Вечером в палатке достал путевой планшет и вынул из него отработанный лист. Я заплыл за край очередной карты и поэтому с особым удовольствием вставил в планшет следующую. Карты у меня хорошие — двухкилометровые генштабовские, рассекреченные на рубеже 90-х и брошенные в свободную стихию рыночной продажи. Я приобрел их на Кузнецком мосту на букинистическом развале.

Карты обладают над нами какой-то завораживающей властью. Это сосредоточенное усилие увидеть за условными обозначениями зыбкие образы грядущей реальности драгоценно само по себе и доставляет неизменное удовольствие. В карту погружаются постепенно, входят по щиколотку, по грудь, призывая на помощь свой опыт, воображение, интуицию. Дух ваш бодрствует и витает где-то, взгляд блуждает по топографическим значкам, определяя завтрашний маршрут, места будущих стоянок, очертания островов, заливов, розу ветров.

Советская военная картография (а другой у нас не было) считалась одной из лучших в мире — закрытое, строго военное ведомство, дозирующее любую вытекающую из него информацию, иной раз сознательно вводящую пользователя в заблуждение. Карта должна точно передавать береговую линию, фарватер, имеющиеся в нем острова — и слава богу, что мои карты этому требованию вполне соответствовали. По карте я мог определить (и определял) самый узкий участок дамбы и переваливал через плотину, затрачивая минимум возможных усилий. Да что говорить — без карты ты не путешественник. Просто отдыхающий.

Макарьев

Следующий день начался под знаком свежего зюйд-веста. Достигнув мыса, я поднял грот и пошел, пошел... Ближе к середине дня впереди замаячил белокаменный Макарьевский монастырь — словно легендарный град-Китеж, восстающий прямо из воды. Сквозь облака пробился солнечный луч и, как это нередко бывает, ударил не куда-нибудь, а в медленно приближающуюся громаду монастыря. Картина казалась фантастической: все вокруг пасмурно померкло, лишь монастырь с золотыми крестами, обнесенный высокой белой каменной стеной, радостно светился в столбе солнечного света, словно Божье знамение. Прошло полчаса, а ощущение чуда не пропадало, монастырь медленно вырастал на глазах, от него трудно было отвести взгляд. Купол Троицкого собора, шатровая колокольня, кресты Михайло-Архангельской церкви…

На подворье Макарьевского монастыря стайками туристы, высадившиеся с круизного теплохода, слушают объяснения молодой миловидной монашки о постройках и истории монастыря. Это было ее послушанием — работа с туристами. Храмы и туристы, цветочные клумбы и овощные грядки за трапезной, тарахтящие трактора и киоски со святоотеческой и краеведческой литературой. Вход — 10 руб., фото и видеосъемка — 25 руб. Туристов много, теплоходы прибывают с утра до вечера, деньги текут рекой и тут же на глазах туристов материализуются в гравий, песок, цемент, опалубку. Монастырь строится, восстанавливается, опираясь на самого себя, на духовную жажду неофитов и интерес любопытствующих.

Ищу мать Александру, чтобы благословила (разрешила) воспользоваться монастырским колодцем — хочу набрать из него питьевой воды. Долго не нахожу ее, ключница неуловима, а без ее благословения к колодцу (да вот же он!) соваться не след.

Монастырем заведует мать Михайла. Она родом из Чувашии, из религиозной семьи с традициями. Прибыла сюда из Киева на место настоятельницы, выдержав большой конкурс. Сильная волевая женщина, с приходом которой все в монастыре преобразилось. Мать Михайлу архиепископ недавно наказал: лишил права ношения наперсного креста. Кто-то ему пожаловался: мол, в праздники, когда в монастырь прибыла группа гостей, ворота долго не открывали — сестра-монашка куда-то отлучилась с поста. За эту провинность настоятельницу и наказали. Лишь перед Пасхой ей опять разрешили носить крест. Монашки в монастыре не живут долго — многие уходят, не выдержав жесткого распорядка трудов и молитв, другие приходят на их место. Не все так просто и благостно во святой обители.

Заполнил наконец баклаги, вернулся на дебаркадер. Сел в лодку и поплыл вдоль забранного в бетон монастырского берега. Заночевал, встав лагерем за монастырским мыском на песчаном берегу.

Утром явление: небритый рыбак в трусах и майке, терпеливо ожидающий моего пробуждения. Грустный, прибитый жизнью парень с хорошим чистым лицом и тоской в глазах. Полтора часа сидит на песке в позе мыслителя, медитируя на выглядывающий из рваного носка большой грязный палец. Нужна лодка, чтоб завезти камень с привязанной к нему «резинкой» подальше от берега. Зовут Саша. Безработный строитель из Лыскова. Работу потерял, потому что сломал руку. Потом еще раз упал — на пороге родного дома. И опять сломал — в том же месте. Трезвый. Пока лечился, мать умерла, и он остался совсем один. На берег пришел порыбачить на «резинку».

Завез Саше его камень, сбросил за борт метрах в семидесяти. На берегу угостил его гречневой кашей, порошковым молоком с бутербродами. Саша ел жадно, видно было, что проголодался. Закурили, взяв по сигарете из моей последней пачки. «Резинка» в его руках не подавала признаков жизни — время клева кончилось, пока я спал, а он терпеливо дожидался, облизываясь на мою лодку.

Между нами возник разговор. О чем разговаривают два мужика, насытившись, а потом закурив по одной? Сначала о Волге, конечно, о туристах, ежедневно прибывающих в Макарьев, щедротами которых кормится обитель. А потом о политике, Кремле. Это был разговор о судьбах России с безработным одиноким голодающим босяком из-под Макарьева — горьковским типом. В нем было мало открытий и прозрений. Саша добросовестно отрабатывал каждый скормленный ему витамин, возвращая его мне в форме вопросов и негодований, адресованных мне же, москвичу, и поверх моей головы всем тем, кого я вольно и невольно представлял. Не накорми я Сашу, разговаривать мне с ним было бы много проще — обессиленный голодный человек думает больше о рыбе как единственно доступном ему источнике дармового белка. Дома у Саши живут три курицы-несушки, но яйца из-под них он вынужден раздавать соседям в счет погашения своих долгов. Долгов много, так что курочкам трудиться и трудиться. Три яйца — пятерка.

Куриный захребетник Саша помог мне погрузиться в лодку. Я выложил на берег банку сгущенки с оставшейся хлебной горбушкой и пару старых, но еще крепких носков. Столкнул корму на воду, запрыгнул в кокпит и поднял грот. Саша махал мне с берега как заведенный.

Свежий порывистый норд-вест, или луговой, как он испокон века называется на Волге, подхватил с готовностью лодку и, забив свой тугой прозрачный кулак в карман грота, повлек по фарватеру. Солнце, ветер, парус... Бегущие с наветренного борта волны всегда синее, гуще, злее, опаснее. И никогда не знаешь, какая волна разобьется о борт лодки и лишь окатит веером брызг, а какая — перехлестнет через брезент фартука и накроет лодку пенной шапкой гребня. Несмотря на их кажущееся однообразие, волны не похожи одна на другую. Как нет в природе двух одинаковых снежинок, о чем замечательно поведал в своем трактате «О шестиугольных снежинках» знаменитый астроном Кеплер, так нет и двух одинаковых волн. Сидя в кокпите низкосидящей лодки, понимаешь это каждой нервной клеткой и клочком кожи. В накате волн-переростков нет никакой системы — «девятый вал» всего лишь метафора. И никакой опыт не помогает: волна-убийца может родиться из небольшого гребня и взорваться в самый последний момент, когда кажется, что опасность позади.

Это был один из самых удачных парусных дней, когда я, наслаждаясь скоростью хода, выжимал из лодки все возможное, работая с веревками, парусами и килями, выказывая все свое умение и опыт. У деревни Бармино на отрезке пути от мыса до мыса мне удалось развить скорость до пяти узлов — чистый рекорд конструкции и рекорд путешествия. Приятно было, сверяясь с ориентирами, засекать на карте пройденный путь, ощущать стремительный полет лодки мимо неподвижных берегов, березовых рощ, луговин и холмов, сквозь бинокль заглядывать в открывающиеся взору заливы и буераки с их укромной жизнью, оставлять за кормой зеленые острова, деревеньки и отдельные хижины, сознавая, что все в твоей власти: к любому островку, берегу и хижине ты можешь пристать, расположиться лагерем, напроситься в гости и быть принятым со всем возможным радушием, в случае нужды получить требуемую помощь, поддержку, человеческое участие. Всех нас, плывущих и живущих на берегах, сплачивала Волга, все мы оказывались людьми одной реки. Это чувство реки было сродни чувству товарищества, прекрасного равенства перед неоглядным волжским простором, картинами небесного и земного солнцеворота, законами мужеского существования в поле ее притяжения — притяжения великой реки.

На склоне высокого правого берега, у навигационного знака из двух треугольников кто-то устроил для себя и для других удобную площадку — расчистил и выровнял кусок земляного уступа три на три метра, посадил с одной стороны плакучую березку, с другой — привитую яблоньку. Вкопал скамейку.

Я разбил там палатку, приготовил на костре ужин. Сварил компот из зеленых яблок. Попивая в сумерках пахнущий дымком сладкий компот из кружки, до наступления темноты любовался пустынным живописным плесом, зажатым высокими, поросшими густым смешанным лесом берегами. Ни деревеньки, ни огонька.

Над палаткой в качающихся кронах деревьев вздыхал ночной ветер — слабое подобие дневного норд-оста. В густой темноте крикнул, а потом вылетел на огонь костра огромный филин и, ослепленный языками пламени, шарахнулся в сторону темной стены леса, опахнув мой лагерь дьявольским взмахом крыла.

В этот вечер мне не спалось. Я спустился к лодке, на ощупь нашел в кокпите томик Гоголя, стянутый мною на одной из «спасалок», забрался в палатку и быстро швыркнул за собою молнией, не давая комарам, как мне казалось, никакого шанса. Но они все равно каким-то образом просачивались сквозь брезент и тиранили меня своим зудением. Я затеплил свечной огарок и в его колеблющемся свете раскрыл повесть «Шинель».

Васильсурск

Утром нашел на краю площадки мешочек с картошкой, поверх которого, как пара скрещенных косточек, лежали две морковки. Имелась и луковица. Набор рыбака номер один для приготовления ухи. Трогательна эта забота неведомого и наверняка небогатого человека о всех проплывающих по великой реке. Так в таежных заимках охотники оставляют мешочек с крупой, сухари и спички для тех, кто придет после них.

Когда картошка сварилась, вывалил в нее банку тушенки.

День выдался неяркий, безветренный. Солнце то ли есть, то ли нет — так, слепое пятно на фоне затянувшей небо мглистой пелены. Иду на веслах, размеренно и лениво погружая лопасти в воду. Хорошо хоть солнца нет. Его мягкое из-заоблачное сияние придает всему жизнерадостную желтизну.

Справа потянулись полузатопленные острова, камышовые плавни с черными скелетами деревьев. После строительства Чебоксарской плотины вода поднялась и наделала дел, превратив один из красивейших на Волге ландшафтов в гиблое место.

Васильсурск с Волги почти не виден — городок карабкается по большой горе и целиком утопает в зелени, из которой выглядывают лишь крыши и верхние этажи административных зданий. Васильсурск славится своими лесами, охотничьими угодьями, местами для купаний и рыбной ловли. В нем работал певец русского леса Шишкин. Одно из достославных мест городка так и называется: Шишкин Лес, с него далеко видны Волга и впадающая в нее Сура.

Город живописен и уютен, как все малые старинные волжские города, с великолепным видом на Волгу. Но я увидел и другое — во что превратилось это полузатопленное межеумочное пространство с архипелагом больших и малых островов, поросших осокой, тальником, ежевикой, чахлыми березами и осинами.

Сориентировавшись по карте, срезал угол ближе к левому берегу, оставив в стороне фарватер. Лучше б я этого не делал. Я плыл сквозь мертвый подтопленный лес. Погибшие черные деревья, словно сюрреалистические объекты, торчали над поверхностью воды. Пребывая в состоянии оторопи, я медленно вел лодку вперед, ежесекундно ожидая удара о подводное препятствие с последующей борьбой за живучесть лодки, заполняющейся водой сквозь дыру в полуторамиллиметровой оболочке.

