Оскар Кооп-Фан

Завтра в Берлине

Роман

Oscar Coop-Phane

Demain Berlin

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

Издание осуществлено в рамках программы содействия издательскому делу «Пушкин» при поддержке Французского института при Посольстве Франции в России

Cet ouvrage, publié dans le cadre du Programme d'aide à la publication Pouchkine, a bénéficié du soutien de l'Institut français près l'Ambassade de France en Russie

© Éditions Finitude – Bordeaux, 2016

© A book selected by Frédéric Beigbeder, 2020

© Т. Петухов, перевод на русский язык, 2021

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2021

Часть первая

Отдалить неприятности

I

Роста Тобиас небольшого. Волосы темные. Голос – как у истерички или маленького мальчика, будто он так и застрял в детстве. Он может быть необычайно спокоен, но чаще суетится, отмахиваясь от мрачных мыслей, как зверь от мотыльков.

Без костылей он бы не прожил. Пусть это вредно, пусть медленно разрушает его, но все лучше, чем сразу утопиться в водах Шпрее или удавиться на ремне.

Не то чтобы ему не хватало мужества жить – скорее, потерпев в этом деле поражение, он понял, что это не его. Наркотики его спасают, как убивают других. Медленное разрушение из инстинкта самосохранения. Они не дают перейти к действию, обрушить себе на голову грубый и решительный удар.

Детство Тобиаса отличалось трагизмом рубрики происшествий. Его искалечил дядя – годы мучений, в которые никто не хотел верить.

Каждый раз, как он ехал в Кёльн, все повторялось: он знал, что дядя снова сожмет его в своих сильных объятиях, из которых он выйдет с еще чуть большим надломом внутри. Но он не говорил об этом – первый раз ему не поверили; теперь оставалось молчать и крепче сжимать челюсти. Всего неделя в его руках; и он вернется назад к отцу; заботиться о нем, конечно, не будут, но и трогать тоже. Он снова пойдет в школу и больше не увидит дядю – до следующих каникул. Несколько месяцев покоя.

Тобиас никогда не любил каникулы.

Непонятно было, что делать с этим ребенком, который в семь лет уже пытался покончить с собой: утопиться в раковине. Его отправили к матери, в Нью-Йорк – подальше от отчей Германии.

Дядя умер ровно тогда, когда Тобиаса наконец увезли от него подальше и он дорос до того, чтобы давать отпор. Превратности судьбы.

В Штатах мать была очень любящей: как только может любить мать задним числом. Но жребий был брошен, детство оставило свой след. Она не знала, как подступиться к сыну, который медленно становится взрослым. Не знала, куда приложить свою нежность. Она чувствовала, что внутри Тобиас уже сломлен, хотя и не признавалась себе в этом. И каждый день, отправляясь на работу в аэропорт, она оставляла на кухонном столе пару купюр и хороший обед, аккуратно завернутый в фольгу: только разогреть. Она не знала, что еще сделать. Время от времени она водила его в кино.

Тобиас разговаривал мало, как будто не чувствовал надобности.

Каждый день нужно было встать, пойти в школу, что-то сказать на английском, аккуратно выбросить мамин обед в контейнер у дома – так, чтобы она его не нашла – и купить на углу хот-дог или кусок пиццы на деньги с кухонного стола.

Он гулял по улицам, потом шел домой. Ждал мать.

Короткий разговор про день, снова еда – и сон, единственная награда.

Он все делал мимоходом, как бы отбывая повинность существовать.

Тобиас был одинок, но главное – ему было скучно.

Он мог бы выбрать книги или музыку. Но выбрал вещества. Может, оттого, что ему предложили, может, потому, что это было ближе к его потребностям. Считается, что это рискованно – будешь жить в стороне от всех, будто в невиданной прежде части света.

Ему открылись неизвестные прежде ощущения: скука отступала, приятное тепло обволакивало его со всей нежностью. Он встретил людей, чем-то похожих на него, хотя в чем-то и других. Его полюбили – новичка, совсем молоденького, моложе всех, довольно забавного и всегда готового услужить.

Ведь прежде всего Тобиас старается доставить вам удовольствие. И дозой, и жратвой, и подарком, и письмом.

Наркотик для него – не одинокое дело, а то, что нужно разделить с ближним, как любовь. Достичь наслаждения вместе, вдали от остальных. Больше, чем наркотики, Тобиас любит наркоманов. В их круг он и бежит. Здесь свои привычки, свой распорядок дня, свой мещанский быт – дома, перед зеркалом. Шторы задернуты, мы среди своих, мы все домоседы. Старые девы кайфа собрались поболтать; лица всегда одни – здесь только те, кто нашей веры. Трезвенников нужно бежать как чумы.

Он вошел в их круг и больше не вышел, где бы ни бросал якорь. Всюду та же община, закрытый мир тех, кто думает, что живет ярче.

В двадцать лет он поехал к сестре в Париж. Они почти никогда не жили вместе. Когда Тобиаса отправили в Штаты, сестра, старше его на три года, была сослана во Францию, к деду. Когда уже не знают, что делать, пилят семью.

Хоть они и не виделись с тех пор, какая-то сила скрепляла их: может, кровь, может, детские воспоминания, кто знает. Он ехал не столько к ней, сколько от веществ. Она ничего не знала и приняла его без единого слова, как брата.

Опять знакомство с новым языком и новыми улицами. Отрыв от корней – так прошло все становление Тобиаса. Американцем он ощущал себя больше, чем немцем. Может, скоро и Франция станет своей.

Они жили в небольшой квартире на улице Кампань-Премьер. Тобиас спал на диване – он редко изменял этой привычке. Каждый день сестра шла на работу. Что за работа, Тобиас толком не понимал; по телефону она говорила о встречах с клиентами и защите каких-то интересов. Только вечером он ждал ее, как прежде все эти годы ждал мать.

У сестры Тобиас вел спокойную жизнь. Днем он исследовал новый город. Учил французский, бродил по улицам. Потом, не зная, чем еще заняться, готовил ужин. По выходным они ходили в кино.

Тобиас думал о наркотиках. В трезвой жизни было что-то тусклое. Об этом он не заговаривал. Сестра чуяла в нем какой-то надлом, но потом перестала об этом думать – из-за того, что случилось.

Она встретила Стефана. Они работали вместе – классический роман у кофемашины. Вскоре рядом с влюбленной парой Тобиасу стало трудно чувствовать себя братом. Прогулки втроем надоели быстро, как и депрессивный младший братец на диване, этот милый мальчик, который, если не считать готовку ужина, похоже, не предпринимал ничего, чтобы заполнить пустоту влачимого им существования.

Тобиас раздражал Стефана своей вялостью. Он уже мужчина, черт возьми, ему надо работать, найти себе квартиру. Нельзя всю жизнь проспать на сестрином диване, нельзя всю жизнь варить супы, словно бабулька на иждивении. Давай, старик, соберись! С жизнью нужно драться, лезть вверх по лестнице. У камина отдыхают после, а сперва – марафон. Вспотел, отдышался – и дальше потеть! Париж ты теперь знаешь, знаешь, что да как. Найди себе место. Разомни мышцы. А не то тебя сожрут. Кто не барахтается, того сжирают. Отличная добыча – лежит на диване и в ус не дует. У меня есть знакомые, место мы найдем. Но если ты сам не захочешь, я бессилен. Это война, сынок. Скачи во весь опор, а не то подстрелят. Берегись ловушек, прыгай в окоп – и ползком. Еще не поздно взяться за ум. Я все это потому говорю, что люблю тебя. И люблю твою сестру. И, понимаешь, когда ты торчишь между нами, это нас разделяет. А я этого не хочу. Тебе пора заняться своей жизнью. Ты уже мужчина, пора вставать на ноги. И бежать. Вспотел – отдышался, вспотел – отдышался.

Ну, пойдем, попробуем, что ты там сегодня наварил. Ты славный парень. Я тебя люблю, ты знаешь. И люблю твою сестру.

Стефан и отвращал, и притягивал Тобиаса. Он выглядел таким сильным, будто с кожи его соскальзывали любые заботы. Да, жизненные беды были над ним не властны. Он стоял на ногах крепко, гордо, по-молодецки, как бритоголовый солдат. Тобиас же был белобилетчик по призванию, с экзистенциальной хромотой. Без костылей идти своей дорогой он не мог.

Но поскольку победа всегда за солдатами, Тобиасу пришлось подняться с дивана. Он нашел небольшую мансарду на улице Эколь, а заодно и работу – в кафе на бульваре Сен-Мишель.

Поначалу коллеги не обращали на него внимания. Какой-то неженка, на педика похож. То есть он им и был, но признаться не мог.

Он не знал, о чем говорить с ними. То были парни вроде Стефана. Боевые, закаленные жизнью, гордящиеся своим костюмом и местом. Они болтали о красотках, с которыми мутили, и Тобиас чувствовал, что он один. Он работал и подыхал со скуки. Маленькую бутылку «Виши» и два кофе; счет восьмому столику; один кофе со сливками и два горячих шоколада; счет восьмому столику, счет восьмому столику.

Каждый день он надевал черный жилет с кучей карманов для мелочи, носил алюминиевый поднос, открывал мятный ликер и молочные коктейли. Получал он неплохо, почасовую и чаевые, в тот же день и наличными, пожалуйста. Все схватывал быстро, работал всерьез. Потихоньку коллеги полюбили его, хотя он никогда и не ходил с ними выпить после смены.

Но один раз все же пошел. Смена выдалась мерзкая. Все поголовно решили нахлестаться капучино со своими цыпочками. Все эти люди, которые будто никогда не работают.

После смены они вместе пошли в другое заведение на улице д'Асса. Там хозяин не брал платы и был шанс подцепить цыпочку. А еще там наливали «Пикон» с пивом и был кокаин. Так Тобиас снова сунул соломинку в нос – вдали от нью-йоркских приятелей, в кругу коллег, но точно так же ради чувства, что живешь, – чтобы не думать ни о чем и ощущать себя сильным, как Стефан.

В тот вечер они знатно повеселились на улице д'Асса.

Он сорвался немного, но это его не беспокоило. Наконец-то у него нашлось что-то общее с коллегами, с Морисом, Поло и Жеже. Он чувствовал, что он свой, и, боже, как это было прекрасно! Жизнь его потекла между мансардой на улице Эколь и бистро на бульваре Сен-Мишель, а ритм задавали дозы.

На улице Эколь, в третьем подъезде многоэтажки, на верхнем этаже, где одни мансарды и нищета, на площадке, где срут все кому не лень, у Тобиаса завязалась дружба с соседом.

Жером, судя по всему, не работал. Вставал поздно, слушал музыку. Тобиас отлично слышал ее через стену в те дни, когда не было смены. Этот парень жил совсем иначе: чувствовалось, что и времени, и удовольствий у него вдоволь.

Может, из-за тонкости разделявшей их стены Жером с Тобиасом и сдружились. Они заходили друг к другу на стаканчик. Впервые в жизни Тобиас говорил открыто – и впервые его слушали.

Как-то вечером, за граппой, Тобиас задумал угостить Жерома кокаином. Он решился не сразу и зашел так: «Если хочешь, у меня тут есть кое-что для бодрости, мы на работе принимаем». Жером смеялся от души. «Знал бы я, что ты в теме… Ну давай, одну дорожку, потом мой черед угощать». Да, он посмеялся от души, ведь он зарабатывал на кокаине.

Весь вечер они нюхали, немного плясали под граммофон Жерома и говорили торопливо, будто спешили вывалить все мысли, торпедами носящиеся в голове.

Вечера под граппу стали вечерами под кокс, а в остальном они сидели как прежде, то у Тобиаса, то у Жерома, и болтали.

По сравнению с тем, что у Жерома, у Поло и Мориса снег был просто дрянь. Однажды на работе Тобиас дал им попробовать. Без вопросов, хорош. Зубов не чувствуешь, в голове полно идей, и жизнь уже не в тягость.

Тобиас и Жером заключили союз. Одно только бистро на бульваре давало солидный навар.

Для Жерома все это было временно. Он хотел уехать из своей мансарды – в Монтевидео, к единственной девушке, которую любил. Он говорил об этом постоянно. Эх, еще немного – и конец такой жизни; только солнце, Луиза, свое скромное дело на двоих, и вкус свободы, от которого перехватывает горло. Но нужно скопить денег на самолет и на первое время там: не являться же с пустыми карманами.

Луизу он видел всего неделю, пока она не вернулась на родину. Но с первого мига понял, что вот она – его будущая жена.

У Тобиаса Луизы не было, но такой приработок ему нравился – может, однажды он переедет.

Все было просто. Жером занимался снабжением – у него были связи – и постоянными клиентами, с которыми давно имел дело. Тобиас распространял товар в кафе на бульваре, но только среди коллег и надежных завсегдатаев: главное – не попадаться.

Вдвоем они, как ни в чем не бывало, охватили немалую клиентуру. Затраты отбивались быстро. Работа не досаждала: несколько рукопожатий – и сколько хочешь порошка, словно из бездонной бочки. Тобиас стал меньше работать в кафе на бульваре. Иногда виделся с сестрой. Она собиралась замуж за Стефана. Они хотели детей.

Затем, поскольку Луизы у Томаса не было, Жером решил ему ее найти. А то сколько можно – все один да один.

Тобиасу было непросто сказать Жерому, что ему нравятся парни, что нужна не Луиза, а Луи. Но Жером тут проблемы не видел. Ему, например, нравились и те, и другие: и девушки, и парни.

Итак, он повел Тобиаса по гей-барам. Новый мир распахнулся перед ним – мир простого и грубого секса; торч, влажные тела, чужие руки, которые хватают и трогают его, запросто и повсюду; твердые члены и крепкие мышцы.

Они и там продавали немного кокаина, но главное – трахались, сколько хватало сил. Брали чужие зады и чужие члены, пока от них не начнет тошнить.

Тобиас ощутил покой. Как только его одолевала скука, он бежал в эти бары; его узнавали, он стал здесь своим. Атмосфера скрытности, чувство, что ты на своем месте, но главное – ярость, которую он выплескивал среди этих голых тел, которым не терпится доставить ему удовольствие – да, эта атмосфера, это чувство и эта ярость наделяли его своего рода мудростью, мудростью спокойного человека. В этих пропахших, пропитанных потом, грубой силой и грубой любовью барах Тобиас узнал, что наслаждение могут давать и другие люди, что не только порошку дано заставить его душу трепетать. Чужие тела тоже могут дарить удовольствия.

Жизнь начинала ему нравиться. У него было странное чувство, как бывает порой после путешествия: ты знаешь, что изменился, и хочешь все рассказать, но не находишь слов – никто не поймет. Он чувствовал, будто живет ради чего-то. И неважно, что это порошок и чужие зады: он нашел свое место, свое удобное кресло. Он чувствовал, что находится здесь по праву. Да, ему нужно сесть именно на эту подушку – и никто его не осудит. Фантастическое чувство – знать, что нашел собственное место. Вот оно, можно потрогать пальцами – да что там, всей ладонью, ведь оно – наше!

Дни пролетали быстро – в барах для оргий, в кафе на бульваре, в мансарде. Он сжимал члены, носил подносы, готовил пакетики с кокаином. Ему нравилось сидеть один на один с электронными весами. Добрая горка слева, нож, кусочки пленки. Насыпаешь грамм – всегда чуть меньше – это бизнес. Запаиваешь зажигалкой. И получившийся шарик уже воплощает собой деньги. Подсчитываешь спокойно: ты у себя, бояться нечего. Целая куча маленьких шариков, только сунуть в карман и продать. Это основа основ.

Эх, как же здорово платить за жилье, не заботясь, хватит ли, пить то, что хочется, там, где хочется, и не копаться в мелочи перед сигаретным ларьком.

Скоро в кафе он стал работать только два дня в неделю. В пятницу и субботу, когда спрос на их шарики больше всего. После смены он заходил с Морисом, Поло и Жеже на улицу д'Асса. Нюхал с ними немного, да и потом, там тоже были клиенты, а значит, снова какие-то деньги; как Моллой с камушками, он клал их в левый карман, доставал шарик из правого – вечный цикл. Ему казалось, что он доставляет им удовольствие; продает им немного счастья. Сам-то он ведь берет этого счастья сколько хочет! И теперь делится им, этой искусственной бодростью, пробуждающей душу. Ох, как хотел бы он всегда быть таким и чтобы не надо было совать в нос соломинку.

Одним субботним вечером в каком-то баре для оргий он встретил Виктора. Они трахались исступленно. Однако в этот раз голод его был утолен. После Виктора ему не хотелось других задов, других членов. Он словно заполнился им. И этого было довольно. Их тела дополняли друг друга, будто могли общаться, и легкость переливалась через край.

Виктору было тридцать пять, лет на десять старше Тобиаса. Каждый назвал свое имя. Телефона у Тобиаса не было; он записал номер Виктора.

Они расстались перед баром, где и встретились, – поцеловались робко, будто хотели воссоздать смущение первой встречи, словно они и не трахались так грубо в этом провонявшем, пропитанном телами подвале.

– Позвонишь?

– Да. Только подожди немного.

Светало. Было свежо, но приятно. Тобиас курил. Он шагал медленно – витал. Если бы кто-то повнимательней присмотрелся к его лицу, пока он шел домой в ту особую ночь, то заметил бы, как легкая улыбка проступила на его губах. Не улыбка пьяницы, нет: скорее, отблеск близкого счастья. Того, которое уже чувствуешь, вот оно, почти осязаемое: счастье очарованных.

Улыбка сладкой тоски. Он ощущал, как она пробивается на щеках, видел, словно со стороны, свой одинокий силуэт на улицах, и ему уже как будто не хватало Виктора.

Когда Тобиас подошел к дому на улице Эколь, было почти семь утра. Та тихая улыбка не покидала его всю дорогу. Но он рухнул с небес на землю, увидев у подъезда, как Жерома в наручниках ведут в полицейский фургон.

Они встретились взглядами. Жером дал понять, что надо уходить. Если его тоже возьмут, лучше не будет. Попадутся оба, а дальше что?

Тобиас послушался. Он в последний раз прошелся перед своим домом и продолжил идти. Просто идти дальше.

II

Арман – милый парень. Любят его или нет, но думают про него обычно так: милый неудачник с растрепанными волосами, в слишком коротких джинсах. Он таскается по барам, ловя взгляды красоток. Арман говорит, что хочет стать художником, и немного работает над этим по утрам. Ищет на улицах фанерки, дорожные знаки. Ему нравится ходить с пятнами краски на руках и на коленях, как бы в доказательство своих трудов. Еще ему нравится мысль, что он работает с материей: одной ногой в реальности, другой – в мире творчества. Он любит именно физический процесс нанесения краски; не будь этого в живописи, он, наверное, пошел бы в писатели.

Он играет на ритм-боксе. Ест мало. Зато курит много. Редко когда увидишь Армана без чинарика на губе. Эта потухшая, пожеванная сигарета в углу рта совсем не вяжется с его общим видом. Арман молод; довольно красив. У него четыре мопеда, а когда-нибудь он купит мотоцикл. Вот тогда, наконец, он станет свободен, будет гнать по пустыне, сам черт не брат, с набитым на плече американским флагом.

В шестнадцать он ушел от матери, чтобы жить с девушкой, которую любил – по его словам – больше жизни. Он правда в это верил.

Она писала ему имейлы, не называя себя. А он видел ее во дворе школы и надеялся, что это та, кто ему пишет.

Письма были занятными, и каждый вечер надо было отвечать на них, придумывать что-то новое. Боже, эта девушка не похожа на других; без вопросов, она – та самая, что ему и нужна. Он боялся. Была еще та высокая блондинка – он смотрел на нее, пока она курила свой утренний «Данхилл» перед школой.

Эх, если бы только оказалось, что письма ему пишет та самая блондинка! Но нет, невозможно, это было бы слишком прекрасно, а жизнь не очень-то прекрасна: вечно спотыкаешься и шлепаешься задом на линолеум.

В письмах они условились встретиться. Он знал, что она из его школы, что на год старше, но этих девчонок из выпускного класса так много!

Решено – они увидятся на той душной вечеринке, которую ученический совет проводит в клубе на площади Мадлен. Арман должен был ставить там винилы и немного играть на ритм-боксе. Она заговорит с ним – она-то знает, кто он такой.

На вечеринку Арман пришел слегка пьяный. Она была здесь, та высокая блондинка – вот, с телефоном, у дверей. Но нет, не может быть, чтобы она – девчонок в выпускном десятки. Ладно, там увидим.

Арман вошел в клуб. Он гордился своей толстой сумкой с пластинками. На ней он и сосредоточился, чтобы отвлечься от страха перед встречей с той девушкой.

Поздоровался с теми, кого знал, и поднялся в будку, где ставят музыку Пройдя по винтовой лестнице, он оказался в нависшей над танцполом высокой тесной кабинке с двумя проигрывателями. Оттуда Арман видел макушки всех приятелей – сейчас он включит ритм-бокс, сейчас все они затанцуют.

Он поставил любимые пластинки. Похоже, зашло: со своей вышки он видел, как руки и головы задвигались, точно заведенные. По винтовой лестнице поднялись две девушки и подкинули ему записку; их лиц он не видел.

«Мой первый слог и женский, и мужской. Вторая часть – сын древнего народа. А мой конец первее всех. Вся же я – внизу на моем лице».

Он с волнением прочел записку. Наконец он видел ее почерк, настоящие, ее рукой выведенные буквы, а не бездушные символы на экране. Он не сразу разгадал шараду – что такого может быть у нее на лице?

Ну да, конечно, родинка! Род. Инк. А.

Есть у той блондинки родинка на подбородке? Он не знал, он видел ее только издали. Надо кончать думать о той блондинке с «Данхиллом». Если это не она, он все равно согласится, ему нужна девчонка.

Покончив с пластинками, он спустился на танцпол. С ним заговаривали, кто-то даже хвалил подборку. Он не слушал – он курил и искал родинку.

Наконец она подошла к нему – прекрасная блондинка. Они обменялись рукопожатием. И договорились завтра сходить выпить кофе. Потом она ушла, не оборачиваясь.

