Кристоф Тизон

Дневник Л. (1947–1952)

© Éditions Goutte d’Or, 2019

© Д. Исметова, перевод на русский язык, 2020

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2020

* * *

На создание этого произведения автора вдохновили персонажи и события, описанные в книге «Лолита» Владимира Набокова (1-е издание – сентябрь 1955 года).

Роман публикуется с согласия Литературного фонда Владимира Набокова и The WYLIE AGENCY Inc (Великобритания).

Посвящается Марии Хинденок и Орелии Зевчук

Плохой сон был как бы вне ее, где-то в реальном мире. Она должна взять над ним верх там или же нигде.

Джойс Кэрол Оутс. Ошеломительное падение

Душа моя среди львов.

Псалмы, 56:5

Ужасный факт состоит в том, что все книги сделаны из других книг. Каждый новый роман обязан другим романам, которые уже написаны.

Кормак Маккарти

Предисловие

Лишь малая часть короткой жизни Долорес Гейз, или Лолиты, известна сегодня широкой аудитории благодаря тексту, оставленному нам мужчиной, умершим в 1952 году. Он называл себя Гумберт Гумберт. Но до сегодняшнего дня никому не доводилось читать дневник самой Долорес, а ведь она вела его, несмотря на сложность и распущенность нравов той жизни, на которую ее обрекли Гумберт Гумберт, Клэр Куильти и другие мужчины.

Чтобы лучше понять переживания Лолиты, боль и радостные моменты ее жизни, чувства к другим мужчинам (их было трое), попытки сбежать от Гумберта Гумберта и уловки, к которым она для этого прибегала, чтобы дать ей наконец высказаться, мы публикуем отрывки из ее дневника. По счастливой случайности он был найден детьми соседей и друзей Долорес прошлой зимой в небольшом городке Грей Стар, затерянном на северо-западе Соединенных Штатов. Оберегая свою частную жизнь, эти люди пожелали остаться неизвестными. Данные строки – благодарность им.

Задача была не из легких.

Я проехал около двух тысяч миль по деревням, большим и маленьким американским городам, пообщался с десятками людей. Не все они хотели помочь, скажем так. В конце концов, мне удалось напасть на след дневника. Порой, уставший и потерявший всякую надежду, я был уже готов отказаться от своей затеи, и только держа дневник в руках, убедился в его существовании, в том, что он не был плодом воображения, навязчивой идеей, порожденной моей собственной историей, которая так напоминает историю Лолиты. Я рассказал ее в книге «Он меня любил»[1]. А значит, интуиция не подвела меня! Пролистав тетради, я удостоверился, что усилия не были напрасны.

К сожалению, вы прочтете лишь отрывки из дневника – все разобрать оказалось невозможным. Некоторые его страницы были полностью или частично заляпаны, перечеркнуты, вырваны или разрисованы детской рукой. Кто знает, может, это рисунки дочери Долорес?

Тексты были отобраны и разделены на пять частей, необходимых для понимания той сумбурной жизни, что выпала на долю девочки-подростка в конце 1940-х годов. Публикуемые отрывки рассказывают, как Долорес стала Лолитой. Мы не правили и не меняли текст оригинала, пытаясь сделать его удобоваримее или избавить от несоответствий. Лишь предложения, которые были подчеркнуты либо написаны другим цветом, мы отметили курсивом.

Эта книга – голос Долорес-Лолиты. Его тон и стиль повествования будут меняться с течением лет. Сначала детский, он станет позже зрелым и страстным. Мы надеемся, что вы не осудите Лолиту за ее сентиментальные и сексуальные поиски, за ее ошибки, отсутствие вкуса, неправильный и бедный слог (во всяком случае, поначалу). Ведь это исповедь девочки, рано отнятой у матери, не получившей хорошего воспитания и отданной мужчинам, которые склоняли ее к занятиям, весьма предосудительным с точки зрения морали.

К. Т.

I. Гум (август 1947 – август 1948)

Я так взмокла, что пот до сих пор еще стекает по спине. Внутри машины все просто горело. Целый день мы ехали на запад, пока солнце не стало похоже на огромный огненный шар на горизонте.

Кровавое отверстие, сказал Гум, кровавое и отвратительное[2]. А затем прочитал мне лекцию о притяжении и отталкивании, о планетах и атомах, которые крутятся друг вокруг друга и обсуждают людей, которые тоже притягиваются и отталкиваются… Ты мое маленькое золотое солнце, белое в местах, недоступных глазу, сказал он.

Я и вправду загорела повсюду, кроме грудей и ягодиц.

Он снял комнату в том шикарном отеле «Зачарованные охотники». Одну-единственную, потому что отель забит доверху. Кажется, тут проходит конгресс евангелистов или что-то такое. Консьерж принес нам дополнительную кровать, и Гум сказал, что будет спать на ней, если я захочу. Ну конечно, я хочу. В номере есть ванная комната, она вся белая, и там много бесплатного мыла в маленьких упаковках, а еще есть маленькая терраса. Я думаю о Чарли, о Мэри, о вожатых летнего лагеря, где я была еще вчера, и об общежитии, в котором воняло потными ногами и курятником: если бы они увидели меня здесь, у них бы слюни потекли от зависти…

Кажется, завтра в больнице, до которой нужно ехать целый день, мы увидим маму. Гум говорит, что ничего страшного с ней не произошло, но, по всей видимости, для него ни в чем нет ничего страшного. Вчера, когда директриса велела мне собирать вещи, потому что за мной приехали и мне нужно будет срочно уехать, было как-то странно, что именно он притащился за мной в лагерь. Он сказал, что они с мамой поженились. Ничего себе! Я уехала в лагерь на месяц, и, хоп, меня забирает новый отчим! У него загадочный вид, и это бесит. Когда я спрашиваю, что же случилось с мамой, он отвечает только: «Тебе со мной плохо?» – и повторяет, что мы навестим ее и проведем вместе замечательные каникулы, что это будет забавное путешествие… Я пыталась настаивать, но он сказал, что, как мой отец, ну, отчим, ха-ха-ха, он принимает решения ради моего блага и так далее… В общем, я сдалась.

И ведет он себя так, будто и правда мой отец. В полдень в ресторане он попросил меня не раздвигать вот так ноги. Нельзя. Он настаивал, что это вульгарно. Якобы на меня смотрят. Но в этой затхлой деревушке никого не было. Только парочка стариков. Он сказал, что этого достаточно, чтобы обо мне сложилось плохое мнение, и что я должна скрестить ноги. А я придвинула их к столу, хорошенько раздвинув, и он пришел в ярость, захотел расплатиться и сразу уйти. Я утихомирилась (за бутылку кока-колы). Странный он.

Но он мне нравится, этот Гум. Впрочем, как и всем, с его голосом и непостижимыми европейскими манерами. Когда в прошлом году он приехал к нам домой, то, словно порыв ветра, привнес в нашу жизнь что-то новенькое. Я тогда задыхалась с мамой и ее подружками. К тому же, ему было не плевать на детей. Он знал имена всех моих подружек. Мы потешались над Мей и Ширли, которые созрели слишком быстро, над их толстыми ляжками и руками, свисавшими до колен. Он пытался пародировать их, их походку: они не знали, что делать со своими телами! У него получалось. Было весело.

Помню, тот жаркий день, когда он впервые появился в саду, который мама называла la piazza! Я уже на протяжении нескольких минут слышала мамин голос. Но не нормальный, а куриное кудахтанье или как у павлинихи! Сладкий, возбужденный. О нет, сжальтесь надо мной, мама снова переменилась! Переменилась, завидев посетителя-мужчину. Скорее всего, именно его кряхтение и шарканье доносилось из дома. А я в одних трусиках спокойно загорала на солнце, лишь черный шарфик в мелкий горошек был обмотан вокруг моей груди (ну нет, они не зайдут сюда, думала я!). Я быстро выпрямилась и встала на колени, когда они появились передо мной: «Моя Лолита…» – сказала мать своим певучим отсутствующим голосом, который выводит меня из себя.

«Лолита, будь вежлива, поздоровайся».

«Здрасьте».

«Очень приятно».

Мне пришлось опустить солнечные очки, чтобы лучше его разглядеть и поздороваться вежливо. У этого мужчины в сером костюме был забавный акцент. Ему лет тридцать или сорок, не знаю наверняка. В общем, он был старый, высокий и немного вялый. Он отпрянул, увидев меня (нужно признать, что я была практически голая!), а потом прошелся по саду, забрасывая маму комплиментами, в то время как она хвастала своими растениями и этим уникальным уголком мира и спокойствия, «вы убедитесь сами»!

Я знала, что она искала постояльца для комнаты над гаражом, которая раньше служила нам кладовкой. Как-то уже приходил один, бывший военный. Он решил, что цена уж слишком завышена, но мама устроила ему такой же цирк. Только в тот день шел дождь, и я сидела на диване.

Две или три долгих минуты они сновали туда-сюда под солнцем (бла-бла-бла… замечательно… дар садовода… вьющиеся розы). Ну уходите же быстрее! Я видела, как этот тип в сером тает в своем костюме. Он становился еще более вялым, и капли пота сверкали на его лбу. Когда, в конце концов, они решили уйти, он сказал мне «до скорого» и посмотрел так, будто боялся взглянуть на меня. Я прикрыла трусики рукой, мне было немного стыдно, но я все-таки была у себя дома. Серые, избегающие встречи глаза. Глаза Гумми, которые я видела тогда впервые. В тот день он казался совсем не в своей тарелке. Несомненно, от жары, или от ханжества. Во всяком случае, так я решила для себя тогда. Я подумала, может, он пастор или священник или его посещают какие-то духи, ну или что-то в этом роде.

Я поправила свой шарф в горошек и снова легла на новехонькое банное полотенце с цветочным рисунком. Трудно поверить, но этот тип стал моим отчимом. Мы едем путешествовать вдвоем, и если что и переменилось теперь, так это моя жизнь.

После ресторана, когда мы снова сели в машину и направились в тот дорогущий отель, где собирались заночевать, Гум пообещал, что мы будем делать все, что я ни пожелаю. А я бы пожелала жить в мире, где не нужно скрещивать ноги.

Прошлой ночью он вскарабкался на меня, как краб, и приклеился своими бедрами к моему лицу. Я думала, что задохнусь, а потом почувствовала на моих губах и в ноздрях обжигающую жидкость.

О, он описался на меня, фу-у!

Я увидела, как его огромная тень выпрямилась, колени – по обеим сторонам от моей головы. Он говорил «прости, прости», нежно вытирая мне лицо простыней. А потом стал плакать.

Я не произнесла ни единого слова, не издала ни единого звука от страха разбудить людей в соседних комнатах, от страха выдать то тайное, что только что произошло. Эта была немая сцена, о которой, я знала, не нужно было говорить. Да, я поняла это, как только он стал расстегивать мою белую пижаму и гладить мои груди. Как только одной рукой придвинул мои ягодицы к себе, и я почувствовала, как колкий подбородок втискивается меж моих бедер, как только он стал лизать там у меня языком, как огромный пес.

Когда все закончилось, он взял мою руку и приложил ее к своему члену все еще твердому. Он даже не помещался в нее. А потом лег спать на дополнительной кровати, на которой полагалось спать мне.

На следующее утро вместо простого завтрака он заказал мне огромный десерт – шоколадный сандей. Ореховая крошка и аппетитная вишенка на горке взбитых сливок.

Я поблагодарила и вдруг почувствовала себя в ловушке. Мой голос куда-то исчез.

* * *

Я плакала, когда он сказал мне, что мама умерла. Машина остановилась на автозаправке, и он сказал это будто невзначай, а потом добавил: «Я здесь, я здесь», – прикладывая свою огромную голову к моей. Мне странно думать, что я больше ее не увижу, ну или не скоро. Мне казалось, что все это неправда, что я проснусь в моей комнате в Рамздэле и пойду в школу. Я ткнула его кулаком, и мы уехали, дорога заняла часы. Я видела дорогу и только ее, я плакала. Он объяснил мне, что теперь у меня никого не осталось кроме него, что мы будем гулять вдвоем и что сегодня вечером мы пойдем в боулинг в Лепингвилле, чтобы отметить мои двенадцать с половиной лет (хотя это было больше месяца назад). О, мама… Это сон, нет? Один из тех, что превращается в кошмар: когда ты спускаешься вниз по лестнице, и вдруг перед тобой пустота. Вот что со мной происходит, да?

О, мама, твоя смерть, наверно, была болезненной! Эта машина, которая сбивает тебя посреди улицы, твердый и холодный метал, который толкает и разбивает твое большое тело.

Я буду осторожна, переходя дорогу, обещаю.

В пути Гум крутился вправо и влево, приговаривая: «Смотри, смотри, Лолита!» Корова, лошади, гнилой пруд, любая загогулинка на фоне бесконечных зерновых полей под безоблачным небом. А потом ему заблагорассудилось напевать ту глупую мелодию, что мы напевали прошлой весной дома: о, моя Кармен, моя маленькая Кармен… С тех пор он называет меня «моя Карменсита». Это смешит его, как будто ничего не произошло, как будто мама не у*****. Мне сложно писать это слово!

В Лепингвилле мы ходили по магазинам полдня. Он купил мне кольцо, ботиночки, платье, жвачку, солнечные очки, прокладки, две бутылки кока-колы, комиксы. Как можно забыть? Был бы только отец жив…

Может, это он убил ее. Может быть… А может, я. А если он дьявол и увозит меня с собой.

Когда я зашла в его комнату перед боулингом, меня снова охватило это чувство, словно все вокруг нереально. Он стоял ко мне спиной и вытаскивал свой пиджак из шкафа. Очень аккуратно. Я остановилась на пороге и стала разглядывать его, как незнакомца, как нечто, вышедшее из небытия неизвестно с какой целью.

Я боялась, что он обернется и черты его лица будут неузнаваемы.

Что это будет лицо убийцы или сумасшедшего.

* * *

Этим утром за нами ехала полицейская машина. У Гума побелели руки, так сильно он сжимал руль. Он смотрел в зеркало заднего вида, и я читала страх на его лице. Смех, да и только! А потом полицейские включили сирену. Гум остановился. «Добрый день, господин». – «Добрый день, я что-то не то сделал?» Полицейский наклонился над окном и внимательно осмотрел машину. Руки Гума примерзли к его бедрам. Что-то не то! Он был похож на мою подружку Мэри в тот день, когда учитель математики застал ее врасплох – со жвачкой во рту во время урока. Гум протянул документы, добавив: «Машина принадлежит не мне, а моей жене…» Коп взглянул на бумаги, потом спросил: «Вы не видели, тут проезжал “шевроле”? Синий седан?» – «Нет… нет, я не особо приглядываюсь к маркам машин, а эту даже не знаю. Она новая?..» Полицейский бросил взгляд на меня, казалось, он продолжает допрос, вдруг я случайно что-то видела… Я хотела сказать, что этот мужчина не мой отец, что он переспал со мной и везет невесть куда, что это похищение… Гум тоже смотрел на меня, комок в горле не давал мне говорить. Как я могла объяснить все это за доли секунды, в двух словах и не запутавшись? Он бы не поверил. Потому что в такое тяжело поверить! Я почувствовала, что улыбаюсь, словно годами тренировалась, и отрицательно помотала головой. Нет, я ничего не видела. Мужчина отстранился, отдал документы и вернулся в свой автомобиль. «Au revoir la police»[3], – сказал Гум, и мы продолжили нашу прогулку.

В следующем городе Гум купил мне новые джинсы. Я взяла белые на этот раз. Красивый цвет…

Я так глупа! В следующий раз, когда нас остановят, я все скажу, приготовлю речь, что-нибудь короткое, и выложу все. Но не знаю, будет ли этот следующий раз. Какая же я глупая!

* * *

Я люблю долгие путешествия в машине. Салон все еще пахнет духами и сигаретами мамы. Я хочу сказать, что этот запах меня убаюкивает. День ото дня пейзаж меняется, правда, очень медленно. Иногда с вершины холма я вижу, как дорога змейкой убегает от нас на десятки километров вперед (а может, и на сотни, не знаю). Я вижу, как она теряется за следующими холмами, в полях ржи и лесах, потом исчезает и снова появляется, тоненькая серая ленточка в нескончаемом деревенском пространстве, запачканная зеленью и охрой, а еще маленькими ветряными мельницами. Я воображаю, как через долгие часы, дни, месяцы мы тоже окажемся далеко-далеко… Мы будем там, когда я стану старой или когда умру. Иногда я теряю надежду, говорю себе, что трачу время понапрасну. Мне нужно знакомиться с людьми, ходить в школу, в кино, играть, выйти замуж. А еще съездить во Францию, проехаться на машине с откидным верхом, искупаться в Тихом океане на Венис-Бич и все остальное из того, что делают взрослые…

Но странным образом, когда солнце опускается к горизонту, мы всегда куда-то приезжаем! И когда приезжаем куда-то, в какой-то мотель, я начинаю искать животных: собак, кошек, осликов, пони… есть у нас что-то общее, они понимают меня. Я могу рассказать им все на одном дыхании. Им столько же лет, сколько и мне, только вот они старые, совсем старые. Очень старые дети.

* * *

Это уже пятнадцатый Sunset Motel или Oaks Plaza, в котором мы останавливаемся. Как всегда, Гум паркует «бегемота» (так он называет свою машину) перед входом в мотель, выгружает наши чемоданы и просит комнату с двумя кроватями. Это лишь формальность: чаще всего его устраивает кровать на двоих, когда ничего больше нет, а про дополнительную кровать мы забыли давным-давно. Каждый раз я пытаюсь тянуть время, насколько возможно. Прошу 25 центов, чтобы послушать радио, заказываю дополнительную песню, требую солнечную ванну на длинном стуле во дворе, мороженое, нахожу страшное насекомое в ванной или дочитываю статью в Hollywood Review.

Я никогда не сажусь на диван, даже если диван есть, но он всегда умудряется пристроиться на подлокотник моего кресла или на травке у моего шезлонга и начинает гладить мне ноги. Я ворчу «дай мне позагорать» или прошу сходить в бар купить мне чего-нибудь холодненького, но он начинает торопиться и, как всегда, засыпает меня обещаниями. Сегодня вечером мы пойдем в кино, завтра он подарит мне ролики, мы поиграем в минигольф, жизнь будет солнечной и пирожные с марципаном упадут с неба…

Я соглашаюсь, потом ворчу, когда он начинает ласкать мои груди и поднимает мой корсаж в горошек. Тут он начинает угрожать. Он меня бросит, в конце концов, он не мой отец и не обязан мною заниматься. Или он отправит меня в школу для трудных подростков. Кстати, я должна вбить себе это в голову: у меня больше ничего нет, только он, и, к счастью, он здесь. Я бедная Долорес Гейз, ни доллара, ни цента за душой. Всё в его штанах, куда мне надо бы засунуть мои загорелые пальчики. Я окажусь в убежище для обездоленных детей округа Рамздэль и какого-то другого, потому что я больше не отношусь ни к какому округу, ни к какому городу, ни к чему. Это будет суровое место с кучей тараканов и злых детей с блохами в волосах. Больше не будет мороженого… Да, кстати, мороженое, которое тебе купил отчим, вкусное, правда? Видишь, какой он милый, как хочет уберечь тебя от ужасов сиротской жизни в угольных ангарах и переулках…

А я плачу. Плачу, потому что боюсь его, но и жить в подвале со всеми этими ужасными потерянными детьми тоже боюсь. Плачу, потому что мамы больше нет и потому что я осталась одна со своим клубнично-ванильным мороженым. Не нужно было его заказывать. Я уже не знаю, что мне думать, и вообще стоит ли думать или просто дать ему везти меня, куда захочет! Делать это – всегда плохо, но, странное дело, я никогда не думаю об этом до того, как это произойдет, а потом… Никогда. До и после он просто милый Гум, который заботится обо мне и смешит меня.

Он вечно говорит, что всегда будет моим опекуном… если я буду послушной. Он смеется, обнимает меня, кружит. Нет, нет, я никогда так не поступлю, не оставлю тебя, моя Лолита. Ты моя подруга, а я твой друг. Пошли в кино, посмотрим один из твоих идиотских фильмов, ну что же я так, один из твоих прелестных фильмов с неотразимым загадочным принцем и белокурой принцессой-красавицей… Правда, принц в начале был отвратительной жабой, а принцесса читала Screen Romance и Photo Life, как ты… Потом он целует меня в лоб и мило обнимает.

Я довольно улыбаюсь и, в конце концов, смеюсь вместе с ним. Он может быть очень смешным, с его тонким чувством юмора. Да, он может быть забавным. Я обожаю его насмешливость, он сам так говорит. Он, и вправду, единственное живое существо, которое заботится обо мне.

Когда выходят новинки, мы идем в кино. Сегодня мы смотрели Dark Passage[4]. Я думала, что было бы здорово поменять лицо, как Хамфри Богарт, которого преследует полиция, – поменять жизнь. Но это бы не помогло.

Никто за мной раньше не гнался. Никто не знал моего лица. И никто не преследует меня сейчас. За мной ничего. И мало что впереди. Я мусор в реке, у меня нет выбора.

Каждый раз, когда мы возвращаемся в отель после ужина или кино, я оглядываюсь по сторонам и не вижу ничего и никого, даже лица моих подруг стираются из памяти, как если бы они теперь жили в другом мире. У меня нет фотографии мамы. Она тоже сотрется из памяти. Тогда я смотрю на Гума и чувствую себя ужасно одинокой. Но он тут, он тянет меня за руку и смеется, давай, иди сюда, Ло, тебе нужно принять душ, маленькая грязнуля. Потом, промыв мне мозги своими обещаниями и угрозами, он проскальзывает толстыми мыльными пальцами у меня между ягодиц туда, где грязно… и потрошит меня, как рыбу.

* * *

После полудня с разрешения Гума я пошла прогуляться в лесу позади мотеля. Лес был маленький, и мне совсем не было страшно. Если спуститься ниже, в самом конце пути, почти наполовину застланного орляком, есть очень широкая река и островок земли, со стороны напоминающий песчаный берег, и немного сухой травы под лучами солнца. Я смотрела на воду и плела косички из травинок. После, добавив к ним несколько желтых и белых цветов, я сделала венок и надела его на голову. Почерневшие от солнца мальчишки в разорванных белых рубашках проплыли на лодке вдоль другого берега реки. У них были удочки. Они помахали мне в знак приветствия и отпустили какие-то шутки, но я их не поняла. Они посмеялись и испарились, эти мелкие бесформенные герои.

Я впервые была одна с тех пор, как Гум приехал за мной в лагерь. Я была по-настоящему одна и могла сама решать, куда идти, пусть и всего на несколько часов. Я легла и стала смотреть на высокие деревья, взмывавшие в голубизну неба. Парочка сарычей медленно кружила в высоте, казалось, они совсем не прилагали усилий. А вдалеке, далеко-далеко на другом берегу реки за бесконечными пшеничными полями, голубые горы возвышались в горячем воздухе. Казалось, они стояли в полном одиночестве, без фундамента, будто живые храмы. Вдруг я ощутила спиной, как растет трава. Мир показался мне вдруг огромным и, как сказать… невероятно реальным. Этот мир обещал ждать меня, дождаться, когда я стану взрослой и свободной. Он не исчезнет. Он был полон свободы и разных возможных жизней. И тут тысячи мушек, летавших у меня в голове вот уже несколько дней, перестали жужжать. И я долго ни о чем не думала. Я поверила. Куда бы я ни пошла, что-то большее, чем я сама, защитит меня. Тогда я подумала об Иисусе, о душах моих матери и отца и тех, кто жил на этой земле до нас, но это было не то. Никто не подавал мне знака. Если честно, ничего не произошло, но вроде как все поменялось.

Снова дорога, автозаправки, рестораны, мотели и солнце, которое постоянно гонится за нами, перепрыгивает через нас и, в результате, обгоняет… Я не знаю, куда мы едем. И Гум, по всей видимости, тоже. Мы гуляем по твоей прекрасной Америке, говорит он. Гум притворяется, что его привлекают пейзажи и маленькие городки, в которых мы останавливаемся. Чаще всего в этих городах есть пыльная главная улица, продуваемая горячими потоками воздуха, кирпичные здания и пара бутиков, над которыми красуется дата их открытия: «с 1898», «с 1912»… претенциозного вида мэрия с белыми колоннами, очень приличная церковь и больше ничего. Ничего, пустота, Прыжок в пустоту. Безграничные пшеничные поля и хлопок. Все такое ровное. У меня кружится голова. Ничто меня не спасает! Я не хочу смотреть.

А, нет, иногда есть еще и стелы, на которых огромными буквами написано название города или вокзала, но так бывает редко. Зато всегда есть вывеска: «До свидания!» Скажешь тоже! Да, Гум тщетно пытается заинтересовать меня этими прекрасными местами (постоянно затерянными на другом конце света), но в настоящее возбуждение от этого путешествия он приходит, лишь когда ужин подходит к концу. Когда мы задерживаемся в зале и разговор исчерпывает себя. Когда нужно идти в кровать.

* * *

Я выпрыгнула из окна. Видно было лишь половину Луны, и она освещала сад как надо. Перемахнув через невысокий палисадник, я оказалась на улице позади мотеля. Наконец – земля, тропа и ночь над пустыней.

Воет койот, привязанный к Луне какой-то невидимой нитью. Я бегу, бегу, сама не знаю, почему. И не знаю, как давно. Гум спит, не переживай. Гум спит в своей комнате, уже поздно. Он ушел из твоей комнаты давно, очень давно! Но я продолжаю бежать и, как в кошмарном сне, постоянно оказываюсь на главной улице. Это не улица. Это автострада, и по ней на всей скорости, не замечая меня, едут грузовики. Их дыхание засасывает меня… их шум. Кажется, что кто-то кричит, огромные слепые животные. Международные грузовики. Вдалеке появился свет. Заправка. Ресторан для путников. Я далеко от мотеля, уже забыла, где он. Заглядываю в окна. Группа мужчин сидит у барной стойки и еще двое – за столом в глубине зала. Это старики, у них животы свисают на колени. Я топчусь удвери. Очемя попрошу внутри? Вызвать полицию? И что я скажу? Надо приготовить речь. У меня спросят, откуда я, не потерялась ли, они позвонят в мотель и Гуму, еще перед тем, как позвонить в полицию. А вдруг и полиция спит? Я не знаю, какая от нее польза! Арестовывать злодеев? Но Гум не совсем злодей, то есть не такой, как в фильмах.

За барной стойкой – женщина. У нее доброе выражение лица. Нужно поговорить с ней. Грузовики проезжают очень близко, они появляются ниоткуда и теряются в ночи. Вот если бы только один из них мог взять меня с собой. Просто остановиться и увезти меня, не задавая вопросов. Водитель сказал бы: я еду в Сан-Франциско, в Балтимор, в Сент-Луис… и я поехала бы с ним.

На улице холодно, и звезды затуманены, они меркнут при свете луны. Мне нужно решиться. Я вхожу. Странным образом, никто на меня не смотрит. Я продвигаюсь к бару, какая высокая стойка. Лишь мою голову и плечи видно из-за стойки.

Будь взрослой, говори!

Кока-колу, пожалуйста. Девушка подает мне колу. Мужчины посмотрели на меня с секунду: девчонка в белых джинсах посреди ночи. Затем они вернулись к своим разговорам. Для них это нормально. Их полностью затянуло то, о чем они говорят. Я прислушалась, разговор идет о технике. Моторы, бейсбол, вес загрузки, средняя величина за час…

Телефон вон там, в углу за баром. Я мешкаю, жду. Пью медленно, тяну время. Паникую, всё словно в тумане. Даже смех и разговоры вокруг доносятся до меня, как будто из-под воды. Каждый раз, когда я оглядываюсь на дверь, мне кажется, что Гум паркуется перед баром. Я прикладываю усилия, чтобы не упасть в обморок. Сердце бьется, пытается вырваться. Я ничего никому не смогу объяснить. Мне стыдно. Женщина подходит ко мне, спрашивает, хорошо ли я себя чувствую. Тебе бы в кровать, девочка, уже поздно. Где твои родители? Один из мужчин встревает в разговор. Если бы он был моим отцом, меня бы уже давно уложили спать. К нему присоединяется другой, с бокалом в руке. Он обращается к официантке, а та прыскает со смеху, глядя на меня. Мне вдруг становится с ними страшно. Я просто потерялась, гуляя после ужина, это правда, поверьте мне. Они пожимают плечами и наконец показывают, как найти мотель. Официантка говорит, что не нужно платить за колу. Спасибо. Залезая в окно моей комнаты, я обдираю коленки. В кровати меня ждет Мари, моя кукла с золотистыми волосами, ее большие, но тусклые голубые глаза устремлены в ночь. Мари слушает, она верит мне. Я прижимаю куклу к себе и прошу прощения за то, что оставила ее одну. Она у меня с четырех лет и все обо мне знает.

Ты тоже кукла, созданная лишь с одной целью: ждать в кровати, чтобы тебя ласкали, одевали и раздевали другие. Плоть, двигающаяся плоть.

В следующий раз я возьму ее с собой, обещаю, и мы уйдем гораздо дальше бара за углом. Проблема лишь в том, что я не знаю, куда идти. Где-то ведь должна быть дверь, секретный выход, или ангел, который должен прийти на помощь. Я видела такое в прошлом году в фильме «Эта прекрасная жизнь»[5]. Мы смотрели его в «Театре Элисон» с мамой. Мужчина там говорил своей невесте: «Хочешь Луну? Ты должна просто попросить…» Правда, потом его увольняют с работы, у него появляется куча проблем, и, когда он совсем уже теряет надежду и хочет покончить с собой, бросившись в пустоту, появляется ангел в образе старика в шапке, вроде тех, которых вы видите, когда идете за покупками. И этот старичок-ангел показывает ему, как замечательна жизнь и что жить стоит, несмотря ни на что. Когда мы выходили из кинотеатра, я подумала про себя, что он прав, поцеловала маму, и на ужин мы приготовили блинчики.

Этим вечером среди тех мужчин не было ангела.

Ну и что они могли мне сказать?

Мужчины, даже когда рассуждают о любви и аде, наверняка говорят о технике.

* * *

Он выпрямил руль в последнюю секунду, и грузовик проехал мимо, чуть не задев нас и громко сигналя, а потом исчез. Я не знаю, почему мне вдруг захотелось повернуть налево, просто взбрело в голову. Гум сказал, что больше не даст мне вести машину, хотя это было самое забавное, что мне доводилось делать с тех пор, как мы путешествуем. И даже несмотря на то, что он воспользовался ситуацией, чтобы отъехать подальше от дороги и присесть на пикник под деревом. Я начинаю понимать, что за пикником всегда следует сиеста. Он расстилает одеяло, мы раскладываем еду, сок, кушаем. Это весело. Гум в хорошем настроении, смешит меня. Он умеет описывать лес, нюансы тени и солнечные пятна, как никто другой… ему очень хорошо удается. Он использует слова, которые я не понимаю, такие как «изгвазданный», и это значит «запачканный», будто обрызганный тысячью капель грязи. Или слякоти. Потом я приканчиваю пакет чипсов, говорю: «Ну все, пошли», – а он начинает зевать: «Минутку, я устал, поспим немного, не ты ведь ведешь машину…» В конце концов он укладывается впритирку ко мне, пока я читаю интервью Ланы Тёрнер в журнале «Фотоплей», который он купил мне утром.

Утром мы учились водить на парковке мотеля, я сидела на своем чемодане. Потом я выехала на дорогу, сначала очень медленно. Люди, которые обгоняли нас, вроде не удивлялись, что настолько юная девочка ведет машину, а старый мужик сидит в кресле пассажира. Это было нормально. Такова вся моя жизнь с тех пор, как я езжу с ним. Люди находят нормальной эту парочку, кочующую по направлению к югу. Он снимает комнату, общую, с девочкой, которая даже не его дочь, и все считают, что это нормально. Иногда он просит двойную кровать: хорошо, есть номер 21,13, 32… Он жмется ко мне в прихожей мотеля, гладит мне спину, плечи, целует в уголки губ, а они на нас даже не смотрят. И это несмотря на то, что потоки спермы текут по улицам вслед за нами, его член постоянно свисает между бедер, огромный и вульгарный, а у меня в том месте все красное, как кровь, и изо рта у меня воняет спермой… но они ничего не видят. Они слепы. Или же мы невидимы. Мы стали фантомами, возродившимися, поедающими гамбургеры и издающими странные звуки по ночам. Может, поэтому я свернула налево. Чтобы проверить. Проверить, жива ли я еще.