По мертвому лесу ходила кругами больная рыба — зараженные паразитом лещи и подлещики с раздутыми от смертельного груза брюшками, словно бомбардировщики. Но бомбардировщик отбомбится и улетит на базу на легком крыле, а лещ будет ходить кругами, выталкиваемый на поверхность разросшимися гельминтами, пока не погибнет. Тушку погибшей рыбины растащат другие рыбы — большие и малые, — и каждая унесет вместе с клочком мяса яички возбудителя страшной болезни, способствуя распространению заразы. Нигде прежде я не видел столько больной рыбы. Запомнилась небольшая, в ладонь, рыбешка, лежащая боком на воде и слабо вздымавшая левый плавник, словно прощаясь с белым светом. Ноздри забивал запах тины и тления.

Всю ночь шел дождь, то затихая ненадолго до едва различимого пианиссимо, то вновь припуская. Жуя черный хлеб с куском положенного поверх него свиного сала и закусывая эту композицию большой луковицей, словно яблоком, я улегся в спальник и, блаженно вытянув члены, утомленные после долгого штилевого дня, заполненного греблей, приготовился к погружению в сон под звуки «Мелодии» Глюка-Крейслера в наушниках. За Глюком следовал Чайковский с «Сентиментальным вальсом», Массне, Шопен. И так далее — пока плеер не отключится и в перепонки на смену духовым и струнным не забарабанит дождь. К этому моменту я уже буду спать тихим сном замшелого валуна, от которого все напасти и тревоги отскакивают, как горох.

Но спать не получалось. Из памяти все не шла увиденная на траверзе Васильсурска картина больной реки. Многое я уже повидал за время своего путешествия, но впервые видел такое обилие больной рыбы. Зараженные лещи хоронились от волны в тихих заводях вокруг островов, скапливались в них целыми стаями. Их можно было брать, предварительно оглушив веслом, голыми руками. И наверняка находились такие, кто брал. Сетью, подсачеком. Брал, вялил на солнце. И продавал на городских рынках. Не жрать же самому.

В носу моей лодки лежали пластиковые бутыли с постоянно возобновляемым запасом ключевой, колодезной или водопроводной воды. Из Волги я черпать воду опасался — лишь ополаскивал в ней посуду или чистил речным песком закопченные котелки. Мой отказ от употребления волжской воды со временем приобрел характер мании, ибо проистекал от многого знания — того самого знания, множащего печаль. Передо мной стояли картины зараженной, «цветущей», ядовитой воды, бьющие из труб грязные сточные воды, плывущие по течению разлагающиеся трупы животных, человеческий мусор, мазутные пятна и радужные нефтяные разводы, пластик пищевых упаковок, фекалии, отбросы.

Берега Волги, особенно ее правый горный берег, славятся ключами, бьющими прямо из склонов. Особенно богат ими чувашский берег с его высокими, поросшими густым лесом скальными кручами, изрезанными руслами падающих сверху родников. Со временем я настолько изощрил свой слух, что научился различать журчание живой, бьющейся о камни воды на расстоянии полутора-двух десятков метров. Отличить живой родник от ручья неясного происхождения, текущего то ли из озера, то ли со стороны ближайшего коровника, очень просто: надо всего лишь опустить в него босую пятку. Если пятку заломило от нестерпимого холода — значит, перед тобой настоящий ключ с ледяной животворящей водой.

Я вытягиваю планшет с забранной в пластик картой и углубляюсь в навигационные мечтания — именно этим словом я бы определил состояние счастливой завороженности над маршрутным листом. Курвиметром измеряю пройденный путь, рассчитываю скорость хода, изучаю фарватер, берега с островами, заглядываю в путеводитель — что там ждет впереди? Один маршрутный лист у меня заканчивается, а второй лист с ним стыковаться никак не хочет: в брешь между ними провалился кусок пространства и образовался зазор километров на десять. При ксерокопировании машина засветила кусок карты, превратив ее в терра инкогнита.

Впереди вижу удобный для остановки и дневной трапезы остров. Пристаю к обжитой и благоустроенной бухточке, срубаю грот, швартую лодку к вбитым кольям. Островок невелик. Обхожу его по петляющей вдоль берега тропинке. Натыкаюсь на старый бесколесый автофургон. На крыше автофургона торчит труба — значит, внутри есть печка. На двери большой замок. Неподалеку на шесте старый навигационный знак с намалеванной грозной надписью: «Гословля. Лов частным лицам запрещен. Зверев». Вокруг тишина покинутости, но не заброшенности. Площадка перед дверью хорошо утоптана, рядом стол для трапез на свежем воздухе, с которого птицы еще не успели склевать хлебные крошки.

За спиной слышу какое-то шевеление — быстро оборачиваюсь. Держась за ветку, стоит невысокий мужичонка и смотрит на меня долгим взглядом. В глазах его читается подозрительность пополам с раздражением, опаска, удивление: к острову пристал неизвестный, а звуков мотора слышно не было. С неба, что ли, свалился? Лодки моей он еще не видел.

— Так вы и есть Зверев? — первым нарушаю молчание.

— Нет Зверева. А на что тебе Зверев? — В его взгляде, как на светофоре, зажегся красный: знак опасности, подозрительности к чужакам.

— Да ни на что. Просто поговорить хотел. Может, купить рыбы. Я турист, из Москвы. Проплывал мимо вашего острова и решил пристать.

Достаю пачку сигарет и угощаю хозяина острова. Я уже усвоил это вернейшее средство завязать разговор с любым человеком реки. Он охотно тянется к пачке, охотно закуривает от моей зажигалки.

— Зверев уехал. Будет завтра.

— Видел у Васильсурска много больной рыбы. Места-то у вас не очень здоровые. Топляка много, мертвый лес стоит на полреки.

— Солитерной-то рыбы? Это еще мало, — сказал мужик. — Неделю назад ее было куда больше. Скоро и эту выловят.

— Неужели ее ловят? Как же можно? Она же заразная.

— Ну, на этот случай разные способы есть. Кто-то вымачивает в марганцовке, кто-то прожаривает хорошенько в муфеле...

— А потом что — на продажу?

— Кто — на продажу, а кто и сам ест. Съешь, когда в пустом брюхе скребет. Работы на берегу нет — вот и ломанулись на Волгу. Рыбу-то считай почти всю повыловили. С рыбой все хуже и хуже. Какие сейчас уловы — так, одни слезы. А насчет солитерки могу тебе сказать так: никогда не покупай с распоротым брюхом. Если лещ распоротый — значит, не все с ним чисто. Хорошие у тебя сигареты... Американские?

На все мои расспросы об уловах и способах ловли обремененного гослицензией Зверева ничего определенного не сказал. Сам он со стороны, случайно заехал в гости и заночевал.

Я тоже был человек со стороны — но со стороны далекой, дальней, страшно сказать: из самой Москвы. И на всякий случай меня следовало придержать, дальше означенной черты не пускать ни под каким видом, слишком серьезные вещи были поставлены на кон: промысел (невеликий), от которого зависит все, семейный достаток с него (небольшой), туманные планы на будущее.

Я был чужаком, непьющим, курящим заграничные сигареты, приплывшим на какой-то чуднóй лодке с парусом, на которую и окурок-то опасно уронить — сразу дырку прожжешь. Делиться со мною сокровенным, называть величину улова, — с какой стати? Вот хлебом он со мною поделился. Извлек из бумажного мешка под столом буханку серого и разломил ее об затерханное колено, как спелый арбуз, на две половинки. Одну отдал мне, другую спрятал обратно в мешок. Насыпал в кепку яблок — это был знаменитый волжский анис, которым славились здешние яблоневые сады. Пытаясь что-то вызнать о жизни местных промысловиков, я попадал, как муха, в паутину, сплетенную из недомолвок, умолчаний, откровенного вранья. Этот разговор напоминал ходьбу по минному полю, где я пытался стать ведущим, а моего собеседника сделать ведомым, но он с ролью ведомого никак не хотел соглашаться и отмечал каждый мой неверный шаг в сторону, как хорошо настроенный миноискатель: туда нельзя, и туда нельзя, а сюда немножко можно, но осторожно.

Над кустами торчала моя мачта с весело полощущимся на ней вымпелом. Пока дул попутный ветер, каждая моя минута на суше оборачивалась проигрышем в расстоянии. На воде время не деньги, а пройденный путь. Возвращаюсь к лодке, отвязываю швартовы. Мужик стоит на берегу и с любопытством следит за моими манипуляциями. Оттолкнувшись веслом от острова и подняв грот, машу ему рукой. Это маленький такой тест — если человек откликается на прощальный жест, машет в ответ — значит, с ним все в порядке. Человек не безнадежен. Нормален попросту.

Мужик несмело поднял руку и ответил мне. С ухмылкой на небритой сизой физиономии — словно удивляясь самому себе.

Козьмодемьянск

Надев на правую руку перчатку и удерживая ею шкот, я старался измерить тягу ветра, его живое дыхание и величину грозящей мне опасности, чтобы точно определить площадь парусности — не больше, но и не меньше допустимого. Чтоб не опрокинуться и не потерять в скорости. Это целое искусство — оно приходит с опытом. Почувствовать ветер и взять на парусе три рифа вместо положенных четырех-пяти.

Лодка летела вперед, тараня набегающие справа волны, оставляя за собой белые пенные усы. Вода кипела под стойкой румпеля, уходя в длинный кильватерный след. Взгляд в кильватер доставлял неизменное удовольствие, бодрил и действовал умиротворяюще, — вот и еще пара километров осталась за кормой, пройденных с помощью парусов и веревок.

Я вплывал в то самое слепое пятно, не отмеченное на моей карте из-за ошибки копировщика. Посреди нее зияла дыра, в которую провалился целый город Козьмодемьянск с его домами, улицами, площадями, набережной и многотысячным населением. Иду вслепую, без карты. Город то ли справа, то ли слева по курсу. Обхожу на пяти рифах обдуваемый сильным ветром мыс, за ним вижу пристанский дебаркадер. Козьмодемьянск! Собравшаяся на дебаркадере публика сначала удивленно хлопает глазами, рассматривая мою приближающуюся лодку, потом начинает отпускать реплики в мой адрес, сопровождая их вызывающими жестами. Компания сильно навеселе и жаждет развлечений. Я меняю свое первоначальное решение пристать к дебаркадеру и иду мимо пристани. Подвыпившие парни откровенно потешаются надо мною, пересыпая свои остроты матюгами.

На дамбе крупная надпись: «Бендер — Васюки. Киса и Ося были тут. 1927 г.». Надо же! — вспоминаю я. Так ведь это же городок, выведенный Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях» под именем Васюки! Именно здесь состоялся достопамятный шахматный сеанс одновременной игры, данный липовым гроссмейстером Остапом Бендером васюковской секции любителей шахмат в полном ее составе. Благополучно проиграв все партии и лишь две сведя к ничьей, Остап бежал из города, облегчив кассу васюковских шахматистов на 21 рубль 60 копеек. Грандиозный мегапроект Нью-Васюки не состоялся. Возможно, на пристани Козьмодемьянска буянили потомки тех самых шахматистов, выплескивая чувство исторической обиды на головы всех заворачивающих в родной городок чужаков как потенциальных жуликов, прохиндеев и прожектеров.

Между тем дело клонилось к вечеру. Развернув парус до последнего дюйма, я гнал лодку все вперед и вперед в поисках подходящего для стоянки и ночлега места. Справа по борту тянулись сплошные камыши с осокой, закрывающие от меня сам берег. Смеркалось. Я начинал нервничать — неужели придется ночевать в лодке?

В бинокль наконец различаю полоску песчаного берега, едва видимую в сгущающихся сумерках. Рвусь сквозь камыши. Наконец достигаю берега.

Уже в полной темноте с фонариком разбиваю палатку, стаскиваю в нее рюкзаки. Ужинаю на берегу — пакет молока, хлеб, сало, выбор не так велик. Костра разводить не стал.

У берега поверху ходило огромное, просто пугающее количество больной рыбы. Зараженная рыба стягивалась к тихому берегу, защищенному от волн стеной из камыша, и медленно умирала на мелководье, раздираемая поселившимся в ней паразитом, высасывающим из рыбины все соки вместе с жизнью.

Звезды узкими лучиками пронзают ночную темь. Лодка черным тюленем разлеглась у берега, за бортом ее кипело и бурлило живое. Ночь полнилась всплесками, шорохами, отзвуками чьих-то едва различимых голосов, в которых чудились мольба, боль, отчаяние. Казалось, моей палатки достигал голос самой реки — больной, страдающей, молящей о помощи. Чтобы не слышать предсмертного этого плеска, я заткнул уши взятой из аптечки ватой, чувствуя, как меня пробирает озноб от суеверной жути. Вода — лучший проводник звука. Звук над водой распространяется на неимоверные расстояния. Особенно ночью, когда ветер спадает, вода разглаживается и превращается в идеальный отражатель. Багровая луна плыла по небу, освещая контуры туч, налитая бурыми марсианскими красками пожарищ, войн, природных катаклизмов и знамений, означающих возможную перемену погоды к худшему.