В тот вечер Арман заснул счастливым. Это была она, и завтра они пойдут пить кофе.

В кафе они говорили про Мэтью Барни и анархизм. Арман смог без запинки выговорить «антропоморфический». И был горд собой. Позже Эмма призналась, что была впечатлена.

Они много курили, он – «Кравен», она – «Данхилл», и выпили по три чашки кофе. Им было немного неловко, но разговор спорился; им будто не терпелось высказать друг другу все.

С месяц они продолжали видеться так, в кафе, никак не сближаясь в любовном плане. Но было решено, что это случится, что им нужно будет поцеловаться.

Арман боялся. Эмма считала, что не ей делать первый шаг. Что же случится потом, когда они готовы будут любить друг друга? Мысль стать парой пугала Армана, и в то же время он жаждал этого.

Однажды они, как и всегда, расстались в переходе метро на Монпарнасе: ей нужно было на девятую линию, домой, на Ля-Мюэт[1] (простительный недостаток: «Слушай, ну разве я похожа на девчонку с Ля-Мюэт?» – все-таки она живет там одна, в маленькой квартире этажом выше своей бабушки), – а ему на двенадцатую, в мамину трешку на улице Конвента. В который раз, не целуясь, они разошлись по коридорам переходов, навстречу тусклой жизни, где они не вместе.

Арман проголодался. На перроне двенадцатой линии он решил купить мармеладок в автомате. Палец соскользнул, и вместо них упали кексы. Арман не хотел признавать поражения. Он всунул еще монету и нажал на нужную кнопку. Тут как раз подошел поезд. Ничего, поедет на следующем, а сейчас он хочет мармеладок.

Он оперся на те высокие скамейки, на которых бездомным не поспать. И стал ждать поезд, поедая мармелад. На платформе, прямо перед ним, возникла Эмма – вид у нее был взволнованный. Не дав ему опомниться, она поцеловала его. Первый поцелуй со вкусом желатина.

III

Франца зовут как отца. Франц Риплер. Один в один. Не лучшая примета. Отец умер молодым, едва успев жениться: несчастный случай на охоте. Вот вылетает пуля. Ты стоишь прямо, потом падаешь. Твой сын, которого носит жена, еще не родился. Ты чувствуешь, как умираешь, стоя на коленях, с растерзанными внутренностями, на ковре из бурых листьев, в чудесных баварских лесах. Твой сын будет жить, но ты этого не увидишь – тебя не будет, и ему дадут твое имя, чтобы он знал, что ты очень любил бы его, если бы пуля все-таки пролетела мимо.

Мать скорбит. Она растит Франца как единственное, что у нее осталось. Взгляните, как похож он на отца. Та же улыбка, тот же взгляд. Недаром его зовут Франц Риплер. И хмурится – точь-в-точь.

Маленький Франц так и рос: живая фотография, глянцевая карточка, которую печальная мать лелеяла как ходячий образ того, что своровала у нее судьба.

Вдвоем они уехали из Баварии, ведь там больше нечего было делать, ведь отцу уже не работать на лесопильне. Мать с сыном в одиночку устроили свою жизнь. Дина, мать, нанялась горничной в дом к промышленникам из Любека. Франц, ее сын, переехал с ней. Ему было четыре. Долгий путь, и вот, по морозу и серости, они подъехали к большому богатому особняку семейства Кинзель, фабрикантов-пробок-для-винных-бутылок.

Это было нечто: огромный каменный дом, бескрайний парк, пруд, угодья. Да, Франц будет расти здесь. Это влиятельная, прекрасная семья. Дети бегали по саду. Скоро Франц войдет в их круг, будет дергать за хвостики Катерину и драться с Георгом – как брат, ведь расти они будут вместе.

Мать его занималась самой неблагодарной, унизительной работой: подтирала за другими грязь. Отгладить рубашки Господину, расчесать парики Госпоже, убрать дерьмо за Господином, выбросить тампоны за Госпожой. Отбиваться от приставаний садовника, ходить за покупками, но что за беда, если Франц растет в их кругу, перенимает их манеры, дергает за косы Катерину и борется с Георгом, как брат.

И вот Францу пятнадцать. Он влюбляется в Катерину. Кожа у нее такая нежная, а волосы такие длинные.

Нужно было таиться – братьям с сестрами нельзя любить друг друга; а любить сына горничной нельзя тем более.

Это было блаженство. Ночами Франц приходил к Катерине в постель. Их ласки были просты, как и бывает у юных любовников. Им виделось, что они проживают нечто неповторимое, чего другим знать не дано. Милое заблуждение всех юных влюбленных: ведь они живут не так, как все, живут ради того, чего другим – в их представлениях – никогда не ощутить.

Франц приходил к Катерине в полночь. Он ложился к ней в постель, а потом, к пяти утра, пока весь дом еще спит, возвращался к себе наверх и ждал следующего дня.

Дни он просиживал в своей комнате, чтобы не видеть Катерину, чтобы его нежность к ней на глазах у всех не выдала их любви.

Нужно было себя занять. Он брал книги из библиотеки Господина. По крайней мере, в обществе их блеклых страниц и строгих переплетов он мог быть собой.

Господин не мог нарадоваться его аскезе. Глядишь, сын горничной кем-нибудь да станет; ему нравилось так думать, ведь он хотел быть человеком прогрессивных взглядов.

Дина заболела. Бронхит, трагические осложнения, слизь в легких. Прикованная к постели, она смотрела из своей комнатушки на небо, как на потолок, куда ей предстояло подняться.

Смерть Дины. Нет больше матери с сыном. Только Франц, с которым семья Кинзель не знала, что и делать.

Господин с Госпожой совещались. Катерина молилась в тревоге. Франц должен остаться, должен снова спать в ее объятиях. Он мог бы заменить садовника. Будет жить в маленькой хижине, а она станет прибегать к нему по ночам, как раньше.

Она поговорила об этом с отцом. Нет, у нас уже есть Жюль, я не хочу его увольнять. Но ты же сам знаешь, Жюль ни на что не годен. Да, дочка, знаю. Но знаю, что и Франц себе на уме. Мальчик все дни проводит за книгами. Может, он станет поэтом, как знать. Его мать была хорошей женщиной, хорошо служила нам, я должен сделать для ее сына все, что в моих силах. Я отправлю его учиться. И все оплачу. Этот мальчик далеко пойдет, и мы, как сможем, поможем ему в этом. Почему ты плачешь, доченька? Ты, кажется, ценила этого мальчика, вы же росли вместе. Я хочу дать ему самое лучшее. Почему же ты плачешь?

В Ганновере есть пансион, который все называют Институтом. Там мальчиков учат философии, литературе, географии, математике и истории – мальчиков из хороших семей. Шесть часов занятий в день, спорт и форма в британском духе. Францу здесь нравилось. Он писал Катерине длинные письма – из тех, которые хранят, убрав стопочкой в красивую шкатулку. Их никогда не перечитают, но они будут всегда переезжать с нами, их нельзя выбросить, ведь они – свидетели того, кем мы были.

В выходные остальные парни разъезжались по домам. Он оставался: семьи у него больше не было. Так что он сидел в своей тесной келье. Он учился, а еще писал стихи: трогательные, добротно сложенные строфы о временах года, природе и смерти. Что до любви, ее он берег для Катерины. Кожа у нее такая нежная, волосы такие длинные.

У него появились приятели. Жожо-Легенда, Гюнтер и Барнаби. Они курили тайком, за обсерваторией. Но дальше этого не заходило: так, мелкие мимолетные шалости, всегда в рамках разумного. Через считаные месяцы вручат дипломы; лучше ни на чем не попадаться. Да и что скажет Господин, если узнает, что его вложения пошли на перекуры за обсерваторией с Жожо-Легендой?

Франц занимался усердно. А еще учился хорошим манерам. Он горячо увлекся Аристотелем. Его репродукция с обильной бородой висела у Франца над кроватью. Сочинения Франца были путаными и беспорядочными, но в них читалось столько искреннего вдохновения, что оценки они получали весьма приятные. Конечно, написано довольно дилетантски, но в этом дилетантизме сверкает талант, к радости педагогов, которые видели – а это, увы, такая редкость! – как увлечен ученик их предметом.

Огласили итоговые результаты. Франц оказался вторым. Ему было теперь семнадцать. Впереди – уже не Институт, а взрослая жизнь, в одиночку, с дипломом в кармане.

В Любек он вернулся автостопом. Беспросветные промышленные трассы, с заводами и электростанциями по бокам. Этот деятельный пейзаж задал ему рабочий настрой. Он станет таким же, как они; построит что-то свое. Как-никак, он кончил Ганноверский институт, да еще вторым в своем выпуске!

Он постучал в двери Кинзелей вот так, запросто, без предупреждения, потому что он вырос в этом доме, потому что там была Катерина, потому что она красива, нежна и потому что он любит ее. Конечно, со временем они уже не так часто писали друг другу, но все эти два года Франц думал о ней не переставая. Теперь они смогут любить в открытую: теперь не стыдно, ведь Франц уже не сын горничной, у него диплом Ганноверского института, он – второй в своем выпуске, и он гордо, точно знамя, нес на горячей груди свою форму.

Дверь открыла серая, суровая старушка.

– Чем могу помочь вам, сударь?

– Я Франц.

– Франц? Мы не ждем никакого Франца. Что вам нужно? Вы насчет свадьбы?

– Свадьбы? Нет, я пришел навестить Господина с Госпожой, Георга и Катерину.

– Пока что войдите, пожалуйста. Я позову Госпожу.

Хозяйка спустилась.

– Франц! Какой ты красавец. А эта форма! Ты теперь настоящий мужчина!

– Вы тоже очаровательно выглядите, Госпожа.

– Ты приехал к Катерине на свадьбу. Как чудесно! Скажу, чтобы тебе приготовили комнату. И костюм тоже. Завтра – торжественный день. Пойдем же, пойдем. Муж будет так рад тебя видеть. Ах, кто бы мог подумать, что ты станешь таким красавцем! Это чудо, Франц, ты теперь настоящий мужчина.

Они говорили с Господином об Институте, о дипломе, об Аристотеле, о карьере впереди. Но где же Катерина? Значит, она выходит замуж? Судя по всему, это так. Как же может быть, что она его больше не любит?

Разговор с Господином тянулся целую вечность. У него были связи в Мюнхене, в Берлине, в Ганновере. Францу надо только выбрать. Ему найдут место. Катерина, где же Катерина? Франц не мог думать ни о чем другом.

И вот он остался один в комнате – не своей. Катерины он так и не видел. Он примерил костюм, который наденет в честь ее любви к другому. Она что, не читала его писем? Боже, он любит ее, он же ей говорил. А все те ночи, которые они провели вместе? Нет, она не могла полюбить другого. Это неправда, она не может любить другого. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то вроде растущего чувства несправедливости – оно сдавило живот, потом грудную клетку. Подступило к горлу. Его рвало – будто все тело рыдало. Но легче не становилось. Тоска все скапливалась снова, как желчь. Ни рвота, ни слезы не спасут. Эту боль он будет носить в себе всегда. Ему захотелось вывалить ее на бумагу; он не смог. Скоро будет ужин; он увидит Катерину.

Муж соответствовал ожиданиям. Маленький, глуповатый. Ни блеска в глазах, ни тонкости в лице. Вот таких вот и любят, подумал Франц. Любезных, неглубоких, с положением и всеми удобствами. На этом поле он играть не мог – он сын горничной, пусть и второй в Ганноверском институте.

Потом вошла Катерина. Что-то изменилось в ее взгляде. Вид у нее был милый, волосы так же блестели, но той особенной прелести больше не было. Катерина любила простачка-коротышку; она уже не та, кем была, и из лица ее исчезло благородство. Она нашла себе место: в постели обычного мещанина. И Франц уже ни за что не хотел себе такой участи; он остался один.

За ужином говорили о финансовом кризисе и защите своих интересов. Как меняется мир и все такое: цены на недвижимость, нефтяные рынки. Вариант крестьянских бесед о погоде для промышленников.

Катерина ловила взгляд Франца, как будто прося прощения. Но не находила его: он уже вышел.

IV

Какое-то время Тобиас шел в оцепенении от только что увиденного. Светало. Нужно было где-то спать. Точно не у сестры: только представить лицо Стефана, заявись он к ним! Оставался Виктор. В конце концов, его вполне можно об этом попросить.

Тобиас озяб; он все шагал. Нужно было найти автомат и надеяться, что Виктор дома и снимет трубку. На бульваре Сен-Жермен было безлюдно: пара рабочих, щеголеватые бездомные после трудной ночи и Тобиас, снова один, в поисках телефона и ночлега.

Он зашел в какое-то бистро. Его поразил шум кофемашины, шум измельчаемых зерен, взбиваемого молока. За стойкой были сплошь одинокие мужчины, потерявшиеся в этом механическом гуле, – точно рабочие, которые включили станки, но толком не проснулись. Ни разговоров, ни музыки – только бесконечный шум кофемашины для всех, кто проснулся одиноким.

На одном конце стойки хозяин читал газету, а на другом, по эту сторону, мужчины стояли через равные промежутки и пристально смотрели перед собой, в какую-то особую пустоту – пустоту их предрассветного существования. Время от времени кто-то из них клал на стойку монету, пожелание «хорошего дня» прерывало молчание, головы поднимались, и он выходил, будто его никогда здесь и не было. Одни выходят, другие входят – и вечный шум, стальной шум кофемашины.

Хозяин перевел взгляд с газеты на Тобиаса – так, будто ничего от него не ждет.

– У вас есть телефон?

Хозяин посмотрел на дальний угол зала. Действительно, Тобиас увидел там аппарат.

Он вынул несколько монет и развернул бумажку, на которой Виктор написал свой номер. Мужчины у стойки наблюдали за ним. Хозяин читал газету.

– Виктор? Это я… Я так надеялся, что ты возьмешь трубку. Боялся, вдруг не ответишь… Ты нужен мне, Виктор. Где ты живешь? Отлично, я скоро.

Пока Тобиас проезжал станции, отделявшие его от Северного вокзала, он пытался думать о Жероме, но без толку: все, чего ему хотелось, – найти кровать и наконец вырубиться; спать и никогда не просыпаться.

Виктор не задавал вопросов. Они уснули вдвоем, прижавшись друг к другу.

Тобиас жил у Виктора, на улице Дюнкерк. Все у них было на двоих: постель, походы в душ, кастрюли, одежда.

Виктор работал в рекламе, квартира у него была со всеми удобствами. Тобиас не мог вернуться в кафе на бульваре Сен-Мишель: он слишком боялся. Ему казалось, будто вокруг улицы Эколь и всего левого берега Сены клубится что-то смутное. Он не мог приближаться к тем местам. Левый берег – это полиция и тюрьма, общий душ и побои от надзирателей.

И все же вскоре ему пришлось решиться и сходить за тем, что он немного по-детски называл «своим кладом». Да, с ним можно будет продержаться какое-то время, но для этого нужно пойти туда, на улицу Эколь, на лестничную клетку возле двери мадам Жерар.

Он пошел туда однажды ночью – легавым ведь тоже нужно когда-то спать. Все было в порядке, код не сменили, на лестнице так же пахло подвалом и жареным. Клад был на месте, в свертке за газовыми трубами. Тобиас сунул его под куртку и побежал, как будто удирал от всего, что оставалось здесь, в его прежней жизни.

И все же он не раз вспоминал свою мансарду Поло, Мориса и Жеже с бульвара, а особенно – Жерома, в то утро, когда его повязали; бедняга, никогда ему не увидеть Луизу, но он будет все так же писать ей и мечтать о Монтевидео, сидя за решеткой в грязной камере.

Это не Жерома, а его, Тобиаса, должны были взять, у него-то нет Луизы.

Хотя, в общем-то, есть – многое поменялось с тех пор: у него был Виктор и все те дни, когда он ждал его с работы. От любви он был как в тумане, ни о чем не мог больше думать. Вечер наступал как облегчение, он шел встречать Виктора у серой офисной башни, они пили шоколад, сжимали друг друга в крепких мужских объятиях, вдали ото всех, будто ничего на свете им не грозит. Благодаря Виктору Тобиас был спасен, казалось, он принес конец его блужданиям.

Но, конечно, со временем появились и ссоры, часто с суровыми мужскими драками, и порошок тоже – они нюхали вместе, перед сексом или после, будто им не хватало трепета в их единении. Они жили, сцепившись воедино, друг в друге.

Клад подходил к концу. Тобиас устроился в местный бар – в конце концов, другой работы он не знал. Здесь, однако, уже не бульвар Сен-Мишель, здесь никаких костюмов, жилетов и белых рубашек – нет, здесь, как выражался хозяин, «все по-простому». Никаких профессиональных кофейщиков, с ним работали в основном молодые ребята, попавшие сюда странными путями: немного потерянные, немного приходящие в себя. Один – художник, другой мастерит что-то, третий говорит, что пишет. Вот куда приводит желание заниматься творчеством: в якобы модное кафе на севере Парижа, разносить капучино и салаты «Цезарь». Но одно было неизменно: привычка заканчивать смену «Пиконом» с пивом и кокаином. Постоянство торча.

Они болтали о футболе или о цыпочках, с которыми мутили, и втягивали носом пудру, как на бульваре Сен-Мишель – и, должно быть, много где еще. Оковы человечества сделаны из чизбургеров и джина-тоника[2].

Вас используют, изнуряют бранчами и праздничными ужинами, заставляют бегать с пивной кружкой в руке, и вы тупеете, пока не оболванитесь вконец в каком-нибудь модном кафе на севере Парижа, ибо и художник рисует не больше, чем писатель пишет с тех пор, как работает здесь, а Тобиас – отдаляется от Виктора. Ну, зато остается выпивка, и порошок тоже.

Юность ломают чаевыми, сбивают с оси, и вот они встают в три часа дня, смиряясь с такой жизнью. Так отчего же не закидываться, при таком тусклом существовании? Да, это их выбор, но можно ли упрекнуть их за побег от ртутных офисных ламп и талонов на питание?

Единственное утешение – не надо ставить будильник, потому что смена только в шесть вечера: она щелкнет хлыстом, и начнется день – до четырех утра. Бегать, улыбаться, носить меню и корзинки с хлебом. Все на автомате, ты ни о чем не думаешь, но все же почти доволен тем, что ты здесь, в якобы модном кафе на севере Парижа, потому что здесь есть цыпочки, потому что можешь слушать музыку за работой – ту, что орет нам в уши, – и потому что посетители одеты как мы. И в то же время мы – только жалкие букашки у них на побегушках. Простой воды, да поживее. Хозяева и рабы, так устроен мир. Какая уж тут диалектика? Раб прислуживает, хозяин приказывает, и что дальше?

Тобиас больше не ждал Виктора у серого офиса на проспекте Мен. Либо он работал, либо, когда выпадали выходные дни – точнее, как раз такие, когда он никуда не выходил, – он был так рад, что ничего не надо делать в шесть вечера, что забывал про Виктора и его службу рекламщиком. Да, когда ты занят, любить сложнее. Их паре требовались новые привычки, нужно было забыть тот язык, на котором они говорили до сих пор, – будто мир между ними забродил от мелких пошлостей и потихоньку их разделял.

Пока Тобиас работал, Виктор ждал его, один в квартире. Он скучал. Поначалу ему хватало ожидания; он засыпал, оставив Тобиасу место рядом, где впадинка на матрасе. Потом ему надоело засыпать вот так, ни то ни се. Тогда он вернулся к своим холостяцким привычкам: назад, по своим следам, к одинокому удовольствию, – в бары для оргий.

Он ходил туда только смотреть. Голые тела щеголяли перед ним, отдавались друг другу. Виктор быстро дрочил, потом возвращался домой, думая о Тобиасе. Но недели шли, и он стал задерживаться в барах и, со стаканом в руке, болтать с этими вздутыми от мышц телами.

Желание смыло с глаз образ Тобиаса, как взмах ресниц. Он трогал тех, кто танцевал перед ним, брал их с силой, как раньше, одного за другим, – странная карусель плоти, круг за кругом, до головокружения, до тошноты.

Среди всех этих тел он подхватил «нехорошую заразу». Он почувствовал это. Понял сразу. Но никому не сказал. Он хотел жить, как будто ничего не было.

О том зле, которое может принести другим, он не думал; он продолжал жить, как будто и вправду забыл, что несет в своей крови.

Месяцы шли быстро, и так же быстро Тобиас с Виктором отдалялись друг от друга.

Конечно, были и счастливые минуты: выходные за городом, вечера с друзьями. Но они перестали понимать друг друга. Очередной незначительный спор кончился разрывом.

И, как последний удар в спину, Виктор открыл Тобиасу, что тот теперь несет в себе – чем он его наделил, каким отметил клеймом. Как припечатал.

V

Арман и Эмма часто ездили на метро вместе. По утрам она ждала его у дома его матери, и они ехали в школу. Они целовались на откидных сиденьях, в полосках дневного света, среди толп пассажиров. Так они будто отделялись от всех – в туннелях, переходах, вагонах – под газовым светом подземки.

Еще они пили кофе, в кафе «Роке» на бульваре Сен-Жермен. Курили вместе, целовались и презирали остальных. Они – лучше них. Ведь они нашли друг друга и больше не расставались.

Через десять лет, если они будут не вместе, они встретятся шестого июня, вечером, в четверть девятого, перед церковью на бульваре Сен-Жермен.

Она носила белый плащ. Арман ходил в галстуке и рваных джинсах. Они начинали любить друг друга. Ему было шестнадцать, ей – семнадцать.

Арман хотел, чтобы можно было вовсе не расставаться с Эммой; он съехал от матери, не простившись, и поселился в маленькой квартире на Ля-Мюэт. Он сдал первые свои экзамены, а она – вторые, настоящие, те, которые отправляют во взрослую жизнь.

Они подолгу валялись в постели в маленькой двушке на Ля-Мюэт, нежно трахались или курили, лежа под одеялом. Иногда сидели на узком жестяном балконе.

Арман выходил на пару часов настрелять сигарет у прохожих и возвращался с полными карманами – без пачек, светлого табака. Ели они макароны или рис. Деньги им были не нужны, ведь они любили друг друга – здесь, в скромной двушке на Ля-Мюэт, над бабушкой Эммы.