Маленький город вдалеке трепетал, как сердце, вырванное из горячего тела. Огни, кафе и толпа, которая шла нам навстречу, притягивали каждую клеточку моего тела. На площади устроились ярмарочные артисты, они просто захватили Фулхэм-стрит. Я смотрела на домики, освещенные вольфрамовыми лампами, на манежи, на огромные зеленые и розовые леденцы и группы девчонок и мальчишек, которые кружили вокруг, смеясь. Да, я успела все рассмотреть, несмотря на то, что Гум пытался меня отвлечь, говоря без умолку. Он нахваливал ресторан отеля, спрятанного на окраине города, где нам было бы спокойно. Правда, в его коридорах и даже в номерах воняло мочой и луковым рагу.

Пристроившись у открытых дверей зала, где ужинали престарелые пары и семьи, я вглядываюсь в ночь, выискивая отблески городских огней. Вокруг нас засаленные дома и пустые улицы. Я задыхаюсь. Вселенная сузилась, она проглотила небо, континенты, звезды и всю свою память.

После целого часа ругани и обид Гум наконец-то согласился отвести меня на ярмарку. Одно мороженое и один круг на роликах. Мне пришлось торговаться с ним, чтобы он отошел от края дорожки и в машине дожидался, когда я вернусь. Увольнительная до 11 часов. Ровно до 11, обещаешь? Он постучал пальцем по стеклу своих наручных часов.

Обещаю.

Меня понесло вперед. Какое же это необыкновенное блаженство – находиться среди толпы. Кататься, смеяться. Чувствовать скорость и ветер. Будто бы я нагая, и мир без усилий проникает в меня через поры моей кожи, создавая тысячи мыльных пузырей, которые лопаются внутри меня. Я тонула в свете из тысячи открытых окон. С ума сойти. Я будто парила над собой или была внутри самой себя. Я слышала незаметный поворот колесиков, очень осторожный смех, все музыкальные ноты и поток веселой мелодии из автомата. Не знаю, долго ли я так кружила на роликах, без конца набирая скорость, отданная во власть полета. Я еще никогда не чувствовала себя такой легкой.

Два мальчика уселись на скамейке рядом со мной, пока я переводила дыхание. Один – Мик, а имени второго я не запомнила. Фил, кажется. У них были деньги, и они предложили сходить на автодром. Я ощущала тело Мика совсем рядом с моим, еще более горячее от физических усилий. Это было очень приятно. По дороге к манежу Мик положил свою руку мне на плечо, и мы прокатились два круга. Какие же странные эти люди, которые врезаются друг в друга и смеются. Обожаю. Может, причина в том, что обычно, на улице или в дороге, они избегают друг друга. Никогда не дотрагиваются друг до друга. Во время второго круга Мик уступил мне руль – я умею водить, – и я кричала, как и все, когда кто-то врезался в нашу машинку или когда я гналась за чьей-то. Мик присвистнул и сказал, что я настоящая пацанка. Я чувствовала, как его бедра касаются моих, как они вздрагивают при каждом столкновении. У меня мурашки бежали по коже. Во время третьего круга Гум в своем европейском костюме снова замаячил у края площадки. Он посмотрел на часы и сказал: «Долорес, время идти».

Время идти в кровать, но не спать.

* * *

Вчера вечером, после пяти долгих часов, проведенных в дороге, мы ходили в боулинг в Роббинсвилле, что в Северной Каролине. Три раза у меня выходил страйк, и еще двжды мне удалось сбить десяток кеглей с двух бросков. Было весело. Уморительно видеть Гума настолько неловким с шарами. У него совсем не получалось! Его шар то съезжал вправо, то влево, то Гум щемил себе пальцы. Под конец он стал ломать комедию: изображать потешного господина, который якобы отлично справляется, бросает шар нарочито элегантно, но постоянно мимо. Он так меня насмешил, что я чуть не подавилась хот-догом. И все же: ну какой из него взрослый? Как он может указывать мне, что делать, когда играет так плохо!

* * *

Когда мы вернулись после боулинга, кое-что изменилось: я больше не боюсь. Пока он пыхтит у меня ниже пояса и вздыхает, повторяя «моя Ло», «моя Лолита», я смотрю в потолок. Он, как всегда, хватает мою голову, поворачивает ее к себе, ищет мой взгляд… Попрошайка. Раньше мне было страшно, я находилась в ступоре, не понимала. Кажется, ему это нравилось. Теперь я больше не пытаюсь понять, нечего тут понимать.

Тогда он изучает меня взглядом и ищет, рыщет во мне, пытаясь вырвать эмоцию, удовольствие или боль. Ему бы хотелось проникнуть в меня и сверху, через глаза, через разум, чтобы я сказала «да», «да», чтобы я что-то из себя выдавила. Но нет, я думаю о маме, о нашей жизни до того, как он в ней появился. Я вспоминаю, как танцевала голой у зеркала в своей комнате или у того, что стояло в ванной. Эта девочка стала кем-то другим – картинкой, подружкой, которую я бросила, предала. Но я не могу по-другому.

Он надо мной, опирается на свои толстые напряженные руки, осматривает меня. Я избегаю его взгляда, концентрируя внимание на цепочке, что болтается у него на шее. С нее свисает позолоченный медальон, данный при крещении, на нем – лицо щекастого ангелочка с крылышками.

Ну и шуточки! Его крестили! Когда-то давно, в каком-то захудалом уголке Европы, священник опустил его мягкую детскую головку в святую воду и спросил, хочет ли он жить в мире и во Христе, отказывается ли он от дьявола и его деяний. Крестный отец пообещал за него: да, отказываюсь! И вот он тут, надо мной, он предал своего ангела. Лучше бы священник утопил его тогда или придавил его мягкий череп своим большим пальцем. Мама была бы жива, и я не стала бы заложницей.

Гум ничего от меня не получит, ни в Роббинсвилле, ни где-то еще, ничего, кроме моего принужденного тела. Я чувствую, что он хочет трахнуть кого-то или потрахаться с кем-то. Но только не со мной. В эти моменты я никто, только кусок мяса, в котором он один и в котором всегда будет один. Я делаю глаза мертвой рыбы, пустые и бездушные, дожидаясь, пока он закончит. Я его несдержанное обещание, пропасть, где он пропадет, бездонная дыра.

* * *

Моторная лодка, подпрыгивая, перескакивает через маленькие волны, она кажется счастливой, а с ней и я. Гум снял ее на день, когда мы приехали на этот берег Джорджии. Я настояла: или так, или я продолжу дуться.

Мужчина, который ведет корабль, – русский, из белых. Он говорит и поет по-русски, а еще знает принцесс, скрывающихся в Калифорнии. Моя рука болтается в воде вдоль корпуса лодки, то и дело я брызгаю водой себе на лицо и затылок.

Мои ладони свежи и мокры.

Наша прогулка вдоль берега к югу от Саванны имеет официальный замысел: разглядеть остров миллиардеров Джекайл и его легендарные замки. Что касается меня, благодаря этой идее я вылезла из машины. Я прислоняюсь к борту корабля, устремляю взгляд на бело-синий от неба и морской пены горизонт, поднимаю голову навстречу солнцу и чувствую, как соленый ветер скользит по моему лицу, а капли воды оседают на волосах. Я люблю море. Вижу его впервые и удивляюсь, как эта масса держится здесь самостоятельно, как она умудряется не выйти за пределы и тихо остается на месте. Мне сказали, что иногда море бунтует, поднимается до неба и изливается в ураган. Тогда оно разрушает все, сносит крыши, потопляет города. И мне бы так, я чувствую, что мы похожи.

Нас качает, русский поет. Он загорелый, у него босые ноги, а одежда его поношена и истончена. Все это так дико, так неожиданно. В смысле то, что я здесь. Я, маленькая девочка, узница неплодородных земель и скудных садов Рамздэля, его маленьких белых калиток и домиков, ржаных полей и мокрых от дождя лесов. Ах, да, и тех озер с начищенными до блеска искусственными пляжами. Ничего общего с этой солью, с этим светом, с этими счастливыми волнами и приближающейся опасностью. Спасибо, Гум, на этот раз большое спасибо.

* * *

Я девчонка с голубоватыми глазами, девчонка, которая больше не хочет путешествовать, которая хочет, чтобы ее любили, но не умеет любить. Девчонка с заплетенными в косички и порой взъерошенными волосами. Та, кому прощают все капризы. Девчонка, которой снова купили небесно-голубое платье в белый горошек (уже третье), которая хочет масел для ванны & вишневых напитков & всегда говорит «да… да»: раньше – своим одноклассникам, чтобы они любили ее, «да», теперь – продавщицам в магазине, чтобы они любили ее, «да» – Гуму, чтобы он выбрал отель с колоннами и с бассейном… а потом играет в его машине в этакую даму, сорящую бабками своего мужика, а он в реальности ее отчим, который ее т******.

Я думаю о маме, о наших ссорах из-за пятна на платье, о наших вечерах в саду, о прогулках вокруг озера и о нашем одиночестве. Я была ее ребенком, а теперь я маленькая шлюха. Однозначно. Пристойно одетая днем на улице, а ночью разглядывающая себя голой в зеркале отеля. Юная девочка с двойной жизнью & одинокая & потерянная, куда бы она ни пришла, сразу же закрывается в уборной, раздевается & готовит себе обжигающую ванну & говорит со своей лучшей подругой – двойником, живущем в зеркале, на котором она чертит слова & рисует сердца. Слегка размытая девочка из пара.

Я уверена, что одни из нас существуют, а другие нет… Я спрашиваю себя, существую ли я.

Единственное, в чем я имею превосходство над ними – над Гумом и теми людьми, которые видят нас и молчат, – в том, что я знаю, что играю роль. А вы все, да, вы, там на улице, кто видит меня в компании этого старика, вы всегда есть и вечно будете самими собой, вы играете в мистера или миссис Таких-то и даже не замечаете. У вас нет никаких сомнений: та девчушка с мужчиной, она его дочь, его племянница, ну или новая жена, выигранная в лотерею… всё в порядке.

* * *

Бесцельное, неясное путешествие. Скоро можно будет сказать, что мы пересекли половину страны. Мы увидели Малое айсберговое озеро в горах Колорадо. Там, рядом с курортом Колумбайн, Гум научил меня охотиться на бабочек. Хотели зайти в музей Элизабет Ней в городе Остин, где повсюду, высушивая нам глаза, дул пыльный ветер, но в тот понедельник музей был закрыт. На равнинах Техаса – желтая трава. Мы просто проехали мимо. А в Карлсбадских пещерах в Нью-Мексико сталактиты выросли лишь на одну восьмую сантиметра с тех пор, как я родилась. Там Гум прошептал, что с удовольствием заточил бы меня здесь, чтобы я никогда не постарела. Церковь Непорочного Зачатия в Сан-Антонио… нам постоянно нужно куда-то идти – посмотреть какую-то дыру, берег какого-то озера, часовню, очередной музей. На самом же деле, никуда мы не движемся. Все эти отели, станции автозаправки, рестораны и бутики, в которые мы заходим, когда заканчивается бензин или ломается машина. Мамину старую колымагу невозможно уничтожить.

Куда мы едем? Гум никогда не отвечает на этот вопрос. Он говорит: «Подожди, я посмотрю в путеводителе. Так…» Иногда он кладет его мне на колени и просит самой выбрать направление. Это порванный и засаленный путеводитель престижнейшего автомобильного клуба, правда, у него нет обложки. Это символ моей жизни, надо полагать.

А мне плевать на путеводитель и на замечательные виды, открывающиеся на Долину Смерти или на Йеллоустонский парк, и на деревенский стиль живописи народа Хопи, на которую нельзя не обратить внимания, и на очаровательные отели с «особенным завтраком». Я хочу знать, что я делаю тут, в городе Шекспир в Нью-Мексико, где 70 лет назад повесили известного русского аристократа, бывшего лейтенанта из белых гусаров.

«Мы узнаем что-то новое, весело проводим время. Тебе разве не нравится развлекаться, Ло?»

«Я не развлекаюсь, мне скучно».

«Тебе со мной скучно?»

«Да, у меня нет друзей».

«Ну так я же твой друг! Ты нигде не найдешь мужчину, который расскажет тебе так много, как я».

«Мне все равно, Гум, я и в школе тоже училась».

«Слушай, Ло (когда он говорит “слушай, Ло”, это значит, что разговор окончен), я твой друг и твой отец, больше того – твой единственный друг и единственный отец с недавних пор. И тебе очень повезло, что подвернулся я, а не один из этих американских самцов, которые считают, что Долина памятников – самая элегантная скульптура во вселенной и что мировая история началась с изобретения Ford Model T или с прихода отцов-пилигримов…»

Бла-бла-бла.

Я даю ему выговориться. Это его любимое занятие.

Что до меня, так я просто хочу уйти. Мне уже надоели цветы, бабочки, музеи и поучения Гума. Надоело читать книги, которые он мне дарит (об этой дурочке Мадам Бовари), надоело носить платья и туфли, купленные им. Надоели гостиничные номера, где нельзя шуметь, остановки на неровных дорогах. И даже прогуливаться с Гумом в маленьких городках, таких как Шекспир в Нью-Мексико, меня тоже уже не забавляет.

Тем не менее, я часто думаю об Эмме Бовари. О ее смерти. Как изо рта у нее течет черная жидкость. Такая красивая и такая потерянная женщина. Она мне нравится. Почему она не сбежала? Каждый раз, когда мы оказываемся вот в таком захолустном городе, как тот, в котором находимся сейчас, я задаюсь этим вопросом. И саму себя спрашиваю о том же. Она заперлась в своем французском городишке со своим фортепиано и боровом-мужем, а я затерялась в дороге, сижу в машине рядом с тонким и образованным мужчиной… Я не пункт, отмеченный карандашом на одной из карт путеводителя, даже не пропавшая без вести на безликих просторах Америки.

Я девочка в бегах, разве вы не видите? Принужденная к этому. Слишком мягкая у меня кожа, слишком красивая улыбка. Я хочу, чтобы меня поймали, хочу услышать полицейские сирены. Хочу, чтобы меня привезли обратно домой, где я наконец-то смогу поспать.

Скоро мы будем в Калифорнии. Там, клянусь, я сбегу, точно-точно. Сяду на поезд: тут уж наверняка будет расписание и направление. И поеду… поеду к Магде. Она поймет.

* * *

Это не я, клянусь, это была его идея. Она пришла к нему в тот день, когда мне совсем, ну совсем не хотелось. Началось это, как игра, ну почти.

Теперь он должен платить мне за каждую ласку, каждый… & каждый… Недорого, от пятидесяти центов до одного доллара, но тем не менее. А затем следуют десять минут восхитительного послушания, на протяжении которых я наблюдаю за ним, потным и порабощенным, хотя он считает, что это я ему покорна, я. Смешно даже! Нет… Моя вагина стала анонимной копилкой, это позволит мне оплатить автобус или поезд до Лос-Анджелеса или до Чикаго, где он меня никогда не найдет.

И если кто-то мне скажет: не сейчас, ты еще слишком молода, слишком уязвима или слишком бедна, – я пошлю его прогуляться в ад. В ад, из которого я пришла.

* * *

Морро-Бэй, Калифорния. Здесь у всего фальшивый вид, но мне нравится: небо голубое, как на картинке, и Тихий океан оттенка выкованного метала, ну и шикарный отель над океаном, с мраморными колоннами, лесом, аллеями в цветах и портье в ливреях. У них золотые пуговицы! Утром, спозаранку, я слышу доносящийся снизу оттуда, где скалы, шум волн. Он как сердечный ритм. Это дает мне чувство защищенности. В полдень туман рассеивается, повсюду золото и лазурь, и далеко в море видно изгиб земли. Я почти счастлива, ведь в моей ванной и на шкафах есть большие зеркала. В них я вижу девочку, подругу моего детства. В отражении она иногда танцует и поет, держа в руке расческу-микрофон. Порой подруга моего детства исчезает на несколько дней, но в этой ванной ей хорошо.

Этим вечером будет десять дней с тех пор, как мы здесь. Это я упросила Гума сделать остановку, сказала, что я уже сыта по горло машиной и что хочу улучшить навыки игры в теннис. Он нашел мне преподавателя, бывшего чемпиона и стареющего красавчика, купил ракетки и форму. Я занимаюсь три часа в день на корте в садах гостиницы, с видом на море. Гум всегда рядом, сидит в тени на скамейке. Он не следит ни за игрой, ни за мячиком. Он смотрит, как я потею. Я просекла это с самого первого урока: его возбуждает видеть меня бегающую и прыгающую. Нравится, как я наклоняюсь, чтобы поднять мячик, или как во время подачи поднятой вверх рукой моя юбка задирается, показывая трусики. Ему нравится блеск пота у меня на висках, на груди, на ногах. В тот самый первый день, когда мы вернулись в гостиницу, он засунул свои руки мне под мышки, понюхал там и облизал. Мне пришлось оттолкнуть его, когда он захотел принять душ вместе со мной.

Ну и хорошо, что это его возбуждает. Кстати, так странно сводить его с ума, это как горячка. Я чувствую, как у него встает член там на обочине корта. Я наклоняюсь, прыгаю… бедняжка. Когда занятие заканчивается, я возвращаюсь в гостиницу и говорю, что слишком устала, что хочу поспать… естественно, это не дается без боя. Поспать без тебя, старый хрыч. Иногда мне приходится кричать. Кстати, я и правда устаю. Меня запрещено отвлекать до ужина. Я притворяюсь спящей в своей комнате. Наконец-то я одна. Я все забываю и тайком слушаю шум волн и чаек, которые кричат, как порхающие мысли.

Обожаю теннис. В какой-то момент я в любом случае перестаю думать о Гуме. В своем белом костюме он, как старая простыня, которая сушится на скамейке. Я хорошо играю. За десять дней у меня уже успехи – удар правой, бэкхенд. Как-то даже удалось подать навылет! Видишь, мама, ты была права… У меня получается, когда я сосредотачиваюсь. И все у меня получится!

Мой секрет. В холле гостиницы, рядом с колонной, есть огромный буфет, вытесанный из черного дерева. В нем лежат журналы, рекламные брошюры и указатель поездов и автобусов Калифорнии. Я слоняюсь по близости, открываю журнал и, пока Гум еще спит или читает на балконе, изучаю указатель, одним глазом следя за лестницей. Мне приходилось проделывать это несколько раз: так я боялась, что он спустится. Однако позавчера я нашла нужную страницу: 22:45 – отъезд два раза в неделю в Лос-Анджелес. Конечная остановка: Юнион-Стейшн. Ночью я слышу во сне: конечная – Юнион-Стейшн! Я иду по набережной. Вот город, он рядом, я свободна. Я поеду в Венецию. Мама часто говорила о своей золовке Магде, сестре моего отца, полячке, живущей в Венеции. Иногда на летних каникулах она приезжала в Рамздэль. Она была со мной очень мила. Именно она научила меня плавать. Высокая блондинка с вьющимися волосами. Магда Бесслер. Даже не знаю, сообщили ей о смерти моей мамы или нет, но наверное.

Интересно, насколько большая эта Венеция?

Отправной пункт поезда – Сакраменто, то есть сначала нужно доехать на автобусе до Сент-Луиса. Это ночной поезд со спальными вагонами. Оплатить спальное место я, естественно, не смогу: у меня всего двадцать два доллара (что уже неплохо), но есть и сидячие места. Я представляю себе сверкающий поезд с вагонами из гофрированного алюминия, а может, он будет темно-синего цвета. Иван, носильщик из отеля, стал моим другом, ну, об этом нужно писать побыстрее. И тут мне следует быть внимательной. Гум ревнует ко всем подряд. К тому же, носильщик гораздо старше меня: ему 17 лет, и он уже бывал с девушкой. Так он сказал, по крайне мере. Да, кстати, он рассказывает мне все, ну или почти все, и он постоянно поблизости, когда мне что-то нужно. Должно быть, я из той породы девочек, у которых в отелях всегда найдутся друзья. Не знаю, почему. Короче, Иван говорит, что автовокзал находится примерно в трех километрах от спуска к окрестностям Морро-Бэй. Он часто ездит туда на пикапе отеля за тяжелыми багажами клиентов. Нужно спуститься по дороге Бэйвуд-Лос-Осос, а дальше есть указатель.

Я не смогу взять свой чемодан, он слишком тяжелый. Я просто сложу немного чистых вещей в сумку для грязного белья. Мой синий топ в белый горошек, мою тельняшку и кремовые брюки в полоску. И носки, и трусы. Нужно отнести все это в стирку сегодня вечером или завтра. А еще прихватить коробку печенья… Позже я составлю список. Надо будет также переспать с Гумом заранее, чтобы он не заявился в мою комнату после ужина. У-у-у, столько вещей, о которых нужно подумать! Я бы так хотела, чтобы за мной кто-то приехал! Гум повторяет, что я красива, что я его Лолита, его принцесса… Но кому, кроме него, нужна такая принцесска, как я, – маленькая попрошайка?

* * *

Все, теперь поздно. Со мной в купе двое мужчин, они спят или притворяются спящими. На одно мгновение свет огней и электрического освещения Сан-Луис-Обиспо врывается в окна поезда. Голубые и желтые отсветы на стеклах сменяют друг друга с огромной скоростью, цепляются за стекло и ускользают в ночь, как призраки. Вот поезд набирает ход, мы в пригороде: все эти дома, стены, сады, чьи-то жизни. Довольно долго мы следуем за тропой, что идет понизу, но в скором времени мы начинаем ехать быстрее, чем машины, и все вокруг снова темнеет. Земля опять черна, мы в деревне или в пустыне, и в стекле видно лишь мое отражение.

От этой пустоты перед глазами у меня чаще стучит сердце. Слишком поздно, чтобы вернуться в отель, проскользнуть в кровать и дождаться завтрака. Я задаюсь вопросом, что же я здесь делаю. Мужчина передо мной – солдат в форме с непонятными значками. Он бы мог быть моим отцом, настоящим отцом, я имею в виду. Спит он с открытым ртом и опущенными губами, так, будто ничего ему не нравится и на все плевать. Интересно, что этому солдату довелось повидать? Отчего у него такой вид? Мы проезжаем под мостами, в туннелях, гудок поезда ревет, и у меня закладывает уши. Я прижимаю к себе сумку для белья: в ней все, что у меня есть, и если я вдруг исчезну, только это и останется от моей жизни. Ни друзей, ни семьи, ни дома, только горстка одежды и ободранная кукла.

Европа. Может, он воевал в Европе. Столько людей отправлялись туда. Я помню это, всех тех умерших детей! Об этом много говорили в новостях и писали во всех газетах. Мама запрещала мне смотреть, но я все равно их видела. Головы и руки, выглядывающие из-под обломков. Тогда мне хотелось стать медсестрой, и стать мужчиной тоже хотелось. (Мне и сейчас хочется, но карты розданы раз и навсегда, и нужно ходить тем, что есть, блефовать и продвигать свои пешки, как могу…)

…В школе я рассказывала подружкам, что мой отец погиб на войне. Когда мама узнала, она кричала и плакала. Мне стало стыдно. Я не должна была так говорить, но не смогла удержаться. Повсюду показывали только войну. Несмотря ни на что, это были хорошие годы: все общались друг с другом, слушали новости, ждали их. Хороших и плохих. Каждый день было что обсудить. Даже госпожа Гиш, ведьма, разговаривала с мамой, и продавцы тоже долго общались со своими клиентами. Что произошло сегодня? Вы не читали газет? Битва под Монте-Кассино, за Иводзиму, наши продвигаются, наши отступают… Мы были вместе, не так ли? Мы смотрели друг на друга. Иногда смеялись без особой причины. Или плакали, как тогда, когда сына женщины, живущей за школой, убили в Германии. Нам рассказал об этом бакалейщик. Тем утром она получила телеграмму, и всё – ее сына больше нет. Мы не были с ней знакомы, но плакали, вернувшись домой, я и мама. Потом мы ходили на похороны, и мама прижимала меня к себе, будто боясь, что я тоже уйду. Помню, в тот вечер она прикоснулась своим лбом к моему и сказала, что сильно меня любит и что предпочтет умереть сама, нежели потерять меня. Мы обе поплакали, и я заснула в ее кровати, как когда была совсем еще малышкой.

Да, мы действительно были вместе. На каждом доме, на каждом заборе висели флаги. Наш повесила я. Тогда я была сама ростом с флаг. В то время все жили в ожидании конца войны, в надежде. Однажды ведь это закончится! Да, скоро. И какой был праздник, когда война закончилась! Я помню праздник в Рамздэле. Тем вечером я танцевала с Гарольдом Мёрфи в большом саду Гатфельдов. Мы спрятались за сараем его родителей, чтобы поцеловаться. Мимолетный поцелуй в губы – но я вся тряслась, чувствовала себя совсем слабой. Это были первые губы, к которым прикоснулись мои. И последние. Потому что после не было ничего. Все закончилось. Людям больше нечего было друг другу сказать. Даже Гарольд Мёрфи больше со мной не разговаривал, как будто он стыдился, что дал себе волю тем вечером, а его друзья смотрели на меня и хихикали. Я сразу поняла, что это значило. Вот козел. Не везет мне.

Спокойствие вернулось на улицы, в магазины и дома. Завод армейской авиации закрыли, и целые семьи уехали в Бостон или в Филадельфию. Мы все огляделись, посмотрели друг на друга, малость оглушенные, как в зале кинотеатра после того, как включат свет в конце сеанса. Надели пальто, встали, и жизнь пошла своим чередом. Вот тут нам с мамой и стало скучно, мы даже начали ругаться. Пока не появился Гум.

Поезд идет по берегу моря, в предрассветных лучах напоминающему мятую фольгу. Должно быть, я заснула, потому что солдат и другой мужчина уже вышли, и я в купе одна. Мне лучше. Я вытаскиваю из кармана оставшиеся пятнадцать долларов. Пытаясь разгладить купюру, держу ее между ладонями. Это деньги, которые я откладывала каждый день и которые Гуму не удалось у меня стащить. Только сейчас мне становится понятно, насколько они важны. Они – залог моего выживания. Я будто в первый раз вижу деньги, в том смысле, что в первый раз по-настоящему вижу их.

Поезд наклоняется на ухабах. Мы проезжаем над маленькими домами, примостившимися уводы, и через деревню, в которой он не останавливается. Циферблаты вокруг: на вокзалах, на колокольнях и в витринах бутиков – все показывают одинаковое время, их стрелки крутятся и прыгают ежесекундно, все одновременно. Поезда, похожие на мой, отъезжают и приезжают по расписанию. И мир вертится в полном безразличии. А я тут, сижу и смотрю в окно. И вдруг ко мне приходит ощущение, от которого кружит голову, – что все это пространство принадлежит мне и что никто и ничто не сможет сделать так, чтобы меня не было тут, в этой массе железа, набирающей скорость по направлению к городу. Маленькая попрошайка сбежала. Совсем одна. И ее пока никто не ищет.

Вдруг я чувствую себя всемогущей. И благословленной.

* * *

Лос-Анджелес. Вокзал весь выложен белым кафелем, и люди кричат. Он похож на больницу, по которой движутся сумасшедшие с чемоданами. Эти люди не сворачивают с дороги и поэтому сталкиваются друг с другом. Никто не хочет мне посоветовать: нет времени. Снаружи еще хуже. В небе небывалой красоты заря нависает скоплением машин и грузовиков службы доставки. Шквалы гудков и ругани – я в жизни не слышала такого шума. Не знаю, как им удается не врезаться друг в друга.

Я ищу почтовое отделение. Район вокзала ужасен: у отелей нет названий, на улице нет тротуаров. Люди сидят на земле, прислонившись к стенам, просыпаются. Куча обломков ржавых рельс, дети, спящие на грязных покрывалах. По их лицам ползают мухи. Кажется, что они ни о чем не мечтают. А я – ни старше их, ни намного богаче. Я поднимаю голову и ускоряю шаг, не хочу этого видеть. Нет, я не закончу здесь, на улице. Утренний туман медленно рассеивается. Стало видно верхушки огромных пальм, высаженных в одну бесконечную линию, но это лишь несколько золоченых листьев под докучающим солнцем. Ничто не выглядит так, как я себе представляла. Надеюсь, что в Венеции будет лучше, в смысле – чище. На улице Сан-Аламеда я поворачиваю направо, подставляю солнцу спину. Хочется побежать. Мне нужно уйти как можно дальше на запад, к океану. Я ориентируюсь, словно в море, а все эти люди и машины со стороны кажутся водорослями и рыбами.

Гум, должно быть, уже зашел ко мне в комнату и заметил, что меня нет. Представляю, как он сходит с ума, рыщет в отеле с нарочито спокойным видом, а сам тихо паникует… Я могла бы остаться в тепле, заказала бы вафли, панкейки, а к остальному уже привыкла. Безумно странно, что неизвестности и возможному счастью мы постоянно предпочитаем ежедневные страдания и неудобства.

1530. Притворяясь, что чем-то занята, я пишу в углу почтового отделения по адресу Восточная улица, 4. Здешние служащие не обращают на меня внимания. В справочнике (а он огромен), указаны как минимум двенадцать Бресслеров, живущих в Венеции. Лишь двое из них – мужчины, и они не те, кто мне нужен. Диспетчер указала мне на кабинку, и я позвонила по одному из тех номеров. Затем она направила меня в другую кабинку, где я позвонила еще по двум номерам. Когда я выходила из третьей кабинки, на моем счету было уже семь звонков. Я иду звонить, возвращаюсь, плачу, снова стою в очереди и прошу номер телефона очередного Бресслера. Каждый раз я пробираюсь сквозь толпу ожидающих чего-то мужчин, и мои ноги уже дымятся. Мне так страшно звонить… людям. Если уж на то пошло, я не знаю, кому именно звоню. Нет, Магда здесь не живет. Какая Магда? Иногда они орут в трубку, я их отвлекаю. Так реагировали многие, кроме одной очень милой дамы. А может, Магды просто нет в справочнике? Может, ее номер указан в каком-то секретном списке, ну не знаю, чтобы ее не тревожили. Я начинаю сходить с ума. У еще одних Бресслеров не поднимают трубку, нужно подождать. В окошко видно лишь мою голову, а диспетчеры так заняты! Я не осмеливаюсь постоянно им надоедать. Мужчина в рубашке и кепке, который следит за ними, внушает страх. Они тоже его боятся, это видно по их глазам. Я готова была расплакаться: не так я представляла себе этот город, не таким большим, не таким оживленным. Снаружи неожиданно вышло солнце, оно похоже на большой кулак. Даже при вентиляторах, крутящихся на потолке, все умирают от жары. С липнущими волосами и грязным топиком вид у меня, как у беглянки.

17 часов. Наконец-то. Я поговорила с Магдой. Она приедет за мной через два часа. Быстрее не сможет. Венеция далеко, а она едет на трамвае. Я уселась снаружи на ступеньках почтового отделения. Рядом со мной и дальше, вплоть до конца города, по очереди зажигаются уличные фонари и неоновые лампы разных форм и цветов. Я никогда не видела их в таком количестве! Из огоньков выходят слова. Пространство от них растягивается, увеличивается. Город напоминает огромную рождественскую елку, которую, не пожалев шаров, проспектов-гирлянд и темных уголков, раздавил какой-то гигант. Улицы пустеют, почта закрывается. Одна милая диспетчер помахала мне на прощание. Сказала: «Не оставайся здесь, малышка». А я думаю о том, что увидела в газете, которую вытащила из мусорной корзины. Там был портрет улыбающейся девушки. Ее тело нашли на восточной свалке Лос-Анджелеса, она была «задушена» и «со следами сексуального насилия». Это уже третья женщина за месяц, найденная поблизости. Она жила в Лос-Фелис, это спокойный район. В газете даже была фотография ее дома, маленького, с двумя колоннами перед входом, прям как у нашего дома в Рамздэле. Вокруг меня все странным образом притихло: люди проходят мимо одинокие. Они возвращаются домой к семье, к своим телевизорам & детям & женам. Я не запомнила имени той задушенной девушки. Наверное, мне стоило хотя бы попытаться.