Утром солнце, день чудесный. Ветер как на заказ. Завтракаю макаронами и чаем с последним куском хлеба, обильно политого медом. Вышел в двенадцать часов. Больной рыбы у берега за ночь только прибавилось. Вел лодку сквозь кишащую большими и малыми рыбинами воду, осторожно шевеля веслом. Лещи, подлещики, густера бились о лодку и с плеском шарахались в сторону, освобождая проход. А у некоторых уже и сил не оставалось на этот последний всплеск жизни, так и ложились под мой штевень покорно и вяло, как водоросли. Я плыл словно в живом бульоне. Плыл и понимал, что этот день уже не забуду никогда…

Достигнув большой воды, поднял парус и пошел, — ветер дул сначала не сильный и не слабый, именно такой, чтобы плыть отдыхая. Любовался красивым скальным чувашским берегом справа по борту, к которому прижимался. Правобережные кручи иногда называют Малыми Жигулями. Я замечал, как постепенно меняется растительность на берегах Волги: на смену северной сосне приходила береза, осина, дуб. Высокий, крутой, поросший разнолесьем берег сочился родниками с кристально чистой, ломящей зубы водой. У одного из родников пристал к берегу и пополнил запасы воды, — вернее, опорожнил все емкости и залил их по новой настоящей, только что выбившейся из-под земли ключевой. Иногда на прибрежных камнях замечал мальчиков с удочками и всякий раз задавался вопросом: как они спустились с почти отвесной стены берега, какими немыслимыми тропами? Мальчики были из расположенных наверху чувашских деревень.

Наконец пристаю к острову — прекрасные песчаные кручи с пляжными отмелями, травяной берег, хороший чистый лесок. Решаю заночевать на этом месте. До Чебоксар отсюда по прямой — двадцать километров.

Чебоксары

Обнаружились соседи по берегу — трое молодых парней-чувашей, предложивших мне ухи. Я присел к их костру. Ребята были деревенские. На легкой плоскодонке рискнули выгрести на середину моря и теперь застряли на этих островах, дожидаясь, пока ветер стихнет и мешанина волновой толчеи уляжется.

Коноводил (или капитанствовал) у них Николай — тридцатилетний приземистый малый, туговатый в разговоре, — речь шла у него из горла толчками, членораздельными долями одного предложения, которые ты сам должен был складывать в одно целое, как калькулятор энную сумму, выводить за скобки неясно проглядывающий смысл, а потом отвечать как можно внятнее, терпеливей, доброжелательней. Да, другой народ, с чуточку другим способом мышления, жизни и даже жестикуляции с артикуляцией. Но парни лучились доброжелательством. А больше всех — сам Николай.

Ребята, конечно, были с правого — горного берега. У «луговых» — или левобережных — жителей просто не хватило бы куражу на такую авантюру: выплыть в волну на дощатой плоскодонке на середину моря, оторвавшись от суши на добрых три километра. Для этого надо родиться на высоком берегу с видом на волжский простор, вырасти, выпестывая свою отчаянность, часами просиживать на травяных кручах, завидуя чайкам и прочей летающей субстанции, включая облака, чтобы в какой-то момент превратиться в помесь лезгина с горным туром и орлом. Обитатели правого волжского берега все в душе немного горцы — взрывные, рисковые.

Разговор наш идет о вещах мужских и серьезных. Это разговор двух просвещенных навигаторов и судовладельцев. Коля похвалил мою лодку. Я — осторожно — его искусство мореплавания и стойкие моральные качества экипажа.

Спустя два часа чуваши засобирались домой. В нос лодки уложили три полиэтиленовых мешочка, заполненных мелкой, в три четверти ладони, рыбешкой, — все, что удалось набредить меж островов. Улов делили при мне. Высыпали выловленную мелочь на пленку и занялись сначала сортировкой: большую рыбку к большой, маленькую к маленькой. Для совсем маленькой место тоже находилось. Здесь ничего не выбрасывалось. Делил Николай. При всей его суетности бросалась в глаза нечеловеческая точность обмера рыбешек — торжество планомерной, ужасающей справедливости его дележа. У этих чувашей даже полупрозрачные мальки шли в дело в роли довесков.

Мне вдруг стало интересно. Я смотрел внимательно, чувствуя во всем этом что-то чужеродное. Вернее — чуженародное. Русский человек делит не так, ему просто не хватило бы терпения на такую борьбу с материей до исчезающе малых, дробных ее величин. Русский махнет ладонью разгильдяйски-широко, отмерит на глазок — и успокоится, даже если при этом обделил самого себя. Здесь же торжествовала логика не жизни, а выживания. И дело было не только в скудости последних лет. Скорее в ментальности, связанной с историей. Вытекающей из истории малого народа, привыкшего довольствоваться немногим, вытесняемого соседями в неудобья, бескормицу, бедность бытования, мастеровитого лишь в обращении с деревом и «искусстве плетения лаптей». Славяне расселялись на Волге с четвертого века, пришли, вроде, с Дуная. Как это происходило? Да обыкновенно: появлялось племя, многочисленное, воинственное, и сгоняло аборигенов с удобной территории. Хорошо еще, если без резни и поголовного обращения в рабство. В древнем мире с чужаками не церемонились. Это был пример мягкой колонизации миролюбивого и в общем лояльного народа, сильно уступавшего пришельцам и в уровне материальной культуры, и в социальном динамизме. После присоединения к России в середине XVI века центром царской колонизации края стала русская крепость — город Чебоксары — в окружении нескольких десятков помещичьих и монастырских деревень, заселенных русскими крепостными. С обращением аборигенов в православие колонизация принимала характер внутрисемейного предприятия: это когда все носят одни имена-фамилии, но садятся за обеденный стол одни чуть ближе, другие чуть дальше от красного угла.

Трое чувашей уселись в лодку. Николай расположился на веслах. Это означало, что грести он будет один, — на кувыркучей, перегруженной плоскодонке на ходу местами не поменяешься. Отвратительный визг несмазанных уключин ударил по ушам. Если я что-то и не выношу всеми фибрами, то именно этот звук однообразно-скрипуче-металлической жалобы плавсредства на негодное с ним обращение. Удивительно, но Николай под эту музыку собирался гнать лодку до самого берега. Он не знал элементарной вещи.

— Плесни водой на уключины! — крикнул я, не выдержав.

— Чего?!

— Уключины смочи водой! — повторил я.

Сидящий на корме парнишка пришел на помощь своему тугодуму-капитану и окатил уключины водой из черпака. Визг сразу прекратился. Николай обрадованно помахал рукой мне, открывшему ему еще один моряцкий секрет.

Спешу на свидание с Василием Ивановичем Чапаевым. Выхлестывая руки из плечевых суставов, перелопачиваю веслом встречный ветер вперемешку с волной. На город Чебоксары у меня отводился один день. Я запланировал посещение музея легендарного начдива, вот и выбивался из сил, стараясь успеть до его закрытия. Отвалив от далекого острова, я пустился на утлой байдарке наперекор волнам и свежему осту по Чебоксарскому морю. И все для того, чтоб культурно пройтись по тихим залам музея, уважительно потрогать рукой рыло пулемета «Максим», изучить две-три дюжины фотографий, отражающих жизнь и подвиги народного героя, вошедшего в фольклор и историю синематики.

Одолев за полдня расстояние в двадцать километров, отделяющих меня от Чебоксар, вхожу в огороженную понтонами «марину» — стоянку яхт-клуба, которую приметил по частоколу торчащих мачт.

Пристаю, спрашиваю у кучки авторитетно покуривающих местных мастеров грота и шкота:

— Нельзя ли у вас заночевать?

Мастера, как им и подобает, рассматривают мой корабль и с ответом не торопятся. Подходят к лодке и изучают, как у меня все ладно устроено — от веслодержателя до килей с регулируемой площадью. Один из мастеров — дежурный по причалу. Он помогает мне выгрузить барахло из лодки и поднять ее на слип. Он не важничает. Может быть, потому что инвалид, — у Николая нет одного глаза. С ним мы подружимся. Я это вижу по его одобрительной улыбке, с которой он выслушивает мои объяснения. Идея путешествия ему определенно нравится.

Город уютен, чист, распахнут к Волге широким пространством своих площадей и зеленых улиц.

Если Чебоксары представить себе в виде лесного ореха, то в роли его ядрышка, безусловно, выступит музей народного любимца — Василь Иваныча Чапаева. Помпезное, похожее на мавзолей Ленина в Москве, облицованное коричневым мрамором одноэтажное здание служит спиритуахранилищем героического начдива. Сразу бросалось в глаза — советская власть строила музей под себя и для своего удовольствия, хоть и возводился он с живейшим участием местных жителей.

Только увидел этот мавзолей — и сердце сразу захолодело. Я понял, что в этом месте нашего любимого Чапая попытаются у нас украсть. Попробуют приспособить для своих нужд, наведя на его неувядаемый образ пропагандистский глянец. Но все оказалось не так безнадежно. Да, был и кумач, и барельефы вождей-военачальников на мемориальной стене (среди которых затесался литератор Д. А. Фурманов), но была и тачанка с пулеметом «Максим», была бурка Чапая, подлинная саратовская гармонь, под которую он пел и плясал, были не подвластные никакой цензуре пожелтевшие фотографии отошедшего в область золотого сна русского прошлого рубежа веков. Было огромное полотно «Чапаев в бою» (1937) самодеятельного художника С. Богаткина в духе «народного» гипертрофированного реализма, где Чапай в крылатой бурке скачет на быстром коне, а враги его или валятся, как снопы, или трусливо разбегаются в стороны...

Бережно раскатанная по бревнышку и перенесенная из поглощенной городом деревни Будайка крохотная чапаевская хатка, в которой он родился, резко диссонировала с холодным мрамором официоза.

Василий — шестой ребенок в многодетной семье плотника (из девяти детей выжило пять). Родился в семь месяцев недоношенным; новорожденный мальчик оказался совсем крошечным, посиневшим от удушья. Повитуха только глянула и объявила: «Не жилец!». Но отец Иван Степанович цыкнул на глупую бабу и занялся выхаживанием ребенка. Для него связали большую варежку и держали поочередно то в остывающей печи, то в этой самой варежке. Так что жизнью своей Чапаев обязан русской печке. Два года ходил в церковно-приходскую школу, в анкетах потом писал: «Самоучка». Но самообразовываться было некогда — с пятнадцати лет работал по найму столяром и плотником. Вместе с отцом и братьями стоили дома, мукомольные мельницы, церкви. Отцом троих детей отправился на Первую мировую войну. За полтора года фронтовой жизни перенес три ранения, стал фельдфебелем роты, был награжден Георгиевскими крестами и медалью.

Но с устройством семейного гнезда не складывалось — что-то было в нем такое, что разочаровывало женщин. Чтобы понять Чапаева, надо знать трагедию его любви к двум Пелагеям. История личной жизни Чапая богата такими мелодраматическими поворотами, что способна послужить основой многосерийного сериала.

Как-то на фронт пришло от отца письмо. Отец написал Василию, что его красавица-жена поповна Пелагея влюбилась в соседа-кондуктора и ушла из дома, оставив малышей. Кондуктор также бросил свою семью — парализованную жену и семерых детей. Василий Иванович попросил у начальства краткосрочный отпуск и на несколько дней приехал домой, чтоб развестись. Но по дороге в суд они с Пелагеей помирились и даже на радостях сфотографировались. Чапаев сумел уговорить жену вернуться — младший их сын, Аркаша, был еще младенцем, дочери Клавдии шел второй год, старшему сыну Саше всего третий. Но после его отъезда неверная Пелагея и кондуктор бежали-таки в Сызрань, осиротив в общей сложности десятерых детей — мал-мала-меньше.