В то лето они на пять дней отправились к морю, в роскошный отель в Довиле. Отца Эммы пригласили туда, и он сделал дочке подарок – отдельный номер на четыре ночи. Подходя к стойке регистрации, Эмма с Арманом сияли от гордости. Они опустошили мини-бар и запасы службы доставки в номер.

После обеда они прогуливались по пляжу, как те самые пожилые пары, которых они презирали.

Иногда, пока Эмма спала, Арман один спускался в бар выпить джина с тоником. Ради самого жеста. Когда Эммы не было рядом, он смотрел на себя со стороны, и ему нравилось то, что он видел. Он был влюблен, красив, молод – даже слишком молод, чтобы так жить. Он нарочно поддерживал это несоответствие, как с галстуком и рваными джинсами. То же нравилось ему в Эмме: ее внесистемность. Она была из тех, кого не понять с первого взгляда. Он видел в ней экстравагантную ветвь буржуазии, новый извод порочной знати. Ему нравилось, что он никак не может разгадать ее до конца, с ее привычками дочки богачей, но почти богемной жизнью. Ему нравились такие несоответствия: рассуждения об анархизме в баре роскошного довильского отеля, мысль, что можно, благодаря убеждениям, быть на одной волне с народом, а благодаря манерам – с высшим светом; вечное расхождение, так что в итоге не принадлежишь ни к тем, ни к тем. Ты неуловим, принцип never explain, never complain[3] подкреплен врожденной легкостью маневра. Они жили, как не жил никто.

Арман с удовольствием наблюдал, как растет это расхождение: его одноклассники не понимают, как он может жить с девушкой, а взрослые – как это он живет так же, как они. Он чувствовал, что уходит от общества, прогуливаясь прямо в его гуще. И чувство это доставляло ни с чем не сравнимую радость. Он видел, что он существует.

По возвращении из Довиля им пришлось съехать с Ля-Мюэт. Арман нашел мансарду на улице Катр-Септамбр. Они прожили там два года, сцепившись воедино, внося скромную плату за счет отцов. Арман купил скутер Scoopy Honda SH50, отделанный красным пластиком. Он был, наконец, свободен: у него была комната, скутер и девушка, которую можно любить.

В школе ему казалось, что он живет в другом мире. Все было как будто просто. Однако ему не хватало денег. Он попробовал репетиторство, но оно давало мало. Пришлось что-то придумывать, чтобы не упасть в глазах Эммы. Он научился красть, не что-то ценное, нет, – так, еду, шампуни, пиво и «Ментос» в супермаркете внизу.

Еще научился просить.

Рядом со школой было бистро, где обедали все ученики. Держал его Серж. Он был добряк. Каждый день он бесплатно кормил Армана, но втайне от остальных ребят. Как будто Арман заплатил.

Эмма ходила на подготовительные курсы в Высшую нормальную школу, Арман катался на скутере, крал книги или еду, а потом возвращался в их мансарду, радуясь, что она там и ждет его.

Арман выпустился из школы и, как и Эмма год назад, пошел на подготовительные курсы. Они учились, вместе спали. Но что-то ушло: не было того подъема, с каким они делили жизнь, – она стала обычной.

VI

В Берлин Франц приехал восемнадцатилетним. С сумкой в руке, в свадебном костюме и с дипломом Ганноверского института. Господин рекомендовал его в несколько здешних компаний. В западной части, где улицы чище, люди деловитые, как в Мюнхене, и где крутится вся экономика. Все идут быстро, с сэндвичами в руках, как будто не могут позволить себе отвлечься на обед. Женщины – относительно молодые – с силой защелкивают сумочки. Вид у них гордый и сильный. Непонятно, как они находят себе мужчин. Наверное, выбирают еще более начальственных, чем они сами, или же клеят подчиненных – парой доминантных пощечин.

Францу нравилась эта суета. Ох как они заняты, как спешат все эти люди – из офиса в шикарный магазин, и как они, должно быть, счастливы, не успевая даже размять в праздных руках свои неврозы.

Несколько галстучных встреч, и Франц вступил в этот мир. Он будет секретарем при дирекции «Гюнтер amp; Ко». В конце концов, секретарь – не так уж плохо, если он «при дирекции», решил Франц.

Началась работа. Тусклая. Тусклыми были и кабинеты конторы. Но так все и делается – находишь скучное место в «Гюнтер amp; Ко», берешься за все, что дают, вкалываешь, а в один прекрасный день женишься на Катерине с пустым потухшим взглядом, зато с такой нежной кожей и блестящими волосами. Занимаешься с ней любовью, потом рождается малыш Мартин. Отправляетесь на машине в отпуск. Скоро Мартин получит диплом, и можно будет на покой.

А пока Франц жил в маленькой двушке на Ноллендорфплатц. Ему было восемнадцать. Он раскладывал папки. Вечером читал подержанные книги, закрывшись в своем убежище.

VII

Тобиас не знал, что делать дальше. Он волочил свое тело куда придется: в метро, в сквоты, в парки. Из кафе, где работал, ушел почти сразу; потом был героин и жизнь героинщика. Но недолго, нет, всего месяц – пока судьба не подставила плечо.

Он шел по улице Токвиля и глядел под ноги, ища монету, носовой платок – что угодно, за что зацепиться взглядом. Но вместо лотерейного билета или банановой кожуры он узнал туфли сестры. Он поднял глаза: да, это она, будто мираж, – за руку с каким-то мальчиком.

Скамеек поблизости не было; они зашли в бистро. Бледность Тобиаса испугала сестру. Но некогда было думать об этом – они снова нашли друг друга; вдобавок он познакомился с ее сыном, маленьким Лукасом.

Лукас, попивавший гренадин, был впечатлен.

– Лукас, это мой брат Тобиас, твой дядя.

Тобиасу было стыдно за свой вид: весь бледный, грязный. Он жалел, что не познакомился с племянником пару месяцев назад, когда у него была работа и любовь.

Он задумался о превратностях судьбы, но эта сыграла ему на руку. Сестра приютила его. Он пережидал ломку в маленькой квартире на улице Кампань-Премьер, с сестрой, с Лукасом. Стефан получил повышение с переводом в Лондон. И уехал. Они расстались.

Жизнь на улице Кампань-Премьер складывалась прекрасно. Как и прежде, Тобиас готовил суп на ужин, но днем он не был один – он заботился о Лукасе. Водил его гулять в парк, покупал горячие вафли.

Вечером возвращалась сестра. Они читали Лукасу сказку на ночь. Потом Тобиас с сестрой садились в гостиной и говорили о годах, пролетевших, пока они не виделись, о том, что изменилось внутри.

Чтобы отвлечь Тобиаса от наркотиков и тяжелых воспоминаний, сестра решила подыскать ему что-нибудь, приятную работу подальше от Парижа.

В Берлине открылась вакансия переводчика. У Тобиаса будет зарплата и квартира. Отъезд через неделю.

Его пугал переезд. В Берлине он никого не знал, никогда не жил там. Нужно было все начинать заново, заводить знакомства, искать бары, а главное, пытаться снова чувствовать себя немцем. Он даже с сестрой общался по-французски, а тут надо будет вспоминать язык детства.

Он привязался к Лукасу; с ним тоже придется проститься, как и со всеми привычками.

Но, несмотря на страх, Тобиас чувствовал какой-то подъем. Изменить себя, родиться заново – вот что это такое. Попытаться жить на своих двоих, как будто никогда не знал костылей.

Прощание было тяжким. Лукас плакал, то сжимал, то разжимал кулачки, будто хотел удержать Тобиаса, но детских сил не хватало.

Они вместе доехали на автобусе до аэропорта. Тобиас нес в руке небольшую сумку, все, что у него осталось: пара свитеров и шапочка. Эту шапочку купила ему в Нью-Йорке мама, когда он только приехал. Она – единственное, что он никогда не терял. Люди уходят, шапочки остаются.

Остаются, если поглубже натянуть их на голову.

В автобусе было полно людей. Все они пахли скорым путешествием или возвращением домой. Тобиас чувствовал, насколько чужд всем этим отпускникам, искателям приключений на каникулы. Он не будет фоткать новый город на «Полароид», нет – он меняет жизнь, а повседневную жизнь не снимают, никто не хочет вспоминать о быте.

В аэропорте он поцеловал сестру и заплаканного маленького Лукаса.

Направляясь к рамкам на досмотре, он думал о новой жизни. Но вскоре его настигло старое чувство – он заклеймен, и это будет сидеть в нем, что бы он ни делал.

VIII

Арману нравилась проницательность Эммы – она будила в нем совершенно особое ощущение. Он не мог пустить ей пыль в глаза: она понимала его, она бы все поняла. Но со временем эта проницательность перестала его увлекать. Эмма понимала его, слишком хорошо понимала. Он был для нее как валун – простой и понятный валун, который она раздобыла. Его мелкие выдумки – из тех, что сочиняют по ходу рассказа, чтобы было смешнее или нелепее, – она раскусывала сразу. Но Армана смущало не то, что в Эмме больше нет для него загадки – это было ему без разницы; скорее, хоть он и не мог того выразить, его смущало чувство, что его видят насквозь и что, когда он рассказывает что-то Эмме, в ее глазах уже не вспыхнет искорка восхищения. Она уже не могла восторгаться им, потому что поняла его. Арман чувствовал, что пуст, как человек без тайн, человек без нутра.

В бистро, за сигаретой, он встретил Луизу. Какое это было наслаждение: снова можно строить свой образ. Она была красива той редкой красотой, которая сама себя не замечает. Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, будто хотела его растрогать. Арман существовал, Луиза восторгалась тем образом, который Арман считал собой.

Он ушел от Эммы не прощаясь и уехал с Луизой на какой-то греческий остров, из тех, где влажные тела сплетаются в свое удовольствие.

Он гордился красотой Луизы, потому что обладал ею, потому что мужчины вокруг не могли сдержаться, чтобы не взглянуть на нее.

Вернувшись в Париж, уже ее катал он сзади на скутере, как прежде – Эмму, но не думал об этом, потому что был весь поглощен милой Луизой. Она, по крайней мере, еще не поняла его.

Потом Луиза уехала на родину. Арман снял комнатушку на улице Оберкампф. И перестал ходить на курсы, чтобы посвятить себя живописи. Он думал, эта пауза не продлится дольше года.

IX

Франц познакомился с Мартой. С Мартой Крюль, дочерью пастора. Она на год старше него, светловолосая, а в лице – тот свет, который угас в Катерине. Благодать – да, в Марте была благодать. И изящество – она шла по жизни, будто искала чистоты. Он почувствовал это сразу, едва она прошла мимо под колоннами надземного метро. Она шла одна, как будто без цели. Он двинулся следом, инстинктивно, не думая о последствиях. И чем больше он приближался, тем отчетливей, словно бы сердцем, чувствовал исходящую от нее благодать.

Он окликнул ее, довольно бестактно. Марта могла сделать вид, что не слышит, или накричать на хама, но она взглянула на Франца и увидела в нем то, что так давно искала: хорошего и искреннего юношу, может, немного потерянного, но спасительного для нее. Перед ней, под стальными балками надземного метро, стоял праведник.

– Я увидел, как вы прошли, и пошел за вами. Может, это неприлично, но так было нужно. Нас с вами что-то связывает. Я уверен, я чувствую. Мне бы очень хотелось увидеться с вами еще. Вы не дадите мне ваш номер?

– Номеров у меня полный блокнот. Им там уже тесно. Что вы делаете завтра?

– Завтра – не знаю. Завтра суббота, так что не знаю.

– Встретимся здесь, если хотите. В три часа. Выпьем кофе. Я – Марта. Марта Крюль.

– Я так счастлив, Марта. До завтра.

Он ушел. «Вот дурак, – подумал он, – даже ей не представился». Он развернулся, чтобы догнать ее, но Марты уже не было.

Ничего. Завтра он исправится. О Марта, Марта. Он лелеял это имя, как будто уже мог любить ее. Марта, Марта Крюль. Это ж надо быть таким дурнем, не сказать своего. Франц. Франц Риплер. И ничего стыдного в нем нет.

На следующий день в три часа они встретились. Франц пришел без букета. Это не в его духе. Заметьте, знакомиться на улице тоже не в его духе. Но вот он здесь, готовый любить, – разве это не лучше пучка загубленных растений?

Они пошли в кафе, какими богата Германия: жар батарей, кресла, пепельницы на низких столиках. В таких сидят часами. В Берлине нет забегаловок: те, кто торопятся, пьют свой кофе на ходу, из картонных стаканчиков.

Разговор ладился. Было что-то удивительно естественное в том, чтобы сидеть лицом к лицу, уютно устроившись в бархатистых креслах. Франц с Мартой понимали друг друга так, как мало кому дано.

Походы в кафе продолжились, следом пришли и плотские удовольствия, с той же естественностью и простотой.

Марта ночевала у Франца. Постепенно она стала оставлять у него вещи, а потом осталась сама, чтобы быть к нему ближе. Франц все так же работал в «Гюнтер amp; Ко». Серьезный кадр – так о нем говорили. Но жизнь его начиналась вечером, когда он возвращался к милой Марте со светлыми глазами, белой кожей и светом в лице.

В том, что завязалось между ними, было нечто платоническое, но такая любовь заполняла их полностью.

Так длилось два года, потом что-то дало сбой. Узел распался: они решили разделиться. Марта вернулась к отцу, пастору Крюлю. Франц уехал как можно дальше – в Мексику.

X

Аэропорт Шёнефельд показался Тобиасу странным. Он понимал надписи, но слова на них звучали будто из подсознания, как забытый язык.

Он сел на S-bahn, потом на U-bahn – а, вот как они называют метро! «Зази в U-bahn» – звучит так себе.

Прежде всего он должен был пойти в офис, где будет работать; сестра дала ему немного денег, но долго на них не протянуть – нужно было снова себя содержать. Странное выражение, особенно когда содержится в тебе только грусть, какая-то смута на душе и боль во всем теле.

В U-bahn y пассажиров другие лица, – все сдержанно, ничто не режет глаз, просто где-то в глубине души вы чувствуете, что вы не дома. Картинки, конечно, не те, но даже звуки совсем не знакомы, так что смотришь и слушаешь с любопытством натуралиста. Когда закрываются двери, три ноты звучат как мелодия, не понимаешь, что поезд сейчас тронется, ничего общего с сигналом метро. Все время следишь за станциями. А, они прилепили схему на потолок – а это мысль, удобно. Плентервальд, Трептовер парк, Осткройц. Да, на Осткройц пересесть на метро, и на U6 до Александерплатц. Точно, так начальник и писал в письме – Александерплатц. Там не заблудиться – переводческая контора у телебашни, напротив макдака. Как, интересно, эта телебашня выглядит? Наверное, торчит над городом, как член. О, выезжаем из туннеля. Какое серое тут небо. Ни солнца, ни облаков. А здания – какие гладкие, низкие! Да, тут никаких османовских финтифлюшек. Все как будто для определенной практической цели. А все-таки это тоскливо: город, где все ради чего-то. А поэзия, ее они куда девают? Может, построили специальные парковки под сонеты? Склады и фабрики баллад?

S-bahn едет своим путем; проплывают пустыри, промзоны, разрозненные многоэтажки. По крайней мере, места им, похоже, хватает.

Есть здесь что-то космическое. В таком городе не погуляешь. И что же делать тут ему когда единственное, что он любит – это гулять? Может, дальше пойдет лучше, в конце концов, он едет из аэропорта, до центра еще далеко. Хотя нет, вон Осткройц на карте. Ну да – он в самом сердце Берлина! Но где все магазины, служащие, мотороллеры, булочные? Нет, люди здесь, видно, ходят только прямо. И иногда гуляют на парковке для стихов.

Обаяние, Тобиас искал обаяния. Вскоре он узнает, что красота здесь теплится в людях и в том, как они живут, а не в фасадах над головой, как в Париже.

– Здравствуйте, меня зовут Тобиас Кент. У меня встреча с господином Петером.

– Ожидайте здесь, я ему сообщу.

Тобиас стал ожидать здесь, в маленькой темной комнате вроде приемной в зубной кабинет, с четырьмя строго отставленными друг от друга стульями – чтобы вы, не дай бог, не задели соседа локтем – и низким стеклянным столиком, на котором, конечно же, лежали стопки журналов: аналитика, спорт, женская мода – три категории на все человечество. Как и в Париже, ты либо женщина, либо спортсмен, либо прагматик. А ему, Тобиасу, какой читать?

– Господин Кент? Кристиан Петер готов вас принять.

Тобиас встал, подумал о грядущей новой жизни.

Ему нужно было переводить руководства по эксплуатации на английский, немецкий, французский. Оплата неплохая, с понедельника по пятницу, с восьми до пяти, перерыв на обед.

Жизнь обычного бумагомарателя; для Тобиаса такое было внове. В конце концов, это обеспечит его существование – и, видимо, такова цена. Вот какой она будет: с понедельника по пятницу, с восьми до пяти, перерыв на обед.

У Тобиаса будет гладкий деревянный стол. Господин Петер интереса не представлял, про секретаршу нечего и говорить.

Кристиан Петер предоставил Тобиасу «в пользование», как он выражался, квартиру-студию. Аренда будет вычитаться из зарплаты.

Тобиас пошел пользоваться. Находилась она не так далеко от офиса: сесть на U2 на Александерплатц и ехать до Шёнхаузер-аллее. Можно было и на трамвае, но с этим Тобиас разберется потом. Пока не знаешь город, в метро как-то надежнее: все метро похожи, и не видно, что вокруг.

На выходе из метро – огромный торговый центр, каких не бывает в Париже. Люди в нем как будто гуляют, а кто-то сидит и пьет кофе из картонного стаканчика. Перед центром немного людно, какой-то парень продает Wurst, колбасы, работники ждут трамвай, а подальше, слева – дом номер 72d, многоэтажка, в которой он будет жить. Вроде панелек в парижских пригородах с цветочными названиями; номер 72 носили сразу четыре дома, делившие общий двор, заставленный велосипедами: 72а, 72b, 72c, 72d.

Тобиас занес сумку на второй этаж. Эх, берлинские подъезды: массивные деревянные перила, на полу линолеум, пахнет пластмассой и жаром жилья. Чувствуется, что зимы здесь суровые, люди привыкли утепляться.

Квартира была удобная. Тобиас приведет ее в порядок, устроит – как нравилось ему думать – свое гнездышко вдали от всех, от их запахов и загнивания. Тобиас будет готовить, читать книги – он будет жить один, не приближаясь ни к барам для оргий, ни к опротивевшим ему веществам. Приятно будет жить новым человеком, человеком без особых примет. Скромная тропинка, которую протаптываешь для себя, только для одного себя, ни шагу в сторону, никаких недомолвок. Он хотел скромной жизни среднего класса. Ему не будет больше стыдно садиться утром в метро, ведь он будет ехать на работу и ни о чем не думать. Он хотел раствориться в окружавшем его мирке. Остепениться. Он хотел жить как кто-то другой.

XI

Арману нравился собственный образ. Он был одинок, меланхоличен, всецело погружен в живопись. Курил самокрутки, лелеял смуту на душе как единственное, что у него никто не отнимет. Он крошил в ладони паршивые плюшки и думал о своих горестях под пение хриплоголосых певцов. Он шлялся по бистро, иногда корябал эскизы в блокноте с молескиновой обложкой. Он искал девичьих взглядов, гордясь своим одиночеством. Вокруг постоянно были какие-то люди, но, поскольку он не заговаривал с ними, это искусственное внешнее одиночество казалось ему непрекращающимся градом ударов. Он думал о нем, выставлял его как трофей. Он хотел удалиться от мира и писать, одинокий и голодный.

Пришла осень, а с ней и ноябрь, лучший месяц для тоски. Арман так долго выставлял напоказ свою грусть, что под конец и сам в нее поверил. Прежнее остроумие его покинуло.

Днем он работал вахтером в школе, вечером, раз уж все равно не писал, пил пиво и курил плюшки.

Он наблюдал, как бредет в одиночестве, так сказать, «по тропе своей судьбы».

Хотя не таким уж он был и затворником; он гулял со своими вечными друзьями, братьями, которых выбрал сам, и они тоже курили за компанию паршивые плюшки, говорили о тоске и о воображаемой женщине, которую хотели бы полюбить.

Компания одиночек собиралась то у Армана, то в каком-нибудь баре, покурить и выпить, хоть чем-нибудь заняться, поболтать, посмеяться немного.

Поначалу эта игра в безысходную юность нравилась Арману, но скоро он так поверил в нее, что она наскучила. Он хотел выйти из нее, но уже не мог – привычки укоренились.

Весь свой день на вахте он читал. Авторов второй половины двадцатого века, которые, как и он, одержимы были одним: найти свое место в мире, роль, на которую сгодится их жизнь. Так он открыл Бова, Кале, Даби и Иверно, Герена и Калаферта[4]. Но особенно он почитал Шарля-Луи Филиппа. Он представлял, будто живет в начале века, будто подхватил сифилис – в этом, черт возьми, был свой шик, не то что с ВИЧ – втюрился в проститутку с Севастопольского бульвара, обитает в притоне, среди богемы, а сам он мелкий спекулянт с позывами к искусству. Он тосковал по эпохе, которой не знал, завидовал той нищете – куда более романтичной, чем его неполный рабочий день в католической школе.

Да, он работал в католическом лицее – высшая измена анархизму: государственное, да еще и религиозное учреждение, с авторитарно-репрессивными нравами. Но он получал какие-то деньги и при этом не делал ничего, только читал и курил.

Иногда он брал в руки кисть. Тогда он чувствовал, как рождается в нем сила, которой ему так не хватало. И он забывал обо всем, даже переставал смотреть на себя со стороны. Это был взрыв мыслей. Склонившись над холстом, он ударял по нему кистью, как колотят кулаком в стену, – и жил, наконец-то, сам для себя. Забывал о манере держаться, находился в самом себе, так глубоко внутри, что чувствовал запах своего кала. Его рвало собственными суждениями.