Теперь она просто тело в морге. Она больше не танцует перед зеркалом. Она полностью ушла в себя.

По другую сторону бульвара есть открытая бакалея. Мне так охота пить, но я боюсь сдвинуться с места, боюсь пропустить Магду. Она поищет меня, а потом уйдет – о нет, я предпочитаю умереть от жажды! Водители включили фары. Утреннего сумасшествия как не бывало. Я пододвигаюсь ближе к стене, кладу голову на колени, чтобы занимать по возможности меньше места, и жду. Наступает ночь, небо становится все более оранжевым, темнеет. Но там, высоко над горами в сторону пустыни, где еще видны сочные голубые проблески, малюсенькая звездочка мигает как бриллиант. Я не могу ее потрогать, но могу почувствовать ее одиночество.

* * *

Я уже пять дней живу у Магды и Нила, ее мужа. Они оба зовут меня по имени, по моему настоящему имени, так, как назвала меня мама, – Долорес. Иногда они могут позвать «Лола», но не «Лолита» и не «Ло». Это мои каникулы, и на сердце теплее от пребывания у них, так мне кажется. Я сплю в зале. После ужина, когда посуда вымыта, мы ставим раскладушку. Днем я остаюсь одна. Занимаюсь стиркой, вытираю пыль, подметаю, драю пол. Я бы и штопала, но не умею. Буду делать все, что угодно, лишь бы остаться.

В самом начале, когда Магда поднялась за мной по ступенькам почтового отделения, я не узнала ее. Лицо будто сварили в мешочек на молоке. Она словно распухла под солнцем или от таблеток. Правда, пока она тащила меня к обратному поезду, здоровалась с водителем и властно отодвигала людей, чтобы мы могли присесть рядышком, я вновь узнала в ней ту сильную женщину, с которой когда-то была знакома, крайне агрессивную по отношению ко всему, что могло нарушить ее планы или сдвинуть с занятого в этом мире места. Казалось, что это она командует водителями, светофором и пешеходами, переходящими через дорогу. И расположением улиц и остановок трамвая тоже. После полутора часов езды и двух пересадок мы приехали сюда, в ее маленький домик на Венис-Бич, где она живет с Нилом. Они еще молоды, но вид у них потрепанный. Похуже, чем у мамы и Гума. На них сказывается работа, жизнь, ну, или что там еще может их тяготить.

Чувствовалось, что Магде сильно хотелось забросать меня вопросами, но она не стала этого делать во время ужина, мы лишь поговорили о маме. Она не смогла быть на похоронах, так как незадолго до этого начала работать у семейства Генри в Восточном Голливуде. В тот день как раз был день рождения миссис Генри & они пригласили кучу народа & невозможно было бросить миссис Генри в подобный день, даже ради похорон своей золовки & миссис Генри однозначно нашла бы кого-то другого & Магда наверняка потеряла бы свое место. А это замечательное место, потому что миссис Генри очень щедра, но может и подлость сделать без зазрения совести, и этого надо остерегаться, как говорит Нил… Нил не произносил ни слова, но кивал головой. В результате, вместо того чтобы ехать в Рамздэль, она сходила в храм и помолилась за душу моей матери. Я врала, описывая красивую церемонию, много цветов и так далее. Когда я рассказывала, как плакала на кладбище, на глазах Магды выступили слезы. Она схватила меня и прижала к себе. Это было непросто, мы ведь сидели за столом. Я чуть не упала со стула.

Ужин тянулся бесконечно, и я не понимала, почему мы продолжаем сидеть за столом. Нил и Магда смотрели на часы, висящие над дверью.

Потом она высморкалась и приняла серьезный вид. Что случилось? Почему ты здесь? Ее влажные глаза вдруг стали очень ясными и уставились прямо в мои. Я знала, что этот момент наступит, и приготовила речь: жить в Рамздэле невыносимо, сказала я. Там мне виделись… призраки. Я постоянно думала о маме, все из-за этого дома. Мне нужно было проветриться, оказаться в новом городе, походить в новую школу. Ну, или просто устроить каникулы. Вот мне и пришла в голову замечательная идея – сесть на поезд и приехать сюда, в Венецию. Мама постоянно говорила мне об этом городе, о ее с Магдой прогулках. Теперь тетка была единственной семьей, которая у меня осталась, больше у меня никого не было.

Магда улыбнулась, взяла мою ладонь. Может, она тоже вспомнила их общую молодость. А потом спросила: «Но… ты что – одна в Рамздэле? Нет кого-то, кто бы… то есть, новый муж твоей матери, он ведь не уехал, оставив тебя одну?»

Нужно было сказать, что он смылся, что он козел, бросивший ребенка на произвол судьбы. Но нет, мне это даже в голову не пришло. Я продолжала свою отрепетированную в поезде сказку о наводящем страх доме: «О да, Гуммочка! Он хорошо обо мне заботится, но проблема не в нем, это все дом… все, что находится там вокруг».

Магда посмотрела на меня так, будто я сказала что-то возмутительное, что-то совсем бессмысленное. Мне стало страшно, что она догадается о моем побеге & я поспешно добавила, что Гум в курсе & что он дал добро & что это именно он дал мне денег на дорогу.

«Не предупредив меня? Не позвонив? Ну как так…»

«Я не знаю, я думала, что он вам позвонил, что вы были согласны».

«Нет, нам никто не звонил, не так ли, Нил?»

С самого начала ее муж лишь изучал меня своими огромными уставшими глазами, собирая хлебные крошки в маленькие кучки на столе. Было видно, что в этом доме говорить и принимать решения не входило в его обязанности. Затем Магда стала задавать мне вопросы о деньгах. Да, как раз, поговорим об этом! Есть ли у меня деньги? У кого они, если не у меня? Так именно этот «Гуммочка» и унаследовал дом и страховки матери? Я ничего об этом не знала. Я даже не знала, что мама была хозяйкой дома и что у нее были какие-то страховки. Я даже не задумывалась о таких вещах. Магда, понизив тон, бубнила: «Да что же это за история такая, да что же, Господи Боже, она тут делает…»

А потом она замолчала.

Они сидели оба какие-то растерянные, и я опустила голову. Вдруг стало ясно, что мой план приехать сюда был совершенно сумасбродным. Я и не представляла, что из этого выйдет в реальности. А вышло – три человека из плоти и крови, сидящие на кухне, и кучки хлебных крошек. Завтра утром им нужно идти на работу, они по уши увязли в реальной и не знакомой мне жизни в этом уголке Америки. Я была как лунатик – уязвимая и отсутствующая. Я плыла рядом с ними, держась за свою навязчивую идею. Посторонние разум и тело, которые только и просят, что войти, стать частью их мира. Пожить в чьем-то доме.

Тишина была долгой, ни шороха. Казалось, что сырой свет лампы над столом освещал только нас, а остальной мир погрузился в потемки. Я боялась, что они сразу отправят меня обратно. Но Нил снова покачал головой, встал, и мы пошли спать. Наши вопросы остались без ответов. Магда помогла мне расстелить постель и после снова прижала к себе. От нее пахло луком и супом, но как я была счастлива! Ночью я услышала, как кто-то спустился на кухню попить воды. Потом у двери зала я увидела силуэт Нила: он долго стоял там и смотрел, как я сплю. Как я притворялась, что сплю. Я не шелохнулась: я просто хотела остаться у них. Хотя бы еще на один день, на недельку или на всю жизнь. Надеюсь, что он не может читать мои мысли.

На следующее утро спозаранку Магда спустилась вниз в запачканной домашней одежде сиреневого цвета. Видимо, из-за всей этой усталости и забот ей не спалось. Она была похожа, ну знаете, на такую ужасную курицу с перьями, закутанную в газетные листы, чья голова выглядывает из сумки. Магда трижды попыталась дозвониться до Рамздэля в надежде поговорить с Гумом. Каждый раз ей отвечала одна и та же семья. Они только въехали в свой новый дом в штате Мэн, и этот телефонный номер теперь принадлежал им. Я пыталась подслушать, стоя за стеной. Ждала какого-то чуда: что на звонок ответит мама, что все это – лишь сон или что Гум обо всем наврал.

Когда она положила трубку в последний раз, когда голоса людей на другом конце страны затихли, наш маленький дом вдруг съежился в моей голове, как смятый и брошенный на пол бумажный лист. Ничто больше не связывает тебя с домом и с твоим детством, все это кончилось. Тебя выбросило в жизнь. Игральные кубики катятся… катятся…

* * *

Магде приспичило поговорить с Гумом. Она смотрит на меня, будто я могу ей чем-то помочь. Будто я могу знать что-то, чего она не знает. Ясное дело, что я их стесняю. Магда не понимает, что я здесь делаю. Сегодня утром она забросала меня вопросами о Гуме, на которые я вряд ли ответила. Поначалу она была нежна со мной, улыбалась, а потом, раз уж я никак не выдавала конкретной информации, она вышла из себя. Вены у нее на шее вздулись, голос перешел на писк. «Так ты знаешь или нет?» Я не знаю, я мало что знаю. Ну кроме того, что он образованный человек и писатель & преподаватель & что может быть смешным, когда того захочет & что он европеец & прекрасно говорит на английском & охотясь на бабочек, всегда произносит их названия на латыни… Вот! Вот все, что я знаю! Это все! Я тоже перешла на крик. Не специально, но на этом все прекратилось.

В тишине я смотрю перед собой в пустоту глазами зверя, потерявшегося в дороге.

Нил, как всегда, молчит, покручивая ложечку в своей кофейной чашке и изучая меня взглядом. Тут я замечаю, что на мне нет ничего, кроме трусов и бюстгальтера. Я спешу к кровати надеть джинсы и футболку. В последние месяцы мои ягодицы округлились, а маленькие крепкие груди стали пышнее, как два туго наполненных кремом шарика, из тех, что я брала по утрам из баночки в ванной. Прелесть! Да, мне так нравится, когда они такие и, вдобавок, с этими сосками, которые твердеют на холоде или когда сильно трутся о рубашку У меня теперь сиськи, как говорят мальчики. А у них самих – пенисы, члены, «хвосты», увеличивающиеся и твердеющие, когда их хозяева возбуждаются. А под пенисами – яички, мошонка. Эти штуки настолько хрупкие, что их нельзя сжимать в руке, а нужно просто легонько касаться. Это их слабое место и в то же время – их страшное оружие. О да! Я в своем возрасте все это знаю. Мало что повидав в жизни, я знаю, что и у Нила это тоже есть, даже несмотря на то, что он мой дядя и женат на Магде, с которой мы только что орали друг на друга.

Бегом. Я сажусь, опускаю лицо на ладони.

Я начинаю плакать, прямо здесь, в зале, на не заправленной кровати. Рядом – мои пожитки, это все, что у меня есть. Я смахиваю слезы пальцами, шмыгаю носом и говорю: «Извини, извини, Магда, я не должна была кричать. Не знаю, что со мной. Я уйду, оставлю вас в покое. Приехать сюда было плохой идеей… Просто я не знаю, куда мне идти. Я не могу вернуться в Рамздэль!»

Ты не можешь сказать ей правду. Тебе никто не поверит. Это немыслимо, не так ли? Эта поездка в никуда, эти мотели, платья, мороженое, музеи, эти километры и каждый раз твой ступор, когда он приходит, чтобы тебя… Наверняка есть слово для этого. Не одно из этих отвратительных слов, а какое-то более подходящее. Может, на латыни. Но… О, Господи, я не знаю.

Ко мне подходит Магда с платком. Из носа у меня текут сопли, а глаза красные. Она наклоняется, кладет свою толстую голову на мою и тоже извиняется. Почему сейчас я уже не такая желанная гостья у них дома, как тогда, когда они приезжали в Рамздэль на каникулы? Тогда, когда Магда привозила с собой апельсиновые пироги и учила меня плавать в озере, приговаривая, что у нее в Венеции есть океан и что я однажды увижу его. Она говорит, что обстоятельства изменились. Когда война закончилась, все стало сложнее: военные заводы, да и все остальные тоже, а еще сотни мастерских в городе закрылись. И возвращающиеся с фронта солдаты стоят первыми в очереди на работу. Им ее дают раньше, чем, например, твоему дяде Нилу. Возможно, мы в свое время сделали неправильный выбор, но это не твоя вина, не расстраивайся. Она обняла меня и повторила: «Отдохни, малышка, отдохни, мы найдем». Что мы найдем, я не поняла. Она оделась, дала мне поручения на день и заспешила на поезд до Восточного Голливуда.

А затем вечером мы были только вдвоем, и она приготовила мне блинчиков. Блинчиков с сахаром, апельсиновой мякотью и лимоном. Мы смеялись, пересказывая старые истории про маму. Она так смеялась, что ее вставные зубы чуть было не выпали изо рта. В обычный день меня от этого вырвало бы, но на этот раз мы засмеялись вдвое сильнее прежнего. «Не говори об этом Нилу, ладно?» – «Что не говорить, Магда?» – «Что у меня вставные зубы!» – «Он не знает?» – «Нет!» И мы просто сложились пополам от смеха на кухне. Наши рты были полны блинчиков, которые разлетались изо рта в разные стороны. Впервые за долгие месяцы я по-настоящему смеялась!

* * *

На протяжении последних трех дней больше никто не задает мне вопросов. Только спрашивают, не скучала ли я. О нет! Как могу я заскучать в таком тихом доме, я хотела сказать, в таком гостеприимном доме?! Когда Магда возвращается, мы целуемся, я забираю у нее тяжелую сумку с покупками и складываю продукты в шкаф. Потом я подаю ей свежего лимонаду, и она говорит: «Спасибо, доченька». Мне никогда особо не нравилось, если люди называли меня «доченькой», но от нее это звучит по-другому. Искренне, что ли.

Часам к семи мы накрываем стол, выкладываем три набора столовых приборов и ждем прихода Нила, который не всегда поспевает к ужину. Иногда он возвращается поздно, предварительно выпив с коллегами из мастерской. Порой он приходит, когда мы уже в постели, и я вижу, как он, пописав и отрыгнув в саду, в майке и с приспущенным поясом подходит к моей двери. Я просыпаюсь каждый раз и каждый раз притворяюсь спящей, притихнув под одеялом. Он ни разу не приблизился ко мне, но я прекрасно вижу, как он на меня смотрит в такие минуты. Я теперь замечаю подобные вещи, в смысле, теперь, когда у меня есть груди и месячные, ну и я знаю, что и как там происходит между женщиной и мужчиной. Может, он что-то почуял во мне, что-то неправильное, хотя я всегда стараюсь укутаться аж до шеи. Впрочем, мне все равно: у меня теперь есть тетя Магда, она защитит меня, если что.

Вот так я и провела первые дни, одна в этом малюсеньком доме в Венеции, не решаясь уйти дальше маленького сада за домом и сарая, где Нил хранит инструменты, к которым нельзя прикасаться. Я часами вычищаю дом, заправляю постели, растягиваю белье. У меня болят руки, спина, но, клянусь, мне хорошо, необыкновенно хорошо. Лучше, чем на теннисном корте, в шикарном отеле, и даже лучше, чем в кино или в ресторане. В полдень, к примеру, из остатков курицы я сделала себе замечательный сэндвич, послушала по радио «When you were sweet sixteen[6]» и помечтала о своих грядущих нежных шестнадцати.

* * *

Даже Бог умирает, если его не любят. Детская судьба. Я вижу их на Венис-Бич, когда выхожу из дома. Часто они стоят одни, их родители говорят друг с другом, хлопают их по голове или дают пощечины. Иди сюда, не делай того, надень свою кепку, вернись туда… Может, я замечаю только тех, с кем плохо обращаются, не знаю даже. Но как бы мне хотелось их защитить, приласкать! Возвращаясь по Энкорейдж-стрит, я заметила одного мальчишку: он шел по краю тротуара и делал большие шаги, чтобы не наступить на щели между плитами, как и все дети. Он пел: «Если сердце схватит сердце, летящее над рожью…» Пел, пока мать или няня, обернувшись, не оттащила его за плечико маленького костюма, крича: «Холден! Хватит, перестань плестись там позади!»

От неожиданности он уронил кепку – она и за это его отчитала.

Он ведь только пел, и мне было так хорошо от его пения, всей вселенной было хорошо. Мне хотелось убить эту женщину, а потом сказать, что в жизни у всех есть право плестись позади. Если не в этом возрасте, то когда? Потом, я думаю, все в жизни должно происходить быстрее, появляется куча дел, о которых нужно позаботиться, как у Магды и Нила. Куча абсурдных дел: быстро встать, помыться, одеться, быстро зайти в трамвай, поработать, пообедать, еще поработать, потом быстро поехать обратно, закупить продукты, приготовить ужин, поесть, лечь, и все быстро начинается заново.

Ни на что больше не будет времени – не будет времени петь, перескакивая через щели между плитками на тротуаре.

Я тоже хочу плестись, как этот малыш в кепке. Сбежать, как он, и ощущать, как босые ноги утопают в песке, омываемые блестящими волнами Венис-Бич. А иначе – зачем нужны песок, волны, леса и горы? Они тоже умрут, эти горы и леса, если их не любить.

* * *

Как весело! Магда вовремя одернула меня, и я успела залезть в трамвай. Пересев несколько раз из одного трамвая в другой (сменив их как минимум тысячу), мы добрались до польского бала в Торрансе. Сначала я не хотела туда идти, представляя себе уйму лысых и пьяных незнакомцев. Не знаю, почему они виделись мне лысыми. Они должны были горланить польские песни, хлопать в ладоши, изгибаясь в смехотворных танцах. В какой-то момент, как я думала, меня заставили бы подняться на стол, чтобы я танцевала и веселила публику. Но все вышло совсем не так. Конечно, там были поляки, говорящие по-польски, но со мной они изъяснялись на превосходном английском. Двери ресторана были украшены и мигали, как на Рождество, хотя я пришла в сандалиях и в летнем темно-синем платье.

Внутри стены были украшены золотой гофрированной бумагой и ситцевыми плакатами с надписями на польском; еще там стояли два длиннющих стола, уставленные свечами и небольшими серебряными салатными чашами, сверкающими в мягком свете. Музыка была очень громкой, но необыкновенной, не похожей на то, что мне доводилось слышать раньше, из тех мелодий, что заставляют плакать, а через минуту – смеяться. Мне от нее хотелось смеяться. Атмосфера была потрясающая. Магда не стала здороваться со всеми, потому что это заняло бы у нее весь вечер, но всем представила меня как племянницу из Массачусетса. Я чувствовала некоторую неловкость, но вместе с тем и радость: мне нравилось быть ее племянницей, нравилось, что все эти люди приходили в восторг, громко вскрикивая «О, мой Бог!», и говорили мне, какая я большая и красивая.

За столом Магда усадила меня рядом с собой. Я все еще побаивалась, и весь этот шум голосов и шорох вилок казались приглушенными, как в аквариуме. Я думала, что мне станет нехорошо, когда на сцене по другую сторону зала появилась дама в ярко-красном закрытом платье. Она произнесла небольшую речь, чтобы пожелать всем хорошего вечера, и тут начался спектакль. Спектакль с пением и танцами, где актеры были наряжены в костюмы поляков времен Средневековья, так кажется. Они танцевали по двое, крутясь вокруг своей оси, а потом держа друг друга под руку. В конце каждого номера публика аплодировала, и после хруста петарды на актеров, как по волшебству, падали тысячи золотых и серебряных конфетти. Я думала, что им надоест этот дождь из золоченой бумаги, но нет, они начинали снова: вытаскивали фальшивые мечи и делали вид, что дерутся, хотя сами продолжали танцевать. Они пристукивали сапогами по сцене, и гости потихоньку выходили из-за стола, чтобы присоединиться к ним.

Примерно в этот момент Магда налила мне выпить в небольшой бокал. Сказала: «Давай, сегодня у нас веселье, тебе можно немного». Я пригубила, вкус был сильный, ледяной и пузырящийся одновременно. По-моему – средство для мытья стекол. «Давай, деточка, пей. Вот так! Залпом, хоп!» Она вытягивала шею, как теленок, который сосет грудь матери, и выливала в себя эту жидкость. Я повторяла за ней. После трех попыток неприятные ощущения прошли. Тело привыкает, скорее всего, как и ко всему остальному. Вскоре я, напротив, почувствовала себя такой легкой, а пространство вокруг меня мало-помалу уменьшалось; осколки мира собрались в одном месте, звук перестал отдавать эхом, и я поняла, что твердо сижу на стуле. У меня была какая-то умеренная лихорадка, в окружении всех этих странных людей я почему-то чувствовала себя менее обеспокоенной и менее потерянной! Я даже стала забывать, что они казались мне странными, завела разговор и похихикала со своей соседкой, забавной дамой из Торранса, которая с радостью поведала мне их с мужем приключения (странно, как много мы можем рассказать незнакомым людям, когда пьем). Мне больше не было так страшно. Я послушно дождалась десерта, сидя на месте, пока Магда делала много маленьких глоточков.

Потом она встала (именно в этот момент я испугалась, что она попросит меня залезть на стол) и сказала: «Пошли, такое нельзя пропустить!» – и повлекла меня танцевать в расширяющийся круг. Это было забавно: мы держали друг друга за плечи и, меняя направление, постоянно чуть не падали. Через два круга важный мужчина с седыми волосами вышел из круга, приблизился и указал на меня пальцем, улыбаясь и дрыгаясь на месте. Жестом большой руки он звал меня: иди сюда, иди сюда. Ну почему я? Зачем она привела меня сюда? Я не хотела. Я замотала головой в знак отказа. Должно быть, я покраснела. Магда толкнула меня локтем: «Иди, доченька, это жизнь, иди, потанцуй, наслаждайся!» Я не хотела, но она продолжала толкать меня, так что я оказалась в середине круга с этим мужчиной. Я опустила лоб, как бычок, я так умею. Наполовину закрыв глаза, я протянула ему свою руку, и он покружил меня, потом еще, а после взял за обе руки, и я стала летать в центре круга, пока он кружился все сильнее и сильнее вокруг своей оси. Мои ноги оторвались от пола, как когда я была ребенком. Все кричали и аплодировали мне, маленькой летающей кукле в летнем темно-синем платье. По сути, нужно было только дать себе расслабиться, дать себе взлететь. Это было почти так же легко, как упасть из открытого окна. Только вот в этот раз я была счастлива среди всех этих людей, таких милых, таких доброжелательных. И Магда, какая же она забавная, когда выпьет!

Когда музыка остановилась и вся эта качающаяся толпа вышла, люди, ожидавшие за столами, стали раздавать нам маленькие корзинки. На вид совсем игрушечные. На них было написано: «Комитет взаимопомощи поляков». В корзинках лежали крошечные овощи, завернутое в бумагу мясо, а еще – полбутылки водки. Мы были практически единственными пассажирами ночного трамвая и сидели в самом его конце. Магда вытащила бутылку из корзины и открыла ее. Она сделала несколько приличных глотков, разрешила мне глотнуть чуть-чуть, а затем выкинула бутылку в окно. Стекло разбилось о тротуар. «Вот эта не достанется свинье Нилу, – сказала она. – Он почистит овощи, ему полезно. Сегодня веселюсь я, сегодня я пьяная!» Она повернулась ко мне и коснулась поцелуем моих волос. «И ты тоже, девочка моя, ты тоже пьяная». Магда принялась смеяться, поглядывая на меня и целуя. О, как она смеялась… Ее невозможно было остановить. Те люди, что были в трамвае, – видели бы вы их лица, смешно даже!

Это самый лучший праздник в моей жизни, гораздо лучше и веселее того, что был в школе в прошлом году!

* * *

Магда объяснила мне, что мое пребывание у них в доме – временное. Да, каникулы еще не закончились, но оставаться на неопределенный срок я не могла. Хоть от Гума не было ни звонка, ни письма, но я, тем не менее, должна вернуться в Рамздэль к началу учебного года. Этот Гум, скорее всего, будет там и проследит за мной. Нил и она сама слишком много работают, да и места для меня у них недостаточно, ну и денег тоже. К тому же, моя жизнь там, в Рамздэле, с моими друзьями и подружками.

«Мне плевать на друзей и подружек. Я люблю их, но не в этом дело…»

«А в чем тогда?»

«В том, в том, что… Я же сказала, что не люблю Гума».

«Почему?»

«Просто не люблю и всё: он мне не отец, а командует, будто это так».

«У тебя больше нет отца, моя бедняжка, – сказала Магда. – А он лучше, чем ничего. Даже если он тебе не нравится. Он о тебе заботится? У тебя есть все, что нужно? Ты не голодаешь? Он ведь даже дал тебе денег, чтобы приехать сюда!»

«Да, но он…»

«Что он?»

«Он… сложный…»

«Он тебя бьёт?»

«Нет…»

«Знаешь, доченька, мы не обязаны любить своих отцов. Спроси у Нила, было ли с его отцом просто. Настоящий негодяй, я помню это, но семью он обеспечивал. И, к тому же, это ведь не может быть причиной, чтобы… Если он командует, значит, так нужно для твоего блага. В жизни мы не всегда делаем то, что нам хочется, понимаешь? Да и если уж на то пошло, не верится мне, что моя сноха могла выйти замуж за пьяницу, жестокого мужчину или обидчика детей. Уверена, он даже не знает, что ты у нас».

«Знает, знает. Он разрешил».

«Раз так, ты напишешь ему письмо, чтобы сказать, что с тобой все хорошо и скоро, к началу учебы, ты вернешься».

Повисла тишина. Нил все смотрел на меня и улыбался точно так же, как когда возвращался домой пьяным. Он и сейчас был нетрезв. Муж тети допивал уже пятую бутылку пива, не считая тех, которые выпил в баре.

Магда повторила: «Или так, или ты отправишься в приют для сирот».

Я разревелась.

«Нет, Магда! Ты ведь не станешь отсылать меня в детский дом! Я буду усердно работать, я научусь штопать, обещаю».

Она обхватила мою голову руками – лицо у меня было мокрым от слез – и поцеловала.

«Нам нужен зал, – сказала она. – Тут очень мало места, ты же видишь. Ты не сможешь жить в этой комнате годами. А у нас нет отдельной спальни для тебя, девочка моя».

«Но мне не нужно комнаты, тетя Магда, я могу… Я могу спать в мастерской Нила – могу стелить себе постель там. В мастерской много тряпок, и можно лечь на брезент. Будет очень удобно. Я вас больше не стесню…»

Я думала, что мы нашли решение, что я навсегда останусь в ее объятиях, но она лишь прижала меня сильнее, промолвив: «Я вынуждена».

Что же тебя вынуждает?

В конце концов, она сказала: «Ладно, подумаем об этом позже», – а потом бросила взгляд на мужа. Тот, покачиваясь, поднимался наверх, как будто сбегал из постановки, безжалостный сценарий которой писала его жена. Казалось, что на этот счет между ними не было согласия.

Я выкрикнула ему вдогонку: «И ты, Нил, ты тоже не хочешь, чтобы я осталась? Чтобы я драила дом, чтобы нашла тут школу? Днем я буду ну уроках, а ночью – в твоей мастерской. Я обещаю не прикасаться к инструментам, вообще ни до чего не дотронусь. Вы совсем перестанете меня замечать…»

Он обернулся и пробурчал что-то неразборчивое. Я видела, как взор Магды перескакивал от меня к мужу в полном отчаянии, пока ее благоверный поднимался по ступенькам в их спальню. В последнее время Нил старался не смотреть на меня, а когда я обращалась к нему, ко мне оборачивалось слепое лицо.

Магда говорила «посмотрим», но она не хотела, чтобы я оставалась у них, только я не понимала почему.

В ту ночь Нил снова пришел в зал, предварительно откупорив и выпив на кухне пару-тройку бутылок пива. На этот раз он приблизился к моей самодельной кровати и шепотом произнес: «Я хочу, чтобы ты здесь осталась, ты это знаешь. Знаешь ведь, так? И Магда тоже знает, что ты мне нравишься. Вот почему она хочет, чтобы ты уехала, понимаешь?»

Я не ответила. Он подождал. Я чувствовала его дыхание и запах алкоголя. И он ушел. Я слышала, как наверху в спальне они с Магдой занимаются любовью. Все скрипело: пол ходил ходуном, а кровать билась о стену. Магда молчала: ни стона, ни звука. Потом вернулась тишина.

Как ребенок… Нужно, чтобы эти люди видели в тебе потерянного ребенка, убитого невыносимым трауром, а не неблагодарную девчонку, сбежавшую от внимательного отчима.

Поэтому сегодня я постараюсь съежиться, стать практически незаметной. Нужно причесаться поскромнее: стянуть и завязать сзади волосы. Я не спала, у меня усталый вид, и я хочу, чтобы они это видели. Я усталый ребенок.

* * *

Стекло было опущено, и я помахала этим подлецам рукой из машины, улыбнулась на прощание. Потом Гум нажал на газ, и мы стали подниматься по Пасифик-Коаст Хайвей в сторону Санта-Моники и северных каньонов. Я была счастлива быть здесь – показать Магде и Нилу, что они мне не нужны, что кто-то любит меня гораздо больше, чем они, скотины, и сделает что угодно, чтобы забрать меня и оставить при себе. Ах! Они хотели, чтобы я написала Гуму, этому милому молодому человеку, который так хорошо обо мне заботится? Ну так задание выполнено, вроде того. Под конец я сказала им, что, возможно, знаю, где найти Гума, и позвонила в отель в Морро-Бэй. Гум никуда не делся. Этот суетливый манипулятор, этот обеспокоенный педант дожидался новостей от меня, как будто знал, что я вернусь, что я должна была вернуться. Как будто предугадывал мое поражение.

Магда говорила с ним десять минут, на протяжении которых она охала и ахала, и, положив трубку, дала волю гневу: «Он приедет сюда на машине, и все ради тебя. И вы, оказывается, были на каникулах на берегу моря, грязная маленькая лгунья».

«Извини, Магда, я не хотела…»

«Морро-Бэй! Я и не была там никогда! Можешь поблагодарить его, он не хочет, чтобы я тебя наказывала, но ты все равно отправишься к себе и останешься там до ужина».

Хоп, и на следующий день он был тут как тут со своей волчьей улыбкой. Вот он несется, волоча по земле пузо и язык, точь-в-точь как в мультфильмах, навстречу этим двум ни о чем не догадывающимся придуркам. Он даже не стал притворяться, что сердится на меня из-за побега, лишь пообещал, что накажет. Гум попивал чай у Магды, нахваливал ее дом, льстивый, учтивый & смешной & услужливый, этакий благодетель детей & хранитель памяти своей обожаемой жены. Он даже осмелился подмигнуть мне & посмеяться над ними, они и не догадались… Они были слишком заняты, прислуживая образованному профессору.

Чуть позже, входя в меня, этот профессор прошепчет мне на ухо: «О, моя Ло, моя маленькая Лолита, я ужасно по тебе соскучился». Клянусь, что именно в этот момент я подумаю о них: вот что вы со мной сделали! Вот куда меня отправили. Их за это накажут, тех двух других придурков (тот, что сидит рядом со мной – первый придурок, ха-ха-ха). Ведь в глубине души этого они и хотели, чтобы я вернулась к милому молодому человеку, который так хорошо обо мне заботится, а ведь он даже не обязан.

Какая же я неблагодарная, я должна бы сказать спасибо и побыстрее. Магда округлила глаза и шлепнула меня по голове. А Гум повторял: ну что вы, нет, нет, она просто избалованный ребенок, моя вина, уж простите.

А как бы я могла полюбить их! Как бы я могла быть с ними счастлива… и как теперь их ненавижу!

Впрочем, мне все равно. Я сижу в машине – властная & важная пассажирка & этим вечером я хочу спать в шикарном отеле & на белых & шелковых простынях & в огромной комнате с радиоприемником, где можно запросто потеряться & даже с телевизором & у меня все это будет, клянусь перед Богом, который никогда мне не помогает, но и на это мне наплевать, потому что больше я не верю в него. Я верю в ведьм, таких, как Магда & в людей-монстров & пока еще верю в кареглазого красавца-принца, который скоро выкрадет меня.