Вторая Пелагея была вдовой фронтового друга Чапаева Петра Камешкерцева. В одном из сражений Чапаев вынес своего друга, смертельно раненного разрывной пулей в живот, и перед его смертью поклялся не оставить его семью — жену и двоих маленьких дочек. Отцу написал: «Тятя, помоги моим детям, а мне надо помочь семье друга!». Отец ответил: «Если клятву дал, надо держать, а твоих детей не оставлю». Чапаев посылал вдове друга деньги как от живого мужа, хотя у самого дома осталось трое брошенных матерью малышей. После Февральской революции приехал к Пелагее Камешкерцевой в деревню и предложил отдать ему детей на воспитание, а ей самой устраивать свою жизнь, как она захочет. Порешили объединить свои семьи и жить вместе. Пелагея Камешкерцева стала его гражданской женой. Чапаевы приняли в свою и без того немаленькую семью еще и семерых малых детей сбежавшего с первой Пелагеей соседа-кондуктора. Мать их не вставала с постели. Дети ходили просить милостыню и жили подаянием. Пока Василий Иванович воевал, соседским детям помогал его отец, включив их в круг своих забот: то дров нарубит, то еды принесет. Чапаев, вернувшись, взял на себя роль многодетного отца — воспитателя и кормильца двенадцати детей, из которых своих было всего трое. Дочь Чапаева Клавдия Васильевна свидетельствует: «Это было самое счастливое время для нашей даже по тем временам большой и всегда полуголодной семьи. Нас пятеро, папа с Пелагеей, дедушка с бабушкой, семь детей материного любовника и его больная жена».

Но вторая Пелагея тоже оказалась неверной женой и потихоньку изменяла мужу. Уже в годы Гражданской войны сошлась с одним из подчиненных Чапаева — начальником артсклада Георгием Живоложиновым. Внезапно приехав с передовой, Василий Иванович застал в своем доме соперника. Пелагея в панике и страхе за свою жизнь прикрылась от неминуемой смерти маленьким сыном Чапаева. Василий Иванович выстрелил несколько раз из нагана в потолок и, не задерживаясь, отбыл обратно на фронт.

Судьба с какой-то странной настойчивостью и постоянством загоняла его в одну и ту же позицию обманутого мужа, покинутого мужчины, лишая простых семейных радостей этого человека, движимого чувством долга и сострадания к ближним, благородно принявшего на себя ответственность за девятерых чужих детей. Вся дивизия переживала его разрыв с женой. Чапаев пребывал в состоянии глубокого душевного разлада. Создавалось впечатление, что он сам ищет смерти: ездит без охраны, в открытую вышагивает под обстрелом, не заботясь о своей безопасности, словно играет с судьбой в орлянку. Все чаще срывается на подчиненных. С вышестоящим начальством ведет себя дерзко и несдержанно. Вскоре он вообще перестал получать подкрепления, совершенно рассорившись со штабом 4-й армии.

Шел 1918 год. Раздираемая Гражданской войной страна превратилась в арену ожесточенных сражений, по которой носились разрозненные отряды красных, белых, зеленых, чехословаков, бесчисленные банды мародеров. Чапаев создал уникальное в своем роде воинское соединение — со своими хоздворами-мастерскими, красноармейским «банком» — кассой взаимопомощи, мельницами, хлебопекарнями, детсадами, читальнями, школами при ротах, где наряду с грамотой по настоянию Чапаева, бывшего человеком набожным и безупречным в своих моральных принципах, преподавался закон Божий.

Отношения в дивизии были патриархально-крестьянские, семейно-родственные. Как-то Чапаев приехал домой и попросил отца распрячь коней. Иван Степанович пошел во двор, но скоро вернулся и набросился на сына-начдива с кнутом в руках, успев перетянуть его несколько раз. Оказалось, что седла на лошадях были без войлочной подстилки, и спины под седлами сбились в кровь. Чапаев упал перед отцом на колени: «Тятя, прости! Я не досмотрел».

В обозах дивизии двигались семьи бойцов на собственных повозках с женами и детьми, домашним скарбом, кухонной утварью, котлами для приготовления пищи и охранявшими повозки собаками. Воюя, чапаевцы защищали свои семьи — в этом-то и кроется одна из причин воинской стойкости и доблести, отличающая их от регулярного, мобилизованного силой, чуть что готового задать драпака красного войска. Существовала армия за счет контрибуций — то есть грабежа мирного населения. Снабжение оружием, обмундированием и продуктами было крайне нерегулярным.

Донесения начдива Чапаева в штаб 4-й армии пестрят сообщениями:

«За отказ пойти в наступление расстреляно 29 красноармейцев… из мобилизованных трое…»

«После боя среди пленных немецких солдат, чехословаков и венгров организована коммунистическая ячейка. Остальные расстреляны. Комдив Чапаев».

«Было восстание солдат против командного состава, подстрекателей десять человек расстрелял».

«За игру в орлянку на деньги… разжаловать в рядовые… за игру в карты на деньги… оштрафовать на 100 руб… за хождение во блуд в соседнюю деревню... 40 плетей… за мародерство и вымогание денег… расстрелять…»

Образ катастрофического времени отражен в военных донесениях и исторических документах, частных письмах и личных дневниках, произведениях искусства, оформляющего новую социальную реальность — поднимающегося массового человека, выходца из народных низов. В неопубликованных дневниках комиссара Д. А. Фурманова найдена (М. Чудаковой) запись под заголовком «Игра со смертью». Начинается она словами: «И страшно, и весело играть со смертью — со смертью, то есть с чужой жизнью. Григорий Цветков сегодня осужден, завтра он будет расстрелян…». Убежденного коммуниста — одного из чапаевских бойцов, в чем-то сильно проштрафившегося, — приговорили к расстрелу, и этот факт вызывает у комиссара (и писателя!) Фурманова веселое игровое возбуждение. Короткая запись, говорящая многое о времени и об отдельном человеке, перенявшем легкое циническое отношение к чужой жизни, научившемся находить в военных судах и выносимых ими расстрельных приговорах щекочущее нервы удовольствие.

Посмотрев первый вариант фильма «Чапаев», Сталин заявил: «Фильма нет». И объяснил, что в фильме должна быть любовная линия, кино без любви смотреть не будут. А любовь должна быть такая, чтобы каждая женщина ей позавидовала. По настоянию вождя в фильме оставили четырех главных героев: Чапаева, комиссара и рядового бойца с боевой подругой — ординарца-Петьку с Анкой. Сталин заменил собою целый худсовет и, надо отметить, замечания его были компетентны и точны.

Пришпоренные разносом вождя, режиссеры решили сделать Анку пулеметчицей. Дать в руки девушке пулемет вместо поварешки или санитарной сумки — это был сильный ход. Формула фильма, по замыслу создателей, выглядела так: Анка + Петька = Любовь + Пулемет. «Учи, дьявол, пулемету!» — командует Анка, и пристыженный Петька, получивший от нее оплеуху за приставания, послушно учит. Любовь завязывалась в ходе учебного процесса, а не у березки во поле и не у ротного котла с суточными щами. Пулемет оказывался соперником — но соперником, дарящим Петьке шанс. Такой любовный треугольник устраивал всех — от вождя и до последней урёванной зрительницы.

Реальный, а не киношный Чапаев пал от руки женщины. Стал жертвой целенаправленных действий неверной и мстительной Пелагеи — своей второй жены. Эта сенсационная версия принадлежит дочери Чапаева Клавдии Васильевне, долгие годы посвятившей работе в архивах и поиску истинных причин гибели отца.

После истории с любовником и стрельбы в семейном алькове Чапаев порвал с женой все отношения. Пелагея Ефимовна, выждав какое-то время, приехала в дивизию мириться, взяв с собой для этого маленького сына Чапаева. Того самого, которым прикрывалась от пуль разъяренного мужа. Сына Аркадия Чапаев принял, Пелагею же велел к нему не пускать. А спустя пять дней после отъезда Пелагеи на штаб 25-й стрелковой дивизии, перенесенный в плохо прикрытый Лбищенск, напали белоказаки.

Бывший начальник артсклада Георгий Живоложинов, пойманный Чапаевым на горячем, вскоре после этого бежал в банду беляка Серова. Видимо, там-то он и был завербован белогвардейской контрразведкой. В конце 20-х в ГПУ попали документы, недвусмысленно подтверждающие это. Отвергнутая мужем Пелагея опять сошлась с любовником, ему-то она и поведала о поездке к мужу, рассекретив местонахождение чапаевского штаба. Триста белоказаков после стремительного ночного марша ворвались в спящий Лбищенск и сумели взять «в саблю» штаб дивизии, захватив врасплох около восьмисот бойцов.

Чапаевы — коренные волжане, от деда-прадеда проживавшие на берегах Волги. Предки Василия Чапаева были крепостными крестьянами. В русской истории Чапаев — выразитель тяжелой логики социального возмездия за долгие столетия крепостнической неволи, подневольного рабского труда на помещиков и дворянскую аристократию.

Но для нас Чапаев — это прежде всего актер Бабочкин.

Чапаев Бабочкина — это русский витязь без страха и упрека, обаятельный храбрец, мудрец, хитрец, наивный фанфарон, командир дивизии и атаман волжской ватаги ушкуйников, революционный командир и глубоко мирный человек с его слабостями и достоинствами. Андрей Тарковский сказал о Бабочкине: «Весь он, как бриллиант, где каждая грань контрастирует с другой, из чего и вырастает характер… герой-человек, и в этом его бессмертие». Актер Бабочкин прожил большую жизнь, сыграл во многих фильмах и сменил не один театр, но так и остался погребенным под монолитной глыбой своей ранней роли.

В годы войны фильм зажил новой, удивительной жизнью. Чапаев с экрана звал всех в бой, увлекая своим непокорным характером и яркой судьбой. Мой отец рассказывал, как при подготовке к наступлению к ним в полк вместе с ящиками боеприпасов в одном кузове полуторки привозили и цинковые коробки с драгоценным фильмом, и командиры батальонов боролись между собой сначала за цинки с целлулоидом, а уж потом думали о цинках с патронами.

Я еще походил по залам музея, полюбовался всякими мелочами в шкафах и на стенах. Музей был набит оружием всякого рода. Как краеведческий музей начинается с бороны и сохи, так чапаевский музей начинается и заканчивается грозными орудиями братоубийственной страды. Каин, чем ты убил своего брата Авеля? А вот чем, а вот чем — шашкой наотмашь да пулеметной очередью навылет. Куском свинца, выпущенным из винтовки системы Бердана, бельгийского револьвера произвольной системы типа «Бульдог», пистолета Маузер с удлиненным стволом в деревянной кобуре, винтовки-трехлинейки образца 1891 года. Опасаясь ограблений, одно время в музее даже учредили пост ночного дежурного — оружие привлекало местный криминалитет. Старушка-смотрительница Мария Владимировна мне поведала, как ей бывало страшно по ночам, запертой одной в музее. Она устраивалась в конференц-зале, и на нее с огромной картины художника-самоучки Богаткина обрушивались искаженные свирепым оскалом ненависти и отчаяния лица сражающихся красных и белых. «А ведь все они — русские люди!» — сообщила она мне, понизив голос, словно о каком-то своем открытии.

Перекусил за столиком уличного кафе у стен ЦУМа. Самовар на белой домашней скатерти, россыпь дешевых и вкусных изделий из теста: пирожки, пироги, пирожищи с начинкой всякого рода, которая не хрустит на зубах костяной дробью, а тает. И пахнет родной бабушкой. Чья-то бабушка постаралась для чужих внуков и напекла пирожков.

Город мне нравился. Чебоксарцам свойствена особая чинность слов и мыслей, в их повадках еще сохранялся добрый налет милой провинциальности с ее нарядной медлительной чистотой и скукой по выходным, когда к городу относятся как к продолжению палисада, выходят в домашних шлепках во двор, незаметно для себя доходят до центра и возвращаются обратно, попутно совершая ряд полезных действий от покупки хлеба до разговора с остановившимся приятелем. Что-то носилось в воздухе такое — какой-то дух умиротворенности, покоя и услады.

Вечерами город высыпает гулять к Волге — на широкую набережную и превращенный в пешеходную зону бульвар Ефремова с улегшимися на нем, как гигантские колобки, древними ледниковыми валунами, чьей-то творящей дизайнерской волей свезенными с пригородных полей. Гремела музыка из динамиков, били фонтаны, нарядно подсвеченные прожекторами церкви парили в сгущающемся от сумерек воздухе, словно подъятые мановением палочки искусного иллюзиониста Копперфилда, в заливе катались на шлюпках и водных велосипедах.

В яхт-клубе кипела ночная жизнь — то и дело визжали тормоза, хлопали дверцы прибывающих автомобилей. Гости съезжались на яхты. Их встречали на палубах капитаны, предупредительно подавали руки притворно повизгивающим девицам, принимали сумки с прохладительно-горячительным, заводили моторы и на самом малом выводили лодки из «марины» на рейд, с которого открывалась захватывающая картина ночного города.