Время от времени он перепихивался с барными цыпочками. Тогда на несколько дней как будто становилось спокойнее.

Но к середине зимы тень Эммы снова вырастала под его веками. Она застилала ему взгляд – милая блондинка с «Данхиллом». И, сытый по горло тоской об эпохах, в которых не жил, он стал тосковать по собственному прошлому.

Ах, как он был счастлив, когда любил ее! Теперь он понимал: он не рожден для одиночества. Нет, он должен обнимать женщину – в частности, Эмму.

Он задумался, не встретиться ли снова, но так и не позвонил. Может, стыдился своей слабости, своего побега. Когда что-то слишком затягивалось, он сбегал и ничего не мог с собой поделать. Может, ему было бы и плевать, но воспоминания о собственных низостях наваливались на него глыбами вины.

Ему было стыдно, он всем телом чувствовал свою немощь. И, чтобы выпутаться из всего этого, он сбегал снова.

XII

В Мексике Франц много пил. Потом были косяки и пьяные танцы по вечерам, когда хочется забыться. Пара романов у барной стойки, и вот уже пора назад – близилась дата с обратного билета.

По возвращении ему неудержимо захотелось увидеть Марту. Ту кого полюбил за кружкой горячего пива, не забудешь.

Пастора не было дома, Франц мог прийти к ней. Было трогательно увидеть ее детскую: аскетичные плюшевые игрушки, кроватку, где ей снились кошмары. Они переспали, быстро, как бы прощаясь. Потом Франц вернулся в свою квартиру в свою одинокую жизнь, с папками «Гюнтера amp; Ко» и всем прочим, включая и подержанные книги.

От Мексики у него как будто остался на языке вкус к приключениям. Он снова захотел учиться, на этот раз дизайну, в парижском вузе. Его приняли, и через два месяца он должен был туда ехать.

План был прекрасный. Побег. Вот только Франц забыл о судьбе, старом враге, который вдруг хватает за локоть. Марта была беременна. И этого ребенка – ребенка Франца – она оставит. Вопрос даже не стоял. Марта, Марта Крюль, дочь пастора, не пойдет на аборт.

XIII

Тобиас впервые приехал в незнакомый город один. Он не знал никого; здесь не было для него опорной точки – ни квартиры матери, ни квартиры сестры. Только дом номер 72d по Шёнхаузер-аллее, безличная однушка, свидетельница его одиночества. Но, поскольку он и правда был один, поскольку никто вокруг не смотрел друг на друга, он этого не ощущал.

Каждое движение имело особый вкус, потому что делалось впервые. Непривычность обстановки занимала его целиком. Он не знал, что брать в супермаркете; куда совать билет в метро. Он словно не успел еще договориться с этим городом, и нужно было привыкнуть к его обычаям. А потому он бродил, глядя во все глаза, стараясь понять эту безучастность, раствориться в ней. Он как бы составлял в голове список того, что принято, ведь тут не переходят, пока человечек красный, и не ступают на велосипедные дорожки.

Язык детства вспомнить оказалось проще, чем он думал.

В свободное от работы время он слонялся по улицам и катался на U-bahn. Ходил в музеи, смотрел на памятники. Иногда заглядывал в кино.

Ему нравилось ощущать себя исследователем. Он гулял без цели, ведь просто нужно было все понять, а прежде всего – обзавестись привычками. Может, и закурил он снова лишь для того, чтобы каждый день заходить в один и тот же ларек, где старый хозяин-турок протягивал ему пачку синих «Нил» прежде, чем Тобиас успеет попросить.

Он не стремился найти друзей или любовников – он хотел обустроить жизнь скромного одиночки: своя работа, свои сигареты, свой магазин.

Работа была монотонной, но Тобиасу только того и надо было. Он переводил инструкции к агрегатам, которыми никогда не воспользуется. Он никогда не думал о том мире – только вносил в него свой скромный вклад.

Его квартира принимала обжитой вид. Он клеил на стены фотографии из газет, иногда вырезал и заголовки, когда они ему нравились. Большие заглавные буквы, хроника происшествий – «ДАМА СЕМИДЕСЯТИ ДВУХ ЛЕТ СОЖРАНА СОБСТВЕННЫМИ КОШКАМИ», «ЛИШЕННЫЙ ПРИСТАВКИ ВНУК ЗАДУШИЛ БАБУШКУ».

Время от времени ему приходили письма от сестры. Малыш Лукас подписывался внизу нетвердым почерком. Недели текли мирно – инструкции, дом номер 72d, открытия и новые привычки.

Но настал тот день, когда открытия кончились, у Тобиаса появился проездной на метро, старый турок машинально протягивал ему с утра пачку синих «Нил», в супермаркете он знал каждую полку.

Когда Тобиас осознал это, на него нахлынула тоска. Он был сражен. Что он будет делать теперь, когда вокруг лишь аккуратные стопки привычек? Просто наблюдать за ними, этими мелкими независимыми действиями, настолько независимыми, что они уже движутся сами, как заводные зверюшки, а ему и вмешиваться незачем? Он так отполировал их, так крепко слепил, что они были словно сами по себе, словно живые. Но воодушевление от создания особых собственных ритуалов погибло в тоскливой привычности. И Тобиас сидел над их трупами, изнывая от скуки.

Он вспомнил леттристскую брошюру, которую как-то вечером читал ему Жером: «Авантюрист – не тот, с кем случаются приключения, но тот, кто делает так, чтобы они случались»[5].

XIV

Может, потому Арман и решил уехать, чтобы перестать думать об Эмме, создать себе новый образ, вдали от прошлого.

Да, там он подыщет себе новый характер, покончит с той ролью, которую играл в кругу друзей. Выйти из нее можно, только уехав от них, прочь, к чему-то совершенно иному.

Может, он поедет в Рим или в Берлин, но пока он ограничивался разговорами. Отъезд – это звучало солидно; и потом, там он никому ничего не будет должен, сможет дать волю всем своим странностям. Он будет свободен, на него не будет давить всевидящее око близких. Раз он не может освободиться от других, пока они рядом, он сбежит от них.

Как он будет жить? Он не имел ни малейшего понятия. Ну да ладно, он всегда как-то выкручивался. Нечего останавливаться на мелочах. Надо начать откладывать понемногу, тогда о первых месяцах можно будет не беспокоиться. А потом? Потом увидим.

Он нанялся в бар на первом этаже своего дома. Вечерами работал там, днем сидел на вахте. Теперь, думая о том времени, Арман вспоминает запах метро и бессонницы. Он мотался с работы на работу до веселого отупения и думал об отъезде.

Прежде чем ехать, он решил встретиться с Эммой. Они провели ночь в тесной голой комнате, потому что все вещи он уже перетаскал в подвал к приятелю. Они нюхали кокаин, спали на полу.

Лежа на односпальном матрасе и чувствуя ее запах, он поклялся себе, что уедет и никогда не вернется.

Было лето. Арман выбрал Берлин. Взял билет на лоукостер. Как странно было покупать билет в одну сторону!

Через несколько дней он улетел навстречу новой жизни. Ему было двадцать.

Его так занимало, как все будет выглядеть со стороны, что на страх не осталось времени. Он не знал, где будет ночевать, а все, что у него было, – немного денег в кармане и сумка с кое-какой одеждой.

XV

Франц оставил свои авантюрные замыслы. Вдобавок к своей бумагомарательной службе он устроился в бар, где работал по вечерам. Для будущей малышки Жюли нужно больше места – и денег.

Франц уже не мог читать свои пожелтевшие книги. Судьба нагнала его, и приходилось идти с ней в ногу.

Родилась Жюли. Жюли Риплер. Это был счастливый миг для всех: для Марты, для пастора Крюля – и для Франца тоже.

Жизнь пошла неумолимым ходом. Для Жюли устроили теплую розовую комнатку в доме пастора. Марта занималась ею, все время то меняла подгузники, то кормила. Франц работал, вкладывал свою лепту и, только выдавались свободные часы, брал Жюли на руки и благодарил того друга, кого еще несколько месяцев назад проклинал, – друга, удержавшего его за локоть.

В баре, где он работал, его часто спрашивали, не знает ли он кого-нибудь, у кого можно кое-что достать. Он не сразу понял. Что достать-то? Наркоту, конечно.

Шли месяцы, он попробовал несколько раз. Потом познакомился с правильными людьми. Жюли росла, денег нужно было больше. Франц сделался барным дилером, ради приработка. А с экстази и амфетаминов выходило немало. Куда больше почасовой ставки в офисе.

Дело процветало, Франц шел в гору. Поскольку себе он товара почти не брал, его ценили.

Эти месяцы были праздником, денежным изобилием, свободой. «Гюнтер amp; Ко» с коктейльным баром давно остались позади. Он стал сам себе хозяином, продавал товар дилерам из ночных клубов, которые затаривались у него каждую неделю. Малышка Жюли росла на деньги от наркотиков. Каждая втянутая дорожка, каждая таблетка, проглоченная в туалетах ночных клубов, – маленький вклад на пользу Жюли: плата за учебу новый плюшевый медвежонок.

Затем, как всегда бывает в таких историях, Франца схватили. Полиция, обыск. Каталажка-96[6].

XVI

Тобиас хотел взглянуть на что-то кроме того, что все здесь считали нормальной жизнью. Он сходил в бары для оргий и клубы для «друффи», торчков. Так он вернулся к той жизни, которую знал лучше всего, – к жизни под веществами, закидываясь то здесь, то там. Он подружился с соседом с третьего этажа, и тот предоставил ему место на диване. Тобиас ушел от инструкций по эксплуатации и прилагавшейся к ним квартиры.

Вечное возвращение. Колесо его жизни завертелось привычным ходом. Вот она, его нормальная жизнь.

XVII

Два года тюрьмы оставляют на человеке свой след. Морщины покорности, страха и унижения. Всего два, потому что Франц не выдержал – сдал своих поставщиков, каких-то поляков, куда более крупную рыбу.

Выйдя на волю, он решил работать. Его не взяли – морщины сидельца исковеркали лицо. Жюли не узнавала его, он больше не мог купить ей медвежонка. Он человек конченый.

Перепадала какая-то работа по программе социальной интеграции: отклеивать афиши, проверять билеты в U-bahn. Выручку он нес в игровые автоматы в баре. Чаще выигрывал. Удваивал свою ставку – смешные деньги.

Он смог снова увидеться с Жюли, Мартой, пастором Крюлем. Пытался спрятать морщины. Ох, что бы подумала Катерина и Господин с Госпожой, увидь они его таким? Институтская форма расползалась по швам и уже не могла прикрыть тело Франца.

Франц продолжил кутить. Тут, по крайней мере, никого не смущали его морщины. В многодневных тусовках, вне времени, прошлое его стиралось.

«Друффи» приютили его. Давали ему курева и угол, где спать. Отныне – вот она, его семья.

Часть вторая

Двери закроются автоматически

Берлин

В Берлине есть какая-то пугающая новизна. Стены домов не пестрят каменной кладкой, они отлиты из бетона, гладкого или оштукатуренного, как панели между окон. Дома здесь – не возлежащие женщины; но они и не стоят – они сидят, ни высокие, ни низкие, и не выставляют напоказ свои бедра – они просто здесь, просто отдыхают. И непонятно, о чем говорить с такими женщинами, если не предположить, что они – плод чудовищной истории, что их посадили сюда, в широкие кресла, чтобы они приняли обратно освобожденных от демонов мужчин. Ведь они дарят тепло почти за так, богема селится в них стайками. Пускай никто из них не творит, но что за беда – просто живут, то здесь, то там, подбирая на улице мебель. Ездят на велосипедах, а за ними – дети на беговелах перебирают по асфальту короткими ножками. Зимой, когда тротуары застилает снег, их тянут на санках, как эскимос тянет свой скарб. И дети счастливы, потому что на них есть время, потому что лица родителей так же беззаботны.

Улицы широкие, и по ним гуляют; как будто ничто никому не грозит, как будто времени на жизнь здесь особенно много. В кармане пустовато, но мы справляемся. Супы вкусные. В закусочных курят, потому что не курить там было бы немыслимо. Работают на ноутбуках, с легкой одержимостью. Вокруг пахнет Европой, все языки сплетаются и сочетаются.

Царит праздность. Иногда она немного портит людей – когда назавтра не вставать с утра, то от излишеств начинают впадать щеки, круги будто впечатаны под глаза. Таков человек, который веселится до тех пор, пока не упадет без сил, ведь всегда есть место, где его примут. Это раскрепощает людей, но это и ломает. Свобода требует силы: некоторые слабы, они быстро теряются. Но все остальные продолжают кататься на велосипедах, ездить на трамвае, жить приятной жизнью. Все просто, это люди, которых не сломал Труд. Это ситуационистский город.

I

Поскольку Арману предстояло пережить что-то новое, он почувствовал, что должен все записывать. Он нашел маленький черный блокнот и сунул в карман вместе с ручкой. Когда он будет один, станет писать что-то вроде памятки о своем существовании.

Блокнот для Берлина. Записывать каждый день по мысли, истории, шутке (один листок, по плану). Завтра еду. Кое по чему буду скучать, но волнение берет свое. Сегодня написать мейлы, пристроить вещи, скутер тоже. Оставить как можно меньше следов, не видеться ни с Э., ни с Л. Уехать одному, без привязок, потому что этого, на самом деле, я и хочу. Небольшое приключение для разменявшего третий десяток.

Но и без лишней шумихи, я еду в новое место, но жить буду как здесь, там нет ничего сильно непривычного. Может, язык, вывески, названия улиц, фамилии, которые я буду разбирать по буквам, как в детском саду. Что-то будет по-другому, но, возможно, не больше, чем в другом районе Парижа.

Я буду не дома и жду этого с нетерпением. Улицы не напомнят ни о чем; буду создавать воспоминания заново.

Я на террасе кафе недалеко от В., который предложил мне свой диван; чертова улица Вавилон, на которой столько всего было! Но там всему этому конец. Понятно, почему говорят «с чистого листа».

Все нити, из которых столько было соткано, исчезнут – полезный терапевтический эффект.

Где я буду в это время завтра? Наулице с непроизносимым названием, снова в кафе. И хорошо.

Где я буду спать завтра? Без понятия. Вероятно, в кровати. Места меняются, а происходит все то же самое. Неожиданностей не бывает. Это обнадеживает. И тревожит тоже. Выходит, такова жизнь. И все грядущие дни потекут так. Кафе, в конце дня – матрас, на одного или с девушкой. Каждый вечер я буду спать, лежа в кровати, на диване, на полу или в грязи. Никаких неожиданностей, никаких свертков с бантиком, в которых то, чего ты не ждал.

Хотя есть еще смерть. Тоже мне, неожиданность!

Сегодня первое сентября. Я еду. Люди на улицах суетятся, думают о начале очередного года (на учебе, в офисе). Руки у них заняты покупками, а головы – хлопотами. Новое расписание, тетрадь A4 в крупную клетку. Same old shit[7].

Они как будто рады вернуться к привычному существованию. Я ухожу, меня вы больше не увидите.

Если я и презираю их, то только в той мере, в какой я и сам такой же.

Вон идут такие, с распродажи, несут в руках огромные рыжие пакеты, от шеи пахнет духами за безумные деньги. С левого берега. Я не оттуда. Там не моя стихия. Но это не значит, что мне не может там нравиться, женщины там красивее.

А в Берлине есть левый берег?

Сколько жизней, к которым мне не прикоснуться, которых никогда не понять. А писать всегда хочется о человеке.

Мы уезжаем, хвост трубой, как будто нас всерьез что-то ждет.

Арман прибыл в Берлин по дождю. Серый купол поплевывал вниз мелко и редко. Казалось, можно остаться сухим, если лавировать между каплями. Небо издевается над вами, шлет предвестия. Небо Армана было дождливо, но неосязаемо – с него сыпалась морось, от которой даже волосы не мокнут. Но в какой-то момент зреет крупная капля и всей своей массой обрушивается на кончик сигареты. Иногда, если повезет, дальше ты куришь сыроватый табак, но порой рок обрушивается так неумолимо, так точно, что сигарете конец. Тянешь, но ничего не идет, только слабый привкус смолы через фильтр. Закуриваешь новую, и жизнь продолжается. Все как было, только тот неестественный привкус смолы еще щекочет горло. Но хотя бы был тот приятный «пшшш» тухнущего от воды уголька, как от бычка, брошенного в одноразовый стакан на студенческой вечеринке. Просто еще один блин в большой стопке, еще один тост – надо им насладиться.

Арман шагал среди капель, со второй сигаретой во рту. Он только что вышел из аэропорта, получив багаж. Нести было тяжеловато, но не слишком; негусто для строительства новой жизни. Немного книг, ноутбук, штаны и сменные ботинки.

Он думал было взять такси. Но какой сказать адрес? Лучше на метро. Ему можно довериться; там есть схемы, из которых и составляют общее представление о городе: по названиям станций. Одних опасаешься, другие притягивают. Армана ждет психогеографический берлинский дрейф. Он хотел тащить свою сумку туда, куда поведет интуиция, сворачивать в улицы, которые манят, с чистой совестью бежать от других и больше никогда не возвращаться.

Он сел на S-bahn, поглядывая на пассажиров, считая станции. Он выйдет на Мерингдамм – Кройцберг ему хвалили как приятный район.

Когда он поднялся из U-bahn, дождь по-прежнему шел. Утро еще не кончилось. Арман хотел есть. Он укрылся в каком-то фастфуде. Сидя у окна в одиночестве, он с воодушевлением поглощал гамбургер, глядя на дождь. Такая сцена могла бы воплощать тоску, но Арману было хорошо, он был свободен, в новом городе, вдали от посторонних взглядов.

Дождь размывался красивой пеленой. Арман отнес пластмассовый поднос на тележку, которую потом заберет мойщик. И вышел из фастфуда.

Он немного прошелся. Потом, так как дождь не стихал, нашел кафе. Заказал эспрессо с круассаном. Бармен догадался, что он француз.

Арман поднялся в верхний зал, где можно было курить.

Сегодня приехал в Берлин. Здесь дождь. Наконец нашел кафе, где курят. Тут весьма неплохо. Рядом четыре блондинки. Нужно бы написать получше, но зачем, если блокнот только для меня?

Просто так, для порядка; сугубо личный эстетизм; способ взглянуть на свое существование; не более. Да, наверное, все действительно так просто: взглянуть на эстетический оборот собственной жизни.

Место здесь приятное (я про верхний зал, конечно). Куришь, пьешь кофе среди немецких девушек.

Чувствую, что все мои привычки (ритуалы, говоря пафосно) сохранятся, но ощущения от них будут другие. Потому что вокруг все другое.

Приятный город с милыми девушками. Да, я останусь здесь, однозначно. Надолго ли – не знаю. Просто останусь, и все.

Хотя бы чтобы смотреть, как девушки курят в кафе!

Весь день после обеда он шагал, не чувствуя груза своего существования. Когда стемнело, он стал искать хостел. У него была бумажка с выписанными адресами. Он обошел их все. Нигде мест не было. Где он будет спать? В метро?

Один парижский друг рассказывал ему про «Бергхайн». Клуб, который открыт с пятницы до вечера воскресенья. Он пошел туда, потому что не знал, что еще делать, и потому что не устал.

На фейсконтроле никого не удивило, что он заявился с дорожной сумкой. Арман перешагнул порог. Два субъекта на входе обшарили его сумку и карманы.

Он заплатил за вход, и «Бергхайн» открыл свои двери.

«Бергхайн-Панорама-Бар»

Когда выходишь из метро, кажется, что попал в промзону. Вокруг пустынно, кое-где стоят металлические ангары, безликие многоэтажки, и на фоне их фасадов красуются толстые розовые трубы. Нужно еще какое-то время идти. Это раздражает. Ты думал уже никуда сегодня не ходить, только танцевать до изнеможения. Праздник вот-вот начнется. Но сперва ты должен встречаться глазами с прохожими. Они смотрят на тебя. Знают, что у тебя в планах. Должно быть, по лицу видно, что ты не спал уже сутки. Они идут по своим делам, которых у тебя нет, навстречу теплому аромату обычного воскресенья.

Неровные ритмы механической музыки чуешь еще издали.

Клуб встает бетонным кубом, до того серый, что кажется бежевым. Это бывшая электростанция – грандиозное здание. На входе людей отсеивают, потом обыскивают. Надпись на пяти языках гласит, что фотосъемка запрещена. Будто на военной базе.

Роль гардероба играет огромный зал. Здесь же отдыхают на диванах. Музыку слышно приглушенно, так что можно разговаривать. Дальше нужно подняться по металлической лестнице.

За подсобками открывается большой зал. Налево – туалеты, справа – пустой бар. Бескрайний танцпол, диджей где-то вдалеке, торчки двигаются в такт. Стробоскоп, зеленые лампы. Музыка жесткая. Все откровенно гейское. Повсюду усы и черная кожа. «Бергхайн».

Еще выше, по очередной металлической лестнице – «Панорама». Зал не так впечатляет. Хороший свет, музыка более танцевальная. Слева, между этажами – туалеты. Общие, без зеркал. Надо отстоять очередь, чтобы зайти. Одному, с парнем, с девушкой, хоть ввосьмером. Все закидываются вместе в тесных металлических кабинках, не особо это скрывая. Охранникам плевать, сколько вас зашло, – лишь бы закрыли дверцу.

Раковины выстроились в ряд. Здесь умываются, наливают воду в пустые бутылки из-под пива или «Клуб-Матэ».

В туалетах музыка тише. Мешанина языков. Огромная, знакомая толпа. Каждое воскресенье здесь одни и те же лица. Ни за что на свете Тобиас не провел бы воскресенье иначе: только закидываться здесь.

Зал обращен на рубку диджея. На стенах огромные фотографии. Потолок в цветных кубах. Захватывает: чувствуется праздник и какая-то приятная тоска. Толпа движется в ритм, но из нее можно выйти – по бокам есть место.

Одна стена целиком состоит из высоких окон, закрытых ставнями. Ни единого лучика света не проходит снаружи. Но иногда, в нужный момент, створки неожиданно распахиваются на несколько секунд. Это миг бесконечного наслаждения – внезапно промелькнувший дневной свет, словно искусная работа осветителя, когда звучит новый бит, когда времени больше не существует.