В дороге Гум сказал: «Ладно, возьмем два номера, моя дорогая, один, где ты заснешь, и другой, где проснешься».

Ну какой же он хитрый & остроумный, мой Гум! Мне гораздо лучше с ним.

* * *

И снова началось родео. Более неистовое, чем раньше, и более суровое. Яростный бык под моими ягодицами. Будто он боялся снова меня потерять, опасался, что каждый вечер мог стать последним. Родео продолжалось и на дороге. Вот уже две недели старая машина, ставшая похожей на мусорку, вся в пакетах от чипсов, липких конфетах и крошках, снова бороздит страну. От отеля к отелю, от музея к музею и от затерянного городка к пути в никуда. Это выматывает. Park Plaza, Sunset Motel, Green Acres, U-Beam Cottage, Mac’s Court… Я уже запуталась и вряд ли могу с точностью сказать, где мы. Может, в Pine View Court? Гляну-ка на ключ от моего номера. А, да, мы в Black Peak Hotel! На вершине горы, обсаженной карликовыми дубами, куда машина поднялась с большим-большим трудом! Я думала, она не потянет. Эта гостиница – единственное цивильное место в радиусе десяти километров отсюда. К счастью, от вида на горные хребты и равнины Невады перехватывает дыхание. Наверняка в окрестных лесах водятся орлы, олени и лани – я почти могу их слышать. Или это жужжит в ушах от усталости. Путешествие вымотало нас. Вечером Гум улегся спать, не прося меня присоединиться к нему, даже не сказав, что зайдет ко мне попозже. Уже за столом он клевал носом.

Мы посетили высохшие бухты в пустыне, где деревья были похожи на выжженные скелеты, поднимающие тощие руки к пустому небу. Обошли вдоль берега озера – там сквозь километры чистейшей воды было видно, как плавают маленькие рыбки. Взбирались по горам и перевалам, где чувствуешь себя ничтожным, пересекали слякотные прерии, где из каждой травинки к нам приклеивался шмель, и леса, в которых отовсюду пробивался солнечный свет, словно голос, разливающийся на тысячи лучей и вибрирующий в такт тончайшей небесной музыке.

«Ты видишь это, моя Лолита, те пятнистые тени от больших ясеней?» Ну конечно, я вижу, не совсем же я слепая. Но правда в том, что Гум действительно лучше замечал те незначительнейшие изменения в пейзаже, благодаря которым обычная дорога становилась или прекрасной, или же тоскливой. Если на нас нападала грусть, мы искали в путеводителе отель, ресторан или книжный магазин, в которых можно было бы спрятаться, и наш пробег останавливался на мгновение, на день или на ночь.

«Ни одна девочка твоего возраста не видела так много», – повторял Гум, когда, завидев очередную корову, я говорила, что меня стошнит, или если мне хотелось подышать – подышать чистой водой озера Тахо. И он был прав, это было необыкновенное, неповторимое приключение.

Чего же не хватало? Людей. Гум не хотел их видеть или предпочитал хотя бы видеть их как можно реже. Тогда мне приходилось настаивать, чтобы мы взяли попутчика. Как-то раз это был старик с кожей, подобной пергаменту, безмолвно облокотившийся на пыльный чемодан, а потом была группа подростков с вымазанными гелем волосами и делано устрашающим видом. Они тараторили со скоростью света и задавали, по мнению Гума, слишком много вопросов. Были и другие попутчики.

Среди них случались и приятные знакомства, благодаря которым мне удавалось отдохнуть от разговоров с Гумом или, скорее, от его бесконечного монолога. Например, путешествующий по стране студент-юрист из Бостона с красивыми вьющимися волосами. У него была забавная мания все превращать в песенку (больше я ничего о нем и не помню), а еще он страшно хотел казаться веселым и счастливым. Он был смешон, так сказал впоследствии Гум, но, кто знает, может, он и вправду был счастлив – счастлив засыпать под звездами и петь обо всем, что с ним происходит. Как бы то ни было, я бы с удовольствием составила ему компанию, хотя он и меня выводил порой своими посредственными импровизациями. О, моя Ло-ло-ло-ли-та! В пути, Гум-гум, с тобой!

Люди… Гум чаще всего старался обходить их стороной. Здравствуйте – до свидания. Он покупал мне книги на свой выбор и заявлял, что их герои гораздо занятнее, чем та публика, что встречается нам на пути. Я не была с ним согласна, как минимум в отношении моей подружки Джесси, которая замечательно рисует и одевается в желтое с головы до ног. Однако, в силу отсутствия у меня настоящих аргументов, и раз уж, по мнению Гума, я не встречала никого столь же исключительного, как Анна Каренина (хоть она и не была его любимой героиней), тем более, что мне все равно особо нечем заняться, я принялась читать. Читать его любимые романы.

Хотя я истосковалась по людям! Вчера я сказала об этом Гуму. Не совсем так, конечно. Скорее это было похоже на: «Я хочу знакомиться с другими людьми, понимаешь? Хочу подружек, приятельниц. И хочу знать, куда мы едем». Он ответил своей фирменной легкой улыбкой: «Мы едем в школу знакомиться с твоими будущими подружками». Я прижалась к нему. О, как сильно я тебя люблю! Какое счастье! Куда мы поедем? Когда?.. Это будет сюрприз, потом увидишь. Какой замечательный сюрприз! Спасибо, мой Гумми! Тысячу раз спасибо. Да, я буду умницей.

Люблю тебя и ненавижу.

II. Стэн (сентябрь 1948 – апрель 1949)

Утро. Второй день в школе. Бег в никуда закончился. Нет больше постелей с клопами, безымянных номеров и разинутых ртов. Гум записал меня в эту школу, не знаю, как он выбрал. Мы живем на территории кампуса в доме, принадлежащем учителю химии. У меня наконец-то есть собственная комната. Его комната – возле моей. Было смешно, когда он вешал лапшу на уши директрисе и преподавателям: «Моей дочери нужна школа наподобие вашей, ей необходимы стабильность, христианское воспитание и семейная обстановка… Да, вы совершенно правы, отцу непросто в одиночку растить ребенка… ее мать, бедняжка… шок… (тишина)… Маленькой Долорес не хватает общения…»

Не перестаю удивляться тому, с какой легкостью он очаровывает людей. Все его обожают. Как тогда, в Рамздэле, когда он приехал впервые.

Он подписал бумаги. «Нет, я ее отчим, но люблю Долорес и забочусь о ней, как о родной дочери». После экскурсии по школе директриса прервала урок английского, чтобы представить меня классу. Учитель выделил мне парту, и я села рядом с девочкой по имени Китти. «Как Ава Гарднер в “Убийцах”[7]», – бросила она и больше не разговаривала со мной. Только вот волосы у нее светло-рыжие и кудрявые и нет в ней ничего от Авы Гарднер. И еще меньше – от Авы Гарднер в «Убийцах», я видела этот фильм в прошлом году с мамой. Так ведут себя снобы – представляются, будто они затерянные в Бердсли, в Пенсильвании, сокровища Голливуда. Ненавижу людей, которые сравнивают себя с другими и сравнивают других друг с другом, и так далее, словно жизнь – это переменка на школьном дворе. Никакой гордости, никакой уверенности в себе. Такие люди никогда не бывают здесь и сейчас, никогда не бывают самими собой. Они постоянно завидуют, злословят и делают себе больно. Гум, например, не перестает сравнивать себя с другими, судить и всегда приходит к выводу, что все подряд – просто деревенщины. Мне противно, когда он такой. Иногда я спрашиваю себя, какое у него представление обо мне – жалкой девчонке, крайне банальной & обездоленной невежде & спасенной от посредственности грандиозным & угрюмым Гумом, который судит о людях по их элегантности & он император хорошего вкуса! Не понимаю, почему он восхищается мной. О да, ну что за тайная парочка, разгуливающая в трусах и носках по дому, где я могу при желании заставить его встать на четвереньки и изобразить осла? Сумасшедший дом!

В моей первой тетради – поэма Уолта Уитмена, которую я переписала туда во время урока литературы, в то время как Китти не обращала на меня внимания. Эти стихи напоминают мне о побеге к Магде в Лос-Анджелес.

Браво тем, кто потерпел поражение,

Тем, чьи корабли потонули в море,

Тем, кто сам сгинул в пучине!

Казалось, что этот урок был создан для меня, я просто не могла очутиться в более правильном месте. Под стихотворением я подписала: «Спасибо, Уолт! Да, прикладывая одинаковые усилия, битву можно как проиграть, так и выиграть». Зато была попытка. И в следующий раз у меня выйдет, я буду не так глупа.

Школа, вроде, не очень строгая, но все ученики носят форму. Нужно будет, чтобы Гум заказал мне такую же в городе к следующей неделе. Уроки мальчиков проходят на первом этаже, а наши – на втором, зато во дворе и в столовой мы смешиваемся.

Что бы я ни говорила, в первый день мне было страшновато. Но сегодня утром, складывая тетрадки в портфель и шагая по опавшим листьям в школу, я чувствовала себя прекрасно. Я рада настолько, что боюсь выглядеть глупо, как те актрисы в Screen World. Не хочу, чтобы меня приняли за идиотку. Я решила захлопнуть рот: нужно, чтобы губы были сомкнуты, а взгляд казался умным.

Среди старшеклассников есть симпатичный мальчик. Я слышала, как Китти с подружками болтают о нем. Его зовут Стэн. И угадайте что? После уроков Стэн заговорил со мной. Я наткнулась на него случайно. Ну, «заговорил» – громко сказано, он просто сказал «привет», а потом сел на велик и исчез.

Что касается моих одноклассниц, вид у них глупенький. Они болтают, болтают и хихикают, стоит только мальчишке посмотреть в их сторону, но ничегошеньки не знают. В большинстве своем они еще ни с кем даже не целовались. Начиная с сегодняшнего утра, я веду себя, как все, чтобы не оставаться одной. Знали бы они! Ох, а вдруг это заметно? Ну нет, я несу какой-то бред. Я счастлива и брежу, счастлива, что наконец-то нахожусь среди своих сверстников! Мне трудно быть самой собой, но это не страшно.

* * *

«Привет!» Он снова со мной поздоровался, мы поговорили с ним минут пять, и после он вернулся к своим друзьям. Он хотел узнать, откуда я приехала. Я сказала, что родом из Лос-Анджелеса, это почти правда. Мы разговорились о кино, и я сказала, что как-то раз пересеклась с актрисой Ланой Тёрнер на ужине, куда пришла с теткой, костюмершей на киностудии MGM. Нет, с Ланой я не разговаривала, для этого я слишком застенчива, но я пожала ей руку, когда тетя представила меня. Он сказал «у-а-у-у-у-у» и широко раскрыл свои красивые глаза. Они голубого цвета. Кажется, я ему нравлюсь. Ненавижу себя за наглое вранье. Не знаю, зачем я это делаю, раньше я не врала. А тут перед моими глазами плыли картинки, я имею в виду то, как Лана Тёрнер жмет мне руку посреди золоченных бумажек у поляков. Это ведь единственный званый ужин, на котором мне доводилось бывать. В тот момент я так верила самой себе, что отчетливо ее видела. На ней было белое платье с тоненькой веревочкой вокруг шеи.

Затем, взяв свои книги, он ушел. Наверняка пошел рассказывать друзьям, что я выдумщица или что-то в этом роде, потому как они обернулись и глупо захихикали. А может, и нет, может, они восхищались или просто завидовали товарищу. Ладно уж, я ведь новенькая, каким-то образом мне нужно найти свое место в коллективе. Пусть даже враньем. Мне бы так хотелось им понравиться!

С девочками сложнее. Пару часов назад во дворе школы, когда во время переменки я подошла к группе девчонок, среди которых была Китти, они тотчас заткнулись, все одновременно, и поменяли тему разговора. Даже не попытались сделать это незаметно: «А ты закончила сочинение для миссис Холланд? Нет, нет, у меня ничего не выходит…» Думаю, они обсуждали вечеринку-сюрприз, которую готовит Мейбл, девчонка из секции «Б», которую я не знаю. Кажется, они завидуют, но не понимаю почему. Может, потому, что этот мальчик, Стэн, проявляет ко мне интерес.

Стэн, Станислас. Мне нравится его имя.

Конечно, жаль, что у меня нет подружек, но мне ни жарко, ни холодно. В придачу, я записалась в театральный кружок. Когда я сказала миссис Гумбольдт, что читала «Три сестры», она оценивающе взглянула на меня, а потом рассмеялась, недолго, но громко и презрительно.

«Да ты что, и впрямь читала пьесу “Три сестры”?»

«Да, клянусь вам, я бы хотела играть роль Ирины».

«Ах так? Ирины? Ну и почему же?»

«Потому что она самая беззаботная из них и самая жизнерадостная, а в конце она понимает, что мир жесток, жертвует собой, работает и…»

По правде говоря, не читала я эту пьесу «Три сестры». Просто как-то вечером в одном из отелей Гумми заставил меня слушать постановку по радио. Сначала мне было скучно, а потом я пришла в восторг. Я была уверена, что из меня получится замечательная Ирина. После того как мы посетили церковь Миссии Долорес (Гум сказал, что это хорошее название для книги) в Сан-Франциско, он купил мне текст пьесы, но я его так и не прочла.

«Ладно, ладно, посмотрим, – ответила миссис Гумбольдт. – А пока на Рождество мы ставим «Розу деревни». Если у тебя есть желание и способности, добро пожаловать к нам. Конечно, роль Розы уже занята, но кое-какие роли еще остались. В спектакле поет хор, и вообще пьеса воспевает, скажем так, Божью благодать, тяжелый труд и доброту скромных людей…»

«О, пожалуйста, пусть роль будет маленькой! Это не страшно!»

«Ладно, будет тебе небольшая роль. Тогда жду тебя в следующую субботу».

Я так рада!

О, театр! Я знаю, что в окружении декораций смогу наконец-то быть самой собой, а еще врать, открыто и безнаказанно. Смогу притворяться, что я кто-то другой, проживать чужие, никому не известные жизни по два, три, четыре раза. Смогу заживо сгорать на театральном помосте – накрашенная, причесанная, переодетая. Это будет по-настоящему и понарошку. И они полюбят меня.

* * *

Я знаю, что обыкновенная, как будто я ношу старое пальто, передававшееся из поколения в поколение такими же обыкновенными людьми, как и я. Я банальна, в Америке полным-полно таких девчонок. Гум иногда говорит мне это, если рассердится и хочет обидеть. Но что до театра, когда нужно наносить макияж & очаровывать & нравиться & обманывать, тут я талантлива, я знаю. И я буду репетировать с усердием & учиться & читать книги. Я буду прилежной, буду начинать заново сто раз, даже тысячу раз, если надо. Сорвать с себя это старое пальто непросто, но мне удастся: Гум показал мне начало пути, если так можно выразиться! Во всяком случае, я так думаю:

Обыкновенная ты, а не твоя судьба.

* * *

Выпал первый снег. Вокруг чистота и свежесть. По дороге в школу я вдыхала ледяной воздух, оставляя следы на снежном ковре. Казалось, что тут раньше не ступала нога человека. От ощущения свободы и легкости я могла бы взлететь. Весь день я провела в странном состоянии: смотрела в окно, как блестит на солнце снег. Вдалеке были видны голубые лужи. Меня переполняло чувство, будто я совершенно новый человек.

Вернувшись домой, я устроилась в красном кресле, чтобы позаниматься. Я каждый раз забываю и каждый раз вновь вижу, как он приползает на четвереньках, изображая огромного пса или какое-то животное. Он сует свою морду мне под клетчатую юбку. Я кричу: «Нет, не сейчас…» Но он настаивает, гладит мои бедра. Я пытаюсь отбиваться, но он обездвиживает меня, разводит в стороны мои ноги, всегда повторяя одно и то же: «Хм-м-м-м, здесь пахнет маленькой запущенной девочкой… Давай, папа все здесь помоет, ты же знаешь, нужно держать это в чистоте…» Потом он отодвигает мои трусы и приклеивается туда ртом, начинает лизать. Я говорю: «Ну ладно, если хочешь», – и даю ему продолжить. Главное – не видеть его красною физиономию… Я прячу лицо за тетрадью, пытаюсь читать, но сосредоточиться на религиозных войнах не получается. Через некоторое время я кончаю ему в рот, без единого вздоха, он и не замечает. Он кончил на паркет возле кресла, мне пришлось перепрыгнуть через эту гадость, чтобы пройти в ванную и смыть все его слюни. У меня внизу теперь волосы, красивые, темные и вьющиеся, а знакомо им только это – слюна и сперма похотливого старикашки.

Ненавижу этот дом, эту школу. Это тюрьма, окруженная снегом. Мне кажется, что все жители кампуса – это актеры. Они все причастны к тому, что он преспокойно имеет меня снова и снова. Глупость… А еще утром я была так счастлива. Чувствовала себя обновленной.

* * *

Фальшивый эротический сон. Скоро все встанет на свои места. Пусть не сразу, но он заплатит. Они все заплатят. Эта мысль пришла мне в голову три недели назад.

Мы были в постели, я отбивала ритм у него на животе. Его пузо подпрыгивало, делало волны. Я сказала ему, что это жир… Ты толстый, не следишь за собой. Видели бы вы его лицо! Потом он выключил свет и стал меня гладить. Я сказала, нет, ты слишком толстый. Я задохнусь.

Но он не отстал.

Вместо того чтобы заснуть, я стала мастурбировать. Не знаю, что на меня нашло. Я притворялась, что мастурбирую. Тихо постанывая, как в трансе, я раскачивала кровать. Каждый раз, как он приближался ко мне и пытался дотронуться, я кричала «нет»! Нет! Все громче и громче. И снова начинала раскачиваться, сжимая и разжимая бедра, резко поднимая поясницу силой напряженного тела… Я изображала удовольствие, тяжело дышала. Чувствовала, как он сходит с ума рядом, ощущая собственное бессилие. Он молил, а я говорила: «Не приставай, ты обрываешь картинки у меня в голове…» Он спрашивал, что за картинки, и я описывала то, что, как мне казалось, привело бы этого несчастного старика в большее возбуждение: «Я в душевой кабине, в бассейне при гостинице… Это одна из тех гостиниц, где мы были. Я не закрыла дверь и стою спиной к ней: я знаю, что придет мужчина… из тех, что сидели на бортике и разглядывали мои бедра, пока я загорала. Я специально лежала так, чтобы видно было мои трусики… а потом пристально посмотрела на них несколько секунд… Они были с женами, но желали меня».

…Гум дышал рядом со мной, и я продолжила: «Теперь я слышу, как этот мужчина заходит: он открывает дверь, я не вижу его лица и не чувствую его, однако знаю, что он тверд, что он горит, что хочет меня… Его большая рука скользит по моим бедрам, приподнимает платье. Мне страшно, мои трусы намокли, мой клитор отвердел. Он чувствует это, прижимает меня к стене и раздвигает мои ягодицы. Его руки хватают их целиком, как две булки свежего хлеба, и мнут их. Его пальцы касаются моего влагалища, пока лишь с краю. Его пальцы мокры, все течет, мне очень страшно, и в то же время я хочу его. Он знает это и неторопливо расстегивает ширинку. Хватает мою руку и ею вытаскивает оттуда свой член. Теперь я чувствую его внизу спины. Он наклоняется и член с ним, он раздвигает мои ягодицы сильнее…»

Но…

Что ты делаешь, Долорес? Я дьявол, я свожу с ума этого бедняжку Гума, заставляя чувствовать бессилие. Его член обезумел, и я хочу, чтобы он сдох, чтобы задохнулся от своей спермы, как алкоголик от рвоты. Или чтобы убил меня, и с этим будет покончено. О да, я тоже дьявол!

Гум рядом со мной дышал все тяжелее. Он протягивал ко мне руку, а я хлопала по ней: «Не о тебе думаю, руки прочь»… А сама продолжала рассказывать: «Я чувствую, как он медленно продвигается внутри, я тереблю свой клитор, он сильно набух. По моей спине и в подмышках течет пот…»

Как хорошо, просто наслаждение. Гум был моим пленником, а я как паук. Я съедала его изнутри, и он погибал заживо. Я выгибалась сильнее и сильнее, все мое тело двигалось, каждое движение будто исходило от моего влагалища. Вдруг Гум резко потянул на себя простыню и набросился на меня так стремительно, что упал на пол, когда я оттолкнула его. Я закричала и схватила ночную лампу в форме свечи, которую затем швырнула наобум в темноту, туда, где был он. Лампа попала ему прямо в лицо, и Гум заплакал. Когда я включила другой светильник, то увидела, что Гум на полу, стоит на коленях рядом с кроватью, как ребенок. Он извинялся, у него из носа, смешиваясь со слезами, текли сопли. Это огромное белое, волосатое тело неправдоподобно сотрясалось от икоты, и мне стало жаль его. Я протянула Гуму платок, и дьявол во мне тотчас исчез, улетучился. Однако я была рада, что он приходил. Он вернется, я знаю.

В течение целой недели кожа около брови у него была фиолетовой и вздутой. Гуму приходилось врать о том, как он поскользнулся в нашей прелестнейшей ванной. С той ночи властвую я – я руковожу. Он может делать и говорить все, что вздумается, но я еще сильнее сжимаю его черепушку своими железными ногами. Это возбуждает его, доводит до безумия, он начинает молить о пощаде, а я кончаю, слыша, как он умоляет. Я тоже в тебя проникла, Гумми. Ты не ожидал такого поворота событий, но вот она я, тринадцатилетняя хозяйка в одних трусах и белой футболке, облегающей детскую грудь, я гарпун страданий, острие которого засело глубоко внутри тебя. Я твое разрушение и твоя смерть. И власть моя так велика, что пугает меня саму.

* * *

Вчера Стэн представил меня своим друзьям. У одного из них, Дуна (вообще-то, его зовут Дункан), диковатый и чуть неопрятный вид. Он мало что говорил в отличие от остальных. Те говорят и смеются без умолку, будто боятся тишины. Провожая меня, Стэн разболтал, что Дун живет на складе в нескольких километрах от Бердсли, прям-таки в лесу. На лесопилке отца, что-то в этом роде, и ходить туда страшновато. Не только из-за того, что они живут в лесу, но еще и потому, что там куча африканских масок. Деревянных масок с огромными злобными глазами, от которых волосы встают дыбом. Его отец – странный тип, много попутешествовавший перед тем, как обосноваться здесь, без жены, с одним лишь сыном. Кстати, никому не известно, кто мать Дуна, ее никто никогда не видел, а с отцом его здесь, в Бердсли, почти никто не разговаривает. Мужичок поставляет свои бревна, и всё тут. Я сказала, что не хотела бы там очутиться, что мне было бы страшно. Стэн говорит, что Дун знает наизусть имена всех животных и деревьев и мог бы отыскать дорогу темной ночью. Ему знакомы секретные уголки леса, куда он ходит с тех пор, как умеет бегать. Это самый странный и самый классный пацан из тех, кого Стэн знает, по его собственным словам. Они дружат лет с шести, с того момента, как Дун переехал сюда, это было примерно тогда, в начале войны.

У Стэна прозрачно-голубые глаза, а у Дуна – черные, кажется, что они постоянно улыбаются. Когда мальчики обсуждали барбекю, намеченное на вечер воскресенья, Дун подчеркнул, что берет на себя дрова, но не алкоголь. «Понятное дело, ведь его отец пьет», – сказал Стэн. Думается мне, он знает о мире и о людях гораздо больше, чем эта банда деревенщин. Я не говорю про Стэна, он замечательный парень, и родом он из окрестностей Питтсбурга. С ними я многое узнала о городе и о жестокости. Например, о прозвищах, которые даются людям. Одну из девочек, Кэтрин, прозвали «Совой», потому что у нее выпученные глаза и заостренный нос. Ей постоянно докучают выкриками: «Сова, сова!» А старшеклассники даже ухают ей в след! Бедную Люсинду все обзывают «Выменем», с тех пор как у нее резко выросла грудь. Есть еще парень по прозвищу «Медуза», или «Навозная муха», над которым насмехаются, потому что он вечно следует за группой, приклеиваясь к кому-нибудь и повторяя «да, да». Я сказала Стэну что в таком случае я знаю много навозных мух. Мы вместе посмеялись, хоть после мне и стало стыдно.

Жестокость детей, жестокость подростков. Малюсенький город, где все и всё знают друг о друге, – жестокое место. Нужно быть внимательней: не прослыть шлюхой в один прекрасный день из-за того, что общаюсь с мальчиками, или потому, что живу с Гумми.

Я сказала, что прекрасно умею разводить огонь (наглая ложь), но мне по барабану, все равно меня не пригласили на барбекю: это только для мальчишек. Стэн и Дун – мои первые друзья здесь, что наполняет меня радостью, и мне трудно было скрыть это от Гума, когда я вернулась домой. Я знаю: ему бы не понравилось, что мои «подружки» – в реальности «друзья». Это мне инстинкт подсказывает, просто знаю и всё. Поэтому дома, когда он расспрашивает меня о школе, я рассказываю только о девочках. Но в своей спальне я думаю о Стэне и Дункане, они так добры ко мне. Думаю о театральной постановке, в которой мы играем все вместе. Мне так не терпится приступить к репетициям. Кажется, я им нравлюсь, несмотря на то, что я девочка. Или, может, именно потому, что девочка, но у нас много общего. Иногда мне так хочется быть мальчиком! Я бы вышла из собственного тела, пока Гум спит, и отправилась бы туда, куда душе будет угодно. Куда? Не знаю… куда-нибудь, где бы смогла быть свободной.

* * *

Несколько минут назад на кухне Гум опять сказал «твоя идиотка мать», улыбаясь мне, как союзнику. Я тоже чуть улыбнулась, а теперь мне стыдно. Как я несправедлива! Этот козел думает, что угодит мне таким образом, потому что мы с ней часто ругались. Иногда я ее ненавидела, правда, но моя мама была далеко не идиоткой. Естественно, она не читала ни Гоголя, ни Достоевского, даже не подозревала о существовании теории относительности, слушала Бетховена и Гершвина без каких-либо глубоких эмоций – слушала, просто потому что это считалось хорошим тоном. Конечно же, у нее были обыкновенные вкусы, обыкновенные платья и туфли, и говорила она о том, что вычитала в умных газетах, не особенно разбираясь в смысле.

Да, моя мама не знала названий деревьев и птиц, насекомых и экзотических животных, не отличала одни минералы от других. Ей нравились посредственные певцы и писатели. Конечно же… Но она стремилась постичь красивое, большое и глубокое, не будучи к этому подготовленной. Никто никогда не учил ее пониманию того, чему Гум пытается научить меня. Она надевала идиотские платья, потому что хотела нравиться и быть любимой, слушала концерты, потому что надеялась прочувствовать красоту музыки. Ее трогали народные исполнители и писатели, потому что у нее было простое и чистое сердце. А статьи из Times и Post она читала, пытаясь понять мир, частью которого тоже хотела быть.

Ты никогда не думал, что она могла быть искренней, не так ли, Гум? Никогда не предполагал, что она была просто-напросто живым существом? Живым существом, ищущим знания, красоту и любовь. Видимо, нет. Для меня она была таким существом, несмотря на все ее недостатки. Даже, скорее, благодаря им. Но да, я забыла, у тебя ведь нет изъянов! Ты обладаешь исключительно хорошим вкусом… бесчеловечный ты!

А еще она страстно любила свой сад, наверное, даже больше, чем меня. Тот сад, где ты увидел меня впервые, помнишь, Гум? Тысячу раз ты пересказывал мне, какой я предстала перед тобой тогда – в очках и с черным платком в горошек, повязанным вокруг груди. Но ты так и не разглядел сад, так и не увидел его. А стоило бы, может, всего этого и не произошло бы. Мама лелеяла свой сад, выравнивала газон. У нее было врожденное чувство цвета и пропорций, ароматов и материй: «Вот этот цветок может уколоть, а эти листья мягкие и нежные». Здесь тень, а здесь свет. Тут журчит вода, а тут твердая земля и полуденное солнце. Каждый раз она постригала свой единственный розовый куст с огромной осторожностью, будто ничего дороже у нее не было. Ты не знаешь, что для нее и для меня этот сад был раем, местом разговоров и объятий летними вечерами, пока я не подросла (потом мы перестали обниматься). Будучи совсем малышкой, я считала его моим необъятным лесом, миром, полным необыкновенных уголков. Я пряталась среди цветов, когда мы с мамой играли в прятки, проводила там дни напролет в компании куклы, выносила на газон игрушечный сервиз для воображаемых гостей. Именно в его тени мы проводили мои дни рождения, а зимой, когда сад отдыхал от цветов, перекидывались снежками с подружками.

Часть прошлого умирает с любимыми людьми. Та недопонятая часть, к которой остается столько вопросов. Я никогда не узнаю, любила ли она моего отца, хотела ли рожать меня или я была случайным ребенком, любила ли она этого мужчину, что сегодня не дает мне свободы, каким было ее самое приятное воспоминание, самый лучший день в ее жизни.

Да, Гум, мама, возможно, не была умнейшей женщиной, но что ты знаешь о красоте и человечности? Ты выгнал нас из рая. Теперь я здесь, с тобой, на сцене, полной ловушек и соблазнов. Земля – место греха. А я – подвешенная, как моя кукла. Мои единственные реплики – те, что ты диктуешь. Единственный сценарий – твой. Правда, у него беднейшее содержание: владеть мной, как демон. Я нахожусь здесь, будто в адском гнезде, и не могу увидеть будущее. И, как моя мать, без настоящей любви.

Ноя найду! Клянусь, я найду способ с тобой справиться.

* * *

Я увидела сперму и моменты высшего наслаждения мужчин. Это произошло сегодня напротив аптеки, когда мы с Гумом были на улице. Воскресным утром все они прогуливались со своими женами. Я смотрела на них. Они были в парадных костюмах, начисто выбритые и надушенные, и вдруг я увидела, как сперма течет из штанов этих мужчин, сочится позади них, словно слизь за улитками, и порождает детей. Потомство как раз шло следом. Я увидела эти литры, миллионы литров спермы. Из них образовывались ручьи, реки, а потом – гигантский океан. Никому из этих мужчин не принадлежащее море спермы – закон больших обезьян, их первородное насилие и подпитка для их безумия. Невидимое, оно окружает нас и гонит свою безымянную бурю по улицам. Каждый мужчина – его носитель. В том, что висит у него между ног, он носит частичку этого моря, которое засасывает женщин в пучину.

* * *

Кристально-чистый зимний день. Я выкрала его у времени, выкрала у Гума. Сухие пирожные и чай – все, как у взрослых. Перед глазами бесконечная жизнь. Мы лежим на широком диване в большом доме твоих родителей, и я слушаю твой рассказ. Я согласна. Я соглашаюсь, как Медуза. Ты любишь театр, животных, хочешь уехать жить далеко отсюда. Я говорю: «Тогда нужно жить рядом с крупным городом». Мы решаем, что лучше всего будет неподалеку от каньона – Каньона Лорел в Лос-Анджелесе – или на берегу реки Гудзон в Нью-Джерси, там, где за мостом можно видеть Нью-Йорк. Да, пусть все будет совсем рядышком, чтобы все видеть, все чувствовать: вой койотов и шум толпы в театральных холлах, летающих кругами над нашими головами орлов и взволнованные фигуры актеров на сцене.

Из носика чайника, похожего на лебединый клюв, все еще струится пар.

«Мне нравится твоя страстная натура, – сказал Стэн, – она будто освещает тебя изнутри. Давай уедем, когда захочешь. Мне семнадцать с половиной, скоро будет восемнадцать. Может, это прозвучит глупо, но, если ты будешь со мной, ничто меня не остановит».

Он был так красив, спокоен и решителен. Я сказала: «Важен не свет внутри нас, а тот, который мы излучаем. Ты излучаешь много света!»

Он улыбнулся, очертил пальцем контур моего подбородка, будто хотел нарисовать его, и промолвил: «Ты тоже вся светишься».

Секунду подумав, я ответила:

«Нет, в себе я не нахожу света! Он так долго был заперт там, так долго боролся там с тьмой, что не знаю, появится ли он вновь, понимаешь, о чем я?»