Спать меня определили в дежурную комнату, где стоял большой старый диван с телефоном. Наш разговор с дежурным Николаем затянулся заполночь. Оказалось, глаз он потерял в драке, пытаясь унять вооруженного ножом пьяного милиционера. Милиционеру от ответственности удалось отвертеться. Половины пальцев на левой руке Николай лишился во время парусных гонок: в руке взорвалась семизарядная армейская ракетница. В армии служил сапером, на его боевом счету шестьдесят два разминирования, из них шесть проведено во время службы в Афганистане, а тут — какая-то паршивая хлопушка с бракованным патроном. Николай — замначальника этого яхт-клуба, созданного при электроаппаратном заводе.

Несколько лет назад к ним в яхт-клуб заплыл издалека отставной майор без обеих ног. Военный инвалид, в прошлом — парашютист-десантник, израненный, мучимый болями, с мочеприемником на боку, он отправился в долгое и рискованное плавание по большой Волге на легкомысленной лодчонке «Нырок» и плыл на одном самодельном парусе, потому что передвигаться на веслах на такой «резинке» невозможно. Плыл он долго и трудно, сам, без посторонней помощи усаживался в свою лодку и сам выбирался из нее на берег, разбивал палатку, разводил костер, готовил себе еду. Иногда рыбачил и даже умудрялся что-то поймать себе на обед и ужин. Он попросился в яхт-клуб переночевать. Его разместили. Потом сообщили о необычном путешественнике в администрацию президента Чувашии. А дальше произошло вот что: президент республики Н. В. Николаев вдруг прислал машину и принял безногого майора как дорогого и уважаемого гостя. Его покатали по городу — показали местные достопримечательности. Накормили в одном из лучших ресторанов. С комфортом поместили в гостиницу на ночлег. А с утра пораньше, по его настоятельной просьбе, привезли в яхт-клуб и помогли спуститься в лодку. Майор объяснил, что если сделает остановку, то выбьется из волевого настроя и уже не сможет заставить себя отправиться дальше. А чтоб не умереть, он должен плыть.

Когда Николай повторил эту услышанную от майора краткую формулу жизни, у него дрогнул голос. И я хорошо понял Николая. Мне трудно было представить себе в подробностях мужество бытового поведения этого инвалида, решающего одну непростую задачу за другой: как управлять лодкой, как бороться с сильным ветром или установившимся штилем, зарядившим дождем и палящим зноем, как пополнять запасы продуктов, как устранять неизбежные пробоины оболочки и течи в днище, когда у тебя нет ног, а на боку — коробка с медицинским прибором, мешающая каждому движению. На берегу ему, положим, помогали рыбаки и отдыхающие, но на воде-то он был предоставлен самому себе, подверженный любой случайности. И такой за этим мне виделся сильный характер и такая стальная воля, что становилось тошно и стыдно за себя, накопленная к вечеру усталость представлялась изнеженностью, а казавшиеся неподъемными горести и тяготы отлетали, как дым. А еще мне нравилась живая человечная реакция президента Николаева — молодого динамичного руководителя, к которому я давно присматривался с симпатией.

Майор не оставил в яхт-клубе ни адреса своего, ни номера телефона. Спросить у него фамилию тоже как-то постеснялись. Кажется, звали его Саша. Родом из Белоруссии. Деньги на свои путешествия он зарабатывает ремонтом радиоаппаратуры. Каждый год друзья вывозят его на берег Волги, помогают усесться в лодку, каждый год он выплывает на большую воду, поднимает парус и на три долгих летних месяца растворяется в голубом волжском просторе.

Майор, кто вы? Отзовитесь.

Карабаши

Вечером следующего дня заночевал на излучине, на плоском травяном берегу под большим столетним дубом. Он один такой был здесь — этот дуб. Дуб-покровитель, герой чувашского народного мелоса, сказаний и легенд. Я все еще находился на земле Чувашии. Под дубом я установил палатку, подтащил к ней лодку. Травяной берег был в коровьих лепешках, из чего я заключил, что деревня где-то неподалеку. Двое подростков объяснили — где. Еще прошел рыбак с удочкой, благостно взглянул на меня: «Отдыхаете?». В эту минуту я раскалывал топором сучковатую чурку для костра. Со всего размаху бил обухом топора с насаженной на него упрямой чуркой по другой такой же чурке, пыхтел, злился и крыл древний тотемный символ чувашей последними словами. Потому как чурка оказалась дубовой.

Во время прохождения армейской службы я за свою плохо маскируемую оппозиционность существующим порядкам чаще других отправлялся в кухонный наряд — на исправление. Там-то, среди дровяных чурок, кипящих ротных котлов и гор немытых солдатских мисок, протекала порядочная часть моей восемнадцатилетней молодости, пока я был салагой-погодком. Там-то меня обучили правилам обращения с чурками: если два полена положить рядом на расстоянии в ладонь, то они займутся быстрее и будут гореть много лучше и жарче. Облако жара от двух поленьев умножается и помогает их взаимному горению.

Вскоре в котелке кипел суп из концентратов, в него я добавил по обыкновению крупы, картошки и морковки. Ужинал в сумерках. Попивал чаек с пряником. Это был последний пряник, случайно завалившийся в мешочек со скобяными запчастями к лодке и высохший до скобяной, прямо-таки железной твердости.

Ветер все заходил к норду и усиливался, насылая на берег волну за волной. Листва дуба над пологом палатки слегка пошумливала. Этому дубу, стоящему наособицу, видному из самой дальней дали, в языческом прошлом молились, дарили подарки, приносили в жертву овнов. Сон под дубом, наверное, чем-то отличался от сна под сосной, липой. А тем более — под таким дубом! Теперь мне предстояло это проверить.

…Дубовый сон долго не шел. Я ворочался в спальнике, слушал, как в двух десятках шагов от палатки разбиваются о берег волны прибоя. Разыгралась Волга, рассупонилась... Пожалуй, могучая сила наката могла донести иную волну до палатки. За лодку я был спокоен — лодка стояла у входа, крепко привязанная к надежному колышку.

Колышек этот вбил в землю кто-то из деревенских. Днем привязанная к колышку скотина объела всю траву вокруг него. Получилась ровная проплешина в виде круга с радиусом, исчисляемым длиной веревки плюс длина коровьей морды плюс жадно вытянутые вперед губы жвачного животного... Этот круг был дальним родственником тех знаменитых фигур на пшеничных полях, волнующих землян своей загадочностью и идеальной геометрией форм.

Шум волжского прибоя превратился в ровный монотонный фон, на котором, как на монохромном полотне, проступали подмалевками другие звуки — шорох мечущегося в траве ветра, треск сучьев над палаткой, вздохи ночной листвы. Сквозь ропот волны мерещатся чьи-то голоса, шепот, возгласы — так река ночью разговаривает с нами. Словно мыслящий Океан в «Солярисе» Лема — Тарковского, Волга в шторм насылает на нас наши же миражи.

Ночная странная, неизвестная мне птица прокричала три раза на опушке, потом перелетела поближе, ночным острым проникающим глазом осмотрела выросший на берегу лагерь, осталась недовольна вторжением, возмущенно ухнула еще два раза и с треском крыльев отлетела прочь.

Эту ночь я спал без сновидений — что-то не сработало в древнем механизме, настроенном на обслуживание молящихся и доверившихся дубу-патриарху людей.

К утру ветер только усилился. Когда я пробудился, полог палатки ходил ходуном, как подол юбки ветреной девицы.

На Волге в такую волну — рыбаки. Плавная линия на излучине, по которой выстроились цепочкой полтора десятка лодок, по-видимому, была самым уловистым местом. Рыбаки сидели неподвижно, терпеливо, все как один спиной ко мне, развернутые течением.

После завтрака, вскинув на плечо пустой рюкзак, отправился в деревню за продуктами.

Дорога в чувашскую деревню Карабаши идет мимо пшеничного поля. Слева тянется юный ельник. Елочки посажены часто-часто, и мне становится ясно, какая участь им уготовлена: быть украшением новогоднего праздника.

Впервые увидел, как растет культурный хмель.

Плантация хмеля похожа на виноградник — те же ряды бетонных столбов с протянутой проволокой, на которой подвешены высокие, в два-три человеческих роста, плети растений. Слово «хмель» корневое, серьезное слово, от него происходят другие не пустые, шибко значимые в нашей жизни слова: хмельной, опохмелиться. А все дело в небольшой, с куриное яйцо, светло-зеленой мягкой шишечке, похожей на цветок. Она и есть цветок. Растение, созрев, выгоняет из почек шишки, жизнерадостно отвечая теплому солнышку за заботу о нем. Человек научился выгонять из собранных шишек эту солнечную радость растения, чтоб разливать ее потом по бокалам, бутылкам и бочонкам. Виноград да хмель — вот и все растения, с помощью которых человек научился готовить веселящий напиток. Еще зерно пшеничное, конечно, из которого гонят спирт, но это уже другая песня, не шибко веселящая. Ну и свекла сахарная — на любителей.

Небольшие одноэтажные дома деревни Карабаши сложены из силикатного кирпича и похожи друг на друга, как яйца из-под одной курицы-несушки. По-видимому, строили поселок единым махом по программе «переселения» или «вселения», короче, осваивали «ассигнования» и при этом старались экономить на всем. Дома-недомерки кажутся дачными. Дворы бедноваты, цветы в них — редкость. Улица, по которой я шагал, была узкой и грязной после дождей, колею развезло, и дорога сделалась непроезжей, со следами пробуксовывания и заездов на обочину. В грязных лужах купаются свиньи с поросятами. Свиньи здесь, как коровы в Индии, священные животные и гуляют совершенно свободно. При мне одна с двумя поросятами деловито потрусила в сторону ближайшей рощи, и никого это не озаботило. Да, чувашской хавронье живется много веселей, нежели ее русской сестрице, запертой в тесном закутке. При нынешней дороговизне комбикормов только и остается подножное кормление. Пускай свинья сама себе найдет не только грязь, но и корм.

Магазин в Карабашах бедноват, но все необходимое в нем есть. Чувашские хозяйки набирают продукты под запись. Денег ни у кого нет. Деньги их еще на грядках растут, завязываются, колосятся, накапливают молочно-восковую спелость, роются пятачками в уличной грязи. Деньги будут осенью с урожая. Чтобы вырастить на земле деньги сегодня, как правило, нужны еще бóльшие деньги, обессмысливающие труд земледельца. Стоимость литра бензина давно уже превысила стоимость литра молока.

При общем уважительном молчании очереди набиваю рюкзак: белого хлеба шесть булок, крупы, масло, повидло, халва, рулет сладкий. В кассе денег нет, поэтому сдачу мне отсчитывают «сникерсами».

Жду у Волги погоды. Волга штормит. Ветер порывистый, злой, сечет лицо мелкими брызгами, сдуваемыми с пенных гребней гремящего о берег прибоя. Приготовил обед из трех блюд: суп, каша гречневая с колбасой, чай. Развел для этого костерок с подветренной стороны палатки. Потом забрался в нее, обложился закупленными деликатесами и устроил пир, откусывая и отщипывая от всего понемногу. Включил плеер. В шторм хорош неистовый Бетховен, Бах. На закате при легком попутном бризе — Рахманинов с его разливанной русскостью.

Этот Маркел сам пришел ко мне знакомиться. Работает лесником, живет в Карабашах. Плотный, жилистый чуваш сорока пяти лет, в джинсах, ветровке. Дома жена и дочь. На мой вопрос: «Сколько дочери лет?» — затруднился с ответом. «Не знаю точно». Подумал немного, потом сообщил: «Лет пятнадцать».

В Карабашах сто тридцать домов. Раньше выращивали хмель и продавали. Теперь хмель уже лет пять не покупают. Навезли много китайского хмеля, продавали его по дешевке и задушили местное производство. «Кто завез? Кому это выгодно?» — спрашиваю Маркела. «Ясно кому — мафистам». В совхозе осенью на трудодни выдают зерно, оно целиком идет в корм скоту. Каждая семья держит по десять-двадцать голов. Получили наделы по одному гектару, засаживают их картошкой. А свиньи действительно гуляют у них по улицам сами по себе. «Так сложилось исторически», — глубокомысленно изрекает он фразу, когда-то понравившуюся и позаимствованную, как это нередко бывает с малообразованными людьми, из какого-то другого контекста, ничего общего не имеющего с вольным образом жизни свиноматок деревни Карабаши. Свинью украсть трудно. Прирезать незаметно в кустах просто невозможно — чуть что, свинья начинает визжать, как хорошее противоугонное устройство. Все понимает, умное животное. Вечером сама возвращается в хлев.