II

Арман танцует – заняться все равно больше нечем. С кем тут заговоришь? Он осматривается, как танцуют другие. Перенимает какие-то движения, подстраивает их под себя, под ту манеру, какую хочет придать своему телу. Руки загребают назад, как будто плывешь без воды. Заплыв на выносливость: он преодолевает время, как километры. Конечно, купленный из-под полы экстази помогает держаться, но иногда время липнет к коже. Часы идут. Уже утро, воскресенье. В это время встают или думают, что съесть. Или идут за круассанами для любимой девушки.

Арман вот, например, один. Но и все вокруг – тоже. И сила толпы стирает с его лица этот груз. Он один, и он танцует. Свет цветной. Мерцает красным, синим, желтым. Это парк ощущений. Арман танцует и смотрит вверх, запрокинув голову, улыбается. Девушки прекрасны. Он хотел бы дотронуться, но вспотели ладони.

Когда он устает танцевать, садится покурить на диванчик. И, озабоченный тем, как он выглядит со стороны, делает вид, будто пишет CMC. Чтобы показать им всем, этим глазам без лиц, что он не так уж и одинок, потому что у него есть кому писать.

Он танцует снова. Боже, как восхитителен этот красный; свет сверкает. Люди вокруг улыбаются ему. И как и все они, он рад быть здесь. Уже полдень.

Еще несколько электронных битов, и Арман идет налить воды в пустую бутылку, которую нашел на полу. В туалете у раковин какой-то парень заговаривает с ним по-немецки. Арман не понимает, просит повторить по-английски. Парень – это Тобиас, он повторяет, но на французском. У Армана усталый вид, он предлагает ему «скорость».

Арман еще не в курсе, но здесь это обычное дело, здесь делятся наркотиком и радостью без задней мысли. У тебя усталый вид. У меня есть «скорость»; держи, закинемся вместе. Drogensolidarität[8].

Они закрываются в кабинке.

– Ты часом не гей?

– Нет.

– А я да, но не волнуйся, ты не в моем вкусе. Новенький, да? Я тебя раньше не видел. Это малая сцена, знаешь, для «друффи».

– Кого?

– Друффи. Это ласковое имя для нариков. Party animals[9], торчки, все такое.

– Да, я только сегодня утром приехал… то есть вчера.

– Держи, закинься и пошли танцевать. Хочешь, познакомлю с блондинкой, на которую ты сейчас пялился? Это Сигрид, она клевая. Это она попросила меня к тебе подойти. Ты как, порядок? Съел, что хотел? Давай, идем танцевать.

Перед рубкой диджея они смотрятся странным дуэтом.

Арман предлагает Тобиасу половину своего последнего экстази.

– Ты где покупал? Ешки сейчас не очень. Я тебя научу. Буду доброй тетушкой. Зови меня Тата. Идет? Тата Сарфатти[10].

Арман глотает целую таблетку. Оба смеются.

– Ладно, Тата.

Они танцуют еще несколько часов, теряются, снова находят друг друга. Арман целуется с Сигрид. Они расходятся, теряются. Жарко, свет влажный, как сквозь туман. Рваная музыка ведет заблудшие души «Панорама-бара», она – единственная их госпожа, она диктует им, как двигаться, в неровном, похожем на конвульсии танце. Это бесконечное наслаждение, может, искусственное, но такое настоящее, что совершенно не важно, откуда оно взялось. Ничто так не пьянит, как экстаз толпы, толпы одиноких, тех самых «друффи», как говорит Тобиас. Девушки просты и прекрасны; иногда они улыбаются вам или целуют вас. Басы бьют, как сердце, чувствуешь, что живешь ярче, вместе со всеми. Каждый проживает свой опыт спокойно и без стыда, все наги в своем наслаждении. Оно находит выход – руки поднимаются вверх, рты порой кричат что-то. Те, кто под кетамином, проживают все замедленно, как в аквариуме, другие, под амфетаминами, – как в ускоренной съемке. Но какая разница, главное – чтобы было хорошо. Никто тебя за это не осудит.

Арман с Тобиасом снова встречаются у раковин перед туалетами. Завязывается разговор. В квартире, где Тобиас живет вскладчину с остальными, WG по-местному, сдается одна комната. После клуба они пойдут туда вместе. Если Арману подходит, он сможет там жить.

– Ты пил?

– Да, пару пива, – отвечает Арман.

– Тогда ты сегодня без жидкого. В следующий раз дам. Увидишь, это в двадцать раз лучше твоих глупых таблеток.

Наслаждение у Армана стихает; его знобит, он дрожит всем телом. Усталость как будто захлестнула его плотной и пенной волной; наркотики постепенно покидают его организм. Молекулы удовольствия ушли, и вот он ищет Тобиаса, чтобы уйти отсюда, посмотреть комнату, да, посмотреть и уснуть там, зарыться под одеяло, спать, голышом, в мягкой постели.

Нужно найти Тобиаса. Который час? Уже восемь вечера! Время обрушивается на него как кувалда.

Нужно найти Тобиаса. «Бергхайн» закрыт, осталась только «Панорама». Это упрощает поиски.

Нужно найти Тобиаса. Свет уже не мерцает, огни замедлились и будто оставляют за собой шлейф пыли. Звездной пыли.

Нужно найти Тобиаса. У туалетов толкутся торчки. Вон и та девушка с татуировкой: была бы симпатичной, если бы не жевала воздух своей беспокойной челюстью. Какой-то парень бодает стену. Гротескные конвульсии. Он низенький, лысый и синий. И бодает стену. Рядом с ним улыбается странное существо, полупарень, полудевушка, с бритой головой, рыжими бровями и широкими губами, грубо нарисованными помадой.

Нужно найти Тобиаса. А, вот он где. Он тоже устал. Уходим.

III

Квартира в Пренцлауэр Берге, на Шёнхаузер-аллее. От «Бергхайна» – от Восточного вокзала – путь неблизкий. Но они идут пешком. Для Армана осень наступает в новом городе. Его захватывает ощущение простора. Да, именно так, простор и простота. Он идет за незнакомцем в квартиру, которую ему предстоит узнать. В руке его сумка. Он идет навстречу новой жизни, его пьянит непривычность всего, мягко дует ветер.

Тобиас говорит не переставая. Перескакивает с одного на другое. Это его способ существования, так, под веществами, он чувствует, что живет своей жизнью. Арман его слушает. То, что он говорит по-французски, обнадеживает. Иначе он, может, и не пошел бы за ним; это как опорная точка.

Тобиас куда ниже Армана. Ему бы семенить сзади, но он ведет. Рассказывает про друга, который умер пару дней назад. От наркоты, ясное дело. Иначе и быть не может в окружении Тобиаса. Наркомания – это на полную занятость.

Арману пока еще кажется романтичным, что для некоторых саморазрушение – дело чести, что они так упорны в падении. Он еще не знает зачем – исчезнуть или пожить ярче, – но уже хотел бы прикоснуться к этой жизни, жизни теней.

Улицы для него пока что широкие, вывески – странные, а объявлений не разобрать. Когда не понимаешь языка, в немецких словах мерещится особый привкус, что-то индустриальное в самом их начертании; вереницы согласных будто жмутся друг к другу; черный язык, его так и видишь готическим шрифтом. Его холодная мягкость обволакивает и цепляет. Да, Арман хочет жить этой жизнью, среди неизведанных ощущений.

Квартира просторная; они здесь все такие, это неизменно, как линолеум на лестничных клетках. Окна до пола. Прошлый жилец съехал неделю назад. Американец, пробыл здесь шесть месяцев. Его комната теперь свободна; две других занимают Отто и Клаудия. Тобиас спит на диване. Его выручили, он здесь уже три недели. Клаудия уехала на пару недель в Испанию повидаться с семьей.

Раньше, несколько лет назад, Отто жил здесь с женой. Она ушла от него. С тех пор он сдает комнаты проезжим иностранцам. Отто – высокий белобрысый парень с севера Германии. Ему тридцать пять, но он при этом студент, изучает историю и биологию.

Он готовит ужин. Он не знал, вернется ли Тобиас, но на всякий случай сделал с запасом, просто так. Тобиас представляет ему Армана как хорошего приятеля.

Отто предлагает Арману поужинать с ними. Если хочет, он может остаться и на ночь, у него усталый вид. А завтра они обсудят насчет комнаты.

За ужином все очень мило. Говорят по-английски. Арман с удовольствием отмечает, что так он будто другой человек, чем когда говорит на французском. С другим характером, другим юмором. Приятно, когда можешь на время стать другим.

Арман идет в душ, потом засыпает в свежей постели.

IV

Наутро, как и всегда, оладьи и кофе с молоком. Немцы знают толк в домашней жизни. Это, наверное, из-за суровой зимы. У них есть любые примочки: чтобы взбить молоко, чтобы чай не остывал, чтобы жить с комфортом, дома, не спускаясь в кафе на углу.

Завтракать приятно. Все курят самокрутки, едят бекон, Тобиас и Арман пересказывают Отто свои похождения. Все трое – как семья за кухонным столом.

Отто чувствует то же самое. Арман кажется ему милым парнем – совсем молоденький француз, приехал сюда заниматься живописью, а еще зачем? Трудно сказать. Может, в этот незнакомый город его привела та смута на душе. Отто чувствует, что они поймут друг друга, что Арман, в силу своей свежести, самой своей натуры, станет попутчиком в его существовании. С друзьями, как и в любви, мы сразу чувствуем тех, кто пойдет с нами рядом.

Если комната по душе Арману, она его. Плата символическая; электричество и интернет включены.

По рукам! Арман будет жить здесь, займет пустую комнату тем немногим, что таскает с собой, – куда спокойнее знать, что вещи здесь, а не в гардеробе «Бергхайна».

Это надо отметить! Еще сковорода оладий.

По словам Тобиаса, Отто клевый, он тоже в теме. Он был женат на очень красивой девушке, американке; потом она ушла, потому что оба жили как в дне сурка. С тех пор Отто окружает себя только теми, кто здесь проездом. В жильцы он выбирает иностранцев, а Тобиаса приютил на несколько недель. Даже друзья у него временные: никто не задержится в его жизни дольше считаных месяцев.

Он очень добрый. Например, Тобиас, когда у него были неприятности, всегда знал, что может рассчитывать на Отто: он пустит его на диван, даст поесть. Да, это правда клевый парень, говорит Тобиас. Я рад, что мы живем втроем, будет весело!

V

Белая комната. Плитка на стенах, на полу. Входит мужчина в халате. Франц сидит в больничном кресле с прицепными подлокотниками.

– Первая положительная. Прекрасно. Правда, скорее, для нас, чем для вас. Вы в хорошей форме, прекрасно. Расслабьтесь. Мы возьмем десяток пакетов. Потом вам дадут сэндвич. Это, знаете, выматывает…

– Да, знаю, – отвечает Франц.

Да, Франц знает, как это делается. Каждый месяц он ходит сюда продавать кровь. Он знает, что ему повяжут над локтем слишком тугой жгут, что игла легко войдет в вену, и пакеты будут наполняться один за другим, пока не выкачают все, что можно. Потом он раскатает рукав, ему принесут сэндвич – заботливо, как больному. Тип в регистратуре протянет ему коричневый конверт с двадцатью евро, и он уйдет со своим заработком.

Да, он знает, как это делается.

VI

Гостиная. Темно. Арман курит в кресле. Нюхает обрез пожелтевшего тома. Единственные движения, которые дозволяет его мрачная созерцательность. Он как будто отдыхает от всего, что прожил, – наконец-то в одиночестве. И в то же время видно, что лицо его чуть светится предвкушением, как у искателя приключений, довольного, что все так непривычно. Он еще не нашел сокровищ, но уже чует их, они тут, рукой подать, ведь главный путь уже позади. Это парень, который переводит дух.

В ту же минуту Тобиас в утрированно вычурном подвале меняет объятия на объятия. Он берет и дает.

Потом уходит на передышку, закрывается в туалете. Достает шприц и стеклянный пузырек. Видно, как жидкость поднимается по пластиковой трубке. 0,9–1–1,1–1,2 – до 1,6. Глоток колы, потом жидкость из шприца, запить еще глотком. Он садится на стульчак, закрыв лицо руками. Музыка глухо просачивается сквозь дверцу. Он плачет. Ждет, когда уже торкнет. Достает пачку сигарет, глядит на нее. Вздыхает глубоко, будто решил больше ни во что не всматриваться.

Убирает пузырек со шприцем в футляр для очков и сует его в карман, сигареты – сверху. По лицу его текут слезы. Немного накрыло от бутирата, он бьется головой о стенки, три, четыре, пять раз. Он держится странно, будто тело, потеряв ориентацию, не знает, как его нести. Движется рывками, как бы непроизвольно, на рефлексах отдельных мышц. Он открывает дверцу. Он возвращается. Он будет брать и давать.

Арман заснул в гостиной рядом с пожелтевшим томом. Входит Тобиас, у него потерянный взгляд. Рухнув на диван, он засыпает, не раздевшись, точно раненый.

Чуть погодя из своей комнаты выходит Отто; он дорожит своими временными друзьями и укрывает их теплыми пледами.

VII

Кругом огни, мерцают слова, цифры бросаются в глаза, словно обещание новой жизни.

Это небольшое казино, какие вовсю плодит Германия. Тут не Лазурный берег, тут автоматы стоят сплошняком, а охранник на вас и не смотрит. Играют, нажимая на огромные кнопки, как в английских барах или на паромах. Несколько человек сидят кто где, бросают монеты в щель, жмут на светящуюся кнопку и всматриваются в экран разжиревшей машины.

Франц пришел играть на кровные, последние его деньги. Он купил табака; осталось шестнадцать евро. Слишком мало, чтобы рассчитывать на куш – зато достаточно, чтобы их преумножить, чтобы шестнадцать превратились в пятьдесят, а пятьдесят – в сто двадцать.

Он выбирает автомат. Это всегда непросто, может, вон тот даст вам выиграть, а может – отправит на улицу ни с чем, так что и на метро не останется.

Франц полагается на первый импульс. С того случая, несколько месяцев назад, когда он, едва войдя в зал, почувствовал, что его тянет к конкретной машине, и та выдала ему джекпот, он дал себе слово, что будет доверять интуиции.

Он садится. Монеты пропадают в щели так же быстро, как и достались ему, – как кровь бежит вверх по трубке. Одна за другой, ставки исчезают, растворяются в недрах автомата. Уже десять евро. Сумасшедшие деньги, когда это все, что есть.

Монеты падают внутрь. Куда они исчезают? Может, лучше сменить автомат? Нет, надо держаться этого. Да, но вдруг он проиграет все?

Не лучше ли будет сменить автомат? Нет, надо держаться этого. Первый импульс.

Два евро, и он на мели. Два евро! Это ж подумать только: клянчить лишнюю монетку, до того докатиться, чтобы жалеть о купленном табаке.

Теперь он играет медленнее. Последние деньги никогда не спешишь разыграть. Что он будет делать, если продует? Вернется к себе, в пустую квартиру, куда его пустили пожить. В шкафах еды не осталось. До пособия еще неделя. Как он будет жить до тех пор? Хотя бы табак есть. Пойдет займет у приятеля. Эх, неделю-то продержится, но вот бы все-таки выиграть, вот бы только избежать этого унижения – в который раз просить у приятеля денег.

Предпоследняя монета. А ведь до зоны он целые пачки прятал в матрасах и в книгах! Падение – это бесчеловечно, подумал Франц.

Монета закатывается в щель. Франц затаивает дыхание. Жмет пластмассовую кнопку. На экране мелькают значки.

Да! С ума сойти! Он выиграл!

Вот радость, монеты так и сыплются! А через неделю уже и Hartz![11]

Теперь у него есть на что продержаться. Он счастлив. Он уходит.

VIII

Арман прогулялся по своему новому району. Даже купил велосипед. Шесть вечера. Он возвращается в квартиру. Он счастлив. И уже начал свыкаться со здешним своим существованием.

В гостиной Тобиас курит кальян. И что-то тыкает в ноутбуке Отто.

– Хочешь жидкого, братишка?

Арман кивает – он согласен на любой новый опыт, в нем говорит дух исследователя.

Прошли положенные десять минут. Арман теперь все проживает просто и как в тумане. Не таком, как если врезали по башке, а будто в чуть расплывчатом счастье, искусственном покое. Отдых, простой, как танец. Дышится легко. Первые дозы бута накрывают мягко. Ты всем доволен, не понимая толком, чем именно. Нет того грубого наката, как от других веществ. Пока не перебарщиваешь, оно идет ненавязчивым фоном. Вам радостно, вы общаетесь, и трахаться было бы приятно, да, раз уж к слову.

Они болтают вдвоем, Арман и Тобиас, один крутит самокрутки, другой все сильнее затягивается кальяном, похожим на сувенир из путешествия. Зачем он приехал сюда? Писать картины.

Да, художников много не бывает. А главное – жить. Ну а девушки тебе какие нравятся? Высокие, светловолосые, немного бледные – неземные, в общем. Ему нравится, когда они будто потерялись среди людей. Тобиас таких целую кучу знает; он его познакомит. Вдобавок, они не нудные, не то что француженки.

Еще подбавим? Да, уже час прошел. Тут уже не разобрать: что десять минут, что два часа. Приятно об этом не думать.

– В комнате у Отто должно быть немного «скорости». Пойду поищу, а то нас разносит. Одной дорожки хватит. Вот, отлично. Нет, убери свою купюру, фу. В шкафчике есть трубочки. Ага, разрежь. Вот, так-то лучше, это нас взбодрит. Эх, черт, вода. Разведу витаминки. Так лучше, чем с колой. И вкус заглушает, и заодно получаешь кальций и магний. Это важно. Когда торчишь, надо уметь поддерживать форму. Я поделюсь кремом для рук. Это тоже важно. От «скоростей» руки сохнут. Держи, вот тебе витаминки. Сколько будешь? Один? Один и два? Да, одного хватит. Держи. Себе сделаю чуть побольше, один и один, самое оно. Не слишком, но ощущается, что больше. Я уже четыре года на этом, и ни разу никаких проблем не было. То есть были, но это другая история. Чем потом займемся? Съездим к Крисси, у нее «скорость» что надо. Баблишко у тебя найдется? Там поглядим, но нам всего-то два грамма взять. Десять евро с носа. И все выходные будем при кайфе. Крисси – она клевая. Может, немного кетика докинет на халяву. Ей пятьдесят пять. Она нарколог. Когда у меня, в общем, все было хреново, она мне помогала. Я ночевал у нее, готовил ей всякое. Ризотто, супы – такие, вязкие, в общем, штуки. Она такое любит.

Небольшая квартира на первом этаже. На улицу выходит что-то вроде панорамного окна, завешенного шторами. Старые девы кайфа прячутся и замыкаются. Чтобы их не выследили. Все болтают понемногу. Это затворнический мир. Закидываются вместе, в этой квартире или в какой другой, но не любят друг друга взаправду. Смеются здесь мало и, кроме веществ, ничего не делят друг с другом. Маленькая коммуна одиночек. Каждый ищет собственного отупляющего наслаждения. Признаете ли вы в них друзей, когда им нечем будет делиться? А так – все делятся, будто братья.

В гостиной к стене прислонены несколько картин. Есть какие-то книги, совсем мало. Как у тех, кто читает от скуки. Есть и рабочий стол: несколько беспорядочных листков – как у всех – и, наконец, хрипящий музыкой компьютер. За ним какой-то тип. Он не разговаривает, он выбирает треки.

Далее – спальня. Матрас прямо на паркете. На нем лежит Крисси; с виду можно подумать, что спит. Это кетик, говорит Тобиас. Какая-то одежда, постель, спящая Крисси, и все.

В другой стороне – кухня. Вот где все происходит. На холодильнике зеркало, карточка и две миски с белым порошком, «скорость» и кетамин. Рядом с мойкой, на разделочном столе, большой кувшин с витаминами, три шприца в стакане и флакончик с бутиратом. Каждый берет себе сам, по очереди, в своем ритме, на холодильнике или у мойки. Тобиас общается с Реми. Они не виделись несколько месяцев. Раньше, в золотые времена, они тусили вместе – пару лет назад. Справляются о тех, с кем больше не видятся. Реми из Тулузы, поэтому говорят по-французски. Софи? Да, она завязала, у нее сынишка. Работа, все такое. Марион? Забудь, она у Коттбуссер Тор. Так говорят о том, кто перешел на другой режим потребления: героин, крэк, сквоты у Коттбуссер Тор. Пьер? Я слышал, что он вернулся в Австрию. Да, Мартин только вышел на волю; он пока на стреме.

Арман чувствует, что здесь, на тесной кухне у Крисси, вступил в неизведанный мир. Он не знает, какие дозы потянет. Пока ходит на цыпочках. Порой ему страшновато, но потом страх уходит, потому что ему приятно то, что происходит с ним. Он заговаривает с Реми.

Мы тут немного стеснены, непривычно. Крисси дала нам «скоростей», потому что мы дали ей бутират. Его сейчас трудно найти. Давида повязали. Можно бы по интернету заказать, но это небезопасно, да и не всегда есть адрес и банковский счет. Люси иногда так берет, надо звякнуть ей на следующей неделе, если в выходные не пересечемся.

О, парень за компом поставил клевый трек. Все танцуют. Снаружи ночь. Но всем плевать, шторы плотные. Крисси на матрасе спит. Реми, Гандо, Тобиас и Арман танцуют в гостиной изо всех сил. Дверь в спальню открыта. Крисси, кажется, не проснулась. Парень за компом улыбнулся – впервые. Он диджей или кто-то вроде того. Уходит в свои примочки с головой. Закидывается меньше всех. Иногда только встает со стула и идет на кухню занюхнуть дорожку. Теперь мы танцуем, и он глядит на нас и улыбается. Может, этого он и ждал на самом деле.

Время идет, уже почти пять. Арман с Тобиасом собираются уходить.