«Да, тогда нужно тебя потереть, снова вдохнуть в тебя жизнь, как в лампу Алладина… И он вернется! Долорес, ты ошибаешься! Вот ведь он, я вижу твой свет. Прямо здесь. В твоих глазах, на твоей коже, на твоих губах…»

Он пододвинул ко мне свое лицо и руки, и я стала плакать, прошептав только: «Помоги мне, Стэн, помоги».

«Что ты говоришь?»

Ничего. Я молчала.

Облака в небе медленно и низко плыли. Небо было так близко к земле. Пошел снег, и мы вышли в сад, побежали к снегу и стали ловить снежинки. Одна из них задержалась в воздухе, подрагивая в сером небе, но затем приземлилась на мою ладонь. «Не трожь, не трожь меня», – сказала снежинка! Однако я захлопнула ладошку, и снежинка, столь же хрупкая, что и я, прожила лишь мгновение. Просто капля воды, растворившаяся в серости мира.

Я сказала Стэну, что слишком юна.

Он ответил, что нам на это плевать.

А потом мы стали хохотать и кидаться друг в друга снежками.

* * *

Словарь. Сегодня вечером я закуталась в шерстяные одежки и кругом обложила себя листами бумаги с незнакомыми словами. Я переписываю их в тетрадь, останавливаясь, когда совсем перестаю что-либо понимать. Оглушенный, отрекаться, отвратный, заблуждение, кокетничать, вакханалия, кол, сладострастный, соление… найдите ненужное слово, ха-ха-ха! Я переписываю все это, чтобы стать такой же умной, как и он, чтобы говорить так же хорошо, с такой же легкостью (с изяществом, ловкостью, мастерством, грацией…), чтобы он любил меня & боготворил & лелеял… моя любовь.

Я уставилась в окно, смотрю на звезды, мигающие в зимнем небе. Им холодно. Но ты тоже смотришь на те же звезды. Я не знаю пока, как сказать тебе об этом, но я так рада любить кого-то, наконец-то! И так рада, что это ты!

Стэн,

я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя,

я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя,

я люблю тебя, я люблю тебя,

я люблю тебя.

(У меня нет других слов!)

* * *

Вилка слева, нож справа, бокалы для вина, бокалы для воды… Миссис Виндмюллер не перестает нас поправлять. Во время своего урока она терроризирует всех девочек. Ей невозможно не угодить. На прошлой неделе я укололась иголкой, пока штопала: у меня пошла кровь, и я запачкала ткань. Она раскричалась: заявила, что я бездарность и никогда не найду себе мужа, а потом отправила меня в медпункт. Ненавижу эту тупицу. У других девчонок выходит лучше, чем у меня, не знаю почему. Хотя нет, знаю. У меня не получается воспринимать всерьез эти уроки домоводства. Нас обучают ремеслу домохозяек: здесь этакая ферма по выращиванию жен – домашних животных, дойных коров, которых будут использовать для битья и для секса… Свиноматка, рабочий скот, енот-полоскун, она будет скрести пол, и она же будет отсасывать. Ко всему прочему, нужно прилагать недюжинные усилия, чтоб быть безупречной, вежливой и желанной, что там еще? Как-то раз Виндмюллер… ей, наверное, тридцать пять или сорок, но я все спрашиваю себя, что же она пережила на своем веку с ее-то кожей землистого цвета и блеклыми глазами… Да, Виндмюллер битый час объясняла нам, что хорошая жена и хозяйка не должна говорить о серьезных вещах, в том числе о политике, не должна рассуждать на социальные и расовые темы. Даже о работе говорить не стоит, разве что спросить, как прошел день, и слушать… А когда приходят гости, нельзя вмешиваться в мужские разговоры, лучше спросить, хочет ли кто-нибудь еще спагетти. Я спросила, что делать, если спагетти кончились. Она заметила мой нагловатый вид и заставила переписывать десять раз по порядку: говорить о детях, о доме, о развлечениях, о еде, об одежде, о кино (да, да, на худой конец)…

Нас дрессируют, чтобы мы поддакивали. Чтобы говорили «да» на кухне, «да» – в зале, «да» – в постели. Подходящим к обстановке тоном: «да», «да, дорогой», «о-о-о, да!». Чтобы всегда говорили «да» мужчинам, которые станут нашими мужьями, единственными и неповторимыми до самой смерти с той минуты, как мы произнесем первое «да» в церкви. Хочу ли я стать такой? Кобылой на откорме, курицей-несушкой, дойной коровой, и все одновременно? Это ли ждет меня, когда я вырасту? Таково ли будущее, о котором я мечтаю и которое придет, когда я избавлюсь от Гума? Нет. Я смотрю на всех этих девочек и на эту каргу Виндмюллер, слышу, как они прыскают и рассуждают, наивно и загадочно, о мужчинах, об их кальсонах, которые нужно заштопать («Не смейтесь, девочки, хватит! Да, у ваших мужей будут кальсоны, не вижу в этом ничего смешного!»), о первом поцелуе, о первом разе… Я слышу, как они говорят о сексе, не произнося самого слова, и меня здесь больше нет, я где-то высоко-высоко. Не иду никуда, и нет у меня будущего моей мечты. Разве что мне удастся сбежать со Стэном. О, с ним все будет по-другому! Он такой умный, такой чувствительный, думаю, он любит меня! Но как нам удастся сбежать? Без денег, без ничего?

* * *

Смотрю я на домики, что стоят вдоль нашей улице с включенным к ужину светом в окнах, разглядываю их маленькие крыши, садики и калитки – и они кажутся мне нелепыми. Как можно в них жить? Какой сумасшедший выдумал это? Меня поражает не только то, как безжизненно они выстроены в ряд, но и они сами. Представляю, какая там внутри свалка: тарелки в шкафах для посуды, лампы, стулья, столы и скатерти; ковры и сидения на унитаз, туалетная бумага и отбеливатель, а еще матрасы, двери, выдвижные полки и спрятанные секс-игрушки; раковины, баночки с кремом, грязное белье, приборы для завивки волос… И фотографии, на которые больше не смотрят, альбомы, книги, пуговицы, плоскогубцы, к которым никто ни разу не притрагивался, – этот нескончаемый бардак одинаков в тысячах домов по всему континенту. Его создают похожие друг на друга люди, обитающие в идентичных друг другу жилищах, соединенных между собой пешими и железнодорожными путями, автобусами и метро. И все это лишь для того, чтобы механизм продолжал работать, чтобы люди спали, кушали, трудились и размножались, не зная, куда они идут и зачем все это нужно, как стадо коз в бреду… Все вместе они срывают и пережевывают траву, а затем гурьбой возвращаются в хлев…

Я не верю своим глазам, не верю этой бешеной активности. Все эти малюсенькие тюрьмы, где ужинают, пока я пишу о них, полны никудышными секретами, которые даже и секретами не назовешь, так как все делают там одно и то же: мочатся, трахаются, жуют, бьют детей, теряют волосы с головы и еще бог знает откуда, рассматривают в зеркале свои задницы, а затем красятся и одеваются, чтобы выйти в люди на пару часов. В безупречно выглаженной одежде они застывают на время раздачи улыбок, на время рабочего дня или обеда с подружками, а потом каждый вечер возвращаются пукать и жевать в своем вонючем гнезде, хоть целый день и прошел как ни в чем не бывало.

Все эти убийцы и головорезы, которые убивали и насиловали бы, если б могли. Да, да, именно такие, какие есть, причесанные и приодетые. Душегубы! Как возможно жить среди них? Подобно им? Куда это приведет? Никуда, и все это знают. Однажды мы все умрем, и потом не будет ничего. И это тоже знают все. Так почему же они продолжают участвовать в этом? Почему никто из них не сбежал в один прекрасный день, как хотим сделать мы со Стэном?

Я сижу на ступеньках нашего дома и не перестаю мучить себя вопросами. Может, это безымянная вещь, о которой нельзя говорить, может, именно она свела с ума эту вселенную? Та самая, что открыла во мне поток бессмысленной речи. Ведь не только я в этом мире разговариваю сама с собой? Есть ведь еще кто-то, кто ведет себя так же странно, как и я? Не знаю.

Все, что меня интересовало раньше, исчезло: кони, актрисы, названия растений из маминого сада и даже музыка, которую мы слушали. Они испарились, их унесло моим бесконечным монологом. Я пристально вглядываюсь в эту безымянную улицу, где жизнь течет без всякого смысла. Тех людей, что здесь умрут, заменят другие, и они не будут думать об ушедших. А надо мной, на небе, сияют звезды, ледяные и безразличные. Хотелось бы, чтобы хоть для меня жизнь имела смысл.

Мой рост метр шестьдесят один, и я чувствую себя немного одинокой.

* * *

Этим вечером мы были в «Кристалле», единственном кинотеатре в Бердсли, но он даже не попытался меня поцеловать. Он так элегантен, так деликатен, что, надо полагать, поцеловать девушку в кинотеатре для него было бы слишком грубо. Я даже не помню фильма, потому что витала где-то в облаках. Это была какая-то бессмыслица о гангстерах. В конце фильма жгучая брюнетка получает пулю, и так ей и надо, ведь это именно из-за нее главный герой впутался в глупости. Вот и все, что я помню. Зато я слышала дыхание Стэна, каждое подрагивание его кожи. Когда Стэн захотел поговорить о фильме, провожая меня домой, он наверняка счел меня идиоткой. Я сказала, что мне не понравилось, что в жизни роковая красотка жива и хохочет себе. Ему тоже фильм показался средненьким, слишком стереотипным, по его словам.

Запомнились мне только новости, тот репортаж о денацификации Германии и кадры с детьми из гитлерюгенда, в унисон кричавшими «Heil Hitler» на большом стадионе. Получалось H.H., как Humbert Humbert (так Гумми иногда представляется людям). Я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться, но остановила себя, а то Стэн бы спросил, что со мной. Потом был другой сюжет про Комиссию по антиамериканской деятельности, про красных и про опасность, которую они представляют для Соединенных Штатов. Оказывается, множество актеров – коммунисты, русские шпионы. Тут на меня снова накатил смех, потому что я подумала, а вдруг Гумми тоже из этих красных, которые проникли к нам. Раз уж он постоянно отказывается посещать родительские собрания, не ходит ни с кем выпить по стаканчику перед ужином, приехал из Европы и так далее. По словам Стэна, вся эта история с красными – чушь. Просто какие-то политики хотят выслужиться перед Вашингтоном и создали эту комиссию ради политического выживания. Не знаю. По мне, чтобы выжить, необходимо просто любить. Любить так, как я люблю Стэна, но я ему ничего не сказала.

Когда мы подошли к моей улице, он положил руки мне на плечи. Это было первое прикосновение за весь вечер. Правда, он быстро убрал их, словно совершил ошибку, пожелал мне спокойной ночи и исчез в ночи. А я теперь иду сопротивляться Гуму – H.H.! Когда в скором времени он толкнет дверь моей комнаты, я выкрикну ему: «Heil, красный, я тебя сдам!» И он увидит, как мне было хорошо в «Кристалле» с подружками! Ха-ха-ха!

* * *

Он поцеловал меня в губы, и я полностью растворилась, улетела. Мои ноги… я перестала их чувствовать, а сердце так и рвалось выскочить из груди. Поцелуй-то был всего лишь для постановки, простое касание губ (Стэн играет жениха в этой американской пьесе, не такая уж она и слюнявая). Перед репетицией я была уверена, что сыграю сцену с поцелуем не особо заморачиваясь, мне даже казалось, что она немного слабовата. Детские штучки с претензией на поэтичность, смехотворная манерность: притвориться, что коснулись друг друга губами. Но нет, мне снесло голову.

Я в первый раз по-настоящему поцеловала кого-то. По-настоящему.

Как это было странно! Даже без направленных на нас прожекторов мы были освещены, над нами сиял светящийся ореол, он вырисовывал округлость мира. Мы были вдвоем, одни на этой сцене, будто нагие. Такие нагие, как не был никто другой до нас. Вкус рая.

Так вот каким должен был стать этот поцелуй! Я чувствовала себя обнаженной, а пространство вокруг меня будто сузилось на время театрального поцелуя – порывистое, оно ожидало будущего. На протяжении этого короткого момента я наконец принадлежала миру, снова обрела в нем свое место. После, вечером, за рабочим столом в своей комнате я вспоминаю класс, миссис Гумбольдт, которая говорит нам не стесняться… Я вижу все это так четко, и даже эта деревянная сцена, которая казалась мне смешной, выглядит теперь идеальной.

В воскресенье Стэн пригласил меня покататься вместе на велосипеде. Хочет показать мне какое-то место за городом, которое ему нравится. Я убью ради этого. Ради того, чтобы Гум разрешил мне провести целых полдня с этим мальчиком. И чтобы мы снова поцеловались: я хочу раствориться и принадлежать.

* * *

Уже две недели я вижу Стэна каждый день, и постепенно мне начинает казаться, что Гум понемногу исчезает. Даже когда ужинает рядом со мной, он какой-то неосязаемый. Он – туман, который рассеивается от малейшего луча солнца, от малейшего проблеска света, как только я открываю глаза. А Стэн, наоборот, приобретает ясные очертания. Его кожа во мне, я чувствую ее, ощущаю ее сильнее, чем простыни на моей постели или чем вкус шоколада. Он более жгуч, он сильнее и живее, чем все, что меня окружает. Он мягче перьев моей подушки и причиняет мне более глубокую боль, чем самые острые ножи. Он реальнее, чем моя жизнь с Гумом, чем вся моя жизнь. Я полюбила его с первого взгляда, с первого сказанного им «привет», и даже раньше. Полюбила его еще до нашего приезда сюда или даже до моего рождения.

Смог бы только он полюбить меня, хотя бы на миг, на минуту, я бы умерла без страха, и моя никчемная жизнь была бы несравненной, чудесной. Я бы отдала вечность за миг его любви!

* * *

Пришла весна. Воздух теперь почти невесом, и птицы вернулись. Откуда они? Где прятались все это время? Он присел на вершине самых высоких скал, покрытых мхом, а я пристроилась рядышком. Под нами – долина Бердсли: город, река и лес, снова ставший нежно-зеленого цвета. Поедая сэндвичи, мы наслаждались видом на нашу вселенную, одновременно большую и маленькую, а потом улеглись и стали рассматривать небо.

Ты говоришь: небо – самое важное в нашей жизни, мы живем на дне океана голубого воздуха, как рыбки снуем по глубоким ямам. А птицы… они – рыбки в воздухе. Ты говоришь: никто не осознает, но именно благодаря ему, этому океану с его ветрами и приливами, с его облаками и голубым кислородом, мы можем жить и находиться сейчас здесь вдвоем. Ты говоришь о звездах и об их напряжении в черном небе, о Млечном пути и о планете Земля, затерянной на задворках Галактики.

Я слушаю тебя вполуха. Я сгораю от желания взять тебя за руку, за твою красивую руку, что-то показывающую в небе, и приложить ее к своему сердцу, или поцеловать ее. Я рассказываю тебе, что в детстве у меня был желто-красный летающий змей, от которого я приходила в восторг. Да, такого же цвета, что и платье у Белоснежки. А мама помогала мне тянуть за ниточки так, чтобы он планировал по ветру.

Я не смогла сдерживаться долго. Повернулась к нему, пожирая его глазами. Сказала: «Я люблю тебя». Не знаю, откуда у меня взялись силы, чтобы произнести это. Я люблю тебя, ты мне нужен, мне необходимо тебя любить, как людям-рыбам необходим воздух. Он ответил: «Я тоже». Я тоже люблю тебя. Потом обнял меня, и мы покатились под голубым небом, океаном людей и возрождающихся птиц.

* * *

Последний весенний снег. Тончайшие снежинки в голубом небе. Они танцуют, а с ними и я. Перед зеркалом на шкафу или в ванной. Со мной танцует моя единственная подруга, мы напеваем песенку, которую безостановочно крутят по радио: «Рядом с тобой… Для меня есть одно лишь место. Рядом с тобой. Там, как на небесах. Рядом с тобой»[8].

Забавно, но в последнее время Гум, этот хищник, не так сильно отягощает мою жизнь, как раньше. Он почти перестал приходить ко мне в комнату и больше почти не скалит зубы (так, как умеет), поэтому я закрываюсь у себя по приходу из школы и думаю о нем. Я мечтаю, размышляю о том, что должно случиться. И мне страшно, но этот страх сладостный и живой: я никогда раньше не занималась любовью.

* * *

Сглатывать сперму мужчин значит любить их, не так ли? Так ты показываешь им свою любовь? С Гумом я так никогда не делала. Он никогда не просил и не заставлял меня. Но теперь, наверное, нужно? В смысле… если мы переспим?

* * *

Вне времени. Он взял меня за руку и потянул к лесопилке отца Дункана. Мы бежали. Местами на дороге еще встречался грязный снег, каблуки моих туфель вонзались в землю, и от этого я спотыкалась. Стэн каждый раз поднимал меня, и бег через лес Уилхуд продолжался. Стэн необычайно силен, я ощущала эту силу в его руках и не могла ей сопротивляться: я почти взлетала, когда он поднимал меня, а он посмеивался: «Пошли, Белоснежка, пошли». Вот оно, это случится, я знала! И этот бег по лесу кружит мне голову. Не стоило надевать каблуки, но так я была намного красивее.

Вот мы и достигли ангара. Тут пахнет срезанной елью и смолой. Вокруг много деревянных досок и обрубков, опилки разбросаны по полу рядом с выключенными аппаратами. Нужно подняться наверх, под навес. Там есть что-то похожее на квартиру с парой кресел, навесными полками, журнальным столиком и книгами.

Стэн садится на кровать посреди всего этого. Огромный матрас прогибается под тяжестью его веса и начинает выпирать с другого конца. Я стою, жду, что он что-нибудь скажет, но он молчит. Странно, здесь вовсе не холодно. Если я подниму руки, они достанут до потолка. Вдруг Стэн нежно притягивает меня к себе, прикладывает голову к моему животу и держит меня за спину, трогая ягодицы. Мне страшно, но я смеюсь, я еще не до конца перевела дыхание. На мне надета та короткая красная юбка из легкой шерсти с пуговицами, которую Гум купил мне в Техасе. Руки Стэна скользят под ней и обжигают мои холодные бедра.

Вот и настал час, когда мир переродится! Ты станешь женщиной. О, как мне страшно!

Мне пришлось расстегивать юбку, ну как же это сложно. Потом я сняла пуловер и отстегнула бюстгальтер. Все это я делала стоя перед ним, в то время как он сам раздевался. Мои руки дрожали, ног я вообще не чувствовала. Он говорил: не переживай, это естественно, любовь, тела – все это так же естественно, как пить, когда тебя мучает жажда, как есть, когда в животе урчит, или спать, когда клонит в сон.

В эту минуту я была глуха, слепа и нема, но понимала, что быть здесь для меня просто необходимо. Я должна была быть здесь так же, как и он. И следы, оставленные резинкой трусов на его белых бедрах, и его темный и затвердевший пенис – все это было так же необходимо, как день нашего рождения или нашей смерти. Как брошенному камню необходимо упасть.

Оставшись нагая, я больше не могла пошевелиться. Он поднял меня и уложил под собой в кровати со смятыми простынями, набросив одеяло себе на спину, погладил мои груди. Я на секунду подумала, что они слишком малы, но тотчас забыла об этом, когда он почти проглотил их. Из его горла вырывались звуки наслаждения, а дыхание участилось. Он продолжил, исследуя мою спину, мои бедра, все мое тело.

Он говорил: «Я так сильно люблю тебя».

О, я тоже люблю тебя, полностью принадлежу тебе.

Я не врала, я наконец-то была здесь и сейчас целиком, будто меня наконец собрали по кусочкам. Я могла думать только о его спине или о его маленьких ягодицах под моими ладонями. Мы были на острове вне времени.

* * *

Почти три недели! Так еще не случалось. К тому же, мои груди и мой живот слегка изменились – они стали толще и круглее, я чувствую это. Чувствую это изнутри! И эта задержка. Сейчас восемь часов утра, я в ванной рассматриваю желто-голубую упаковку прокладок. Совсем не истраченная, она рассуждает вслух: теперь я тебе не нужна. А я носила ее в школьной сумке каждый день, но месячные так и не пришли. У меня ничего не болит, даже голова, а начаться эти дни должны были уже давным-давно. Я слишком долго жду, нужно с кем-то поделиться. Нет, нужно подождать, не надо пока трепаться, пока это еще не точно. И, тем не менее, я вся трясусь. Я почти уверена. Это должно было случиться, я уже тысячу раз об этом думала. Раньше проносило, но теперь все кончено.

Почти месяц мы со Стэном занимаемся любовью каждый день над лесопилкой, но… Но я не знаю, от кого ребенок: от него или от Гума.

Четверть девятого. Нужно идти на уроки, но мне невыносимо хочется спать, просто снова лечь в свою теплую постель. Мир стал походить на аквариум, и я, немного приглушенно, но слышу что произносится вдалеке, а вокруг меня все кипит. Я снова стала сжимать куклу в объятиях перед сном. Это знак, нет? Если он от Стэна, мне бы так хотелось оставить его! Наш ребенок, наша любовь. Я вижу это во сне каждую ночь, но как я могу узнать наверняка? Иногда я люблю этого ребенка, а иногда ненавижу. Ангел или монстр, растущий во мне. Меня мутит от этого. При любом раскладе я слишком молода. Вот что он подумает. А что подумает Гум? Он найдет кого-то, кто отберет его у меня, вырвет из рук и увезет далеко от Бердсли. От одной мысли об этом мне становится плохо.

Но признаться Гуму будет необходимо. Или Стэну Кому-то из них. Нужно будет сделать что-то, пока это не стало заметным. Господи Боже, я не знаю! Я снова совсем одна. Беременная Белоснежка! Семью гномами. Ха-ха-ха!

В ванной моя лучшая подруга прилизывает меня взглядом и говорит: у тебя толстые груди, огромные, белые, мягкие груди – груди любви и греха. Не знаю, так ли это, но я читала где-то, что они в какой-то момент вырастут. Правда в том, что мой бюстгальтер жмет мне, и платья тоже. Тебе нужно идти туда, куда тебя ведет бродяжья жизнь. Это снова она повторяет. Мне нужно идти на урок. Завтра посмотрим.

Нет, сегодня вечером, отвечает моя подруга.

* * *

Крах времени. Я не знаю, как долго нахожусь в этой комнате. Неделю или больше. У меня болит живот, эта ужасная женщина… Она ударила меня, а потом залезла ко мне внутрь, предварительно подержав длинную железную проволоку над огнем у плитки. Я орала как резаная, а Гум держал меня. Я впервые видела слезы у него на глазах. Я знаю, что это тяжело для тебя, моя Лолита. Но по-другому нельзя, ты же знаешь. Моя кровь, красная, будто живая, была на руках этой ведьмы, она была повсюду. Я чувствовала, как течет моя кровь, и мне казалось, что она вот-вот взмоет над моими ногами, закрутится вокруг шеи этой ведьмы и придушит ее. Не могу выкинуть эту сцену из головы. Ужасный дом, грязные простыни и кухонный стол, на котором обычно лепят ангелов из муки и на который сегодня положили меня. «Плод у нее маленький, ну просто зернышко», – сказала она. Но у него уже есть сердце, у этого покрытого кровью существа, которое пытается допрыгнуть до вашего горла.

Младенец.

Он плюется, кричит, просит дать ему вырасти, пожить.

Ребенок с маленьким ртом, весь в крови.

Эти воспоминания преследуют меня.

По официальной версии, я больна и заразна. Стэн звонит каждый вечер. И каждый раз Гум пытается от него отделаться, но в результате передает мне трубку. Правда, остается неподалеку, пока мы разговариваем. Я мало говорю, но он слышит, что я обессилела. Когда он говорит, что любит меня, я могу ответить только «я тоже». Эта игра в молчанку раздражает Стэна и сводит меня с ума. Сегодня вечером он положил трубку прямо посреди разговора, и теперь мне грустно.

Он один сумел бы понять меня, но я не могу ему рассказать. Что бы я сказала? Что у меня забрали его ребенка, выбросили младенца в мусор, а его мнения никто даже не спросил? Или что он, возможно, и не отец ребенка? А может, сказать, что я просто потеряла его, упав с лестницы? При любом раскладе мне придется врать, а я не хочу. Не ему.

А может, я все ему расскажу.

И он захочет убить Гума.

* * *

«Стэн, почему мы существуем? Я… Я хочу сказать, что сотни детей рождаются в тот же момент, что и мы, на этой земле. Без остановки, плюф, плюф, плюф, тут и там появляются дети. Так почему же мы становимся нами, а не теми людьми в Индии, или в Мексике, или в Вашингтоне?»

«Мы есть мы, потому что это так. Точка».

«Да, но почему мы здесь? Почему я родилась в Рамздэле, а ты – в Питтсбурге? Почему мы не родились в Лондоне или в Польше, там, где падали жуткие бомбы во время войны? Есть ли у всего этого смысл? Есть ли где-то люди, которые не существуют, то есть те, кто не родился?»

«Нет, Долорес. Все, что рождено, находится здесь. Поверь мне. Было и будет здесь навечно, до скончания веков. Даже индейцы шауни и делавары, даже твой отец, твоя мать, доисторические люди, а еще этот камень, это дерево, этот дом. Вещи исчезают, но они существовали, и ничто этому не помешает. Никогда».

«Но почему существую я? Почему я – это именно я? Чем я была до рождения? До того, как оказалась в утробе матери? До этого что, ничего не было? Совсем ничего похожего на жизнь?»

«А что если нам сходить выпить чего-нибудь с ребятами в центре, “У Бена”, скажем? “У Бена” точно существует! С 1931 года».

«Ладно. Хорошая идея».

* * *

Это случилось не вчера, позавчера. Именно в тот абсолютно безоблачный день мы поругались на лесопилке отца Дункана. Разругались в пух и прах: произнесли такие вещи, которые не думаем, и теперь не можем смотреть друг другу в глаза. Стэн спросил, что со мной не так. Я ответила: «Ничего, все хорошо, просто я была больна и до сих пор… слаба».

Он продолжал: «Ладно, ладно, Долорес, но ты уверена, что дело не в другом? Ты ничего от меня не скрываешь?» Он не желал отступать, чувствовал, что не все в порядке.

«Я чувствую это, я тебя чувствую! Что-то не так… Но не знаю что, скажи мне, умоляю. Я люблю тебя, и это причиняет мне боль».

Все началось мягко и вкрадчиво, как начинаются обычные ссоры. После занятий любовью. Вот уже несколько дней мне было больно, у меня там было сухо, это он, наверное, и почувствовал. Но я не сразу поняла, да и как о таком заговорить. Сухая. Ну не знаю я, что делать. Я и не заметила, как разгорелась ссора: в конце концов, он пришел к выводу, что я больше его не люблю, ну или не так, как раньше, что прячу от него кого-то, какую-то историю, какие-то мысли… Да нет же, я люблю тебя, только тебя люблю, знал бы ты! Но он не знал, не видел, я врала, и под конец ему было на меня наплевать. Я оказалась дурочкой, соплячкой и соблазнительницей, как и все остальные. Напрасно я плакала, кричала, что люблю, что умру ради него, пусть только попросит, – ничто не могло его разубедить. Он будто убедил себя в этом до нашего разговора и теперь не способен был услышать что-то другое. Гнев поглотил его и ядом испуганной змеи растекся по телу.

Я поднялась с кровати, оделась и сказала, что он глуп и упрям, что он не в состоянии понять, насколько я больна и слаба… «Слаба, конечно, – сказал он. – Ты скорее врунья. Думаешь о ком-то еще, признайся, всем будет легче. Я даже не уверен, что ты действительно болела. Теперь все стало понятно. Но мне плевать. Не страшно, таких, как ты, непочатый край. Вали давай, ты мне не интересна, все кончено. Кончено, слышишь?!» Он встал, полностью голый, и подошел ко мне с поднятой рукой, чтобы ударить. Я отошла подальше и сказала: «Хорошо, я уйду, но ты неправ, неправ, так как я люблю тебя». Он лишь вернулся в постель и стал молча смотреть в потолок. Маленькая библиотека, кресла и куски дерева – разом притихло странное место, где мы были так счастливы.

Первая любовь, первая печаль. Она унеслась так быстро! За один стук сердца, за перелет колибри с цветка на цветок. Пока один из них раскроется, другой уже завял.

На обратном пути я думала о своем секрете. Никакой аборт не сможет отнять его у меня. Этот секрет потопил любовь, она от него прогнила. Мне вдруг захотелось умереть. Однако я вернулась домой. На улице был восхитительный закат, но предназначен он был кому-то другому.

* * *

Да нет же, он посмотрел на тебя! Не-е-е-т! Ты думаешь? Уверена в этом! О нет, это не может быть правдой, как ты думаешь, что это означает? Ох уж эти девчачьи разговоры! Всё о мальчишках да о мальчишках. Они заменили тему о непостоянной дружбе из началки: ты моя лучшая подружка, а ты больше не моя лучшая подружка!

С недавних пор я часто общаюсь с Филлис Чэтфилд. Разговоры на пустые темы утешают меня. Мальчики безжалостны, их глаза не видят, а уши не слышат красоту. Некоторое время назад я представила Филлис Джорджу Грину, с которым хорошо знакома, так как мы вместе ходим на уроки английского. Оценки у него всегда чуть ниже моих. Скажем, что он второй в классе по успеваемости. А это значит, что он не идиот, и страшным его не назовешь. Я думала, что ему понравится Филлис, она-то от него без ума. Филлис умна & весела & начитана & немного пухленькая, но симпатичная & не сноб, как эта хвастливая Розалин Кован. Той достаточно быть красивой, к другому она не стремится.

Ну, значит, организовываю я посиделки у Филлис, якобы делать домашку. Когда Джордж Грин приходит, мы вместе поднимаемся в комнату к Филлис. Через какое-то время я оставляю их наедине, вроде как мне нужно домой, отчим позвал. А сама иду гулять, погрузившись в мысли о том, чем они там займутся вдвоем, и молюсь, чтобы все получилось. Они очень подходят друг другу.

Филлис в необычайном возбуждении: ей так страшно! Надеюсь, она сможет выдавить из себя хоть слово.

На следующий день на перемене я отвожу Джорджа Грина в сторонку и спрашиваю, что он думает о Филлис. Только честно. Он ответил: «Честно, она классная! Она действительно хорошая, твоя подружка! Но, не знаю, чересчур умная и немного нервная, кажется. В общем, что-то с ней не то, но она умна и все такое, не в этом дело…»

Ему она не нужна. Не сработало.

Всегда так, и это приводит меня в бешенство. Если только девочка не очень красива, не такая, как Розалин Кован, она не нравится парням, ну мальчикам нашего возраста. Они будут считать ее «слишком умной», «нервной» и тому подобное, а она ведь замечательная девчонка. Они предпочтут красивую идиотку, по которой у всей школы текут слюни, пусть и не посмеют себе в этом признаться. Это возраст лжи и суждений по внешности – безжалостный возраст. Кошмарный и жестокий возраст. Я вне себя, потому что в самом конце у нас не останется ничего, кроме любви. Все остальное исчезнет, в том числе и красота Розалин. Я говорю о настоящей любви, как та, что была между Стэном и мной. Даже если между нами все кончено, ничто не изменит того, что она была. Никогда.

Да, в последнее время я много общаюсь с Филлис, она замечательная. Меня это успокаивает и лечит.

* * *

Если я больше тебе не нужна ничуть,

Кто услышит тебя, когда ты закричишь?

Кто поможет за нитку воздушного змея тянуть?

Кто ответит тебе, когда ты позвонишь?

Кто «Станислас» тебя назовет, а не Стэн, как зовут остальные?

Кто проводит домой, когда сумерки давят стальные?

Знаю, это буду не я, а иные.

Еще одно из тех ужасных стихотворений, которые я так и не отправила Стэну Они копятся в тетради. Все эти примирения и ссоры ни к чему не ведут. Наша проблема гораздо глубже, и никто из нас не знает, как она появилась. Да и никакие поэмы, никакие слова, никакие слезы никогда не спасали любовь после ее смерти.