Маркел второй день мечется по берегу как заведенный, злится, гневается, он полон сарказма и иронии, за которыми читается обида на жизнь и глубокое понимание ее несправедливостей. Вчера его обокрали. Вскрыли установленный на берегу ящик и унесли весла, сеть. Маркел грешит на своих. Ящики-хранилища часто обворовывают. Сельчане хранят в них рыбацкие принадлежности. Прежде даже лодочные моторы оставляли. Пока не налетела однажды банда самых настоящих грабителей на пяти лодках, вооруженных саблей, ружьем и автоматом. Угрожая оружием, налетчики средь бела дня отобрали у деревенских рыбаков несколько лодочных моторов, погрузили в лодки и скрылись...

Свияжск

Боженьки мои, волжские дачники — самые отчаянные дачники на свете! Перед зеленодольским мостом на почти отвесной круче правого берега, словно ласточкины гнезда, прилепились десятка полтора дачных домиков. Я даже срубил парус и остановился, чтоб рассмотреть их хорошенько. Домики висели между небом и водой, возведенные на крохотных террасах, отвоеванных у береговой кручи их хозяевами с помощью самого простого шанцевого инструмента — лопаты и кирки. Как они живут в своих скворешнях? Как им не страшно? И не боятся ни оползней, ни проливных дождей, могущих попросту слизнуть их в мгновение ока. У некоторых домиков даже садик разбит на пятачке земли размером с прихожую: одна-две яблоньки, черноплодная рябина, грядка с зеленью. Цветочные клумбы. Любовно сколоченные скамейки со спинками. На эти скамейки садятся, свесив ноги в бездну.

Дачная жизнь на одной ноге — ни напиться (опасно), ни подраться (то же самое). Один неверный шаг в сторону — и можно сверзиться так, что костей не соберешь. На берегу лодки лежат. К лодкам ведут длинные жердяные трепетные лесенки, под стать цирковым. Воду поднимают ведрами и баклагами на веревках, потому что электричества в поселении нет. По вечерам ужинают при свечах и керосинках. Смотрят черно-белый «Сапфир», работающий от автомобильного аккумулятора. Рано ложатся спать. В дощатый сортирчик над пропастью ходят по веревке. В каждой детали и продуманной мелочи такая неистребимая, неубиваемая страсть горожанина к природе, к пятачку своей землицы у самой Волги с ее рыбалкой, купанием, солнцеворотом и безоглядной ширью, что ради одного этого можно было ужаться в себе и научиться сначала самому, а потом и домашних научить правилам особенной, осторожной жизни на береговом укосе. Меня даже разобрало, и комок стоял в горле. Сделал с воды несколько снимков, жалея, что нет с собой телевика. А еще я пожалел, что не могу сделать незапланированную остановку и познакомиться с кем-либо из жителей, напроситься в гости, рассмотреть, как там все у них устроено. Уже вечерело, и надо было приискивать место для ночлега.

За мостом цепочка островов по правому борту тянется, образуя мнимый берег, за ними открывается пространство разлившегося во всю ширь Куйбышевского водохранилища. Вижу посреди остров длиной с полкилометра — застроенный домами, храмами, населенный людьми остров-град Свияжск. Пренебречь знакомством с этим волжским чудом было бы просто глупо.

Встаю лагерем на мысу, готовлюсь к ночлегу. После ужина устраиваюсь у палатки на свернутом спальнике и долго рассматриваю в бинокль очертания Свияжска, пока сумерки не заволакивают дали и сказочный город, при виде которого сердце начинает трепетать от волнения, не растворяется в темноте.

«В свете ж вот какое чудо:

Остров на море лежит,

Град на острове стоит

С златоглавыми церквами,

С теремами да садами…»

Утром солнышко несмелое пожаловало наконец в наши края. Ветер слабый, почти неощутимый норд. Пошел на веслах по тихому, выглаженному, как зеркало, плесу, поглядывая на медленно приближающийся остров-град. Солнце золотило купола многочисленных храмов Свияжска, высвечивало яркую зелень набережной, краснеющие береговые откосы, придавая восстающему из воды острову отчетливо-праздничный, открыточный вид.

Пристанские ребята без разговоров принимают меня на постой и даже выделяют отдельный кубрик с мягкой шконкой.

Николай — шкипер сорока лет, сдержанный, немногословный, начальник свияжского «Остановочного пункта (пристани)» — так это называется по должностной сетке. Валерий — капитан пассажирского катера «Бриз», судоводитель по профессии, закончил речной техникум и горьковский институт. Плавал по рекам Сибири, гонял «метеоры» аж до Киева. Говорлив, обаятелен.

Пейзаж по-старорусски (и по-украински) называется краевид. Я уже знаю, что главные ценители волжских краевидов — пристанские шкиперы. Мы стоим на палубе, берег от нас виднеется в двух километрах, на нем высокая зеленая гора Медведь, с которой можно охватить взглядом всю панораму. К этому времени оживает бриз, свежеющий с каждой минутой. Ветер южный, — можно сплавать под парусом к берегу и вернуться обратно, не замочив весла...

Я стою на горе Медведь.

Словно праздничный торт на голубом подносе, посреди волжского плеса плывет Свияжск. С высокого правого берега Волги остров-град можно окинуть одним взглядом, он совсем невелик по своим размерам: в длину около километра, в поперечнике — в половину меньше. Белые стены церквей и голубые купола кажутся вылепленными из бисквитного крема и сахара.

Побывав в Казани в сентябре 1832 года, Пушкин будто бы воскликнул при виде Свияжска, что это и есть реальный образ его сказочного острова Буяна, царства славного Салтана…

Мышкующий ястреб над моей головой полощет свои крылья в восходящих потоках прозрачного воздуха. Плоская вершина горы доминирует над волжскими далями, открывающаяся с нее картина не может не восхитить: сияющее под солнцем пространство голубой воды и зеленая геометрия островов… Кузнечики прыскают из-под ног; кузнечиков здесь, как зайцев в поле у Ноздрева, — земли под ними не видно.

На одном из склонов горы небольшой погост. Песчаные холмики, сварные оградки и кресты, простые фамилии и лица. Полдюжины свистящих на ветру жестяных венков с обрывками траурных лент, сухие скелеты цветочных пучков в стеклянных банках. Последнее пристанище упокоившихся свияжцев — тех, кого уже с нами нет, кто уже в силу своего ухода оказался честнее, чище, лучше нас. Понятие смерти на фоне неповторимой синьки неба-воды, плывущих куда-то облаков и свежего зюйда заметно выцветает и обессмысливается. В этом погосте было больше красоты, чем тления, больше полета, то есть жизни, чем смерти. Покойников из Свияжска свозят сюда на траурном катере, выполняющем роль катафалка, в сопровождении флотилии из лодок — моторных и весельных, заполненных неутешной родней, друзьями и знакомыми покойного, — специфика маленького острова, где человеческие связи так причудливо и тесно переплетены, что на погребение выплывает весь городок. Роль Леты в данном случае выполняет Волга. Усопший перебирается с одного берега на другой и навсегда уходит в глубь горы, растворяясь в ее супеси, в конечном счете становясь ею, — так что живые свияжцы, поднимаясь на вершину любимой горы Медведь, всякий раз попирают ногой своих предков.

Я спускаюсь к подножию горы, где стоит моя лодка, сталкиваю ее на воду, поднимаю грот и, вверив свой шип дыханию зюйда, правлю в сторону Свияжска. Четверть часа плавного полета через Волгу, и я утыкаюсь носом лодки в свияжский берег. Поднимаюсь по деревянным мосткам на дебаркадер. У меня отдельный кубрик с английским ключом от него, словно номер в плавучей гостинице. Мои свежеиспеченные друзья — свияжские шкиперы Николай и Валера — зовут на камбуз. Обед готов. Наконец-то я ем настоящую, приготовленную по всем правилам волжскую уху из свежей рыбы. Ребята закончили вахту и поэтому могут слегка расслабиться, приняв по сто пятьдесят. Мы говорим о Волге, о Свияжске, о жизни маленького городка, к которому оба они очень привязаны. Меня обещают свести с мэром. В Свияжске сложилось троеначалие: глава администрации, настоятель Успенского мужского монастыря отец Кирилл и приходской священник отец Сергий. Знаменитый Успенский монастырь сейчас бурно восстанавливается. Иеромонах отец Кирилл совсем молод — ему тридцать лет, прежде служил в спецназе.

Появляется еще одно действующее лицо — вернее, персонаж: колоритный местный тип в тельняшке по имени Николай. У него обидчиво-заносчивый вид алкаша, которого обнесли, но парень оказывается безобидный, душевный. Едва появившись, он тут же уходит, чтобы перевезти на весельной лодке трех пассажиров на материк. Заработок превыше всего. Разговор все более теплеет. Мы — друзья и дружны уже много лет, дружим семьями. У каждого дома по дочери, так что у нас образуется клуб отцов молоденьких дочерей. А, как известно, главные хранители морали в государстве — это отцы юных дочерей. Каждый очередной прилив взаимного дружелюбия закусываем ухой, воблой, яблоками. Дружелюбие и приязнь к миру распирает нас, и мы уже не можем оставаться в прокуренном камбуз-кубрике, тем более что за окном обозначился славный предзакатный вечерок. Мы выходим на палубу, чтоб понаблюдать за отплытием последнего на сегодняшний вечер катера на материк…

Я зачарованно слоняюсь по сонным, травяным, погруженным в глубокую патриархальность улочкам Свияжска.

Здесь каждый домишко отличен от других, каждый — себе на уме; много кирпичных, очень старых, купеческих и мещанских, кое-как приспособленных под современное жилье. Гнилые двери, кривые от старости рамы и скособоченные крылечки говорят о времени. Облупленная штукатурка стен с выпирающей, как дряблый живот из расстегнутой рубашки, ржавой плотью кирпичной кладки словно обнажает тело народной жизни, саму ее историю с эпохой красного кирпича, нищеты, крови и железа, догмы и революционного порыва, перелившегося в большевистский передел мира…

Не жалея пленки, фотографирую виды городка — провинциальный русский классицизм старого дерева и камня в обрамлении тополей, лип и лопухов. Поросшую травой центральную площадь, похожую на футбольное поле. С одной ее стороны, словно голкипер, сиротливо стоит на постаменте выкрашенный серебрянкой бюст вождя, с другой — белая пирамидка с жестяной звездой наверху: в память не вернувшихся с войны свияжцев.

Знакомлюсь с местным жителем Виталием — девятнадцать лет, работает при поссовете, разбирает печь в старом доме, чтоб из этого кирпича сложить печь в правлении. Хочет уехать в большой город, потому что девушек на острове мало. На одной из улочек ко мне подходит ученик местной школы Димка, предлагает купить старинные монеты, найденные им на береговых откосах Свияжска. Царские рубли и копейки времен Павла I, Николая I, начала ХХ века…

Над Волгой у церкви Св. Константина и Елены стоит красивый купеческий дом о семи окнах с мансардой и деревянным портиком, украшенный накладными досками с искусной резьбой. Рядом с домом растет старый раскидистый тополь. Дому двести лет. Его ветхий, покосившийся, невыразимо прекрасный балкон, на который давно уже не ступала нога человека, подпирают три ржавые толстые колонны демидовского чугуна. Дом принадлежал известному свияжскому купцу, с именем которого связана таинственная история. После смерти жены купец жил со служанкой, пока в один из дней она не была найдена в своей комнате мертвой. Говорят, в доме обитает привидение, которое не раз наблюдали, — дух служанки, убитой купцом. Кроме привидения, в доме еще проживает три семьи. Дом крепкий, но каждый год в нем надо что-то латать.

После неудачных походов на Казань в 1545–1549 годов царь Иван Грозный задумал новый план покорения Казанского ханства. Главная роль в нем отводилась русской крепости, внезапно и дерзко возведенной вблизи от Казани.