– Пойдешь? Давай! А? В «Золотые ворота», конечно! Ох, ну тебя и мажет, братишка. Меня тоже. Это все кетик. Весь такой гибкий, ноги как из тянучки. Я не шагаю, я изгибаюсь. Видел мои колени – они пружинят. Каждый раз боюсь, что разучусь ходить по-другому. Реми клевый, да? А Гандо, видел Гандо? В «Золотых воротах» все будут. Сейчас пять, это клево, приедем как раз вовремя. Вот увидишь, там все свои. Все тусовщики. И никаких французиков. Ты там произведешь фурор, с твоей-то мордашкой. Девчонок там завались. И парней тоже, для меня. Невысоких, бородатых, в меру мускулистых. Да, чтобы сила чувствовалась. Я такое люблю, понимаешь. Хочу, чтобы брали меня как шлюху. Так Реми говорил, постоянно. По-французски. Никто же не понимает. Орал посреди танцпола. «Возьми меня как шлюху! Возьми меня как шлюху!» Он не гей, просто его прикалывало. Ты есть хочешь? Я, может, поел бы, не знаю. Забежим в макдак, а? Нет, ты прав, там видно будет. Да и там «Бургер Кинг» у самых «Золотых ворот», на худой конец выйдем да и купим чего-нибудь. Воппер или что там еще.

Нет, Реми больше не тусит, он не пойдет. Гандо туда теперь нельзя. Крисси спит. Они прощаются. Парень за компом больше не улыбается.

Было кайфово; надо повторить. Звякни Крисси, она мою почту скажет.

В метро народу уже немного. Отдельные гуляки, чуть-чуть рабочих, бомжи. Арман с Тобиасом закидываются бутиратом на платформе. Нужно достать колу, пузырек с жидким, а главное – шприц. Арман все делает уже почти привычно. Он больше не заботится о том, кто он есть. Он гуляет, с легкой душой и спокойным сердцем. Наконец он чувствует, что живет ярче. Он открывает для себя ту сторону существования, которая будто стоит особняком от самого Времени. Полшестого утра, вы обдолбались и только идете тусить – то есть вы занимаетесь этим уже восемнадцать часов, но ваше тело не остановить. Время идти туда, где народ. Веселиться.

– Итак, едем по U2 до Александерплатц. Там пересадка – в переходе макдак; берем чизбургер, и на U8 до Янновитцбрюкке. «Золотые ворота» ровно у выхода наружу. Под мостом, увидишь. Да, маленький чизбургер – то, что надо. Мне должно хватить.

– Как ты сказал, называется станция?

– Янновитцбрюкке.

– Яна…

– Да.

– витс…

– Да.

– брюки. Смешно, когда по отдельности. Погоди, попробую вместе. Йанавитсбрюки. Нет, щас: Янновитцбрюкке. Вот, ура. Янновитцбрюкке. Поможешь мне подучить немецкий? Если хочу здесь остаться, надо уметь говорить. Говорить важно. Говоришь что-то сам – пытаешься понять других. Или те же заказы. С языком всегда все непросто. Ты сближаешься с мыслями людей. Опять же, надо чтобы они себя выражали. Да, надо, чтобы выражали себя. Мало просто слышать, что они говорят. Когда я рисую, я думаю о чем-то, но что я выражаю, если по правде? Не знаю, может, мне бы лучше писать рассказы. Не так-то просто выдать все, что в тебе есть, раздеться догола, как говорят. Ты обязан быть искренним. Простым и искренним. Как великие. Другие, мелкие, врут, и, чтобы им верили, они нарочно все заворачивают в сюжет посложнее. Расчитывают, что мы в нем заблудимся. Обман через заблуждение. И знаешь, работает. Вот и говорят часто так же. Придумывают разные витиеватости, чтобы не слишком обнажаться. Может, и думают так же, не знаю. О, зато про всякие пустяки – заметь, я не про те мелочи, в которых поэзия быта, нет, я о речах бессмысленных в силу их пустоты, – так вот про такие пустяки, да, они могут говорить часами. В голове пусто. Да, наверное, в том и дело – в голове пусто. Или один формалин.

Путь для Армана совсем непривычный. Говоря, он проходит мимо разных деталей метро. Сиденья в вагонах другого цвета, турникетов нет, одна платформа на два направления, поезд приходит справа – все эти привычные кому-то, но не ему, вещи рождают в нем чувство колоссальной свободы.

Пересадка на Александерплатц – длинные коридоры, пустые проходы. На мраморном полу поблескивает отражение ламп. Пройтись бы здесь босиком. Пахнуло гадкой едой, лестница, и вот другая платформа. Удостоверение Армана согнуто желобком, почти сложено. Посередине – толстая белая полоска, которую они делят.

– Давай до середины, остальное я.

Арман приступает к делу; он медленно втягивает запах польского «фена» – запах, которым будет так долго, ежедневно напитывать самые глубины своего носа, что тот останется там навсегда. Первые знакомства с амфетаминами, с которыми он еще свыкнется. «Скорость» сильная, дерет ноздри, надо быть готовым.

– От нее не немеет, как от кокса, но не бойся, скоро перестанешь чувствовать. Не будет ощущения, что порошок летит в мозг, будто ракета. Пара минут – и ты как огурчик, готов дни напролет плясать. И не надо догоняться каждые двадцать минут: увидишь, если взял какой надо, одна дорожка – и на четыре часа баста; ну, только если не наглупишь с жидким. Вот тебе совет: если чувствуешь, что бут слишком забирает, – зюкнуть «скорости» как следует, и все, снова на ногах. Но зато – никакого алкоголя, слышишь, ни капли, а то так в кому и уходят. Ни грамма спиртного, я не шучу братишка, даже пива. Но если жидкого перебрал, если колбасит во все стороны, мышцы сами дергаются, – дорожка «скорости», и ты снова на земле.

«Золотые ворота»

Вход через маленькую железную дверь. Вышибала бородат и внушителен, но Тобиаса он сжимает в объятиях нежно. Представляется Арману по-немецки.

– Hallo, ich bin Armand. Ich komme aus Paris. Alles gut?[12] – единственная выученная Арманом фраза.

– Klar![13]

Справа за проходной – что-то вроде маленького сада, заставленного диванами и креслами. Еще не рассвело. Снаружи людей мало. Сам клуб от проходной слева, под мостом надземного метро. Коридор темный, музыка долбит громко, несколько ступенек вниз – там гардероб, вдалеке бар, кресла, кому надо отдохнуть. Здесь празднично, влажно и времени не существует.

Дальше – еще один зал. Все танцуют лицом к диджею. Атмосфера строгая, движения рваные и ритмичные. Здесь танцуют под минимал, не то что в редких парижских техно-клубах. Парни не лапают девчонок – тут своя пьяная сдержанность. Все закидываются по полной, улетают, но, чтобы остальные тебя уважали, вести себя нужно корректно. Арман быстро это понимает: он считывает обычаи на лету.

На втором этаже туалеты. В кабинки заходят по одному вдвоем, впятером.

Время идет, начинается день. Редкие неоновые огни, пот. «Друффи» потерянно снуют туда-сюда. Вкус бутирата во рту. Все говорят только обрывками фраз: ты как? – напомни, как зовут – да, я из Парижа, приехал рисовать – хочешь чего-нибудь? – поцелуй меня.

Кабинка в сортире. На полу грязь. Арман сжимает в объятиях незнакомую девчонку. Дает ей немного бута. Она приседает, расстегивает ему ширинку, член скользит между губ, миг – и она встает. Они идут танцевать. И вот он уже почти забыл об этом. С ней он больше не пересечется. Как и все, он подбирает пустую пивную бутылку у стены. Споласкивает ее в туалете и наполняет из-под крана – утолить жажду и смыть вкус бутирата. Через несколько часов он выглядит так, как будто освоился. И все же он новенький. Остальные понимают это, его лицо они видят впервые. Это тесная сцена, где в итоге все знают всех, ведь сколько раз они пересекались. И неважно, здороваются они или нет, – все, кто танцует рядом, тебе знакомы. Отсюда и Drogensolidarität. Увеселительная община, бодро торчащая избранным кругом. Некоторые наряжаются: подвязки, кружевные топы; тут есть конфетти, их бросают в воздух; есть и диско-шары. Наслаждения здесь чрезмерные и искусственные. Сразу идут мысли о новой грани существования. Отчего и рождается чувство более яркой жизни и гордость – неуместная и извращенная.

Арман с Тобиасом находят друг друга. Танцуют рядом. Они не виделись, наверное, уже час. Они движутся под необычный трек: голоса аборигенов, ломаный ритм.

– Арман, я должен сказать тебе: у меня ВИЧ.

Арман перестает танцевать. Тобиас берет его за руку.

– Да брось, забей, пляшем.

Есть что-то странное в таких бесконечных вечеринках. Снаружи день. Но они не видят его, они танцуют в тесном клубе без окон.

– Ты только что был с девушкой, я видел. Не думал, что твой типаж.

– Не мой, так и есть. Но она милая, немного потерянная.

– Ага, я ее видел раньше. Она тоже бутом закидывается. Как ее зовут?

– Забыл. Она милая. Пойдем на улицу, покурим?

В том садике их десятки, все сидят по креслам. Солнечные очки или просто мутные взгляды. Курят табак и косяки. Музыки уже почти не слышно. Здесь можно поболтать или просто отдохнуть.

– Мой пузырек еще у тебя?

– Да.

– Много там осталось?

– Половина.

– По десять на брата. Плюс еще один на двадцать я снаружи оставил. Отлично, на «Бергхайн» как раз. Вот увидишь, «Панорама» в воскресенье – ничего нет лучше. Там все будут, это точно. Я тебя познакомлю. Ты будешь звездой.

Несколько треков, много бутирата. Тобиас все болтает, пока готовит дозы в кабинке туалета. Кроме них, там всегда кто-то еще. Разговоры беспорядочные, часто нелепые и бессмысленные.

Они остаются еще немного.

Снаружи свет слепит глаза. Странно, что, пока они идут через Хольцмарктштрассе до станции S-bahn, вокруг так спокойно.

– Черт, забыл бут забрать. Подожди, я сейчас.

Улицы огромные, как всюду в этом городе. Арман, по ту сторону шоссе, чувствует себя прекрасно, свободно. Смотрит, как мерно проплывают машины. Он улыбается. Он открывает наркотическое – бутиратное – чувство бытия вне времени.

– Порядок, забрал. Одна станция, и мы на месте. Жидким уже там закинемся. На фейсконтроле надо выглядеть прилично. Вот как до этого. Спрячь флакон, шприц и «скорость» в трусы.

В «Панораме» шмонают по-жесткому. У них свои местные дилеры, понимаешь. И про бут особо не говори. Там этого не любят. Год или два назад у них были из-за него проблемы. Скорые приезжали каждые выходные, потому что народ дозы не умеет отмерять, ну и бухали вдобавок. Никому не говори, что принял бутик. А хорошо все-таки, а?

– Да, клево, не говори.

IX

На выходе из S-bahn Тобиас узнает одного парня. Это Франц. Он тоже в «Панораму». Они заговаривают. И в итоге идут втроем, Арман, Франц и Тобиас. Это будет обычное воскресенье в «Бергхайне».

X

Из «Бергхайна» Арман возвращается один. Он не спал, должно быть, часов тридцать. Он помнит, как Сигрид подставила ему свой зад в туалетах «Панорамы». Помнит и ту брюнетку из «Золотых ворот».

Он не устал. Не голоден. Он ушел просто потому что вечер длился достаточно. Он вспоминает ту фразу у Гудиса, которую иногда лелеет в ладонях: «В какой-то миг становится так мерзко, что хочется все остановить»[14]. Вечер начинал портиться, Арман чувствовал, что все киснет, что ему здесь больше нечего ловить, кроме желтоватой тоски, что надо уходить, идти спать в свою постель.

Снаружи ночь. Будь там день, Арман бы не удивился. Уйдя от Привычного, он ушел и от Времени – друга или врага, трудно сказать. Есть такая песня – ее он и напевает: «Time won't let us stop»[15].

Он не спешит. Мысль о метро, о том, чтобы сидеть напротив людей, от которых не сбежишь, откровенно его тревожит. Ему милее улицы, дрейф пешехода, когда встречаешь прохожих, но они не могут смотреть на тебя долго. Они идут своей дорогой, тоже не зная толком куда. Тут нет тех лиц, что в метро, – вагонных судей.

Арману всегда нравилась обезличенность больших городов. В Париже ему в какой-то момент показалось, что он потерял ее, потому что болтался по одним и тем же улицам, одним и тем же барам. Но здесь можно не бояться встретить знакомого: вот она, свобода чужака.

Он слабо представляет, как идти. Башня на Александерплатц – хороший ориентир. Где бы ты ни был в Берлине, она всегда маячит на горизонте. Он идет на нее, такую прямую, такую реальную, отчего совсем не чувствует, что ступает по этим мостовым впервые. Дует ветер. Ему не холодно; осень нежна.

Иногда он пересекает улицы без фонарей, с пустырями по бокам. Вдали виднеется заправка, но нет ни прохожих, ни машин. Будто промзона прямо в центре города. Скромное обаяние индустрии.

Арман шагает к телевышке. Чувствует, как перекатывается в кармане пузырек с бутиратом. Где-то через час он будет дома.

XI

Тобиас с Францем ищут, с кем бы продолжить тусовку. Когда «Бергхайн» закрылся и они вышли на улицу, Арман их покинул. Они же остались стоять у входа, поджидая, когда выйдут остальные. Наверняка наметится афтепати.

С чего бы им останавливаться? Есть не хочется, они не устали.

Эти «афтеры», поскольку там собирается самый мутный сброд на земле, всегда имеют какой-то горьковатый привкус, от него жжет язык, жжет щеки. Как курить давно не чищенную трубку.

Они оказались у одного очень отдаленно знакомого парня, за малозначительным разговором.

Потом ушли.

Вот теперь есть хочется. Квартира Отто уже не так далеко. Там есть бекон. Идем.

XII

Еще слишком много амфетамина гуляло по артериям. Арман спал плохо. Тем прерывистым, тревожным сном жуткой усталости, которая борется с наркотиками, еще не до конца покинувшими внутренности.

Встав и сунув сигарету в зубы, он с умилением нашел на диване спящих Тобиаса и Франца – точно двух младенцев. Поскольку оба были в одежде, ничего эротического тут не было.

Отто тоже проснулся. Он пьет с Арманом чай за стойкой, в паре метров от дивана. Они говорят тихо, едва слышно, чтобы не разбудить спящих.

Арман упоминает про Сигрид. Отто улыбается. Может, в следующий раз он пойдет с ними.

XIII

Арман нашел неподалеку подходящую закусочную. Он будет каждый день работать там над рисунком, предварительно разделив с соседями по квартире омлет с полоской бекона.

Ему нравится дорога туда. По Шёнхаузер-аллее до Эберсвальдерштрассе, потом Кастаниен-аллее. На Кастаниен-аллее девушки красивее. Есть такие улицы – словно со своим ароматом. Арман любит ходить здесь, встречать их взгляды, улыбаться уголками глаз, как бы моргая.

Это привычный ему путь. Он уже знает витрины магазинов. Настольный футбол в парикмахерской, чудовищно дорогие велосипедные седла каштановой кожи Brooks, перед которыми он истекает слюной.

Магазины, потом Каштаниен-аллее со светловолосыми девушками, донер на углу, секонд-хенд с десятками советских футболок на витрине.

Вот, наконец, и закусочная. Небольшой зал с зелеными креслами, вроде русской гостиной. Свет теплый – не то что от энергосберегающих ламп, белый, жуткий, режущий глаза.

Вверху, на балкончике, есть один мраморный столик – курить можно только там. Арман садится. Официантка узнает его. Он заказывает по-немецки, Тобиас его научил:

– Hallo, ein Espresso, ein Aschenbecher und ein Chococroissant bitte[16].

Он гордится фразой, тем, что справился сам, и на местном языке, между прочим. Официантка улыбается ему. Махровый французский акцент кажется ей милым. Вскоре она возвращается со стеклянной пепельницей, кофе и круассаном с шоколадной начинкой. Она ставит все на стол, обронив простое et voilà[17] – по-французски, с тем особенно нежным и чувственным акцентом, с каким говорят молодые немки.

Она милая, эта официантка. Брюнетка, довольно высокая. В ней чувствуется мягкость. Как было бы славно лежать, обнимая ее, ощущая ее талию, ложбинку между грудей, крепкую и нежную кожу. В ней есть та спокойная чувственность, которая нравится Арману в женщинах. Ее живот, бедра, спина, в крапинках от родинок, – он почти чувствует их. Все ее тело напоминает Арману о том, чего у него нет, о лишениях одинокого мужчины, нехватке внимания и ласки. Кажется, будто она призывает, улыбается ему. Какая-то искра пробегает между ними, когда она подходит к столу с маленьким блестящим подносом. Это ощущает не только Арман – это их общее впечатление.

Она ставит пепельницу, кофе, круассан с шоколадом.

– Et voilà…

Арман чувствует, что тает. Миг они смотрят друг на друга, с грустью, как будто неумолимо проплывают мимо своей любви. Она возвращается к своему ремеслу. Арман рисует за мраморным столиком.

Через час они простятся, как клиент прощается с продавцом. Арман пойдет домой, уже не глядя на светловолосых девушек с Каштаниен-аллее.

XIV

Тобиас с Францем в S-bahn. На линии S41, той, что охватывает город рыже-золотым кольцом. Час пик для расшатанных: два часа дня, как раз день начинается.

На прошлых выходных Тобиас потерял телефон. Они с Францем едут к одному парню, Штейну, которому Тобиас пару месяцев назад одолжил другой.

Поезд подходит к следующей станции. Два типа в кедах и старомодных спортивных куртках болтают на платформе. Едва открываются двери, они разделяются, и каждый заходит со своего конца вагона.

В Берлине контролеры не носят униформу. Поскольку турникетов нет, безбилетников они ловят прямо в вагоне, шерстя его с двух концов. И не пропустят ни одного штрафа: им платят процент. Часто это бывшие зэки, работающие по программе реинтеграции. Нужно платить на месте, сорок евро наличкой или картой, иначе – в участок, со всеми вытекающими хлопотами.

У Франца с Тобиасом глаз наметан: у них нет ни билета, ни лишних сорока евро.

Как только они заметили на платформе «Ландсбергер-аллее» двух типов в спортивных куртках, они со спокойным видом вышли. Дальше дойдут пешком, так безопаснее. До Штейна уже не так далеко.

В их жульничестве есть свой профессионализм. Они внимательны, как два волка, – они бы ни за что их не пропустили.

Они подходят к дому Штейна. Да, это здесь, Тобиас вспомнил. Код подъездной двери они не знают. И не позвонишь: телефона у Тобиаса больше нет, а Франц свой давно продал. В любом случае непонятно, что набирать. Они стоят и ждут, пока кто-нибудь зайдет или выйдет. Франц крутит самокрутку.

Заходит парень. Они – следом. Стучат в дверь Штейна. Им открывает немолодая турчанка. Штейн съехал месяц назад; где его искать, она не знает.

– Вы не первые, кто его спрашивает. Я этого Штейна не знаю, но, похоже, он человек сомнительный. Квартиру он оставил в плачевном состоянии.

Тобиас с Францем возвращаются на S-bahn, линия S42, опоясывающая город в противоположном направлении. Надо бы перекусить у Отто.

XV

Арман купил велик на блошином рынке в Гёрлитцер-парке. Старый спортивный велосипед. Рама серая, руль обвит лентой из белого пластика – точно бараний рог. Он сжимает его руками, и стальные шипы, которыми унизаны педали, фиксируют носки ботинок.

Верхом на нем Арман чувствует себя надежно: с него не соскользнуть, тонкие шины идут по асфальту плавно, четко следуя пути, повторяя нужную траекторию.

Каждый день он взбирается на своего скакуна и по нескольку часов катается куда глаза глядят. Сворачивает на приглянувшиеся улицы, то на одну, то на другую. Теряется, едет среди машин, среди людей, то медленно, то быстро. Это игра. Заблудиться, а потом найти путь, никого не спрашивая.

На велосипеде он чувствует себя наедине с городом – общается с ним, прикасается к нему. Какое бесконечное удовольствие, когда уже потерялся, изъездил столько улиц вдоль и поперек, ничего не узнавая, – какое же удовольствие вдруг напасть на след и по развязке, кафе или, скажем, станции метро понять с точностью, где ты находишься. В этот миг он знает, что начинает осваиваться с городом, что он его окрутил, что у него в руках все карты, чтобы овладеть им до самых глубин.

Он выиграл битву, теперь можно еще немного колесить по улицам или засесть в кафе, нежась в асфальтовой колыбели города, его города, где он уже не просто турист.

По пути Арман учится выговаривать отдельные названия. Шлезишес Тор, Шлезишес Тор. Язык путается, он пробует снова. Он хочет познать город – как про девушку, с которой были близки. Ощутить его, вкусить и вспоминать потом, как пахнет его кожа.

Он прохлаждается на террасе кафе на Ораниенштрассе. Читает вполглаза, потом снова принимается за пиво и самокрутки: он крутит их, покуривая и глядя по сторонам.

Путь домой он знает. Когда захочет, тогда вернется. Оставит улицы с прохожими и вновь окажется в своей постели, дожидаясь завтра.

Часть третья

Зима

I

Он просыпается с болью в челюсти. Потягивается в теплой постели; простыни влажные. Первым делом бросает взгляд на окно – скорее, на небо за стеклом. Там зима. Снаружи холодно.

Небо издевается над ним. Точнее, неба и нет. Город будто накрыли огромным серым колпаком. Не разобрать ни солнца, ни туч, только это полотно асфальтового цвета, точно между людьми и небесами растянули одеяло, не пропускающее надежд. Колпак уныния.

Арман садится в постели. Закуривает первую за день сигарету. Облако дыма плывет и расползается; он смотрит, как поднимается оно к потолку, точно разбитые мечты. Серый дым, дым того, кто курит в одиночестве, глядя в окно, медленно расходится по комнате. Он покроет стены тоскливой желтизной, цветом всех тех напрасных часов, когда смотришь, как жизнь все никак не проклюнется.

Сегодня четыре месяца, как Арман приехал сюда.