Я бы с удовольствием заменила любовь вот на этот стих, он хоть смешит меня:

Я отпускаю тебя, бла-бла-бла…

Любовь меня бесит, с ума свела,

Это – болезнь, такие дела.

Из тех, у кого она все же была,

Многих любовь в могилу свела.

* * *

Вчера в школьном вестибюле возле шкафчиков ко мне приставал Гордон Кларк. В смысле, он сказал, что я самая красивая из здешних девчонок. Неотесанный комплиментишко. Но я ему впервые ответила. Он наверняка знает, что междумной и Стэном все кончено. Мы поболтали об уроках, об учителях… так, ни о чем. Сдается мне, он всем девочкам говорит, что они самые красивые в округе, ну и ладно. Он довольно красив с этой своей черной челкой, спадающей на глаза & он считает себя неотразимым, потому что играет на позиции нападающего в школьной футбольной команде & потому что все девчонки кричат & танцуют & трепещут, когда он мчится по полю с мячом & забивает гол. Он забивает голы! Я ничего не понимаю в футболе, но у него красивые руки, красивые и мощные, это успокаивает. Он держался ими за дверцу шкафчика и пытался дотронуться до моих. Да, на секунду у меня получилось подумать о чем-то, кроме Стэна и младенца. Я снова ощутила себя просто школьницей в этом городе, было приятно.

Траур и новая жизнь!

Все возможно. Я хочу быть легкой и живой. И знать, что кому-то я нужна, что кто-то хочет любить меня.

После уроков я снова увидела Гордона, и мы сходили выпить по кока-коле «У Бена». Он смешил меня, изображая учителей и девчонок из класса. Я давно уже не смеялась просто так. Обычная школьная жизнь, сумки на красной скамейке & учебники & тетрадки. В общем, мы должны встретиться на этих выходных и устроить пикник. Они запланировали его вместе с Ленни и Брюсом, но парни отменили вылазку сегодня утром & я согласилась составить ему компанию. Не будет никого, кроме нас двоих. Не знаю, врет ли он о друзьях, отказавшихся в последнюю минуту & мне немного наплевать на Гордона Кларка. Он милый, но, кажется, я хочу наказать Стэна. Да, я соплячка-соблазнительница & тебе расскажут об этом & ты окажешься прав. Как те люди, которые повторяют вам, что вы ни на что не годитесь, и делают все за вас, не давая вам возможности доказать обратное. Чем больше мы слышим что-то от других, тем скорее начинаем в это верить и соответствовать тому, что о нас думают.

По возвращении я крикнула «привет» Гуму и мигом взбежала по лестнице до своей комнаты, взволнованная, будто шла на первое свидание. Мое сердце билось, я была счастлива снова ощутить себя желанной и рада своему одиночеству. Через окно наискосок в мою комнату проникали лучи солнца. Стоящее рядом с подоконником небольшое овальное зеркало отсвечивало, как фары в ночи, отражая солнечный свет на стену над изголовьем кровати. Да, мне нужно, чтобы этот город стал моим городом, а этот свет – моим светом. И эта тьма – моей тьмой. Или же я просто умру.

* * *

Не надо было! Лишь только я попыталась расстегнуть его ширинку, вся магия исчезла. Он посмотрел на меня, как на дьявола или на что-то иное отвратное. Потом он встал и сбежал. Но разве он не этого хотел? Я так глупо выглядела, лежа в одиночестве на одеяле у берега реки. Представляю, как завтра слух разбежится по всей средней школе. Проститутка, настоящая проститутка, клянусь.

Я нарушила правила. Видимо, чтобы дойти до этого этапа, нужно десять свиданий, двадцать кока-кол, разговоры часами, пикники, дурацкие подарки, поцелуи взасос и вся эта ерунда с поглаживанием волос, взглядами глаза в глаза, показыванием зубов и намеками на возможность перепиха или на касание сисек на диване… Именно об этом они мечтают. Чтобы им отсосали, а потом трахнуться на четвереньках под одеялом у реки или еще где.

Грязные лицемеры. Как же мне стыдно! За себя стыдно. Я просто хотела любви!

Мне грустно. Кажется, я все-таки чуточку влюблена в Гордона. Влюбилась, чтобы развеять грусть. Но я сама виновата. Слишком быстро я повзрослела. Мне нет места среди сверстников. Я стараюсь, болтаю и смеюсь вместе со всеми остальными, но, в конечном итоге, ничего у меня не выходит, нужно это признать. Чересчур накрашенная, недостаточно накрашенная, юбка то слишком короткая, то слишком длинная, то слишком стараюсь, то не в полной мере… у меня все всегда невпопад. Обязательно найдется кто-нибудь, кто посмеется или раскритикует. Что бы я ни делала. Если копнуть, лишь с Гумом я могу быть самой собой. Только он меня понимает и принимает, даже если, может, он виноват в том, что я такая.

О, как же я ненавижу этот город! Этот маленький, мелочный, непонятный город. Моя жизнь со Стэном кажется теперь такой далекой. Я тоскую тут без мечты и без желаний. Без малейшей идеи о том, что я буду делать, кем я стану, без друзей, без любви. Я как те испорченные персики, которые мы собрали перед тем, как расположиться на пикник, и которые я только что выбросила в реку. Эти фрукты испортились, еще не созрев. Их унесло течением, а они не знают ни откуда они, ни куда направляются.

* * *

Шкафчик с моим именем. Этим утром почти все девочки из моего класса, да и другие, с которыми я плохо знакома, подготовили для меня сюрприз. Они добились от дирекции, чтобы мне наконец-то выделили собственный шкафчик. Один из тех закрытых шкафчиков, которыми почему-то никто не пользовался. Девочки дожидались в вестибюле школы. Я была вся мокрая, когда пришла. По пути я попала под неожиданный, но сильный апрельский дождь, будто душ приняла. Теперь же через застекленные отверстия, выходящие в сад, солнце снова заполнило длиннющий коридор, вдоль которого расположены классы и угол со шкафчиками. Надо сказать, что с тех пор, как я оказалась в этой школе, не перестаю жаловаться: мне приходится делить шкафчик с Салли Хейс. А у нее там свалка из вещей, туфель, старых бумажек и папок. Места мне катастрофически не хватало, и поддержка со стороны девочек была несказанно милой. Хоть я давно уже перестала просить кого-либо о чем бы то ни было.

Я двигаюсь по холлу очень медленно… Они улыбаются, как будто устроили вечеринку-сюрприз в честь дня рождения. Я еще не просохла после дождя, волосы тоненькими змейками липнут к моему лицу, по спине стекают капли. На меня, должно быть, страшно смотреть, но девочки улыбаются. Салли указывает мне на шкафчик: в маленький пластиковый прямоугольник над замком вставлена бумажка с моим именем – Долорес Гейз. Она протягивает мне ключ, и тут до меня доходит. Я говорю: «Спасибо! Какое счастье!» Сжимаю ключик в руке и придвигаюсь было к замку, но звенит звонок, и все бегут на урок. Выстрел из ружья распугал кучку воробьев. Все утро, на уроках математики и истории, я разглядываю свой ключик. Маленький и блестящий, он сверкает у меня на ладони. Значит, они все же меня любят. Это мелочь. Это знак, не так ли? Знак, что я теперь своя?

В полдень я выхожу из класса. Все толкаются. Все в холле тут как тут. Я торжественно вытаскиваю из сумки драгоценный ключ. Мы улыбаемся друг другу. Мои волосы уже высохли, вода осталась только в обуви. Меж пальцев ног остатки жидкости издают глупые звуки, но меня это не раздражает, мне даже смешно. Я счастлива. Приближаюсь к дверце, поворачиваю ключ в замке и открываю шкафчик. С внутренней стороны дверцы большими синими буквами выведено:

ШЛЮХА

Когда я обернулась, вокруг все опустело, лишь какие-то смешки отдаленно доносились сквозь штору солнечных лучей, заполнявших коридор. Шлюха, это ведь мое имя, не так ли? Мое настоящее имя?

* * *

Я бегаю, танцую, плаваю, жму на педали до боли в мышцах. Я хочу чувствовать их, чувствовать, как под мышками, по спине, по бедрам течет пот… Я теперь совсем одна. Только Филлис продолжает разговаривать со мной время от времени. Она звонит мне домой, но ей тоже страшно, и я чувствую, что она отдаляется.

Как бы хотелось скинуть где-нибудь это тело и улететь далеко отсюда, полетать над Мексикой, например, над пляжами и холмами.

Возвращаясь домой на велосипеде, я кручу педали и кричу, вглядываясь в небо. Я поднимаю взгляд, пристально рассматриваю звезды и выкрикиваю что попало – слова, услышанные за день: Гималаи, асимптота, Ной, проститутка, родина, верность… Я бегу, танцую, играю и кляну Бога.

III. Клэр (апрель 1949 – октябрь 1950)

С тех пор как Клэр Куильти появился в нашей школе, он странно поглядывает на меня во время репетиций. Я знаю, чего он хочет, и, может быть, он даже это получит, хоть меня от него и воротит.

Я их словно притягиваю!

Он жирный и страшный, а еще старый, естественно. Ему как минимум сорок лет. У него светлые волосы, надутые губы и усы прямо под носом! Будто он подтирался после поноса и оставил след от говна. Вид у него нагловатый, в голосе слышна ирония. Спрашиваю себя, как мама могла быть в него влюблена. Скорее всего, потому что он пишет пьесы и сценарии для Голливуда. В такие моменты, несмотря на всю мою любовь, я со стыдом осознаю, насколько бездонно смехотворной была моя мама. Член книжного клуба, она кокетничала с каждым автором, которого этим жалким дамочкам удавалось заманить к себе на коктейль. Ох уж эти журнальные столики, украшенные кружевными салфетками. Еще стаканчик апельсиновой, содовой? А что вы думаете об экзистенциализме? А моих ножек, скрещенных в кресле, вы не желаете? У меня симпатичная родинка на правой ягодице… Все эти скучные старушки сгорали от желания понравиться и кланялись Большому Мужчине.

На первой же совместной репетиции Клэр К. приметил меня, и я его тоже. Теперь он руководит нашей школьной актерской труппой. Небывалая честь! Все у его ног. Миссис Гумбольдт только о нем и говорит, она называет его Мэтром. Что еще за мэтр? Мэтр с членом, это да! Не знаю почему, но уверена, что ему, как и Гуму, по вкусу молоденькие девочки. Нет, он меня не помнит, я была слишком мала, но он разгадал мою сущность с первого взгляда. Кстати, он попросил меня сыграть сцену. Не ту, где я целую Стэна, эту я больше не хочу репетировать вплоть до премьеры спектакля, а ту, где мы с Салли Хейс. В ней я прибираю на кухне и рассказываю, что хочу отправиться жить в другое место, а она убеждает меня остаться на ферме, утверждая, что здесь есть всё и что вот она, настоящая Америка, скромная и работящая, Америка первопроходцев… и другую подобную чушь.

Я отыграла сцену, после чего он говорил лишь со мной. Мне было неудобно перед Салли Хейс: он занимался только мной. «У тебя есть талант, да, но ты недостаточно в себе уверена. Ты должна стать тверже. Проработай свой голос, я хочу слышать надрыв. Ты в этой комнате, и ты хочешь уйти! Так покажи, что ты решилась. Я хочу видеть, как блестит капля пота на твоей груди, вот тут! (И он ткнул своим жирным пальцем в мое декольте, прямо между моих грудей.) Я хочу видеть твои эмоции: ты мечтаешь уехать! У тебя большие планы… Они уносят тебя, так взвейся же!»

Я промолчала и снова отыграла сцену. Пять раз. Десять раз. Пока он не сказал, что вышло хорошо. Или же он просто устал и поэтому остановился, заметив «уже лучше». Потом он ушел, не взглянув ни на кого. Маэстро!

Он ничего не сказал, но я догадалась.

Ни слова больше, но Клэр К. понял, кто я на самом деле. И он хочет меня. Будто мои отношения с Гумом написаны у меня на лице. Теперь я знаю, в какой воде я плаваю, к какому миру принадлежу: к его миру. К миру всех извращенцев этого континента.

А пока я побежала домой. Счастливая, потому что наконец почувствовала себя важной. Я хочу играть в этой пьесе, хочу, чтобы мне аплодировали, чтобы говорили, какая я восхитительная. Да, восхитительная, и никак иначе.

* * *

Вы коммунист? Нет, я не коммунист. Тогда, может, вы симпатизируете коммунистам? На радио Чарли Чаплину приходится защищаться. Он рассказывает публике о своем новом фильме «Месье Верду»[9], и Гум слушает его улыбаясь. Это Маленький бродяга, которого я так любила. Мы с мамой видели все его фильмы, а теперь люди набрасываются на него. Эти бесталанные и бесчувственные шакалы пытаются забить его. Это их реванш! Гум обращается ко мне:

«Слышишь? Эти идиоты выставляют себя важными личностями, пытаются доказать, что в них гораздо больше американского, чем во всех остальных».

«Да, слышу. Но что… что это значит, Гум? Мне страшно».

«Времена меняются. Если кто-то делает что-то неугодное, его обвиняют в том, что он коммунист. Его линчуют. Посмотри, даже Чаплина! Видимо, чересчур много в нем английского».

Мистер Чаплин, разделяете ли вы мнение Месье Верду, согласно которому наше современное общество делает нас убийцами миллионов?

Да. Мы слишком далеко зашли в насилии, ставшем возможным благодаря придуманным нами разрушительным механизмам… Все это породило много ужаса и страха, и мы получим в результате поколение нервных людей…

Да, но есть ли среди ваших друзей коммунисты?

Они не слушают, что он хочет сказать. Все, что их интересует, – это выдуманный чаплиновский коммунизм. Я вспоминаю Маленького бродягу с большим сердцем, которого выгоняли отовсюду, куда бы он ни пришел, но он возвращался & колошматил злодеев по головам & убегал & уворачивался & проскальзывал & не переставал смеяться. Он самый великий актер, самая яркая звезда кино во всей Америке. А теперь его бросают на растерзание собакам. О, как, мне кажется, мы похожи с Маленьким бродягой, заставляющим всех смеяться и плакать. Его бьют – и он дубасит в ответ, пытается сбежать, украв кусок хлеба, чтобы выжить. Он никому не нужен, и злодеи постоянно преследуют его.

Чтобы больше не слышать радио, я поднялась к себе в комнату. Мне слишком больно. Я плачу в тишине от обиды за Чаплина. Может быть, я тоже коммунистка.

Осторожно, злые собаки!

* * *

Ну вот и всё! Не успела я зайти, как он набросился на меня. Без разговоров о Флобере и Достоевском, как с Гумми, без церемоний. Клэр К. открыл дверь и потянул меня к себе на кухню, отодвинул мои трусы и взял меня, прижимая к холодильнику, а потом снова на полу. У меня теперь синяки на коленях и на пояснице.

Мы поговорили лишь позже. Он хотел знать все обо мне и Гумми, и я все ему выложила. Он требовал детали. Казалось, его возбуждает, что отчим трахает меня с утра до вечера. Не знаю почему, но я посмеялась над маниями Гумми вместе с ним. Над его тихим хрипом, когда он кончит, над тем, как он помешан на овощах и на грязных трусах, или над его дурацкими фантазиями, когда он просит меня не снимать мои школьные носки или юбки. Клэра это сильно развеселило, и я продолжала рассказывать. Он спросил: «А ты уже делала это с подружкой? Я хочу сказать, с отчимом и подружкой?» Тогда я рассказала ему, как иногда во время путешествия Гум припарковывался у входа в какую-нибудь школу и просил меня потрогать его штуку (да, именно так он его называет, его огромная штука! ха-ха-ха), пока из машины он смотрит на девочек, выходящих с уроков. А потом я выдумала историю про себя и девочку из летнего лагеря, якобы это произошло до приезда Гума. Он требовал больше подробностей, вот я и поступила точно так же, как с Гумом: взбудоражила его, описывая мою маленькую мокрую вагину и залезающие туда пальцы рыженькой красотки (я знаю, их всегда возбуждают рыженькие, особенно с молочного цвета кожей и маленькими заостренными грудями). После он оттрахал меня еще раз на диване. Он успел вытащить свой член из меня как раз вовремя, но все-таки замарал диван, однако его, по всей видимости, это ничуть не заботило. Он смахнул эту гадость рукой и вытерся о подлокотник. Кажется, ему плевать на все, он считает себя выше закона и морали. Он же Маэстро!

Фу-у-у. Здесь вообще все грязное.

Зайдя в ванную сполоснуть лицо, я увидела белье и носки Клэра К. Отвратительно! Чего на них только не было: перхоть, мертвая кожа, грязь, и наверняка они воняют. Его зубная щетка с погнувшимися щетинками, расческа с неубранными волосами и запачканное чем-то полотенце – вот она, оборотная сторона обожествляемого всеми Маэстро. И все это мне одной!

Меня чуть не стошнило, и я вышла. Но это не значит, что я ненавижу его.

Странным образом, я сразу же почувствовала себя хорошо с Клэром. Я хочу сказать, лучше, чем с Гордоном и с остальными людьми из этого дурацкого городишка, где я вынуждена была играть со всеми не свою роль. С этим же типом все было предельно ясно – я им манипулировала, он мной манипулировал. Он живет в знакомом мне мире, правила которого я знаю наизусть, в отличие от правил в Бердсли. А потом он начал изображать из себя талантливого и занятого драматурга, стал рассказывать мне о Голливуде. Он должен был ехать туда, писать сценарий для одной из крупных киностудий. Его поселят в гостинице Bel Air, предоставят машину с шофером. Он расписывал мне отель с бассейном, коктейли, рестораны и их знаменитых завсегдатаев, с которыми он знаком. Даже упомянул нескольких, смеясь и говоря, что, конечно же, сейчас специально забрасывает меня именами знаменитостей. Прием такой. Бетт Дейвис, Лана Тёрнер, Лорен Бэккол, Ричард Уидмарк (ты ведь даже не знаешь, кто это, так?)… Но я тоже вижу его насквозь. Я прекрасно понимаю, что этот старикашка пойдет на что угодно, чтобы еще разок переспать со мной. Я не буду унижаться перед ним, как моя мать. О, мама, надеюсь, что ты меня не видишь! Что ты там, наверху, покоишься с миром и ничего не видишь с корабля Христа!

Я ушла так же, как и пришла, не произнеся ни слова, не улыбнувшись. Накрапывал дождь. Мелкий и мягкий. Крошечные капельки разносило ветром в разные стороны. Я остановилась у детского сада при кампусе, широко развела руки в стороны и подняла голову к небу. Затем села одна на качели и промокла до нитки. Все тот же мелкий и мягкий дождик смывал с меня всю мерзость. И моя решимость росла, будто подпитываемая влагой, как листья растений, которые мама когда-то поливала минеральной водой, чтобы они становились блестящими и выносливыми.

Я снова встречусь с Клэром К. послезавтра. С благословения этой фанатички миссис Гумбольдт и директрисы, которые считают, что я таким образом смогу повысить свой актерский потенциал, у нас будет второй частный урок. Повысить потенциал! Эти курицы и не догадываются насколько! По всему миру у людей глаза застланы говном, но они никак не хотят его смыть. Они идут, прикрыв лицо рукой, чтобы не видеть ни сумасшествия, ни красоты мира. Как те шакалы, не слушавшие Чаплина и повторявшие «коммунист, коммунист». Я приду на эту встречу, но он даст мне что-то взамен. У меня появилась идея, безумная идея.

Я больше не идиотка:

через месяц мне исполнится четырнадцать лет!

С днем рож-де-ния, Долорес!

* * *

Гум пронюхал, что я не хожу на уроки фортепиано. На выдуманные уроки, которые скрывают мои встречи с Клэром. Не думаю, что он знает, чем я занимаюсь на самом деле, но мы, тем не менее, поссорились. Я сказала, что встречаюсь с подружками: «Тебя это смущает?» Я заявила, что он просто ревнует, так как у меня есть жизнь, не связанная с ним. Ревнует, потому что у меня есть право на жизнь, и да, я немного боялась говорить ему, потому что он собственник и мог проявить агрессию. «Агрессию? Я?» Он посмеялся. А потом снова стал ругаться. Маленькая распутница, ты встречаешься с подружками или с друзьями? С друзьями! Ты только об этом и думаешь. Гормоны думают за тебя! И я сказала: да! Да, это мальчики, настоящие, молодые и крепкие! Меня трахает вся школа, и мне это нравится! Я даже обожаю это, если хочешь знать! Ты привил мне вкус к таким вещам, вспомни! Я обозвала его как только могла, даже импотентом и сволочью, а он снова пригрозил отправить меня в детский дом или в школу для трудных подростков.

Клэр считает, что у него нет таких полномочий, но я-то знаю, что Гуму все под силу. У него есть на меня все права. Полиция никогда не поверит, что он насилует меня на протяжении двух лет, а я до сих пор его не сдала. Так говорит Гум, и я думаю, что он прав. Почему я молчала все это время? Почему открыла рот теперь? Он прав, и я это знаю. А еще знаю, что это он убил мою маму, но и здесь я не смогу ничего доказать. «Бредни юной сиротки», – высмеивает меня Гум каждый раз, когда я заговариваю об этом, то есть во время каждой нашей ссоры. Они закроют меня, это точно. Гум, полиция, врачи, учителя… Они отправят меня в приют или в психушку. Гума все любят, и он скажет, что я грязная неблагодарная девчонка, которая делает его жизнь невыносимой. Соседка, миссис Фейнхельд, чей дом расположен всего в нескольких метрах от нашего, слышит, как мы ругаемся. Она слышит, как я кричу, что он просто козел, тупица, убийца, нахлебник и жадина, ко всему прочему. Гум же никогда не выходит из себя по-настоящему, при любых обстоятельствах продолжает говорить рассудительным, ироничным тоном и приводить в замешательство бегающим взглядом. Он никогда не распоясывается. Миссис Фейнхельд и все мои идиоты-одноклассники дадут показания против меня. Никто мне не поверит, никто, кроме Клэра. Он один знает и понимает, что это может быть правдой.

Естественно!

После вечерней размолвки я убежала из дома и отправилась к телефонной будке возле школы, чтобы позвонить ему и все рассказать. Он ответил: «Перестань плакать, я нашел решение твоей проблемы. Забавное решение».

* * *

Клэр придумал жуткий и потрясающий сценарий. Этот тип сумасшедший, но смешной, поэтому я согласилась. Чтобы претворить в жизнь план Клэра, я убедила Гума покинуть Бердсли. Уехать как можно быстрее. Гум стал задавать вопросы:

«А как же пьеса? Я думал, она тебе нравится. А твои друзья? Филлис и все эти несерьезные юнцы, с которыми ты водишься? Этот Стэн, что так часто названивал? Они тебе больше не нужны? Это было бы прекрасной новостью».

«О, Гум, театр мне по барабану! И они мне не настоящие друзья, то есть с ними сложно. Я дружу с ними, потому что я здесь, а не где-то еще, это временные друзья, ты сам говорил. Я… мне кажется, я не смогла приспособиться. Но если я останусь, то обязательно наделаю глупостей, ну… не знаю, влюблюсь в какого-нибудь из этих переодетых идиотов, в одного из футболистов или бейсболистов, понимаешь? И пересплю с ним».

«А тебе не хочется?»

Он спрашивал с иронией, устраиваясь в кресле поудобнее и оценивающе приподнимая подбородок. Я почувствовала, что нащупала нужный крючок, которым смогу зацепить рыбку.

«Нет, они вызывают у меня отвращение, но если я останусь тут дольше, то привыкну, поглупею им под стать, и неизбежное произойдет. Все мои подружки уже переспали с пацанами из школы. Ну, или хотя бы поцеловались, потрогали…»

«Потрогали?»

«Да, нуты знаешь. Трогали друг друга. В машине, в кино, на поле или в комнате, притворяясь, что занимаются, пока их мамы находятся внизу. Ну как это обычно и происходит, ты прекрасно знаешь. Не задавай мне такие вопросы, ты сам все знаешь».

«Расскажи, Ло, мне интересно. Даже Розалин Кован уже делала это?»

«Сразу же Розалин Кован! Как будто нет других девочек, кроме этой кретинки».

«Она делала это»?

«Да, делала, но она не спала с ними. Только…»

«Только что?»

«Ох, ну зачем это? Просто детские штучки с троганием пениса».

Я села к нему на колени, обвив руками его шею. Гум не курил, но сейчас от него пахло табаком. Скорее всего запах остался от старого профессора, который заходил к нему после обеда. Я столкнулась с ним в дверях, когда вернулась домой. Я опустила голову Гуму на плечо, попа моя была у него на бедрах и нажимала ровно там, где нужно. Я сказала:

«О, Гум, давай продолжим наши большие каникулы. Уедем, пока все не вышло из-под контроля, – будем кочевать из мотеля в мотель, как раньше. А то мы потеряем друг друга. Нам ведь было хорошо вдвоем, не так ли, папочка Гумми?»

Гум замолчал. Он изучал меня, задаваясь вопросом, отчего же мне вдруг захотелось уехать так стремительно, и параллельно разглядывал волоски на моих висках. Между нами все стало сложно в последнее время. Был еще этот старый профессор, который приходил к нему все чаще и чаще, и каждый раз после разговоров с ним улыбка Гума становилась натянутой. В такие моменты он говорил, что, наверное, нам надо уезжать. Его разум отягощали какие-то тайные мысли, которые я не понимала.

Вечером, когда мы закончили ужинать, он толкнул меня в свою комнату, хотя мы даже не помыли посуду. Но у него ничего не вышло на этот раз. Никак. Он пытался, пытался… Ужас. В конце концов, он плюнул на все, но лицо у него было потерянное. Как у сбежавшего заключенного, ищущего, где бы спрятаться. «Не страшно, Гум, такое бывает, я думаю». Он ничего не ответил. Я собиралась уходить к себе, когда он сказал: «Хорошо, хорошо, мы уедем отсюда. Здесь и тебе, и мне больше нечем дышать».

Я снова запрыгнула на кровать, чтобы поцеловать его, и сказала: «Только теперь я выбираю, куда нам ехать, ладно? Ты даешь мне путеводитель, а я выбираю путь».

Он засмеялся и согласился, правда, к несчастью, у него от этого вновь появились силы. Но не страшно, я была счастлива. Счастлива, что мы могли начать приводить в исполнение план Клэра.

Бедняга Гум попался на удочку: пошел рассказывать директрисе, что наиважнейшие обязательства заставляют его отбыть на запад страны и что я непременно должна его сопровождать. Однако он не забудет эту школу, этот прелестный город, этих несравненных людей, «самым выдающимся представителем которых вы являетесь, да, это так, нет уж, позвольте», – короче, он вылил на нее ведро этой сахарной ерунды, которую выдумывает с королевским мастерством.

Король глупцов он, вот это правда.

В общем, мы уезжаем на следующей неделе. И именно на следующей неделе я начну затягивать веревочку вокруг его куриной шеи, от которой меня тошнит. Тогда я начну жить и действовать. Я втягиваю его в секретный план – везу туда, где его заживо общипают и повесят. Я уже сказала Клэру, где мы проведем десять первых дней. Клэр поедет за нами, будет преследовать нас в своей машине, не обгоняя, но держась достаточно близко, так, чтобы Гум заметил его. Я хочу, чтобы Гум начал паниковать, как мы с Клэром и запланировали.

Пусть решит, что за ним погоня, пусть испугается.

Темная марионетка, ты хотел и дальше мирно потреблять мой маленький абрикос, как ты это называешь (ох, до чего же мило), и проталкивать один из своих толстых пальцев в мою розу ветров?

Все эти элегантные словечки нужны, чтобы не произносить гнусных названий отверстий, куда ты суешься… Наслаждайся, наслаждайся, скоро придет конец сезону фруктов и цветов!

Ты угрожал мне школой для трудных подростков? Детским домом? А я на тележке с камнями везу тебя в ад!

Теперь нас двое. Впрочем, нас всегда было двое, нет? Даже до появления Клэра.

Поедем,

Пока не оборвется дыхание твое,

Пока я не верну себе свое.

Мне нужен риск, мне воздуха не хватает,

И смерть меня не пугает.

* * *

Под мышками у Гума растут влажные круги, а руки скользят на руле. Его рубашка вся мокрая, и машина пропахла потом. Дышать приятнее, только если жую жвачку с хлорофиллом. Иногда, когда мы проезжаем очень близко к грузовику или дереву, мне приходится окрикивать Гума. Он совсем перестал следить за дорогой, его глаза приклеены к красному «плимуту» Клэра в зеркале заднего вида. Автомобиль уже три дня едет за нами по пятам, словно корабль-призрак.

Гум поворачивает, и Клэр поворачивает. Гум ускоряется, и Клэр – за ним. Мы останавливаемся, и он тоже останавливается… Хамелеон, клейкая лента. Я тихо ликую. Иногда я все-таки дуюсь, чтобы вести себя как обычно, но в душе я ликую!

Клэр всегда с нами, у нас за спиной, едет на расстоянии пятидесяти метров. Сегодня Гум резко притормозил на широкой автотрассе, прямо посреди деревни. Ветер дул неистовый, и казалось, что дорогая сейчас взлетит. Гум вышел из машины, уклоняясь от порывов ветра, и стал идти прямо на Клэра, а тот выжидал. Когда между ними осталось всего пара метров, Клэр медленно отъехал, а потом, набирая скорость, развернулся, почти заехав на поле, и дал деру… А Гум бежал за ним, орал, тряс кулаками в пустоте, сотрясая воздух, будто боксировал с ветром. Какой актер! Мне почти стало жаль его. Когда он вернулся, задыхающийся и потный, я спросила, что на него нашло. Он решил уклониться от ответа: «Я становлюсь немного того, всего-навсего, не обращай внимания».

Ему страшно, и он тихо страдает. Настала его очередь мучиться и молчать. О, Гумми, мы скоро сделаем остановку. В следующем городе ты сможешь расслабиться.

На заправке я притворилась, что иду в туалет, а сама оставила сообщение Клэру в его мотеле. Передала, что завтра мы поедем в Хантингтон. Seven Oaks Hotel по дороге в Тейз-Вэлли. Ха-ха-ха!

И наутро все началось снова.

Машина-призрак.

Погоня, замешательство, волнение и путаница.

Внутри него занималась буря, и она не собиралась успокаиваться.

Окруженный волнами, он уносит меня, только что украденное сокровище, будто пират на своем крошечном плоту, а сам сомневается, что однажды выйдет на берег.

На этот раз дорога идет в обход холмов и рисует зигзаги. Мы несемся в Айову. Погода стоит прекрасная, и мы неторопливо приближаемся к Голливуду. Он все ближе и ближе. Я играю с Гумом, как раньше он играл со мной. Показываю ему деревья, коров, фермы под настолько голубым небом, что оно кажется бутафорским, будто некий художник повесил его над нами. Но Гум ни на что не хочет смотреть.

«Покажешь мне еще одну корову, и меня стошнит! Я просто хочу немного цивилизации, ну или что в этой стране называют цивилизацией. Людей, город, книжные магазины, пусть даже полные глупых книжонок».

Я вижу нас с неба глазом хищного орла. Вижу наш маленький автомобиль – мышонка на длинной серой ленте. А внутри – наши сжавшиеся сердца. По разным причинам, но сжались они в одной и той же истории. Мужчина похищает юную девочку и бежит, бежит в надежде оставить ее себе и наслаждаться ею снова и снова. Девочка хочет выпрыгнуть из машины, выпрыгнуть из мира мужчины, но она теряется в необъятных полях, горах и городах, где у нее нет друзей. Поэтому она останется здесь, запертая вместе с этим мужчиной в машине-ракушке, принадлежащей ее мертвой матери, но тем не менее ищет выход из ситуации.

Вот какими я теперь вижу нас моим орлиным глазом, жестким и решительным. И я потакаю навязчивой идее Гума с той же нежностью, с какой мама заботилась о хромированных поверхностях этой машины.

Я смотрю на мужчину за рулем, вижу его лицо в профиль и думаю: теперь ты работаешь на меня, помни, ты работаешь на меня и ты никуда не денешься. Как будто по моей воле сжимались его вещи, кожа, поле обзора. Он больше ничего не видит, кроме красного «плимута», и больше ни о чем другом не способен думать.