Осенью 1550 года в лесах под Угличем закипела работа — плотники рубили лес, ставили стены и башни будущей крепости, а затем, разметив, разбирали ее по бревнышку. Весной 1551 года бревна частью сплотили в плоты, частью погрузили на ладьи, «везущи с собой готовы град деревян… того же лета нов, хитро сотворен», и отправились в плавание по Волге. Одолев около шестисот верст, в конце мая достигли устья впадающей в Волгу реки Свияги. Местом для города была выбрана гора Круглая, защищенная реками Свиягой и Щукой. Пятьдесят тысяч ратников расчистили гору от леса, срыли ее верхушку на шесть метров, и меньше чем за месяц на холме в двадцати пяти верстах от Казани выросла грозная крепость Свияжск со стенами в пять метров толщиной. Восемнадцать башен поднимались над ней, за крепкими стенами встали сотни изб, теремов и храмов. С опозданием узнав о русской крепости, ханы не решились напасть на Свияжск. В их стане начался разброд. На сторону Ивана IV перешла часть татар под водительством бывшего казанского хана Шах-Али, ставленника Москвы, а также правобережные народы — марийцы, чуваши, страдавшие от гнета казанцев. Русские отряды ратников заняли все переправы по Волге, Каме и Вятке, перекрыв путь крымским и ногайским татарам, стремившимся прийти на помощь казанцам.

Годом позже войска Ивана IV осадили Казань. Царь призвал размысла (инженера), немца, и велел ему сделать подкоп под стены Казани. После подрыва крепостных стен и сечи русские полки вошли в город, освободив около ста тысяч находившихся в неволе русских пленников.

С середины XVIII века Свияжск — уездный город, транзитный пункт на Сибирском тракте.

После строительства Куйбышевской ГЭС в 1953 году Свияжск утратил более семидесяти процентов своей территории, превратившись в остров, окруженный со всех сторон водами водохранилища.

На этом острове чудом сохранилась церковь Святой Троицы, построенная в том самом 1551 году из тех самых бревен, срубленных под Угличем и приплывших сюда в плотах. Перед сражением за Казань в этой церкви молился царь Иван Грозный… Окнами на церковь смотрит старый дом, в котором выздоравливал после ранений красный командир, будущий югославский диктатор Иосип Броз Тито. В Свияжске он не только вылечился, но и успел поджениться и даже родить сына, о котором не забывал до конца дней.

Прожив здесь двое суток, я не мог не почувствовать очарованность этого места. Наводя на резкость вместе с фотооптикой свое сознание, зрение и слух, я надеялся снять это наваждение, развеять сон нездешний, в который был погружен этот заколдованный городок, лежащий в стороне от всех фарватеров современной жизни. Разгадка коренилась в психологии здешних жителей — островной человек проживает свою жизнь медленно и подробно, спешить ему некуда, потому что кругом вода, на острове течение времени замедляется, как на космическом корабле, летящем с околосветовой скоростью. Островной человек прежде всего экономен во всем — ведь каждую мелочь надо завозить с материка, на острове любой гвоздь и деревяшка не выбрасываются, а откладываются в сторону, чтоб потом опять быть пущенными в ход. Если к своему окружению относиться бережно (а также и к своему времени), — то есть не спеша, вдумчиво и серьезно, то вещи начинают играть своими гранями, открывая хозяину новые сущности, всякая минута полнится, как подступающее тесто в кадке, набухая смыслами и символами, открывая метафизику повседневного.

Городской глава Евгений Васильевич Игнатьев вручает мне пухлую папку с проектом Программы возрождения «острова-града Свияжск»…

Ему чуть за пятьдесят, бородат, энергичен, одет в курточку защитного цвета, слушает, не глядя на собеседника, склонив голову к плечу, потом говорит что-то интеллигентное, уклончивое, вразумляющее. В моем присутствии объясняется со строителями, подрядившимися отремонтировать здание бывшей школы. Мне понравилось, как он разговаривал с рабочими — без излишнего нажима, с долей раздумья в голосе и одновременно с твердой убежденностью в том, что все это не исполнить никак нельзя. В здании бывшей школы будет дом местного самоуправления, архив, библиотека с читальным залом и информационным центром, фельдшерско-акушерский пункт, опорный пункт милиции.

Игнатьев заведует кафедрой Казанской архитектурно-строительной академии. Он по своей воле принял на себя нелегкое бремя главы разрушающегося провинциального Свияжска с его ветхим жилфондом, малоразвитой инфраструктурой. Его радует, что в Свияжск уже переехало несколько семей, почти все — специалисты. Семьи едут из Казани, со всех краев. Он считает одним из важных пунктов Программы возрождения Свияжска строительство насыпной дороги, которая свяжет город с берегом. Есть два проекта — дешевый и хороший. Игнатьев стоит за второй — дорога должна быть проложена там, где она была до затопления окрестных земель. Историческая дорога представляла собой часть Сибирского тракта, в 1612 году по ней прошло казанское ополчение с иконой Казанской Божьей Матери спасать Москву, по ней проезжали: царица Сююмбике с сыном Утямышем, князь Меньшиков, император Павел I, Гумбольдт, Пушкин, императоры Николай I, Александр II, Герцен, Чернышевский (в ссылку), Державин, Л. Толстой. Игнатьев мечтает создать в городе архитектурно-строительный колледж, центр искусств, туристический центр. Свияжск посетил президент Татарстана Шаймиев, оказывающий всемерную поддержку Программе возрождения острова-града, и подарил трактор.

Иду в гости к Николаю — водогребщику-перевозчику, для которого дело превыше дармовой выпивки. Он пригласил меня на свою усадьбу, выделенную ему поссоветом для проживания и застройки. На краю огорода в четыре сотки Николай уже выстроил живописную хибару из досок и жести — по типовому проекту рыбацкой лачуги, когда найденный и приспособленный к делу случайный материал определяет всю конструкцию, но не наоборот. В лачуге уже есть кровать, стол, оклеенный красавицами транзистор. В этой хибаре Николай, предварительно заделав щели паклей (он мне показывает ее плотные белокурые косы и с великой убежденностью в своей практичности что-то объясняет), собирается зимовать. Вот только поставит печку — и заживет. Еще и — чем черт не шутит! — и свет проведет. Он в натянутых отношениях с братом и матерью, вот и пришлось уйти из теплого дома на огороды. Но он не унывает. Готовит прямо на участке, на обложенном кирпичами кострище, щедро угощает меня картошкой со своего огорода и молоком, а также самолично испеченным им на куске жести пирогом со сгущенкой. Он невысок, плечист, собран, энергичен, с жилистыми руками лесоруба. Где только он не работал — на северном лесоповале, на заводе в Казани. В Казани его как-то вечером на темной улице после отказа дать закурить порезали хулиганы. Перенес две операции на легком. Выписавшись из больницы, сам нашел хулиганов и, с помощью друзей хорошенько их отметелив, стребовал тысячу рублей еще теми, советскими, себе на лечение. В милицию сдавать своих недругов не стал. Оказались заводские, свои — с литейки, все трое.

Я фотографирую Николая посреди его усадьбы-огорода как он есть, вместив в свой широкоугольник весь его мир: очаг на кирпичах с кастрюлей, два свежих яблоневых саженца, грядки с огурцами и картошкой, облепленный жестью и толем квадратный балок, поселившись в котором он из ласкового лета плавно вплывет в морозную зиму, штабеля выловленной им из Волги деревянной гнили — бревен, досок, которыми он будет топить свою печь, и, наконец, самого Николая перед очагом. Одет Николай соответственно: в тельник с закатанными рукавами, спортивные треники с пузырями на коленках.

Николай отсыпал мне на прощание в пакет картошки с огурцами со своего огорода. Пришлось его отблагодарить банками мясной тушенки, купленной для себя в дорогу. Волжский человек размашист в главном и деликатен в мелочах — надо было видеть ту воцарившуюся паузу, когда пальцы его задумчиво зависли над банкой, точную цену которой я, конечно, не знал, да и откуда мне, москвичу, знать то место, какое занимает в новейшей системе ценностей купленная в магазине банка мясной тушенки, стоящая столько же, сколько и бутылка главной народной героини, без которой ни свадьбы, ни поминок, ни доброго настроения, ни мечты.

Едва я достигаю дебаркадера, как накрывшая остров тяжелая туча проливается буйным дождем. Ужинаю в камбуз-кубрике у окна с видом на пузырящуюся воду и мой жалкий мокрый челн, разлегшийся под дождем носом на берегу, кормой с задранным к небу (чтоб не обломало прибоем) пером руля в воде, напоминающий выползшую в сумерках на берег первоамфибию. Тягу человека к воде принято объяснять дальним эхом хордовых — тоской наших тел, состоящих из влаги на девяносто с чем-то там процентов, по своей прародине. Глядя, как две капли дождевой воды на стекле с видимым экстазом сливаются, послушные силе взаимного притяжения, в одно целое, я вдруг думаю, что этот наш атавизм может быть объяснен и с позиции чистой физики — силами межкапельной диффузии, когда малое (наше тело) притягивается большим (рекой, океаном). В общем, что бы ни тянуло тебя к реке — взбунтовавшиеся молекулы твои или эхо доисторической памяти, — рано или поздно оказываешься у воды, берешь в руки весло, усаживаешься в лодку и выплываешь на простор, несущий тебе угрозу и радость одновременно, чтоб разобраться в этом странном чувстве, природу которого тебе постичь не дано.

Спать укладывают меня в отдельной каюте на мягкую шконку с шерстяным одеялом и подушкой. Перед сном успеваю занести с блокнот главное, благодаря чему день удался, а он действительно оказался на редкость удачным. Потом раскрываю свою тетрадь с выписками.

Читаю о пребывании в Свияжске валькирии русской революции Ларисы Рейснер. Она плавала по Волге на бывшей царской яхте «Межень», по-хозяйски расположившись в каюте императрицы; узнав из рассказов команды о том, что императрица нацарапала бриллиантом свое имя на оконном стекле кают-компании, она тотчас же зачеркнула его и начертала рядом свое, воспользовавшись кольцом с огромным алмазом, присвоенным ею во время работы в комиссии по учету и охране сокровищ. Весь путь по Волге, Каме и Белой Рейснер прошла вместе с флотилией как флаг-секретарь, политработник, военный корреспондент и литератор. Нескольких месяцев путешествия на царской яхте ей оказалось достаточно, чтоб почувствовать себя морским волком и принять на себя обязанности комиссара Генерального Морского штаба.

В Свияжске в это же время находился лихой матрос, коммунист-пулеметчик с «Вани Коммуниста» Всеволод Вишневский. Лариса Рейснер стала прообразом Комиссара в его пьесе «Оптимистическая трагедия».

…Из ворот Успенского монастыря навстречу мне выкатывает конная повозка. Ею с видимым удовольствием управляет румяный молодой монах в подряснике и скуфейке. Короб повозки ярко расписан цветами и завитками, как конфетная коробка. Если не считать велосипеда мэра, это было единственное транспортное средство, увиденное мною в Свияжске.

Сквозь новые ворота я вошел на территорию монастыря. Во дворе его стучали молотки, визжали пилы. Двое рабочих, вскарабкавшись по прислоненной к стене лестнице, перекрывали крышу трапезной. Я постоял какое-то время, рассматривая высокую белую красавицу-колокольню с тремя ярусами кокошников и граненым барабаном звонницы. Взобравшись на нее, вы окажетесь на самой высокой точке острова, а подойдя к перилам с точеными балясинами, увидите все восемь сторон света — по одной на каждый из проемов в стене звонницы. Здесь любой ветер, откуда бы он ни прилетал, встречало свое, только ему одному предназначенное окно.

Специалисты полагают, что соборный Успенский храм строил Постник Яковлев, зодческий гений которого вылился чуть позднее в создание знаменитого храма Покрова на рву, более известного как храм Василия Блаженного.

Успенский Богородицкий мужской монастырь был знаменит как один из очагов духовной культуры Руси, имел библиотеку, включавшую уникальные летописи, подлинники памятников древнерусской письменности. Славился он и великолепным монастырским некрополем.

Богатейший свияжский архив был разорен, некрополь стерт с лица земли. Сгинули в лагерях архиепископы Казанский и Свияжский, были расстреляны и разогнаны монахи, кельи и подвалы превращены в темницы, в которых томились и умирали несчастные узники. Из ворот монастырских по нескольку подвод в день вывозили умерших. В кельях Свияжлага существовала химическая лаборатория, где на людях проверяли какие-то секретные препараты. Много сидело старой профессуры, бывших дворян. Один из выживших зеков, москвич лет восьмидесяти, до сих пор ежегодно наезжает в Свияжск.

Выхожу на откос под стенами Успенского монастыря, с которого бескрайне распахивается волжский простор с рядами голубых островов и клонящимся к горизонту солнцем. Где-то там, в теряющейся дали, находится устье впадающей в Волгу Свияги, давшей имя этому чудо-городку.