Он встает. Начинается новый день.

II

Уже несколько недель улица не та, что прежде. Нутро ее застыло, кожу укрыл снег. Местами его убирают – на дорогах, у дверей магазинов, – и там теперь то грязь, то тончайший налет, по которому скользят подошвы.

Но никакого переполоха: у всех приготовлены и зимние сапоги, и лопаты, чтобы разгребать сугробы у дверей. Привычно начинается другая жизнь: все убирают велосипеды и летние террасы кафе, достают шапки и трико, отвыкают от дневного света, зовут друг друга в гости на чай или тарелку супа. Расшатанные перестраиваются: темнеет в четыре, лучше вставать не слишком поздно. И все же это феерическое время – еще никогда в ночных клубах не было таких толп, как сейчас, когда каждому не хватает тепла.

Арман освоился в этой новой жизни. Он чувствует, что на своем месте. Впервые ему кажется, что он знает, где его поколение. Он уже видит, как будет рассказывать детям о похождениях и ошибках юности. Потому что, хотя Арман и живет полной жизнью, хотя сегодня он и не мог бы жить иначе, он понимает, что не задержится здесь на десяток лет, чтобы рано или поздно подохнуть в лучах диско-шара.

Он обдалбывается не от мерзости бытия, нет, скорее, из любви к жизни, ведь так все ощущения, вся любовь, секс, радость и боль, что в ней есть, усиливаются десятикратно. Он создает себе приключения, и от этого они ничуть не менее реальны или благородны. Неважно где, неважно под чем, – ведь все эти чувства живут прямо в нем.

Тут и лежит вся разница между Арманом и Тобиасом: для одного это необычайные впечатления, а для другого – единственно возможная норма.

Тобиасу пора было съезжать от Отто, пять месяцев спать на одном диване – долговато. Он переехал к Францу, в квартиру, которую ему предоставили на время. Они заключили сделку: Тобиас платит за электричество и живет во второй комнате. Это в Нойкёльне, на самом юге, в последнем турецком квартале.

III

Есть девушка, Сара, с которой Арман целуется по воскресеньям в «Панораме». Он ни разу не трахался с ней в кабинках, она не из таких. Сара не закидывается. И тем не менее каждое воскресенье она здесь, танцует, как и все. Сара – графический дизайнер. Впрочем, тут все в какой-то мере художники. Она приходит одна, без друзей, без наркотиков; приходит, просто потому что все у нее в порядке.

Нынче вечером у Армана свидание с Сарой, далеко от «Бергхайна», у Коттбуссер Тор – посидеть где-нибудь, выпить. От мысли, что он увидится с ней, ему радостно и немного волнительно. Все в нем играет, будто он уже влюблен.

Такое с ним впервые с тех пор, как он здесь; он трахается с двумя, тремя, четырьмя, а то и пятью в неделю, он уверен в себе, это легко – простой и грубый обдолбанный секс в сортире; стоя, не предохраняясь, сунуть-вынуть пару раз, вроде передышки между танцами. Девушка натягивает трусы, и они выходят, не целуясь. Как правило, он едва их помнит, с этими безымянными девушками все расплывается.

Но тут совсем другое. Он встретится с Сарой, чтобы выпить по бокалу, поговорить. Обычно он отказывается от таких приглашений. С девчонками из «Бергхайна» видеться снова его не тянет: он оттрахал их сзади в сортире, отымел в попу как следует, и этого довольно. Но на этот раз что-то его подтолкнуло. Может, Сара и есть та самая.

Они встречаются у метро. Идет снег. Нельзя сказать, что Сара красива; она не так стройна, как он привык мечтать. И все же он хочет ее как никакую другую девушку, потому что всякий раз, когда они целуются, между ними пробегает искра, колкая темная страсть.

Они здороваются дружеским поцелуем в щеку. Немного проходятся. Зайдем вон в тот бар, он как будто на слуху.

Они выпивают по паре пива. Арман травит байки, она смеется. Говоря с Сарой, он чувствует, будто силен, – она слушает его, пожирая глазами, в ее зрачках, сбоку, блестит Арман. Когда он больше не знает, что рассказать, он целует ее. Чувствует, как она тает, как тело ее – с поцелуем – целиком отдается ему.

Они идут к ней.

Он начинает раздевать ее еще на лестнице. Они торопятся. Сара смеется. Пока она открывает дверь, Арман запускает руки ей под юбку. Чувствует, как дрожат ягодицы, раскрывается щель. Они бросаются на постель, раскидывают одежду как попало, снова целуются, лижут друг друга – скорее пробуют на вкус – и занимаются любовью.

Войдя в нее, Арман понимает, почему ему так хотелось встретиться с ней снова. Она похожа на его бывшую, Эмму, единственную, кого он любил. Не лицом, не формой груди, нет. Сходство куда сильнее. У ее кожи тот же вкус, у тела – тот же запах, тот же аромат.

Он понимает это, когда яростно кончает в Сару.

IV

Квартира, похоже, просторная, но всякий раз Тобиас с Арманом видят только грязную кухню. Фриц проводит их сюда.

Фриц – швейцарец. Говорит, что художник. Делает инсталляции, каких кругом полно: груды досок или полистирола.

Они болтают немного, из вежливости, чтобы все выглядело не так мерзко, хотя все трое знают, что они здесь не за этим.

Через какое-то время Фриц говорит долгожданную фразу:

– Вам сколько?

Фриц снабжает мелких дилеров из ночных клубов. «Скорость» у него ядреная, а отпускает он по смешной цене, чуть ли не три евро за грамм, смотря сколько брать.

Тобиас с Арманом покупают на все оставшиеся деньги. Это не глупое вложение – в туалетах клубов «скорость» расходится быстро, и за тройную цену, даже больше.

Вернувшись к Арману, они, как всегда, делят богатства.

Арману нравится это занятие: сидеть перед электронными весами и отсыпать по грамму в каждый пакетик – всегда чуть меньше, это бизнес. Подсчеты идут быстро. Вложили шестьдесят евро, получили двести сорок грамм, и еще три себе. Хорошие будут выходные, да, это точно. Вход, вода, сигареты, сэндвичи – хватит заплатить за все.

«Скорость» отправляется в холодильник, чтобы лучше хранилась. Хорошие будут выходные, да, это точно.

V

Жюли десять. Она уже давно поняла, из каких людей ее отец. Она осознает, что никогда не сможет на него рассчитывать, что он не может помочь ни другим, ни себе.

Вид у Франца приличный, по его манере держаться никак не угадать, какую он ведет жизнь. Но Жюли слишком хорошо знаком этот бегающий, чуть стыдливый взгляд, и ее не проведешь. Она знает, что, если он пришел к ним с мамой, к Жюли и Марте Крюль, дочке и внучке пастора, – если он пришел к ним, значит, ему нечего есть и он все потерял, потому что всегда терял все, без конца.

Когда Франц стучится к ним, они сразу понимают, что это он, еще не дойдя до двери. Он приходит в такой час, в какой не может прийти ни почтальон, ни мамины друзья.

Марта всегда бывает немного взволнована его приходом. Неважно, в каком он состоянии, все равно она ему рада. Да и кто знает, может, он изменился, ведь так давно не приходил.

Жюли не хочет и слышать об этом. Не хочет, чтобы он целовал ее, говорил, как она подросла, чтобы звал дочерью. Ей не нужен пропащий отец. Она упрямо старается в это больше не верить. Она знает, что мама даст ему денег и несколько недель они его не увидят – до следующего раза. У нее чувство, будто ее обжулили. Нет, ей не нужно, чтобы он спрашивал, как дела в школе. Она прекрасно справляется и без него.

Едва он показывается, все сразу становится сложно. Мама говорит, что у нее разболелась голова, запирается в спальне и плачет, принимает таблетки для сна, от которых ее будто подменили. Все было хорошо, но вот ему понадобилось явиться. После его приходов дом – тот самый дом, где мы играли, смеялись – становится обителью беспросветной неврастении.

Когда Франц пришел сегодня, Жюли, его родная дочь, сказала, что больше не хочет его видеть. Она вынесла ему все свои сбережения, двадцать пять евро, и попросила уйти.

VI

Тобиас пригласил Армана пообедать у него, у Франца.

Это в Нойкёльне, на самом юге, далеко от Кройцберга и турецкого рынка, тот район Арман не знает. Сколько ни смотрел он на карту перед выходом, все равно потерялся, едва вышел из метро. Широкие, покинутые людьми пустынные проспекты, улицы, будто испустившие дух. Ни магазинов, ни гуляк, только выцветшие таблички и грязный снег, докуда хватает глаз.

Арман машинально закуривает, потому что один, потому что холодно, потому что не знает, куда идти. Не так-то просто выбирать путь наугад. Улицы совсем не похожи на те, что на карте, – куда извилистей, куда шире, по ним уже не проведешь пальцем. А все казалось просто: от выхода из метро – налево, потом второй поворот направо. Но только выходов-то, как выясняется, много. Выходов много, и Арман заблудился.

Кто-то идет. Да, вон там, переходит дорогу. Арман подбегает к прохожему. Это турок, он знает немецкий, но не английский. В ту секунду Арман чувствует себя чужаком, будто весь город упрекает его за недостаточные старания. Он слепляет на ломаном немецком пару фраз: ему дали адрес, но он не знает, как идти. Конечно, он плутал и раньше, но в этот раз внутри зреет глухая тревога: что-то остро сосет в животе, как в детстве, когда он приезжал в летний лагерь. У него нет точек опоры, и теперь он не знает толком, кто он. Не знает, в какой кровати будет спать этой ночью. Все странно, и он не дома. Ему ужасно одиноко.

Тот прохожий знаками объясняет дорогу. Арман идет. Улица та; да, вот и дом Франца.

Тобиас с Францем сидят на кухне. И чистят овощи. На столе с краю – пузырек с бутиратом, шприц и графин с шипучими витаминами, будто дожидаются, когда их возьмут. Странный выходит натюрморт: овощные очистки, свежие, будто еще тронутые росой, и скромный наркоманский арсенал.

– Заходи, Арман, садись. Возьми там стул. Сделай себе пока жидкого, братишка. Ты голодный?

С первого дня их знакомства Тобиас берет на себя эту роль, заботится об Армане, старается дать все лучшее, в его понимании. Следит, чтобы он сел, закинулся и поел немного. Это материнская забота, быть может, и расшатанного, но чертовски искреннего человека. Он предлагает лучшее из того, что знает, для тела и души.

Арман слушается. Действия ему уже привычны. Глоток витаминов, шприц втягивает бутират. Ноль-восемь, самое то для начала. Смешивает его во рту с витаминами. Глотает и запивает еще, чтобы перебить вкус. Он привык к этому вкусу, причислил его к остальным. И прекрасно знает, что делает, что за вещество перед ним. Арман хорошо с ним знаком, потому что уже несколько месяцев пьет его каждый день. Он вошел в их узкий круг, теперь он посвященный. От этой мысли Арман чувствует какую-то неуместную гордость. Его уже называют G-star[18] в туалетах «Панорамы».

Он горд тем, как хорошо усвоил обычаи. Ему кажется, что он выбрал себе дорогу и идет по ней вместе с попутчиками.

Так что, да, он принимает дозу, едва придя к Францу, потому что доза эта – его собственная, его творение. Он играет в токсикомана, как некоторые играют в официанта в кафе[19]. Неверная походка, эстетика поз, культ поэзии форм, всего вещественного, – поэзии тех, кто живет ради удовольствия, ради неизведанных ощущений. В том и цель существования – безоглядный поиск наркотических наслаждений. Разве не все стремятся к удовольствию? Да и к чему еще стремиться в жизни? Для Армана все было просто, он никогда не переживал такого яркого удовольствия, как в этой, нынешней жизни. Хотя нет – наверное, еще когда любил Эмму. Но он потерял ее. И попросту пробует что-то другое. Никакого смысла тут нет. Будем жить ради того, что любим. Раньше это была Эмма, теперь – бутират. И этой страсти он отдается целиком. Его не волнует, насколько подходящий это образ жизни. Ему подходит, вот и все. Может, это временно, может, нет. Ну а пока он играет в официанта.

Они поели немного, потом пришла Астрид. Это подружка Тобиаса, она их подстрижет. Она работает парикмахером и принесла металлический чемоданчик со всем необходимым.

Все сидят за кухонным столом, болтают и закидываются. Играет музыка. Ленивое веселье.

Астрид двадцать пять. Она работает в восточной части города, в довольно пафосном салоне. Она брюнетка, скорее симпатичная: красота ее не сбивает с ног, но милые движения и то, как она смотрит, улыбается, делают ее обаятельной, даже трогательной. Румяные щечки, каре; такая окружит вас нежностью, вниманием и заботой хоть на парикмахерском кресле, хоть в постели. Может, кожа ее не источает невероятных ароматов, но она нежна – достаточно, чтобы ласкать ее всерьез. С такой красотой не будет великих приключений, но будет честная, милая жизнь.

Франц смотрит на нее, когда она говорит, смеется ее шуткам, хочет узнать ее, приобщиться к ее покою, к радости нежной простоты. Она любит стричь, это ее ремесло.

Пора за дело. Франц идет мочить голову, Тобиас несет стул в комнату, ставит напротив зеркала.

Она касается головы Франца и по-особому прихватывает пряди, оценивая длину: тремя пальцами, от корней до концов. Она все делает профессионально и изящно, с образцовой мягкостью.

Франц сидит и смотрит на нее в отражении. Вот она стоит сзади, пристально созерцая его волосы. Иногда взгляды их встречаются в зеркале; она улыбается на миг и возвращается к делу. Уже давно никто не заботился о Франце вот так, внимательно и бережно.

Она по-дружески оказывает ему услугу, хотя они знакомы считаные часы. Она подступает ближе, прислоняется животом к спинке стула, время от времени грудь ее задевает затылок Франца. Волнующая близость, почти как в танце; он – сидит лицом к зеркалу, она – стоит за ним. Он чувствует ее дыхание, чувствует, как она почти прижалась к нему сзади. Смотрит на нее в зеркало – и она видится ему красивой.

Стрижка кончена, они расходятся. Паркет устилают опавшие пряди, тайные свидетели той близости. Теперь очередь Армана, потом Тобиаса, но они – не кавалеры, танца не будет. Она подстрижет им волосы, и все.

Они еще немного пробудут в квартире, плавая в волнах музыки и веществ, а потом весело помчатся в «Золотые ворота», со свежими стрижками на головах.

Часть четвертая

«Земля обетованная вдруг отступила»[20]

I

Прошло несколько недель. Арман сидит у себя в комнате и пишет в своем черном блокноте.

Наконец-то вести от Тобиаса. Невеселые, но обнадеживающие (я боялся, он мертв). Его закрыли, до 23-го минимум. Передоз в метро и при себе порошка на две штуки евро. Говорит, нашел, но думаю, это Фриц решил завязать – у него кореша парализовало (прыгнул из окна под кислотой), – вот и отдал ему. Письмо от него немного путаное. Но это все, что есть. Как он и просил, я сказал Францу, что он в Париже; немного совестно ему врать (мы вместе искали Тобиаса повсюду, надеясь, что он не покончил с собой – думаю, такая мысль у него и была). Хотел бы я приехать повидаться; но он не хочет посещений, адреса не оставил. Хоть что-то бы для него сделать.

И та фраза в конце: «Тюрьма – это ад».

Ему не хватало передряг. Ударов рока – но такое чувство, что рок бьет ребенка. Надеюсь, он хотя бы знает, что может на меня рассчитывать. Я чувствую, будто я в долгу перед ним, да и просто это мой долг – помочь ему всем, чем могу. Но пока что не могу ничем, хотя помощь ему явно понадобится.

Я сдерживаюсь, будто нарочно не даю грусти завладеть собой, потому что чувствую, что иначе уже не оправлюсь.

II

Будка фотоавтомата. Арман пучит глаза, глядя в пустоту объектива. Четыре вспышки слепят его одна за другой. На нем красная шапка; он курит. Он встает, отодвигает занавеску и ждет на улице возле будки, когда вылезут снимки. Они падают полоской. Он смотрит, посмеивается над ними, потом убирает в карман пальто. И уходит. Тротуары Каштаниен-аллее все в буром снегу.

Торговый центр. Арман стоит на эскалаторе. Слушает музыку в наушниках. Голова качается в такт. Потом он спускается в супермаркет. В руке у него список. Он как будто потерян.

Комната. Арман вскрывает два пакетика. Насыпает на зеркало дорожку кетамина, вторую – «скорости». Надевает наушники от плеера и занюхивает обе. Берет краски и пишет немного, на фанерке, прямо на полу. Но творческий порыв утомляет его. Он танцует один, привязанный проводами к плееру, будто хочет действия, но не результата.

Арман подходит к дверям «Бергхайна». Вид у него слегка потрепанный, словно печаль чуть сдвинула его черты. Фейсконтрольщик узнает его и даже замечает, что в нем пропала прежняя свежесть. Хотел бы он сказать ему, вот так, запросто: «Давай, дружище, ступай домой. Нельзя так наседать, сломаешься. На дворе воскресенье, холодно, но небо ясное. Ступай домой, приятель, ты стоишь большего». Но он молчит, это его работа – смотреть, как все они, один за другим, переступают порог.

Арман входит. В трусах у него спрятаны склянка с бутиратом, «скорость» и кетамин.

III

Астрид переехала к Францу.

Они цапаются немного, смеются и целуются. Ему нравится чувствовать кожей дрожь ее тела.

Они сходятся и разбегаются, кружат друг вокруг друга, будто хотят слиться запахами.

У Астрид три дня не будет смены, и потому они не вылезают из постели. Они целуются, смотрят сериалы на ноутбуке Астрид, временами спят. И занимаются любовью, вдали от всех, между дремой. Они, влюбленные, исследуют друг друга в своем убежище и покидают его только при крайней нужде: налить воды, сходить в туалет. Для них совершенно естественно быть здесь, курить, есть, разговаривать и ласкать друг друга под защитой толстого одеяла. В этом мире так холодно. И они греются в укрытии. Вдвоем, вне времени.

Это редкое счастье – зарождающаяся любовь, еще чистая, ничем не скованная; часами напролет вы вдвоем, ничего не делаете, потому что ничего лучше и не знали прежде. Через пару часов придется снова столкнуться с внешним миром. Астрид пойдет работать, Франц займет себя на свой лад; они будут порознь – так насладимся же тем, что еще можно положить голову ей на живот и тихо ждать.

IV

Арман наедине с блокнотом.

Не выдержал неделю без всего. Вчера – open air; экстази, бутират и «скорость». Отдаляться от «друффи», ничего хорошего они не принесут.

Есть вести от Тобиаса, по CMC. Странные просьбы: выставить все, что для завтрака, на кухонный столик. Не могу отделаться от мысли, что это ловушка. Но я должен доверять ему.

Видел одну интересную девчонку, симпатичную, хотя, может, и грубую, на Каштаниен-аллее. В черном пальто.

Через двадцать минут снова: несет картонный тубус; думаю, тут что-то есть.

Принялся за дело; у меня есть задумка, сюжет, в общем, все, что нужно, но мне не нравится, пишу я плохо. Хотя берусь за это всерьез. Поскольку официального отказа я не получал, я не могу определить, что не так в прошлой серии работ. А если бы ее приняли, бросил бы я писать? Не думаю, но малевал бы и дальше ту же дрянь.

Смотрел пару раз в интернете нарезки от М.; неплохо, в какой-то степени передает то, как я здесь живу. Мне не хватает картинки; смотреть приятно; может, мне тоже фотографировать, снимать? Нет, не тянет, хотя смотрю я с удовольствием. Пользуюсь тем, что отсняли другие.

Набил татуировку (итого пять) – троеточие на руке, буква А на ступне. Рядом с другими тремя они, конечно, блекнут, но в них есть самодельная прелесть, и приятно знать, что набил их сам, иголкой и тушью.

Дэни будет праздновать первый год торчания на фестивале «Фузион».

Ширяется и дует (лицо свело).

В «Халифлор» симпатичная блондинка-официантка.

Вернуть бы свою душу, довольно я себе вредил.

Стойкое отвращение к бутирату; если будет совсем жутко хотеться – вспомнить о том состоянии.

Нужно что-то вместо – снова сосредоточиться на живописи (в конце концов, это, наверное, лучшее, что может дать мне жизнь) и не пытаться заливать боль ядом; боль полезна, она помогает писать. Не хочу этого лишиться. Не говоря уж о том, как я гублю мозг; пианист, который режет себе пальцы.

Думаю о детстве, о подростковых годах (а сейчас-то я взрослый?). И во рту мерзко.

К счастью, есть слова, они спасают.

Есть в существовании какая-то узость. Стремишься к чему-то большему, чем жизнь (откуда и страсть, и наркотики, и творчество).

Скука и грусть – исток всего?

Под вечер накатывает страсть к афоризмам. Звучат как будто неплохо. Перечитать завтра.

Курю сигареты, одну за одной, и не приедается.

Все время надо что-то в себя втягивать.

Да, это был загул; но я не чувствую, что замарался; нет, это необходимая чистка.

Сегодня тяжелый сон, а завтра – кисть и краски.

Люблю этот город, и жизнь эту тоже.

Отто с Клаудией уехали на север Германии, на подработку. Арман в квартире один.

На улицу не хожу, все смотрю.

Смотрю на свое тело, на соседей в окно, на стены кухни. Я у себя дома, и я молчу. Все в целом неплохо: думаю о своем, мою посуду, принимаю ванны. Слушаю музыку, кругом горит свет, хожу сколько могу. Нужно нагружать мышцы, пока они не зачахли. Иногда отжимаюсь немного.

Не то чтобы я специально об этом думал, просто теперь живу так. Обзавелся ритуалами. Возможно, это меня спасает – они незаменимы.

Но бывает, что странность моего существования бросается мне в глаза, как мерзкая мошка. Чаще всего это случается, когда я выключаю музыку или свет; пропадает спасительная иллюзия, и я с тоской думаю о своем одиночестве, о пустоте, которая окружает и поглощает меня. Но чаще я той пустоты не чувствую; она витает вокруг меня, как друг, безобидный свидетель моих мучений.