И когда ему кажется, что он может успокоиться, когда расслабляется и внось заводит свои шуточки и ремарки об американкой деревне… Красное авто появляется, исчезает и опять показывается два часа спустя на обочине лесной дороги. Мы с Клэром – гении дорожных карт и гостиничных гидов! Гум даже перестал думать, что за ним гонится полиция в попытке задержать его с поличным в то время, как он поглаживает мне груди за рулем, – теперь он бежит от демона, показывающегося тут и там из недр земли, норовящего раскрыть его и поиздеваться над ним.

Если бы он только знал, что это мой демон, что я его создала и вызвала! Хотя нет, надо признать, что он сам создал этого Клэра с его перевернутым хвостом и копытцами, ведь это он меня похитил. Его собственное безумство преследует его, безумство с маленькими белыми усиками под носом. Белыми до тошноты.

* * *

Клэр взобрался по откосу с сумасшедшей скоростью и скрылся за стеной с ловкостью подростка. На прощание показался лишь верх его белой задницы, выглядывающий из-под штанов. Гум застал его врасплох, пока тот прятался в кустах на краю корта, на котором мы с Ларой, дочкой хозяина этого шикарного отеля в Чампионе, Колорадо, играли в теннис. Клэр настаивал, хотел прийти, и я согласилась. Я знаю, почему мужчинам нравится смотреть, как я играю. Я уже говорила: порхающие белые мини-юбки оголяют почти неприкрытые, потные, снующие взад-вперед ягодицы. В такие моменты я подливаю масла в огонь, наклоняюсь в ожидании подачи соперницы, кручусь в прыжке. А когда после все вспоминаю, это медленно убивает меня.

Посреди игры Гум вышел на верхнюю террасу отеля и увидел внизу Клэра, пристроившегося на склоне позади меня. Он закричал и подпрыгнул, как будто целый батальон клопов, спрятавшихся в прогнившем матрасе, укусил его одновременно. Они бегали друг за другом, два переполошившихся шимпанзе, и показывали друг другу зубы. Мне казалось, я слышу, как они носятся по этим импровизированным джунглям, стуча в грудь и выкрикивая: «Ух! Ух!» Какая комедия! Люди-обезьяны, и я – маленькая мартышка.

Я с нетерпением жду развязки.

А пока я провожу все вободное время, что у меня есть, с Ларой. Гум разрешает. Мы гуляем по их частному саду. Я люблю запах вспаханной земли, срезанной травы, люблю, как пахнет перегной после дождя. У них тут цветет мальва и есть целые клумбы с голубыми и фиолетовыми ирисами. В центре их венчиков, кажется, можно заметить, как выступают тычинки и рассыпают по воздуху пыльцу, будто тертый порошок из осколков желтого солнца.

Но Лара ничего этого не видит, она рассуждает вслух то о своей жизни, то о моей, сравнивает себя со мной. Я пытаюсь сказать ей, что ее жизнь замечательна, но она меня не слышит. У нее огромные черные глаза и платье из крепа цвета слоновой кости. У нее есть отец и мать, а она мечтает путешествовать, как я, только вот застряла в этом отеле. Она его обожает, но все же здесь застряла. «У тебя восхитительная жизнь, Долорес, ты видишь просторы и пейзажи, тебе ничего не надо делать, никакой школы, вы кочуете из отеля в отель, а скоро увидите Тихий океан и холмы Голливуда. Ты не останешься на всю жизнь здесь, как я… Это же сказка! Ну разве я не права, Долорес?»

Взгляд ее больших черных глаз устремляется далеко за линию окружающих гостиницу деревьев.

Я соглашаюсь: да, это сказка. Улыбаюсь, как и она, чтобы побыть вместе с ней, хоть миг. Просто чтобы быть вместе с ней в этом саду мечты. Завтра я уеду отсюда навсегда.

* * *

Сегодня мне исполнилось четырнадцать лет. Мой праздничный торт – крем… и волосы.

Ха-ха-ха!

* * *

Дождь. Мелкий, но частый. Небо серое и бесконечное, будто нас накрыли крышкой. Мы остановились в коттедже из бревен в маленькой и очень шикарной деревне для туристов под названием Silver Spur Court на берегу озера рядом с Эльфинстоном. Клэр засел совсем рядом в Ponderosa Lodge.

Момент настал.

Чтобы не все было полной ложью, я вышла под дождь без верхней одежды с распущенными волосами. Сладостный миг. Гум слушал по радио одну из тех передач, в которых часами говорят ни о чем, но ему было смешно. По берегу реки я дошла аж до предместий города. Это был маленький, очень чистый город, современный и безымянный, с пристанями у озера и грустными парусниками под дождем. Вокруг прогуливались семьи в непромокаемых плащах и разочарованные туристы, которым нечем было заняться. Тут я позвонила Клэру.

Да, пришло время заболеть.

Мне было холодно, но я продолжала идти. Сделала большой круг перед тем, как вернуться, высушить волосы и сбросить мокрую одежду заменив ее на теплый пуловер. Я стучала зубами. Гум разорался, но мне все равно. Ему приспичило растереть меня банным полотенцем. Он играет в образцового отца, не догадываясь о том, что приближается момент моего освобождения.

Я лежу в постели и дожидаюсь температуры, чувствую, как она поднимается. Стены начинают трястись, пол – двигаться. Меня бросает то в жар, то в холод. Гум отправился в город за ужином. Драгоценные минуты тишины. Я в кровати, она как корабль, медленно вытанцовывающий танго. Все звуки кажутся далекими. Гум принес мне сиропу и приготовил бульон. Я не смогла выпить ни ложечки.

Рядом со мной, из зеркала на шкафу на меня глядит моя сестра-двойник. На ее лицо, единственное, что выступает из-под простыней, падает кружок света от маленькой настольной лампы, как от прожектора, высвечивающего актера на сцене. Я говорю ей, что опасности нет, что все пройдет отлично, что ничто не может быть хуже этого беспрерывного, серого, как небо, бега. Хуже, чем эти бесконечные каникулы, чем эта избушка или этот камин с сидящим около него мужчиной-незнакомцем в шотландском кресле и с пледом на коленях. Жизнь продолжится, и на этот раз я растрясу ее, буду трясти, пока она не разлетится на тысячи мелких кусочков! Я клянусь в этом моей сестре перед тем, как выключить лампу. Не переживай. Она подмигивает мне, и я рада, так рада!

* * *

Я бы хотела остаться в больнице на всю жизнь. Здесь приятно пахнет моющим средством, простыни отбелены, жестки и дружелюбны. Впервые за почти два года я сплю в одиночестве, уверенная, что останусь одна до утра. Никто меня не трогает. Гум пытался заночевать тут, но его отослали. Он настаивал, предлагал поставить дополнительную кровать, положить спальный мешок, принести кресло – но нет! Семья не допускается. У больницы на этот счет строгие правила.

К счастью, он сам приболел, и его визиты становятся все короче и короче. Он принес мне книги: «Мартин Иден», «Листья травы»… «Книги с тестостероном внутри», – сказал он, смеясь и покашливая. Его вкусы меняются, однозначно. Когда он уходил, глаза его были выпучены, а язык высовывался изо рта. Бедный Гум! Вечером врач сказал, что скоро меня выпишут. И добавил, что это хорошая новость. Как сказать! Он не знает, что если я выйду отсюда раньше, чем нужно, я сдохну.

Нужно действовать быстрее.

Я спустилась в холл в пижаме и позвонила Клэру из телефонной кабинки. Я уговорила его. Это было просто. У меня в последнее время талант уламывать мужчин. Да уж, только на это я и способна, не так ли? Хотя нет, еще у меня здорово выходит любить, если представляется случай. Например, я люблю жесткие и дружелюбные больничные простыни, ха-ха-ха, а еще я читаю поэзию.

* * *

Бедняжка Гум. Закрыв за собой дверь моей больничной палаты, он не знал, что видит меня в последний раз. На заре за мной приедет Клэр, и мы уматываем в Калифорнию. Пока-пока, Гумми! Было почти больно слышать, как ты говоришь мне «до завтра» своим тихим голосом простывшего человека, машешь рукой и улыбаешься.

Так мило: он принес мне все вещи, которые я просила. Платья, туфли, что он дарил. Перед моими глазами проплыли все те магазины, города, отели, где мы побывали за два года, и я чуть не попросила его остаться… Останься, я выздоровела, я вернусь с тобой в нашу хижину, уедем отсюда… Не понимаю, почему мне вдруг стало жаль его, хотя это я договорилась обо всем с Клэром. Не понимаю. Наверно, мне просто страшно.

IV. Принц-пианист (октябрь 1950 – февраль 1951)

Яма со змеями находится за домом прямо под стеклами оранжереи. Клэр зажег светильники один за другим, и огромный аквариум осветился. Сейчас глубокая ночь, и это первое, что он хотел мне показать в своем доме. Его замок, так он его называет. Хоть этот «замок» ему не принадлежит, кажется. Внизу, под нашими ногами, на настиле из сухих, будто отполированных веток удав медленно сворачивается в кольца и очень медленно раскручивает их. В яме – другие змеи, поменьше, но опаснее, прижимаются к светло-зеленому кафелю. Они там кишмя кишат. Клэр молчит, восхищенно разглядывая их мощь. Или опасность. Яма окружена стеклами, но оттуда все равно воняет. Тошнотворный запах птичьих какашек, фекалий и мертвых крыс.

Ох, как бы я не хотела туда упасть! «Вот куда бросают таких маленьких мышек, как ты, когда они плохо себя ведут», – говорит Клэр, начинает хихикать, а потом зажигает свет в саду. Несколько ламп освещают огромных птиц, павлинов, чуть дальше – розовых фламинго, спящих во внушительных размеров вольере. Я видела картинки с такими только в книгах. Других птиц я слышу, но не вижу их. «Это мой зоопарк, – говорит он, – а теперь я покажу тебе бассейн, где ты сможешь плавать и загорать». Бассейн подсвечивается снизу, вода в нем кажется небесно-голубой, а формой он как почка или фасолина, с аркой из белых ступенек, спускающихся под мягким уклоном до самой глубины. Еще там стоят шезлонги и закрытые на ночь пляжные зонтики, похожие на погашенные свечи.

Клэр осторожно берет меня за талию и уводит в дом через заднюю дверь. Там уже включен свет и пахнет табаком. Повсюду, начиная от кухни до крышки рояля в зале, стоят распитые бутылки и пустые бокалы. Рояль, кстати, роскошный, белого цвета. Клэр выкрикивает: «Я тут. Есть здесь кто?» Никто ему не отвечает. Мы находимся в комнате огромных размеров с очень высокими потолками, кучей кресел и велюровых диванов темно-синего цвета. Вверх поднимается внушительная лестница, она ведет к внутренним галереям на втором этаже. Тут все из обработанного, высеченного и раскрашенного дерева, даже стены. Кажется, что всему здесь как минимум тысяча лет, всем этим деревянным перилам, мебели, отполированной поколениями предков.

Он тянет меня за собой и заставляет разглядывать чучело медведя – гигантского гризли, вставшего на задние лапы, оскалившего зубы и оголившего когти. Он весь пыльный, а грудь у него шелушится. «Познакомься, это Альберт, – представляет Клэр, – он умер больше столетия назад, в то время, когда здесь не было ничего, кроме песка, неплодородной земли, нескольких испанских миссионеров и индейцев шошонов. Еще до золотой лихорадки и до того, как этот город бессовестно увеличился в размерах (слово «бессовестно» он произносит театральным голосом, будто рядом есть публика). Его пристрелили в Скалистых горах на западе Юты немецкие торговцы мехом. И мой прапрадед с целью произвести впечатление на своих клиентов попросил, чтобы его набили соломой. У моего предка и без того было достаточно меха: на охоте у него всегда ладилось. Он был отменным стрелком и непревзойденным негоциантом. Я по сравнению с ним – ничто. Ну, охочусь малость, но нас интересуют разные виды дичи, цыпочка моя».

На стенах и на мебели есть и другие мертвые животные: фазаны, куропатки, головы африканских бизонов или же слоновьи ноги вместо сидений… Клэр о них не говорит. Он наливает себе бурбона в грязный бокал. Я смотрю за его действиями: он круглый и неказистый, но обладает удивительной силой и выдержкой. Что до меня, то я изнемогаю после пяти дней, проведенных в дороге, и нескольких часов смутного, плохого сна в машине на обочине. Мои кости все еще помнят дрожание мотора.

Я строю из себя манерную дурочку: «Ой, а может, я твое новое животное? Ты же не набьешь меня соломой и не посадишь в… в аквариум?»

Он засмеялся. «Посмотрим! А теперь давай в постель».

Он поднял мой чемодан наверх в огромную комнату, обклеенную обоями в голубой и белый цветочек. Я ждала, что он бросит меня на кровать, разденет, но он сказал «до завтра» и оставил меня одну. Я открыла пустой шкаф, погуляла по ванной комнате, тоже пустой, а потом присела на кровать и подумала о Гуме, о маме и о моем отце, которого я видела только на фото, выставленном на буфете в Рамздэле. Еще я повспоминала Станисласа и мою подружку Филлис, которых я любила, друзей из начальной школы и даже эту бедняжку Лару, застрявшую у себя в саду… всех тех, кого я знала и встречала со дня своего рождения и кого больше не увижу. Внезапно посреди этой незнакомой комнаты поздно ночью в Калифорнии я почувствовала себя одинокой и опустошенной. Мне казалось, я снова переживала все это. Меня настиг неистовый ветер воспоминаний и мертвой любви.

Вот в таком одиночестве и началась моя новая жизнь.

* * *

Мама играет на фортепиано, она играет потрясающе, лучше, чем когда-либо раньше. Ее длинные, опытные и ловкие пальцы бегают по черно-белым клавишам из слоновой кости. Фортепиано стоит в саду в Рамздэле, она сидит за ним, наклонившись над клавишами, и улыбается мне. Постепенно, но с бешеной скоростью садовые растения сжимают ее тело, а пальцы продолжают играть. Теперь ее руки, украшенные кольцами и браслетами и похожие на живые ветви дерева, обвитого плющом и остролистом, пытаются выдергивать листья. Ни ее лица, ни тела уже не различить, и растительность нападает на фортепиано. Музыка громкая, но становится все громче и громче, руки бьют по клавишам, пальцы двигаются, танцуют, словно играют финал немыслимого концерта. Судебный распорядитель уносит фортепиано, а куст с ловкими руками следует за ним, стремясь задержать его, и в то же время продолжает играть все яростнее и отчаяннее. Через плющ я отчетливо слышу мамин голос: «Вот в какой час ты возвращаешься? Так?» Она накажет меня. О, мама, не надо, это не моя вина. Я плачу.

Звук доносится снизу. На протяжении еще какого-то времени я неподвижно лежу, а потом открываю глаза и узнаю комнату с голубыми и белыми цветами на обоях. Уже день, и яркое солнце проникает в комнату сквозь шторы. Мама умерла. Я тихо плачу. Фортепиано звучит еще немного – это был конец музыкального отрывка. В гомоне звуков я различаю голос Клэра, который что-то декламирует. Какая-то женщина восклицает: «О, Иисус, снова твои проделки!»

Лолита! Зал, расположенный над коридором, полон народу, женщин и мужчин. Их не меньше десяти, кто-то стоит, а кто-то устроился в креслах. Посередине – стол, за которым только что обедали. Тарелки грязные, а бокалы еще не опустошены. Гризли по-прежнему тут, и стойку он не поменял, однако им не до него. Мужчина за фортепиано начинает было играть новый отрывок, но замечает меня и останавливается. Я вижу лишь его красивые глаза и длинные, кажется, слишком длинные вьющиеся волосы, ниспадающие на лоб. Клэр тоже поднимает голову и вскрикивает: «Лолита! Спускайся, моя дорогуша. Уже два часа дня, никак не меньше. Ступай на кухню, Марта приготовит тебе что-нибудь на обед».

Другим же он говорит: «Позвольте представить – моя новая внучатая племянница Лолита. Кое у кого есть причины беспокоиться, если вы понимаете, о чем я!»

* * *

Усадьба Клэра. Через приоткрытые ставни высоких окон внутрь проникает солнце. Марокканские или персидские ковры прочерчены полосками света. Я наконец одна и могу изучить роскошный зал. Как в детстве, я стараюсь не наступать на полоски света. Видимо, вот во что превращаются деньги, когда текут рекой. В деревянную мебель неопределенного возраста с выделкой. Цветом она почти черная, ее прилежно полировали и начищали женщины вроде моей мамы. В старые диваны из голубого и зеленого бархата, истрепанные поколениями строгих старушек, увешанных драгоценностями и предрассудками. В вазы такой замысловатой формы, что я не понимаю, каким образом они стоят ровно, хотя набиты сухими цветами и собранными вручную свежими букетами. В изящные безделушки с отделкой, украденные нашими прапрадедами у уничтоженных после племен. В семейные портреты, с которых бледные предки с пустыми глазами осуждающе взирают на нашу абсурдную эпоху склонную к транжирству. И, наконец, в потрепанные медные барные стойки и расположенные за ними полки, где в один ряд стоят десятки бутылок с алкоголем и на которых сверкают бокалы из французского хрусталя.

О, Господи, да, это одна из разновидностей старинных денег, я такого еще не видала, даже не подозревала, что такое бывает. На секунду я думаю, что все это мое, все – для меня, но нет. Мне все это в новинку: оно восхищает меня и пугает. Я опасаюсь того, что здесь происходит. Может, не стоит? У Гума был ум, а у Клэра – состояние. Гумом я могла управлять, но смогу ли – Клэром? В гуще всего этого – я, бедная и неопытная. Очень бедная. Я чувствую это, я вся раздавлена. Ох, я как Долорес и даже я в качестве Лолиты ничего не стою, по сравнению с этим – могуществом денег и исполняющихся, но эфемерных желаний. Капризы. Не такие, как мои, нет, вечные чужие капризы. Постоянно удовлетворяемые и регулярно обновляющиеся.

А что я здесь делаю, по правде говоря? Почему я нахожусь тут, в этом замке? Принадлежит ли он принцу? Синей Бороде? Я закончу так же, как и все остальные – меня зарежут в потайной комнате?

Заходит служанка и ставит на стол что-то вроде салатницы с серебряным покрытием. Она наполнена фруктами, апельсинами и яблоками, а на них лежит гроздь гранатового винограда. Служанка лишь мельком смотрит на меня. Я знаю, насколько банальна. Я провинциалка и впервые чувствую этот груз, а от него становлюсь нескладной и глупой. Однако я сумею подчинить своей власти и этот мир, как подчинила мир Гума. Я смогу, потому что так устроена. Гум выучил меня в некотором роде, он закалил меня, и кожа моя теперь похожа на те старые доспехи, которые когда-то носили завоеватели. Точно такие висят здесь на лестнице. Гумми – мой преподаватель по лжи и манипуляции. Я учусь, наблюдаю, а потом сбегаю. Каждый раз. Я не показываю свои эмоции. Никогда. Пусть уж лучше моя кукла или моя любимая сестра-близнец в зеркале поплачут за меня.

А пока мне кажется, что я похожа на один из тех цветочных букетов, наполненных жизнью, которые приносит служанка. Она ставит их в вазы тридцатых годов, разглаживает им листья, распрямляет стебли. Я тоже красива, пока меня поливают. Не знаю почему, но при взгляде на все это старинное и морщинистое богатство до меня доходит, что я нужна Клэру В этом моя сила. И моя слабость. В один прекрасный день другая девочка сгодится лучше, когда я стану увядать, а для таких мужчин, как Клэр и Гум, этот момент наступит скоро. Мне почти пятнадцать лет. Возраст, когда появляются прыщи, тело становится толще, меняется. Возраст, когда одеваются как попало и гуляют с одноклассниками, крича и хохоча в ответ на идиотские шутки. Возраст, когда заводят милого и застенчивого возлюбленного, носящего кепку с надписью Dodgers и отлично играющего в бейсбол.

Я знаю, что всего этого у меня не будет. Я нахожусь на удобной, великолепной, но вражеской территории. Мне придется драться в одиночку. И, может, умереть одной на поле боя. Я готова к этому.

Не переживай, присядь в этом величественном зале. Ты добьешься того, чего хочешь. Ты так устроена. Да, кстати, а сколько у Синей Бороды было жен?

* * *

Не абы какой ресторан, а такой, где все пялятся друг на друга. Он похож на театр с подсвечниками и тяжелыми занавесками из пурпурного бархата. Мы поднялись на эту сцену в приглушенном свете вестибюля, припудренные и в костюмах. Клэр был в пиджаке кремового оттенка с бабочкой цвета слоновой кости и с золотыми пуговицами на манжетах, на которых выгравированы его инициалы. Я же была в вечернем платье из черного вышитого египетского хлопка с высоким воротом, подбитым каракулем. Это мое первое вечернее платье. Оно такое узкое, что мне приходится семенить ножками, обутыми в лодочки на высоких каблуках. Мы сидели за оставленным для Клэра столиком. На белой скатерти – серебряные приборы и невесть сколько бокалов, заполняющих пространство между нами и берущих в плен своего отражения огни свечей. Всё вокруг танцует, атмосфера тихая успокаивающая.

Клэр ведет себя деликатно и предупредительно. Он читает вслух меню, советует мне и комментирует между делом: «За вон тем столом сидит В., старый идиот с седыми волосами, он директор киностудии, а вокруг – его компаньоны. И их жены. Хотя, нет, просто женщины. Вон та пара – это старая актриса, которая теперь в немилости, и ее мальчишка, он на тридцать лет ее моложе. Она владеет домом, хотя лучше сказать – замком гигантских размеров в Бель-Эйр. У него дыры в крыше не залатаны, а на картинах облупливается покрытие. Она приходит в этот дорогостоящий ресторан, чтобы показать себя, как, впрочем, и все остальные, в надежде напомнить о своем существовании, что, впрочем, ей уже не по карману. Эти походы опустошают кошелек бедняжки. И ведь она была хорошей актрисой, просто пару раз сделала неправильный выбор. А вон там – известный игрок в бейсбол и еще два игрока из той же команды, бабники на охоте, а еще есть…» Клэр посмеивается, рассказывает какие-то истории и сплетни, поинтереснее, чем те, о которых пишут в Photoplay. Ах, вот оно что, я уже давно не читаю эти журналы, но мне все равно весело. Мужчины и женщины подходят к нему поздороваться, когда только приходят, а затем возвращаются попрощаться. В мягком свете, исходящем от свечей, он кажется одухотворенным, изысканным и таким воспитанным. Всякий раз он представляет меня, называя по имени, с теплотой, но без дополнительных комментариев. Он не называет меня ни приемной дочерью, ни племянницей. Я киваю головой в ответ, слишком смущенная, и не осмеливаюсь раскрыть рот.

Во время ужина он то берет в руки бутылку, то тянется к солонке и наконец смотрит на меня. Я хочу сказать, смотрит, как на кого-то важного, на кого-то, кто ему не принадлежит и кого надо обольстить. Он обещает показать мне свой кабинет на киностудии, хоть и работает сейчас у себя. «У нас», – добавляет он с улыбкой, словно ему приятно так говорить. Он говорит о своих сценариях, пересказывает смешные истории со съемочной площадки и глупые замечания продюсеров, которые во что бы то ни стало хотят поставить конец истории с убийством или жестокой сценой в самое начало. Это нужно, чтобы зацепить, детка, – зацепить публику из Арканзаса! Остальное не в счет.

Вино кружит мне голову самую малость, но чувствую я себя хорошо. Даже Гум так со мной не обращался. Ну да, я была еще девчушкой. У меня такое ощущение, будто я сменила статус: прибавила в годах за несколько недель, а сейчас мы находимся в ванне с темной и мягкой водой, в которой я превращаюсь во что-то похожее на женщину, на человеческое существо. В кого-то, кого уважают, слушают и с кем действительно разговаривают.

Мы уже приступили к десерту, когда к нам приблизился мужчина. Он, как и все остальные, поздоровался с Клэром. Правда, потом наклонился к нему, завладел его вниманием и стал говорить ему о не знакомых мне людях. Я понимаю, что мужчина хочет, чтобы Клэр убедил одного из продюсеров дать ему роль. Клэр отвечает, что он уже пытался, что это невозможно, что он сам над этим не властен, но мужчина не уходит – он пьян. Неожиданно он замечает меня и говорит: «Ох, ох! Пардон, я вас даже не поприветствовал! Очень приятно!» Он обходит вокруг стола, спрашивает у Клэра: «Это твоя новая курица?» – подходит ко мне с поцелуем в щеку, а потом начинает искать мои губы. Когда я отворачиваюсь, он берет мое лицо в свои руки. Клэр кричит: «Хватит!» Я встала, уронив бокал и пару столовых приборов. Клэр хватает его за плечо и оттягивает. Подбежавшие официанты провожают пьяного мужчину к выходу, в то время как мы снова садимся. Посетители ресторана притихли, все смотрят на нас какое-то время, потом отворачиваются, и беседы возобновляются.

Представляю, как они перешептываются: кто эта девчонка с Клэром К.? Его новая курица!

Этой ночью Клэр ко мне не притронулся. Он проводил меня до двери моей комнаты, протянул руку и сказал «мадемуазель».

Мадемуазель!

* * *

Может, потому, что я увидела его раньше, чем других; может, потому, что он молод и его волосы спускаются до шеи, ниспадая на ворот накрахмаленной рубашки, а в глазах его легко потеряться, как в ночи; а может, по какой-то другой неизвестной причине, но мне очень нравится пианист. Он, кстати, не пианист, а актер. Безработный актер, по всей видимости. Он играет в массовке и изображает тени ради пары долларов. Я не знаю, какие у них отношения с Клэром, но создается впечатление, что он у мэтра на привязи. Может, Клэр занял ему денег или пообещал роль, или еще что-нибудь.

Я часто вижу пианиста. Он живет неподалеку, в десяти минутах отсюда у подножия холма, на котором стоит замок. У него беспокойные глаза, и он мало говорит. Кажется, что он никогда не бывает спокоен и что ему абсолютно наплевать на окружающий его мир, и все же он им наслаждается. Он как принц, танцор, у которого могло бы быть всё, хоть он и знает, что у него нет ничего или почти ничего. У него осталось только старое испанское поместье, разваливающаяся асьенда, машина с вмятинами и друзья или, скорее, связи родителей, погибших пять лет назад в автомобильной катастрофе. Старинное состоятельное семейство из Лос-Анджелеса. Клэр и другие люди, торчащие в замке, завидуют ему.

На здоровенной машине с откидным верхом цвета зеленого миндаля и с сиденьями из потрескавшейся на солнце красной кожи он приезжает сюда почти ежедневно, а сегодня я еду прогуляться с ним. Клэр согласен, даже если видит, что я уж больно волнуюсь от одной мысли об этой прогулке. Да, он держит пианиста в кулаке, и пианист знает об этом. Его, может, даже возбуждает мысль о том, что я отправляюсь кататься с другим мужчиной. Клэр странный. Он попросил меня переодеться во что-нибудь более короткое и с декольте поглубже: не ехать же в город вот так, в старых джинсах и футболке! Точно его, должно быть, возбуждают фантазии и риск.

Пианист сигналит, торопит меня.

Ох! Я иду, я готова, спускаюсь… Как только мы выезжаем за ограждение, я быстро пересаживаюсь рядышком с ним на переднее сидение, которое теперь обжигает мне ляжки. Пианист вдруг становится очень застенчивым. И я тоже. Я хочу увидеть море, я не выезжала отсюда с тех пор, как приехала, а это было больше недели назад. Машина едет по проспектам и извивающимся на холмах дорогам. Я запрокидываю голову: пальмы над моей головой касаются неба. Пианист, как принц, беспечно держит руль своей великолепной левой рукой, украшенной золотым перстнем-печаткой, тогда как его правая рука лежит на спинке моего кресла, прямо за шеей. У меня мурашки бегут по коже, когда она случайно касается моего затылка. Он везет меня на причал Санта-Моники по Пасифик-Кост Хайвей, самой красивой дороге в мире, по его словам. Она огибает океан и сияет под солнцем Лос-Анджелеса – последняя дорога Запада. «С другой стороны, – говорит пианист, – на расстоянии тысячи километров, за течением, островами и бурями – Хиросима. Человеческое безумие скоро уничтожит мир. Так повеселимся же, пока еще есть время, – продолжает он, – совершим пустячный круг на колесе обозрения на причале Санта-Моники и съедим по вкуснейшему ванильному мороженому из свободного мира – мира победителей, – украшенному маленькими бумажными американскими флагами».

Да, у принца-пианиста сумрачные мысли. И мне он нравится таким – темным и ироничным, и таким… таким восторженным!

И под какофонию долетающих отовсюду звуков, детских криков, радужных брызг волн на вершине высоченного колеса обозрения, установленного на берегу моря, откуда открывается вид на огромный город, построенный на песке, он берет мои ладони в свои и гладит их, наконец-то. Он поглаживает мои руки, мой затылок, мою шею, дотрагивается пальцем до моих губ, отчего они приоткрываются. Я смотрю на него, и мои глаза закрываются в ожидании поцелуя. Да, так, мне кажется, это должно происходить, к тому же, у меня не получается сдержаться. Я жду, колесо крутится, но ничего не происходит. Принц-пианист, наверное, испугался. Я тоже внезапно начинаю бояться – а вдруг я разочарую его? Мне стыдно, что я раскрыла себя. Может, в его глазах я лишь пацанка. Я докажу ему, что нет. Пока он этого не знает. Колесо продолжает вертеться, и я стараюсь не смотреть на принца-пианиста, комментируя все подряд, чтобы скрыть истинные мысли. Пара мгновений – и мы уже на земле, нужно выходить из кабинки.

Ох, как же я его хочу! Как легко, оказывается, влюбиться, разве нет? Хотеть любить и быть любимой, забыть о прошлых возлюбленных, забыть имена, лица и полностью отдаться настоящему и приближающемуся будущему. В этом ведь смысл жизни, и это не грустно, а как раз наоборот: в этом красота существования. В этой легкости, благодаря чему жизнь становится бесценной.

Я обруч из плоти, который увенчает однажды принца-пианиста. Меня возложат на него, и я его короную. Я его настоящая жизнь, а он – моя. О, он еще не знает об этом, но у меня есть предчувствие.

После прогулки по пляжу и немного погонявшись за мной босыми ногами в ледяной воде, он отвозит меня обратно в дом Клэра. В мягком послеобеденном воздухе витают вопросы. Пока мы поднимаемся по последним холмам, мне кажется, что я плаваю в оранжевых и розовых отблесках заката солнца. На горизонте всходит первая звезда – этакое хрупкое светило, висящее над каньонами. Насколько же удивительны здесь закаты! Принц-пианист говорит, что причиной тому – океан, что, задерживаясь в воздухе, мельчайшие капельки воды захватывают в заложники красноватый свет последних солнечных лучей. Принц-пианист так много знает! Остановив свою машину у ступенек дома, он чмокает меня в щеку. Мне бы хотелось, чтобы его поцелуй был поуверенней, но, наверное, я кажусь ему лишь девочкой-подростком, и он выгуливает меня, чтобы оказать любезность своему другу Клэру, у которого не хватает времени на такие вещи. До завтра? Я не знаю, возможно… Ну, почему бы и нет, если ты хочешь. Да, наверное. Я поправила волосы, чтобы выглядеть взрослее и поднялась по ступенькам крыльца, не оборачиваясь назад. Я слышу, как он снова заводит мотор и поворачивает к своей асьенде. Там его, наверное, ждут друзья и девушки постарше, с которыми он гуляет по вечерам.

У меня же право отлучиться есть только после обеда.

Это не совсем то, что я чувствовала к Станисласу, но я без ума от принца-пианиста. По-другому. Мне кажется, что с ним я наконец стану иной, взрослой. Я чувствую, что за всем этим – в ореоле, окружающем принца-пианиста, – скрывается жизнь, мало напоминающая ту, что была знакома мне прежде. Насыщенная и возбуждающая жизнь, одновременно богатая и бедная, где все сгорает дотла, где не знают сожалений.

Жизнь, в которой занимаются любовью, целиком отдавая себя другому, без эротических гримас и без сосания членов.