Дорожка под стенами монастыря вымощена плитами, усажена окультуренными деревцами. Падаю в ковыли вблизи двух дерев, причудливо сплетенных, словно в танце, стволами. Под голову кладу рюкзачок, с которым не расстаюсь ни днем, ни ночью (документы, деньги, путевые дневники, фотоаппарат). Небо над моей головой свежо голубело, как в ветреном марте, ближе к западному краю к нему примешивалась трудноуловимая жемчужная муть, методом мягкого перехода, называемого в живописи сфумато, изобретателем которого явился великий Леонардо, превращаясь в млечную блистающую завесу, покрывавшую горизонт, откуда что-то медленно и неслышно надвигалось на нас. Я лежал, лежал. Почувствовав голод — пожевал сухарей. Почувствовав жажду — сделал пару глотков из фляги. Разложил на траве планшет и углубился в изучение путевой карты. Пригревшись на солнышке, даже задремал.

За это время никто меня не потревожил, ни один человек не прошел по тропе, на обочине которой я расположился. Эта пауза, в которую я погрузился, на какое-то время выпав из действительности, несла в себе некий смысл. Одолев полторы тысячи километров, я плыл сюда долго и трудно, с великими усилиями переваливал через дамбы, попадал в шторма, рисковал, доверившись хрупкому сооружению из дюралевых палок и дышащей на ладан резины, страдал от палящего солнца и дождя, ел с ножа, боролся с комарьем, — и все для того, чтоб очутиться в этом месте в этот достопамятный день и час, чтобы рухнуть, как надломленный, под грузом своей грандиозной ненужности в эту траву под белыми стенами старого монастыря… Было что-то такое останавливающее в этом пейзаже, в этом острове, к которому я, сминая траву, припадал сначала грудью, потом спиной, всей кожей чувствуя подземный гул в пластах породы, словно это колотились изнутри острова, стремясь выбраться наружу, заточенные души невинно убиенных, замученных, сосланных, похороненных в монастыре. Надо мною витали тени Ивана Грозного, Германа Свияжского, Пушкина, Толстого, Всеволода Вишневского, Ларисы Рейснер в кожаной куртке с маузером в кобуре, анархиствующих братишек в бескозырках, сонма великих угодников Божьих, пустынников, постников, затворников, бессребреников, блаженных, преподобных, страстотерпцев, новомучеников и исповедников российских. Словно броненосец из «Оптимистической трагедии», остров-град Свияжск плыл сквозь волны, неся на себе груз истории и сегодняшнего непотребства; великая река в своем неостановимом движении к морю обтекала остров с двух сторон, выглаживая прибоем песчаные берега, которые все еще таили древние клады…

Город долго был социальным отстойником. После войны радениями чиновников сюда были перенесены сразу несколько заведений весьма специфического толка — школа для умственно отсталых детей, дом хроников, психбольница, школа-интернат для слепых детей. Умственно больные, хроники, слепые свободно бродили по острову; из слепых детей был создан большой духовой оркестр, игравший на городских торжествах. Сегодня осталась школа для умственно отсталых. Молодежи в городке становится все меньше — молодые люди не видят перспектив и уезжают в другие города. В последние три года в Свияжске не родилось ни одного малыша, в городской школе учится всего тридцать учеников. Постоянное население острова — двести девяносто человек, и двести человек — дачники. Из акта комплексной межведомственной комиссии от 18.10.94: «…город находится на стадии деградации и вымирания».

Жизнь городка протекает мирно, но иногда случаются драки — человечья душа, напитанная волжской ширью, требует выхода, выливаясь в буйстве и диком пьяном кураже. Изредка бывают кражи — зимой, например, крадут дрова, летом курей. Много лет назад в Свияжске произошло убийство, конечно, по пьяному делу. Местные парни, сводя счеты между собой, утопили человека. Убийц нашли, они отсидели свой срок, потом вернулись.

Питьевая вода, поступающая из артезианской скважины, заизвесткована, из-за чего свияжцы болеют. Клуб сгорел. Недавно были закрыты детский сад и аптека. В фонде городской библиотеки всего 1323 книги. Зато у многих в домах есть видео. Важное место в хозяйственной деятельности островитян занимает плавучий понтон, на котором с наступлением сенокосной поры вывозят на острова трактор «Беларусь» с косилкой. Заготовленное сено переправляют тоже на понтоне.

Скоро город соединит с берегом насыпная шоссейная дорога, и Свияжск перестанет быть островом — к вящему удовольствию местных жителей и к неудовольствию любителей волжской экзотики. Да, скоро в Свияжск можно будет приехать на автобусе, автомашине или даже на простой деревенской телеге, запряженной лошадью. Образ города — такой, какой он сейчас, в конце девяностых, сохранится лишь в памяти видевших его людей да еще на фотографиях.

У мостков дебаркадера топчется городской сумасшедший (как у всякого уважающего себя города, тут есть и такой) по имени Коля — парень лет тридцати с длинными белокурыми волосами, бородой и взглядом страдающего Христа, в серой, невероятной, на груди изрубленной в капусту телогрейке, на которой кто-то сначала долго отрабатывал штыковые и фехтовальные приемы, а потом, сжалившись над зябнущим Колей, подарил ему. Несмотря на теплый летний день, Коля гуляет в толстой телогрейке, потому что он носит ее, не снимая, потому что он в ней живет, это его дом, как у иного дом — это изба или квартира, в которой в любую погоду человек и ест и спит, регулируя приток свежего воздуха с помощью форточки или двери. Когда Коле становится жарко, он может расстегнуть ну две, ну три пуговицы на своей вспаханной клинками груди — и ему становится так хорошо и покойно, как иному не бывает и с кондиционером.

Коле нравится моя лодка, лежащая носом на берегу, кормой в воде, — вчера с помощью шкиперов я вытащил ее на песок. Ребята так ретиво подняли ее (в тот момент тяжелую, полную барахла!) из воды на руках, что я даже вскрикнул, отчаянно испугавшись за целость оболочки. Коля отирается вокруг да около лодки, словно сирота у шенкеля проезжего кавалериста, но сказать боится, стыдясь своего косноязычия. «Хорошая лодка?» — спрашиваю его. Не отрывая от нее глаз, он так страстно и глубоко кивает, что у меня внутри что-то дрогнуло. Коля любит ночами бродить по Свияжску, и я его в этом понимаю. «Коля, что молчаливый?..» — спрашиваю его строкой из стихотворения поэта про «доброго Филю», — чем-то Коля, кроме своего имени, вечного, русского, вошедшего уже на правах рядового минерала в состав этой бедной почвы и этой серой воды, напоминает мне героя известного стихотворения. И хотя Коля своего тезку Рубцова не читал — отзыв на мой пароль он знает, не может не знать, он смущенно пожимает плечами, словно говоря: «А об чем говорить?..». И уходит в молчание, еще более глубокое и значительное, чем оно было до сих пор.

Утро было туманным и седым — почти по Тургеневу. Едва пробудившись, я выглянул в окно и увидел, что мир погружен, как в сон, в молоко конденсированной влаги, клубами накатывающей на остров. Пока мы спали, окружающее нас пространство оказалось захвачено рекой — это Волга, наскучив течь в своих берегах, оторвалась от самой себя, поднялась в воздух, воспользовавшись ночным перепадом температур. Это Волга плыла в воздухе, стелилась лисьими хвостами по песчаным берегам, обтекала углы домов, мостков и палубных надстроек дебаркадера, скрадывая их сухопутную вещественность, низводя их до уровня рептилий и лодок. Все было захвачено Волгой, и все стало волгой (влагой): покрытая росой палуба, сырые мостки, борта лодки с мелкой сыпью измороси на брезенте. Рта нельзя раскрыть, не то наглотаешься воды. Мир обрывался в двух десятках шагов от тебя. Вьющаяся в гору дорога, вымощенная старинным тесаным известняком, терялась в тумане. Да и был ли он на самом деле, этот град Свияжск, может, только пригрезился мне?..

В это утро растекающихся предметов и неверных мыслей мое желание отчалить выглядело не слишком убедительным. Но как ни прекрасен Свияжск, захвативший меня своим наговором, окутавший своими снами и туманами, сквозь которые проступал не то восемнадцатый, не то шестнадцатый век, меня ждали другие города и другие берега. Надо ли объяснять, что в окружающей природе воцарился штиль. Безветрие абсолютное и окончательное.

Расставание с доселе незнакомым местом несет в себе иллюзию, будто уносишь с собою часть его тайны. Даже если в суть этого города ты не успел проникнуть, всегда остается надежда, что, унесенная тобою вместе с воздухом в легких, с черноземом под ногтями, тайна эта будет разгадана позже — на досуге, на критическом расстоянии, — у каждого впечатления, как у хорошего вина, свой срок. Ибо этот город (место) у тебя уже не отнимет никто, ты уже пометил его прикосновением своего эгоизма. Города рождаются, живут и умирают не только в действительной жизни. Мыслеобраз города (места), словно занесенное ветром семечко, поселяется в твоей душе и начинает питаться твоей жизнью и одновременно питать тебя собой. Процесс этот всегда взаимозависимый. Пораженный в сердце поэзией (гением) места, норовишь снова и снова вернуться в него. Не является ли пресловутая ландшафтозависимость человека, ищущего гору повыше и камень побелей, чтобы воздвигнуть храм своему Богу, всего лишь дальним эхом животного инстинкта по расширению и освоению ареала обитания? Как бы то ни было, человек — это еще и место, которое он выбрал для своей стоянки, покрыл следами своей жизнедеятельности, населил своими потомками, мифами…

Сажусь в лодку и отталкиваюсь веслом от свияжского берега. Волга курится туманом, песчаный берег, от которого я отвалил, на глазах быстро скрадывается белесой наволочью. Дюралевое весло, облитое тонкой пленкой атмосферной влаги, холодило руки. Дебаркадер растворился в тумане, берег Свияжска тоже; я плыву на ощупь, по памяти, и от этого приключения мне вдруг делается весело и жутко, и к тому, что я вижу (а вижу немного), и к тому, что скрыто от меня павшим туманом, я отношусь с каким-то фаталистическим подъемом. Огибаю восточный мыс острова, достаю компас, чтоб идти дальше по азимуту.

Оторвавшись наконец от острова, я углубляюсь в молочные реки, оставляя за спиной кисельные берега. Я размеренно работаю веслом; за те два дня, что я провел на берегу, я соскучился по этому состоянию сосредоточенной отрешенности от всего, что не вода, не лодка и весло. Подключив интуицию и свое чувство пути, я правлю в тумане на створ меж двумя растянувшимися вдоль фарватера на один-два километра островами. На мысу одного из них я три дня назад ночевал. Мне кажется, что я плыву правильно. Когда же впереди меня из тумана проступают очертания береговой кручи и какой-то удивительно знакомой мне колокольни, до меня доходит, что я снова оказался притянут свияжским берегом, не желающим меня отпускать из своих сетей. Описав в кромешном тумане большую дугу, я, самоуверенный каякер с компасом, на который забываю поглядывать, вновь оказываюсь во власти странной силы этого острова-городка.

Я не рассержен и даже не раздражен. Я воспринимаю это как последний привет. Есть вещи, которые выше бытового разума, не стоит пытаться их формулировать. Когда-то, давным-давно, на вершине этой огромной горы, называемой Круглой, покрытой вековым сосновым бором, древние племена черемисов устроили капище злого божка Киреметя. Здесь чудеса, здесь леший с водяным колобродят, русалка (бывшая служанка, убитая купцом) на ветвях сидит… По лунным улицам бродит молчаливый и добрый Коля, мечтающий о лодке, в береговых кручах мерцают древние клады, и набегает на берег с пенным шипом вечная волжская волна…

Content

Владимир Кравченко
КНИГА РЕКИ.
В одиночку под парусом
(Журнальный вариант)

Волговерховье

Остров Святой

Пено

Бейшлот — Селижарово

Орехово

Ржев

Про «рерихнутых» и нудистов

Старица

Тверь

Городня

Острова

Парусный берег

Остров Св. Елены

Дубна

Стрелка Канала им. Москвы

Кимры

Калязин

В сторону Углича

Углич

Мышкин

Рыбинск

Ярославль

Кострома

Плес

Юрьевец

Горьковское море

Чкаловск

Горьковская плотина

Нижний Новгород

Кстово

Макарьев

Васильсурск

Козьмодемьянск

Чебоксары

Карабаши

Свияжск