Дни бегут так, что о них и не вспомнишь. Слишком похожи, чтобы отделить друг от друга.

Я не мылся уже много дней. Кожа немного липкая, особенно где суставы: под коленями, на сгибах локтей. Когда чешусь, отшелушиваются выделения моего тела. Про член говорить не буду: выглядит не очень. А я это пишу не ради мерзости. Так что обойдемся без члена. Можете сами представить, а если у вас тоже есть – убедиться на практике. Вот что бывает за одну-две недели, и это при обычных климатических условиях; красивого мало; нет, такой член в рот брать не станешь.

Тут дело в приоритетах – порой мне нравится чувствовать себя грязным, и телом, и душой. Иногда хочется, чтобы они стали сальными, а иногда – сухими и гладкими, как стекляшки, какие находят на берегу. Я представляю, как меня ласкают чьи-то ладошки. И кладут в банку или в аквариум вместе с другими безобидными стекляшками, которые тоже никогда и никого уже не порежут, а будут украшать ванную комнату или спальню в съемном доме, вот так – в неподвижности – окончив свои морские странствия.

Меня немного заносит. Пора прерваться на сигарету.

Приятно, горячий табак обжигает горло. И медленно тлеет бумага. Об этом мало говорят, но вся суть именно в бумаге. Я люблю белую, толстую, как для рисования. Прозрачная – она тухнет. И тогда сигарета теряет свое самое драгоценное свойство: быть временем, тем самым, которое ты на нее выделил, – теряет это метафорическое, я бы даже сказал, поэтическое сродство с уходящим временем, с жизнью, которая утекает – хоть затягивайся, хоть нет, – пока смерть не обожжет пальцы, не обожжет губы. Мне нравится так прожигать существование, чтобы оно улетало синим, киношным дымом, который поднимается к потолку от тлеющего уголька.

Милая моя сигарета, с которой обходятся чем дальше, тем хуже.

Дым ее приближает нас к небу, к смерти; а наслаждение вкусом, самим процессом – ему нет равных.

Тех, кто начинает курить ради стиля, осуждают. «Стиль – и есть человек» – до того избитая фраза, что даже неловко цитировать, в духе школьных рефератов.

Для меня пепельница очень важна. Терпеть не могу кидать окурки в стакан или пивную бутылку. Нет, их я люблю давить, и не о крышку той самой бутылки или какой попало краеугольный камень, а в пепельнице, которую сам тщательно выбирал. Главное тут – контакт. Через окурок я чувствую ее материал и чуть ласкаю ее, когда, крепко надавив пальцем, слегка его поворачиваю, – тушу пепельный очаг, последнюю частичку горящего табака.

Из всех пепельниц, какие у меня есть, мне ближе всех та, которую я зову «золотничок». Она круглая, размером с ладонь, будто нарочно сделана, чтобы покоиться в руке. Она золоченая, немного потрепанная; наверное, частенько летала в стены, на пол, кому-то в лицо. Чувствуется, что она прошла через что-то такое: жуткие обыденные ссоры и бытовые драмы. Она старая, местами почерневшая от времени, особенно на откидной крышке. В ней-то и все обаяние, в этой крышке: пока она открыта, это временный алтарь для горящей сигареты, а закрываясь, она прячет нутро – хранилище окурков и пепла. Горящая сигарета не касается этого хранилища, не подпаливает лежащие там окурки, но главное – из-за чего пепельница эта, сколько себя помню, всегда стояла рядом с кроватью – гениальная находка: откидная крышка, не пускающая наружу злосчастный запах холодного табака, противную вонь, от которой щиплет в носу.

Эта пепельница – единственное, что я взял с собой, когда сбежал; когда сбежал жить с Эммой.

Я так любил ее. Она не дает мне покоя.

V

Звонок Тобиаса застал Армана в кафе.

– О, я так рад, что ты позвонил! Как ты?

– Ничего. Суд прошел хорошо. Меня кладут на промывку. Ну, хуже тюрьмы уже некуда. Знаешь, я ведь убиться пытался. Мы с соседями по камере – они русские – разодрали простыни, чтобы на них повеситься. Но цирик нас спалил. Как ни странно, думаю, это сыграло мне на руку. На суде они сказали, что я наркоман, что меня надо лечить. Так что отправили на месяц в промывку. Скучаю по тебе, братишка. Ты как сам? Зажигаешь?

– Даже слишком. Хочу взять перерыв.

– А что так?

– Когда я в прошлое воскресенье пришел в «Панораму», мне сразу десятеро сказали: «Обалдеть, Арман, такой был ржач в прошлый раз, когда ты полуголый всюду прыгал в сортирах». А я ничего не помню, что за хрень! Тридцать шесть часов тусева – вообще ничего. Мне не по себе.

– Но ты же сходишь со мной, когда я выйду?

– Да, но нам обоим надо полегче. А то вон какая лажа с нами творится.

– Но все равно у нас с тобой отличный дуэт.

– Тут ты прав, и это клево. С тобой нельзя повидаться?

– Я не хочу, чтобы ты меня видел таким. Да и через месяц уже выйду.

– Тогда хоть звони.

– А остальные не спрашивали, что я и как?

– Спрашивали. Я сказал, ты в Париже.

– Спасибо, братишка. Ладно, мне пора. Обнимаю.

Арман жмет отбой. Есть что-то трогательное в далеком голосе. Вот так хрень с ним случилась, думает Арман, вот так хрень случилась с нами со всеми. И все для чего? Чтобы танцевать, вскинув руки, вместе с остальными. Да, все для того, чтобы вскинуть руки к небу, почувствовать себя чуть сильнее и трахаться по кабинкам. Арман впервые увидел границы такой жизни. Прыщи по краям лица. Так разрушать себя ради поддельных, искусственных наслаждений, думает он, оно того не стоит. Тобиас за решеткой, потому что хотел вскинуть руки к небу, хотел танцевать дольше, сильнее. Слишком долго, слишком сильно. Есть здесь какая-то несправедливость. Несчастных наказывают за то, что они не знают, как быть со своими жизнями. Расшатанных списывают. Они гниют, как отбросы, в тесных вонючих клетках, клетках для воров и обманщиков; с ними обходятся как со всякой мразью – как с заговорщиками, как со злодеями. А они совсем не такие, это не плохие парни, просто они хотели немного нежности, свое место в этом мире, кресло или просто скамейку, раскладной стульчик, чтобы можно было с достоинством сесть. Бесполезные, пропащие, нахлебники – соберись они в одно войско… Да, соберись они в войско, уж оно бы всем показало. Да так, как никто от них не ждет. Они шли бы городами и полями, маршируя без передышки, чтобы силой отстоять иной порядок. Хромое, оборванное войско – все неудачники земли в одном полку. Шпана, лузеры, художники, официантки, бездомные, обездоленные, горничные, ночные вахтеры, гуляки, сантехники, писаки, шагают вместе, в ногу, добывать себе место, которого им вечно не давали. Вот они наступают, вооружаясь кто чем: водопроводной трубой, тростью, перцовым баллончиком. Прячьтесь, они на подходе – забытые восстали. Все они – дворники, почтальоны, хронические безработные – идут войной на ту безымянную силу, что сажает парней вроде Тобиаса. Они не знают, куда бить, хотят спалить все. Слишком долго длилось унижение. На углях они построят что-то иное. Они в ярости и хотят спалить все. Горы пепла, горы пепла – вот где смогут они присесть. Так думает Арман. Он улыбается и плачет. И возвращается домой.

VI

Астрид ушла на работу. Францу скучно. Он мог бы пойти сыграть. Вчера пришло пособие. Но впервые за очень долгое время он боится. Если проиграется, как он скажет ей? Астрид, дорогая, я все продул, еще месяц не будет ни гроша. Придется тебе покупать мне курево и жратву а еще платить за свет и все прочее.

Он знает, что она так и сделает. Но он не может, не может просить ее об этом. Малышка Астрид, такая нежная, такая милая; сейчас она, небось, стрижет кому-то волосы и, может, рассказывает товарищам, что встретила одного парня, немного заблудшего; но с ним смешно; и так славно лежать в его крепких объятиях.

Нет, он не может с ней так обойтись. Слишком страшно будет ему потерять и ее. В эти несколько дней, проведенные с нею, все было так хорошо и притом так просто: радостно, что теперь не один шагаешь по этому миру.

Есть милая девушка, которой можно довериться. Не стоит ее разочаровывать. Он не пойдет играть. Он прогуляется; а, точно, он почитает – давно он не читал!

Он думает об Астрид, о ее маленьких белых руках, расческе, ножницах, прядках, как она держит их тремя пальцами, об улыбке, груди, животе, ее смехе. Может, он наконец-то счастлив. Так думает Франц, и глаза его блестят; он курит. Играть он не пойдет.

VII

Стены здесь чуть белее, не такие грязные, скорее больничные. Цирики щеголяют в белоснежных халатах, но не уступают тюремным ни в жесткости, ни в привычке унижать. Как и в тюрьме, он имеет право на две прогулки в саду, в одиннадцать и в четыре; распорядок такой же строгий: в шесть подъем, в девять отбой. Еда такая же мерзкая, соседи по столу, другие принудительные пациенты, доверия внушают не больше зэков. Здесь, как и в тюрьме, раз в два дня его смотрит психиатр, дает ему таблетки, чтобы уснуть, и другие – чтобы проснуться.

И все же разница есть: здесь на Тобиаса смотрят как на больного, а не как на уголовника. И он думает: не в том ли проблема, что, помимо той «нехорошей заразы», он с самой юности носит в себе другую болезнь?

Часть последняя

Весна

I

Дни понемногу стали принимать привычный вид. Снег стаял, обнажились тротуары. Гордое солнце явилось наконец неведомо откуда, из адовой прихожей, куда оно провалилось. Деревья на бульварах позируют, не смея шевельнуться, потому что на ветвях их проклевываются новые цветы, новые листья. Люди ездят на велосипедах или просто идут пешком без шапки, садятся на террасах кафе. В воздухе будто витает напев, тот, что бормочешь одними губами, глядя, как другие живут. Неврастеники забывают на время о тяготах своего бытия и вместе со всеми нами выходят на улицу и жадно пьют весенний воздух. Тепло окутывает тела, дует в затылок, как ветер свободы. Ах, как же здорово снова жить в мире, который не пытается выплюнуть тебя подальше.

Первые весенние дни свергают устоявшийся порядок: это нежный мятеж. Нужно ими пользоваться, этот жар того стоит.

II

Арман прикупил, что нужно. В эти выходные он идет тусить, до упора, с вечера четверга до утра понедельника. Ему немного совестно, но он знает, что вредить себе иногда полезно. В прошлые выходные он никуда не ходил, впервые с самого приезда. И впервые ничем не закидывался. Первый раз за восемь месяцев. Однако! Когда он думает об этом…

Да, но сегодня все будет клево; там будут все, все узнают его. Он будет танцевать, вне времени, в иллюзорном мире «друффи».

Арман подходит к «Золотым воротам». Парень на фейсконтроле жмет ему руку, будто уж теперь-то они хорошо знакомы; бывает, они закидываются вместе.

Он входит, его обдает пьянящее море людей. И вновь он попадает в торчащее братство, все местные завсегдатаи здороваются с ним и угощают в туалете парой доз. Он танцует, пока держат ноги, трахается в загаженных кабинках. Он вязнет, и ему хорошо. На лице его вновь проступает улыбка. Все кажется ему как будто новым, словно он, наконец, вернулся к жизни.

Он закидывается еще и еще, так, что уже не чувствует тела. И танцует. Просто танцует.

Арман выходит из «Золотых ворот», тараща глаза, будто вывалился из сна.

К нему подходит Тобиас, за спиной у него рюкзак.

– Я знал, что ты будешь здесь.

– Эх, я предсказуем.

– Меня вот только выпустили. Рад тебя видеть, братишка.

– А я-то как рад. Все в порядке?

– Не знаю, чувствую себя странно.

– Пойдем, пройдемся.

– Только давай о чем-нибудь другом, расскажи, чем занимаешься. Как твоя живопись?

– Пишу, вот три недели был удачный период. Кажется, я кое-что понял. Понимаешь, я никогда не любил свое поколение. Фейсбук, эсэмэски, никакой романтики. А тут, когда приехал, когда открыл техно и эти клубы, я как бы ощутил себя частью своего поколения. И вот думаю, что нужно быть современным, вообще, полностью. И вот теперь я горжусь своим поколением и потому решил больше не бежать от современности. Хочу отдаться ей. Отдаться современности. Не помню уже, кто это сказал, но что-то в духе: кто пытается удержать колесо времени, останется без руки. Я – часть своей эпохи; у нас своя музыка, свой торч. Я не хотел походить на всех тех, кто пишет об этом, но выбора нет; это то, что я знаю, и я должен писать то, что знаю. Нужно только стараться, чтобы поменьше дерьма получалось, нужно отыскать в этом бардаке поэзию. Потому что я плод своей эпохи. Хотя и люблю старое; если читаю какого-нибудь парня, то только мертвого, живым как-то не доверяю. Но хотя бы в том, что буду пытаться создать сам, я должен запретить себе сбегать от современности. Нужно взяться за нее. Не так-то это просто, она ведь мерзкая. Но надо браться, выбора нет. Вон, возьми Пруста – когда он пишет о телефоне, это просто улет. Мне нужно переосмыслить свою живопись. Я должен быть частью своей эпохи, потому что мы и есть ее часть. Вот так все просто, но я не понимал. И вот тут, тут что-то во мне поменялось. Я отдаюсь современности, я больше от нее не бегу. Потому что мы ведь проживаем что-то, как ни крути; тут есть что сказать. Пойдем, еще пройдемся. Хочешь зайти домой?

III

Из блокнота Армана:

Со вчерашнего вечера Тобиас возвращается к привычным бутирату, «скорости» и кетамину. Видно, что он рад этому (после заключения); в какой-то мере я его понимаю.

Еще в четверг, собираясь тусить, он уже думал о воскресной афтепати. Это его жизнь – я имею в виду, именно такой жизнью он умеет жить, и никакой другой. «Не терпится повидаться с нормальными людьми» – это он о «друффи». И никогда он не одернет себя, как это бывает со мной, отчего я и не могу в полном смысле слова назвать их «нормальными».

Холодно, но я останусь на террасе; мне нужен воздух. Девушки на Каштаниен-аллее светловолосые.

Совестно, когда не беру в руки кисть, – эхо подготовительных курсов?

В любом случае, таких дней, чтобы я не писал (совсем), – мало. Может, и плохо, может, все оттого, что недостаточно стремлюсь выразить главное. Я закрашиваю холсты, но ничего не выражаю. Эх, лучше бы бороться с нехваткой вдохновения, и если уж писать, то только главное.

Громадное одиночество (вперемешку с ветром свободы), когда нет привязанностей.

Смогу ли я вернуться к нормальной жизни?

Терраса кафе, старик листает книгу; на корешке разбираю: «Alone in Berlin»[21].

Единственное, что удерживает от бродячей жизни: вес книг.

Толстяк-рабочий трудится весь в поту.

Чем дальше я движусь по страницам этого блокнота, тем больше ухожу в себя. Вся жизнь – в отголосках.

Опыт типологии характеров по подходящим им наркотикам (и городам).

Чем занимал бы я свои дни, если бы не читал? Наркотой, однозначно.

Что я люблю в сигарете, так это ощущение паузы (и позы). Стоишь гордо, с чинариком во рту, ждешь, куришь.

Чем дальше, тем больше презираю вялость. Бесхребетные меня раздражают. У кого сердце болит за все – тех люблю, а унылые выматывают. Уныние эгоистично; притом они-то сами ничем не терзаются.

Гордость официанта как необходимая оборона против унизительности его ремесла.

Мужчины-бабники и мужчины-собачники.

Немки на велосипедах, с сияющими, влюбленными лицами и с ребенком на детском сиденье сзади.

Довольство занятых, см. у Пруста, стр. 1534: «…а еще потому, что в нем говорило чувство удовлетворения, какое испытывают люди, „занятые“ хотя бы и глупейшим делом, люди, у которых „нет времени“ для того, чем занимаетесь вы»[22].

IV

Нынче Тобиас с Арманом ужинают у Франца. С тех пор, как Астрид живет с ним, вид у квартиры стал здоровее; то там, то тут – женские вещи, словно скромные украшения. Сапожки прямо на полу, платье – и воздух в гостиной уже будто чище; видно, что Франц больше не один на один со своим существованием, кто-то идет рядом, и платье, и сапожки прямо на полу – свидетельства его счастья, его успокоения.

Ужин проходит мило. Закидываются умеренно. Беседуют о новой жизни. Тобиас пришел с чемоданом – завтра, в шесть утра, у него поезд в Кёльн. Там ждут работа и квартира, его консультантка из соцслужбы все устроила. Последний раз проводят они вечер вместе, Тобиас покидает Берлин и его тусовки. Он вроде бы рад, говорит, что это для него как возрождение, как снова оказаться наедине с собой, подальше от неоновых вспышек и диско-шаров. На этот раз я правда завязываю, говорит он. Сегодня у меня последняя вечеринка. Я хочу побыть еще немного с вами, до поезда. А потом – новая жизнь. Я буду вам писать.

Астрид, Франц и Арман пребывают в приятной грусти, глядя на друга, который уходит навстречу лучшей жизни.

Все вспоминают прожитое вместе, курьезы их дистиллированных дней. Потоп у Франца, когда они вернулись с тусовки и не заметили, что прорвало трубы, до того их накрыло. Паркет еще хранит на себе шрамы. Или когда Арман вырубился и уснул прямо на танцполе в «Панораме». Они говорят об этом словно после долгого путешествия – с нежностью и светлой грустью.

Сегодня вновь открывается «Бар 25». Тобиас тусит в последний раз, а в шесть утра сядет на поезд в Кёльн.

«Бар 25»

Поскольку все здесь на воздухе, зимой он закрыт. Это клуб под открытым небом, на берегу Шпрее. Два бара там и тут, как дачные домики, качели на ветвях старого дерева. Все прогуливаются и болтают, как на ярмарке для взрослых. Стоят исповедальни, в них закидываются, и на крыше тоже – там диджей и танцпол. Здесь веет ветер странной свободы, каждый делает то, что хочет, – точно дворик для «друффи», где можно поиграть вместе. Атмосфера праздника, конфетти; танцпол битком, лучшие диджеи наших дней и куча мест, где прогуляться или присесть. Вечеринки идут здесь все выходные, иногда дольше, до вторника. Есть шкафчики для вещей. Самые бывалые приходят на эту многодневную экскурсию с зубной щеткой и дезодорантом. Все рады быть здесь, здешний дух цепляет; все улыбаются и танцуют. Детский сад для торчков.

Арман, Франц, Астрид и Тобиас танцуют. Они под кайфом, музыка знакомая.

В четыре утра Франц с Астрид уходят. Они обнимают Тобиаса и берут с него слово, что он будет писать.

В пять тридцать Тобиас решает ехать на девятичасовом. Они с Арманом танцуют.

В девять он откладывает снова – есть поезд в одиннадцать, на нем и поедет.

Арману не удается его вразумить. В полдень он уходит; Тобиас остается, он танцует, на лице у него конфетти.

Они больше не увидятся. Арман не хочет доходить до такого. В S-bahn до аэропорта его впервые за год проверяет контроль.

В черном блокноте мы читаем:

Работать, платить штрафы, потом умереть, чтобы узнать, каково оно.

Все-таки глупость все это. Пытаться выйти за пределы себя.

«В какой-то миг становится так мерзко, что хочется все остановить».

НАПЕЧАТАНО НЕ ЗАВТРА, А В ДЕКАБРЕ ДВЕ ТЫСЯЧИ ДВЕНАДЦАТОГО ГОДА. И НЕ В БЕРЛИНЕ, А В МАЙЕНЕ В ТИПОГРАФИИ «ФЛОШ». КАК-ТО ТАК.

Примечания

1

Престижный район Парижа. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примечания переводчика.)

2

Здесь перефразируется высказывание Франца Кафки «Оковы измученного человечества сделаны из канцелярской бумаги». – Прим. ред.

3

«Ничего не объяснять, ни на что не жаловаться» (англ.) – крылатая фраза британского политика Бенджамина Дизраэли.

4

Писатели преимущественно левых взглядов, многие из них писали о жизни низших слоев общества.

5

А. де Беарн, А. Конор, М. Даху, Г.-Э. Дебор, Ж. Фийон, П. Страрам, Ж. Ж. Вольман. Ответы Леттристского интернационала на два вопроса бельгийской сюрреалистической группы (пер. С. Михайленко).

6

Отсылка к автобиографической книге «Schtilibem 41» («Каталажка-41») Жоржа Арно, проведшего 19 месяцев в тюрьме по обвинению в убийстве.

7

Обычная хрень (англ.).

8

Наркотическая солидарность (нем.). – Прим. ред.

9

Тусовщики (англ.).

10

Маргерита Сарфатти – любовница и соратница Муссолини.

11

Система социальных пособий по безработице.

12

Привет! Меня зовут Арман. Я из Парижа. Все хорошо? (нем.)

13

Ясное дело! (нем.)

14

Первая фраза дебютного романа Дэвида Гудиса «Отказ от помилования».

15

Время не даст нам остановиться (англ.).

16

Здравствуйте, будьте добры эспрессо, пепельницу и шоколадный круассан (нем.).

17

Вот (фр.).

18

Сленговое (англ.) сокращение от «гангстер».

19

Отсылка к очерку Сартра «Бытие и ничто». – Прим. ред.

20

Цитата из фильма Франсуа Трюффо «Жюль и Джим» по одноименному роману Анри-Пьера Роше.

21

Один в Берлине (англ.).

22

Марсель Пруст. Содом и Гоморра (пер. Н. М. Любимова).

Content

Оскар Кооп-Фан
Завтра в Берлине
Роман

Часть первая Отдалить неприятности

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Часть вторая Двери закроются автоматически

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Часть третья Зима

I

II

III

IV

V

VI

Часть четвертая «Земля обетованная вдруг отступила»

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть последняя Весна

I

II

III

IV

Примечания