Внутри я натолкнулась на Клэра. Он весь вечер подозрительно смотрел на меня возбужденными глазами. Ночью он почти не дал мне спать, но меня это не волновало. Клэр был очень далек, и я – далека от всего этого. Может быть, он что-то почувствовал. Может, я прошептала фамилию, имя.

Принца-пианиста зовут Уилко.

* * *

Клэр целыми днями пишет и нервничает, разговаривая по телефону. Вечером, после ухода дневных гостей, приезжают ночные, и начинается всеобщая выпивка. Дневные люди очень вежливы и слушаются Клэра. Они говорят тихо, записывают что-то, зарисовывают. Клэр действительно работает на киностудии, это не было враньем. Ночные же люди кричат и поглаживают меня по заднице, лишь только им представляется такая возможность. Не женщины, конечно, но женщины даже хуже: завистливые, колючие и, как мешки, набитые под завязку восклицаниями вроде «О, мой Бог» – это выливалось из них, стоило только дамочкам раскрыть рот.

Как великан-людоед, Клэр властвует в своем мире. Я провела здесь уже полтора месяца, и наш поход в ресторан с волшебными подсвечниками остался далеко позади. Больше я не мадемуазель, и теперь он заставляет меня бодрствовать вместе с ними и иногда танцевать, когда включен фонограф. Я так устаю, что, по его просьбе, один из этих мужчин, доктор по профессии, выписал мне какие-то зелененькие пилюли. Когда я принимаю их, мне становится лучше, и усталость как рукой снимает. В самый первый раз, когда я выпила их, меня вырвало, но сейчас все в порядке. Правда, проблема в том, что после них я не могу заснуть, и доктору пришлось выписать мне еще и другие пилюли, голубенькие, от которых я сплю глубоким сном. У меня все по расписанию: я пью зеленые пилюли, затем голубые, а наутро – снова зеленые.

Отныне я здесь своя.

Я теперь официальная племянница Клэра, и все относятся ко мне с должным уважением. До меня даже дошло, что люди меня побаиваются. Только не Дженни, высокая дама, старая актриса немого кино, которая как-то сказала мне с улыбкой, пытаясь застращать: «Ох, знаешь, дорогуша, племянницы, они могут и прохудиться, их тогда выбрасывают, как старые носки!»

А мне до лампочки, я просто хочу, чтобы меня приняли и уважали. Не все ли равно, как долго это будет длиться? У меня теперь толстая кожа, разве что не с Уилко: он меня по-прежнему волнует. Как-то вечером гости развлекались, играя со змеями. В саду павлины бегали в колесе или, чаще всего, прогуливались, волоча за собой перья хвоста как тяжелый груз, что-то вроде метлы из черной соломы. Клэр тогда вытащил удава из аквариума и взял его в руки. Змея свисала у него промеж ног, и я голосом маленькой инженю пролепетала: «Ох, какой же он внушительный, прямо как у тебя, мне даже страшно!»

Все прыснули.

Не знаю, зачем я произнесла эти слова маленькой куртизанки. Они как-то сами вырвались. Видимо, я хорошо вживаюсь в роль, или обстановка заразная, хотя гости Клэра либо недолюбливают меня, либо презирают.

В замке бывают и ссоры, и недомолвки, и насмешки, и примирения. Когда одни попадают в немилость, другие, непонятно по какой причине, на неопределенный срок становятся любимцами живущей здесь по ночам небольшой банды. А я лавирую посреди всего этого, разношу кофе, подношу подносы с алкоголем и доски с нардами. В последнее время их забавляет Мистер Аллен. Он много пьет, громко говорит, цитирует незнакомых мне людей и не стесняется гадко выражаться. До меня не всегда доходит смысл сказанного, но порой он и меня смешит. Большую часть времени я провожу на кухне с Мартой. Там на стенах подвешены объемистые медные кастрюли, как у мамы. Марта рассказывает мне о своей семье, живущей в Энглвуде, о маниях Мистера Клэра (но вы не подумайте, что кто-то хочет его критиковать, нет!) и о болях в спине. С ней вместе мы чистим зеленый горошек и убираем хвостики со стручковой фасоли. На это уходит немало времени, и это действует на меня успокаивающе. Мне немного скучно, но возможности выбраться отсюда нет. Понапрасну я мечтаю о том, чем могла бы заняться вне замка, – ничего не происходит. Будто я в тюрьме мастерю удобные бейсбольные кепки.

Принц-пианист почти перестал наведываться к Клэру. Во всяком случае, вечерами он больше не заходит. Иногда я вижу его днем. Слышу мотор его машины с откидным верхом, паркующейся за усадьбой, и продолжаю сидеть на кухне, дожидаясь его. Он знает это. А я знаю, что он приезжает ко мне и что это опасно. Но ему, похоже, все равно, или же он притворяется. Он такой же нетерпеливый, у него длинные волосы и бездонный взгляд. Иногда я воображаю себе, что это из-за меня. Мы немного болтаем, он разговаривает и с Мартой тоже, потом прогуливается чуток по залу и уходит. Никогда не задерживается. С недавнего времени он не выносит беседы Клэра и остальных. Все эти сплетни. Клэр прозвал его призраком.

А вот и призрак пришел! И улыбается.

Клэр отлично понимает, почему он не заходит через парадную дверь, но ничего не говорит.

Принц-призрак пообещал, что завтра покажет мне свою асьенду. Уилко! Я радуюсь и чувствую, как меня снова охватывает застенчивость!

* * *

Здесь не бывает зимы. Птицы никогда отсюда не улетают. Вечное лето удерживает их здесь. Может, от этого крылья у них раз за разом становятся короче, а маленькие лапки увеличиваются… В один прекрасный день у птиц отрастают руки, они начинают строить гнезда из деревянных бревен, а потом – из камня и с острыми крышами. Но все же это не приносит им удовлетворения, они смутно осознают, что они – птицы и рождены для того, чтобы вспорхнуть и улететь. Тогда они обращают взор на океан и принимаются строить корабли, машины и самолеты… и вдруг улетают вновь и больше не возвращаются. Где-то у них внутри хранится память о том, что они когда-то были птицами, свободными, парящими в воздухе, и что им следовало упорхнуть раньше, а вместо этого они дали запереть себя в мире вечного лета. Как бы там ни было, я ощущаю что-то подобное. Этот порыв у меня вот тут – в животе… Я очень старая птица… С другой стороны, я ощущаю и груз солнца – настойчивость большого города мечтаний, который призывает меня остаться здесь.

* * *

Наш первый раз после обеда. Первые часы настоящей любви. Принц-призрак приехал за мной. Значит, он любит меня. К счастью, дорога в машине заняла лишь десять минут, потому что я уже изнемогала от бесконечных прогулок и так надеялась, что он коснется моей щеки или руки. В асьенде его родителей темно и прохладно, как во всех асьендах, надо полагать. В центре патио, усаженного завядшими цветами, я взяла его за руку и поцеловала. Почти насильно. Я скользнула своими руками под его голубую рубашку: так сильно хотела ощутить его кожу. Теперь он здесь, во тьме, голый и покрытый потом, как и я. Я рассматриваю темные и блестящие от влаги волосы на его груди: они мне так нравятся. Каждый сантиметр его мускулистого тела, я люблю все это, пока могу. Мышцы у него длинные и блестящие, как у слишком быстро выросшего подростка. Молодой человек.

Время после обеда идет медленно. Минуты как часы. За окном припекает солнце: оно разрушает все. Даже через закрытые ставни солнечные лучи проникают в его спальню, будто догадываются, что тут происходит что-то интимное и глубокое. Это произошло – я с ним! Я снова Долорес, Долорес Гейз, и мы лежим с ним рядышком в одной постели! Наши прогулки и наши разговоры изменятся навсегда, и малейший взгляд примет иное значение!

Я все еще хочу его, и мы начинаем любить друг друга снова, это так легко. Стэн был прав: заниматься любовью – одно из величайших наслаждений в жизни, как есть мороженое или утолить жажду стаканом воды. Я хочу чувствовать его в себе и чувствовать, как из моего влагалища течет влага после занятий любовью, лишь бы заниматься любовью с ним. Впервые меня от этого не воротит. Я люблю его слюну, его пот, его сперму и голос, свет, который излучают его глаза, все, что связано с его телом и душой. Пока он не говорит ничего, лишь прикрывает глаза. Ангельская улыбка легонько искажает его губы, когда я признаюсь ему в любви.

Он не циничен,

Он не говорит похабных вещей.

Он как волк одиночка,

Мой тихий принц!

Я целую его. Я бы умерла, целуя его, если бы потребовалось. Да, если бы потребовалось умереть, потому что наша любовь запретна! Мы оба отдаем себе в этом отчет. Но здесь и сейчас нет тени Клэра: она осталась снаружи темной асьенды покойных родителей принца. Под солнцем, сжигающим все живое и воображаемое, тень хозяина замка стала маленькой и короткой. Видимо, жар светила способен сжечь и великанов.

* * *

Я ожидаю его в окружении медных кастрюль на кухне или иду на место нашей встречи на Уинфилд-роуд. Я живу лишь в предвкушении этих послеобеденных часов. Мне бы хотелось, чтобы они длились дольше, хотелось бы провести с ним ночь, но нельзя, это слишком рискованно. Я вру Клэру, мои выдуманные прогулки становятся все длиннее и длиннее. После он интересуется, что я видела. Знаю, что так он пытается подловить меня, мы оба это знаем. Поэтому я отвечаю, что ничего особенного не припоминаю. Вечером он снова дает мне пилюли, которые помогают бодрствовать, а затем и те, благодаря которым я засыпаю. Иногда, когда у меня сильно болит спина, он дает мне кодеин, и боль проходит. У него есть пара-тройка друзей медиков, которые выписывают ему все, что он пожелает. Я стала опасаться, что он станет давать мне больше лекарств. Я провожу ночи в смятении: порой мой сон раздроблен, порой – глубокий, как колодец. Однако таблетки нужны мне, чтобы вынести все это.

Марта помогает мне лгать. Она описывает мне свой район, знакомые ей и ее подружкам места: обсерваторию Гриффита и холмы Топанга… Она боится, что Клэр уволит ее, если узнает правду. А я странным образом совсем не испытываю страха. Я живу только ради наших встреч и поэтому жду на кухне с медными кастрюлями.

* * *

Разговор с Принцем. Понимаешь, Долорес, люди боготворят не искусство, а ремесло. Они любят труд, испарину на чужом лбу и хорошо сделанные вещи. Чтобы все вокруг было ими забито. Это просто. Ты же видишь разницу между рисунком, я хочу сказать, между очень красивой иллюстрацией и, например, картиной Ван Гога? Вот в этом и есть разница между ремеслом и искусством. Ван Гог широкими мазками пишет желтые и зеленые небеса, а его стога сена будто потрескивают наяву. Нарисовано плохо, не похоже на реальность, однако это и есть правда. Иллюстратор нарисует те же самые стога сена в разы лучше и гораздо более реалистично, но он врет. Он лишь воспроизводит то, что видит, а это иллюзия правды. В самом рисунке иллюстратора ее не будет, она будет где-то снаружи. Снаружи, понимаешь? А вот в картине Ван Гога она внутри. То же самое и с Леонардо да Винчи. Люди восхищаются его техникой: как у него это получается? Он гений! Он талант! О да, а еще он был инженером, он придумал субмарину! Люди ценят изобретательность. И Да Винчи ценят как ремесленника.

То же самое с фильмами и с книгами. Хороший фильм, как и хорошая книга, – это произведение искусства, а произведение искусства не может быть глупым воспроизведением какой-то истории или пустой иллюстрацией жизни и идей, находящихся в нашей голове, даже если эта иллюстрация точна как никогда. Нет, настоящая книга рассказывает свою историю именно так, как Ван Гог пишет стога сена. Странными, порой приводящими в недоумение мазками. Потому что художники, настоящие художники, вступают с материей, с живописью, со словами в схватку: те им сопротивляются. Да, это как с глиной, как с мрамором, материя сопротивляется. Она не дается в руки просто так. Но именно это и прекрасно. И в основе произведения искусства окажутся одни лишь слова, один лишь уникальный слог, только кадры, планы. Иногда в нем даже и повествования-то нет или же оно незаметно, сведено к минимуму, но это все же произведение искусства. Оно живет само по себе и ничего не воспроизводит. Равно как и картина Ван Гога с его плохо прорисованными стогами сена, слегка потрескивающими под ярко-желтым солнцем. Или как его же вороны, хотя они – всего лишь следы от кисточек и щеток, которые художник обмакнул в черную краску.

Здешним студиям нужны хорошие мастера, способные быстро и изобретательно писать сценарии и снимать фильмы на хорошие истории. Зрители платят за это. Они хотят помпезных слов, красивых псевдофилософских фраз о жизни и о людях – что-то, что можно будет процитировать за ужином. Они желают видеть многотысячную массовку, битвы и мускулы, волосы главной героини, разбросанные по подушке, ее освещенное в ночи лицо, снятое с эффектом размытости, ибо так романтичнее. Ха-ха-ха! Какой развод…

Здесь нет места артистам. Это время прошло, ты понимаешь, Долорес?

Да.

Так говорил нагой принц-актер, лежа в своей постели. Он снял фильм, который никто не видел, и думал так, как никто, кроме него, не думал. Как радио, настроенное на другую частоту.

* * *

Я толстая домашняя кошка. У меня есть постелька и миска, любимое кресло у большого камина и темные углы, где я прячусь, когда не хочу никого видеть. Бывает, что кто-то из гостей Клэра гладит меня и вовремя успевает убрать руку, пока я его не поцарапала. Я участвую в общих забавах издалека, закрыв глаза и навострив уши. Иногда я веду себя безумно: ношусь повсюду, кричу и убегаю ото всех с вздыбленной шерстью. Тогда мне дают пилюли, и я вновь успокаиваюсь. Иной раз (это зависит от цвета пилюль) я чрезмерно возбуждаюсь, перехожу с места на место и разговариваю. Правда, не всегда говорю то, что хотят слышать. Я слушаюсь, если нет иного выхода, но в глубине души просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Признаю, мне немного скучно. Я пытаюсь читать. Я кошка, которая читает. Кошка, которая иногда после обеда занимается любовью с принцем-пианистом, кусает и царапает его, а после принимает ванну и возвращается к своему дяде и к своей миске как ни в чем не бывало.

Все нормально, я больше не заморачиваюсь.

Я предаюсь мечтаниям: мечтаю о том, что мой принц-пианист увезет меня далеко отсюда. Туда, где пшеница растет на широких просторах, где есть дом, как у Лары, где мы будем жить просто, устраивая субботними вечерами ужин и танцы для друзей. Я уже даже забыла, что такое друзья. Однако это лишь мечты, а мой принц-пианист вовсе не принц. Он просто пианист, красавчик, актер-неудачник, надеющийся, что Клэр окажет ему услугу, и одновременно сводящий на нет свои шансы, встречаясь со мной. Маленький раб своих желаний, избалованный ребенок из разрушенной асьенды. Я тысячу раз говорила ему об этом. Ему все равно. Я люблю его, восхищаюсь им и ненавижу. Он никуда меня не увезет. И не будет у нас друзей, я знаю.

Здесь не бывает чудес!

Это написано огромными светящимися буквами, и каждую ночь эти слова встают перед моими глазами.

ЗДЕСЬ НЕ БЫВАЕТ ЧУДЕС!

Но между делом я мечтаю и толстею. Я прислушиваюсь к ветру Санта-Ана: он приносит из пустыни пыль и цветочную пыльцу которые затем покрывают мебель и паркет этого дома. Они высушивают всё, и меня в том числе. На потолке вертятся лопасти вентилятора, и я тоже хожу кругами, как и они. Я новый зверь в зоопарке непредсказуемого хозяина – зверь, который растет и каждый день покрывается все большим количеством шерсти. Он сбривает ее, маскируется, но однажды просто перестанет нравиться хозяину. Я не знаю, что тогда буду делать. Я превращусь в Маленького бродягу, только без шляпы и усов, а еще я не смогу заставить танцевать булочки и вилки. Я не умею смешить.

В темноте я распласталась на своей кровати. Клэр заходит все реже и реже. Тем лучше, и все же это плохой знак. Я думаю о матери, о детстве, о раннем детстве, воспоминаний о котором у меня почти не осталось. До этой комнаты я уже в стольких побывала.

А ночью, когда я уверена, что Клэр уже не зайдет ко мне, или после его ухода, я встаю и иду писать. Я долго мочусь стоя, обратив взор к небу и направляя струю в бассейн. О-о-о-о-о, как же это приятно! Я люблю эти моменты одиночества, когда я стою под звездами, а струя воды стекает по моим ногам. Я с удовольствием представляю утренний заплыв Клэра в моей моче – моче толстой домашней кошки.

* * *

Это был не старый красный «плимут» Клэра, а белый лимузин, за рулем которого сидел водитель с длиннющим носом. Его волосатые руки держали баранку, затемненные окна создавали ночную обстановку. Не знаю, какие еще таблетки дал мне Клэр пару часов назад, но, по моим ощущениям, я сижу в ванне, а она едет & летает & меняет направление в высоте над извивающимися дорогами. И это при том, что мы только выехали из замка & сейчас спускаемся по длинной тропе, ведущей через бульвары Уилшир и Сансет к автотрассе.

Перед тем как отъехать на обед, Клэр попросил меня приодеться, но не как школьница или проститутка. Так он и сказал. Поэтому я надела платье из крепа «кожа ангела» телесного цвета. Его будто по мне шили. И плащ-пальто из шерстяной ткани. У него высокий воротник, крупные пуговицы, и он белый без единого пятнышка. Само совершенство, как мне кажется. А, да, и бежевые туфли-лодочки из крашеной кожи ягненка, в которых я подворачиваю лодыжки! Я сильно опаздываю, и шофер недоволен: на макияж и прическу у меня ушли часы. Я боюсь шевельнуться. Маленькая и одинокая, я как миниатюрная драгоценная безделушка на дне объемистой коробки. Надеюсь, Клэр дождется меня, а то я не знаю, куда идти в таком виде.

Ну вот, мы въезжаем в город, то есть в центр города. Здесь повсюду город, даже замок находится в городе. А вокруг расположены пригороды или, скажем, более или менее богатые кварталы. Теперь по-настоящему наступила ночь. Уличные светильники делают город похожим на огромную елку. На очень темную елку, на ветви которой никогда не падает снег.

Вспышка! Тысячи вспышек каждый раз, когда машина останавливается перед театром Граумана[10] и высаживает кого-то на тротуар. Меня тоже фотографируют. Я никто, но они все равно спешат, толкаются, щелкают, а потом бегут к следующему автомобилю. На тротуаре валяются горы вольфрамовых лампочек. К счастью, приглашение при мне, и я могу пройти через охрану. У мужчин в темных костюмах вид секретных агентов. Они толкают меня внутрь и почти доносят до коридора с приглушенным светом. Я оборачиваюсь: за оградой из полицейских кричит толпа. Сумасшествие какое-то! Видно ли Клэра? С ним никогда нельзя быть абсолютно уверенной. Внутри тоже толпятся люди, но они поучтивее и орут вежливо. Я довольно долго ищу Клэра глазами. Вот он наконец – разговаривает с мужчиной в красном галстуке. Когда я проскальзываю к нему он почти не смотрит на меня, но представляет В.

«В. – директор студии, ты знаешь, детка».

«А, да! Добрый вечер, мистер В.»

«Очень приятно».

И они продолжают разговаривать, будто меня нет. Однако я чувствую, как бегающий взгляд В. останавливается на мне, рыщет в моем декольте. Платье приподнимает мои груди, маленькие, эластичные груди с изящным изгибом. Если поднять руки, они выпрыгнут из чашечек. Клэр – главный гость вечера, ну или один из главных. Он написал сценарий фильма, который будут показывать. Это премьера. Я будто оказалась в центре вселенной и снова чувствую себя, как в ванне. Ох уж эти таблетки. Или это от страха плохо сыграть свою роль. Не представляю, как Клэр и его друзья глотают их в таком количестве. Все вокруг плывет, шум стихает. Официанты лавируют в толпе, как крабы, подняв высоко над головой подносы, уставленные бокалами шампанского.

Клэр усаживает меня в середине зала на отведенных специальным гостям рядах. Поодаль, далеко-далеко от нас, я замечаю Уилко! Он тоже здесь. Ну как же он красив! Но Клэр следит за мной. Это его вечер. Фильм начинается. Не помню сюжет: я ничего не увидела, по сути, но, кажется, картина удалась. Она принесет миллионы, и Клэр продолжит писать. «Вы не коммунист, и это один из ваших талантов!» – сказал ему Уилко со смехом пару минут назад. Ужин в честь актеров – либо пытка, либо сон. Вроде, я видела пару знаменитостей. Кларк Г. Он стар и красит волосы. Я разыскиваю Уилко повсюду, но он исчез. Наверняка он не приглашен на ужин, или же бойкотирует его, это так похоже на Уилко.

Я почти ничего не ем, не чувствую голода: действие у этих пилюль странное. Бокал за бокалом я пью шампанское. Пена у меня во рту поднимается до носа. Я обмениваюсь парой слов с В., который подходил к нам узнать, как проходит вечер. Он продолжает странно на меня смотреть. Я догадываюсь, о чем он думает, и прекрасно знаю, чего хочет. Выучила наизусть. Он шепчет что-то на ушко Клэру и, опять взглянув на меня, уходит. Я скидываю туфли. Пол устлан жестким, шершавым паркетом. Во время десерта гости начинают вставать из-за стола. Клэр водит меня по залу, зачем-то куда-то наклоняется, говорит с кем-то, и потом мы снова начинаем вертеться в толпе приглашенных. Среди них – мужчины в смокингах, они смотрят на меня и с насмешкой оценивают нашу парочку – Клэра и меня. Иногда я слышу: «Это ваша дочь?» Клэр отвечает однообразно: «Нет, моя мать. Она хочет стать актрисой, как и все остальные». Мне становится стыдно, когда собеседники принимаются хохотать, но не стоит смущаться, потому что этот народ безостановочно смеется и улыбается. Все они только и делают, что скалят зубы, льстят и подтрунивают друг над другом, это какая-то местная эпидемия! И я глупо вторю им, чтобы соответствовать.

Вдруг ловлю себя на том, что разворачиваюсь и ухожу. Я прячусь в туалете. В этом месте женщины приводят в порядок прическу, припудриваются, поправляют помаду на губах. Повсюду валяются салфетки с жирными красными отпечатками. Я обрызгиваю лицо водой, чтобы освежиться, и смотрю на свое отражение в зеркале. Моя сестренка-близняшка исчезла. Из зеркала на меня смотрит другая, и я ее не знаю. Это размалеванная уставшая девчонка с тусклой кожей, одетая во взрослое платье из крепа «кожа ангела», которое облегает ее тело, толстую попу, бедра и мягкие, но упругие груди, приподнимающиеся вместе с декольте. Ты очень молода, но ты больше не маленькая девочка, ты надулась, как шарик, хоть кости твоих бедер и торчат по обе стороны от живота. Я сажусь на унитаз в одной из кабинок и погружаюсь в окружающий меня аквариум до тех пор, пока кто-то не начинает стучать в дверь. Все в порядке, мадемуазель? Да, я выйду через секунду, все… все хорошо.

Не знаю, каким образом Клэр выудил меня из толпы, но помню, как он заталкивал меня в машину. Не в лимузин, а в простую серую машину, принадлежащую студии. На лимузинах приезжают, это для фотографов. А мне всё одно. Я просто хочу спать.

«У меня уже родилась идея для следующего фильма, – говорит Клэр, сидя в салоне машины, отвозящей нас обратно к нему в замок».

Ну вот, он снова стал Клэром. Я вижу и чувствую это.

«Лолита, деточка, я понял, нужно снять фильм о кино, о Голливуде, ну, не знаю, о стареющей актрисе, которую обходит молодая старлетка…»

Я перестала слушать. Я глуха и нема. Зачем он возил меня на этот вечер? Чтобы показать друзьям? Показать меня В.?

«В. ты очень понравилась», – сказал Клэр в конце концов.

«Он ведь даже не говорил со мной! Как я могла ему понравиться?»

«С тобой и не нужно разговаривать. Ты очаровываешь одним своим видом. В этом платье ты восхитительна».

«Спасибо, но я так не думаю. Я считаю, что для таких выводов нужно поговорить, познакомиться немного. Да и он пугает меня, этот В.»

«Да как же он мог напугать тебя, он с тобой даже не говорил?! Ха-ха-ха! Но, думаю, вам представится случай познакомиться поближе, и ты убедишься, что он очень, очень приятный человек…»

«Вот как, познакомиться поближе?»

«Да, точно».

«Но… Я не хочу, дядя Клэр. Я хочу остаться с тобой!»

Он оборачивается и, улыбаясь, рассматривает меня, прикидывается, что играет на пианино, и переспрашивает:

«Со мной? Ты уверена?»

«Да, если ты еще хоть немного меня любишь».

После он поцеловал меня в шею и нырнул рукой в декольте, взяв одну из моих грудей, будто чтобы взвесить ее. Гум тоже делал так, когда был за рулем. У меня это не вызывает никаких эмоций, я просто чувствую, что моя грудь приподнимается и оказывается снаружи платья.

Вот мы и у двери. Клэр заталкивает меня внутрь, и каблуки моих туфель кривятся на гравии. Он развязывает бабочку на своей шее, скидывает пиджак смокинга на диван и криком спрашивает, кто дома. Наверху монументальной лестницы появляются головы Фанни и мистера Аллена. Чем они там занимались?

«Спускайтесь, я выиграл! – говорит Клэр. – Выиграл право пить всю ночь вместе с вами!»

Я начала было подниматься к себе, но он меня остановил. «Нет, ты тоже остаешься здесь. Принеси мне выпить, двойную порцию».

Клэр снова стал самим собой. Придурком в квадрате.

* * *

Нагая, но накрашенная. Даже кончики сосков и то намазали карминово-красным. Все остальные участки тела, кроме лобка, намазаны кремом и напудрены. Это специально, чтобы свет лучше падал, так сказал Иван. Он наклоняется надо мной со своими кисточками и успокаивает меня. Он говорит мне лишь о макияже, о моих глазах и губах. Они, по его словам, необыкновенные. Крупные и хорошо прорисованные одновременно. Еще ему нравится мой нос, мой лоб, мое лицо, об остальных частях моего тела он не заикается. Может, такая чрезвычайная любезность – это уловка гримеров, чтобы не потерять работу?

Внизу техники тестируют прожекторы: я слышу, как они переставляют оборудование, ворчат и бранятся. Веки. «Они будут естественными, – говорит Иван. – Мы лишь малость оттеним их коричневой умброй». Перед этим он долго держал на них два круглых ватных тампона, пропитанных какой-то жидкостью. Приятное ощущение свежести. Потом он начинает красить – ресницы, брови, губы, щеки и скулы. Карандаши и щетки, пудра и мази. «О, Долорес, как бы я хотел каждый день работать только с такой кожей, как твоя! Как легко наносить на нее макияж! Я могу делать с ней все точно так, как мне того хочется, настолько она гладкая! Ты не представляешь себе все те морщины, одутловатости и огромные поры, которые я должен замазывать и прятать часами! А ты сама по себе такая красивая, такая… светящаяся!»

Спасибо. Теперь я чувствую себя красивой. Мне давно никто не говорил этого таким тоном – материнским.

А румяна? Будем ли мы румянить щеки? Он не знает… Все должно быть как можно более белым. Даже бледным, очень бледным. Это прописано в заказе. Посомневавшись, он все же наносит немного румян: «Твое лицо от этого покажется даже белее, эффект будет тот же, что и от краски на твоих сосках, которая оттеняет груди» (слово «груди» он произнес быстро-быстро, словно чтобы выплеснуть его).

Я немного дрожу, ничего не могу с собой поделать. Это мешает ему подводить глаза и наносить тушь. Это не от холода: думаю, мне страшно. Не знаю, почему я в конце концов согласилась. Меня заставили, полагаю. Я слишком долго сопротивлялась. Я все думаю о домашнем зоопарке Клэра. Один из хомячков не выходит у меня из головы. Он жалуется: я одинок, я слишком толстый, меня никто не понимает, у меня нет друзей, я делаю не то, что хочу… Слышно, как внизу снимают первую сцену. Иногда слышно также голос Клэра, он раздает приказы.

Режиссер говорит: «Мотор!» и «Стоп!»

А какая-то женщина кричит.

Иван приближается ко мне, поправляет что-то кисточкой, потом вновь отходит, закусив губу: хм, да, вот так. Через некоторое время его волшебные руки перестают касаться моего лица. Он поднимает меня с кресла, просит покрутиться и говорит, что все совершенно. Со-вер-шен-но. Я смотрюсь в большое зеркало на ножках, стоящее у меня в комнате. Она временно стала гримерной. Я похожа на танцовщицу из немого кино – голая с угольными глазами и белоснежной кожей. За мной на кровати лежат мои вещи. Их отодвинули очень далеко, чтобы Иван мог разложить коробочки с косметикой. Чуть дальше лежит моя кукла, она в отличие от меня одета. Я поворачиваюсь. Гример смотрит мне в лицо. Я знаю, что тело мое его не интересует. Он просто рассматривает свою работу. Я для него картинка, рисунок моей разрисованной близняшки. Или куклы.

Дверь открывается, и входит взрослый мужчина с седыми волосами и толстым животом. Это один из актеров. Он весь взмок. Иван губкой высушивает его лоснящееся лицо, потом снова пудрит его. Мужчина говорит мне, что нужно идти, почти не обращая на меня внимания. Установку декораций почти закончили. Я смотрю на Ивана, я хочу остаться здесь, с ним. «Ты великолепна, – говорит он, – но не надевай пеньюар, а то смахнешь всю пудру».

Нужно будет спуститься по лестнице вот так, голой.

Вот и все, что я помню о своем первом порнофильме.

* * *

После него были и другие. Шесть или семь, точно не скажу. Их снимали на прошлой неделе и продолжат снимать на этой неделе. Нужно окупить стоимость аренды камеры и освещения, ведь техника остается здесь на всю ночь. Из-за съемок я не видела Уилко дней пятнадцать. Он не приближается к замку. Может, он знает, чем я тут занимаюсь, и ненавидит меня, презирает.

А потом были еще фильмы. Я побывала Мелани, Лили Роуз или просто Девочкой-подростком… в трусиках с плюшевым мишкой, голая, зато с портфелем, одетая в носки и школьную форму, от которой быстро избавляются. Все эти клише! Каждый раз я спускаюсь по лестнице, ведущей в зал с фортепиано и гризли, и только в этот момент мне и страшно. Придя вниз, я снова пуста: я готова, я вновь Лолита, сделанная из дыма. В принципе, то, что происходит, не страшнее, чем делать это с Гумом или Клэром. Приходит мужчина, застает меня врасплох, пока я якобы трогаю себя, или же я якобы открываю ему дверь. Мужчина, как и я, переодет, только он играет рабочего или банкира, всегда по-разному. Он овладевает мной на диване, на столе, на полу или в кресле. Мы уже опробовали всю мебель в доме. Я не перестаю спрашивать себя, какие еще задницы натирали эту мебель до меня. Наверняка, они принадлежали таким же юным девочкам, как я. Хотя, кто знает, может, это что-то новенькое. План, который Клэр придумал специально для меня и вынашивал в голове долгое время. Он уже не так часто наведывается ко мне в комнату. Была ли это одна из его фантазий? Или это работа? Я не знаю.

Я принимаю вызов. Это придает мне вид нагловатой девчонки, который всем нравится. Оглядываясь на прошлое, я понимаю, что попала сюда не случайно. Все вело меня к этому: Гум, смерть мамы, злоба и ревность Магды, школа, в которой я прослыла шлюхой… все логично. Но могу ли я поступить иначе? Уйти от Клэра? Снова сбежать? И куда податься в таком случае?

Потребность. Как пуля, которая в полете разрывает сначала кожу, а потом сердце гризли. Каким бы он ни был большим, сильным и диким, на пути ему повстречался охотник, как мне на пути повстречался Клэр.

Делать мне особо ничего не нужно, лишь следовать указаниям режиссера и сохранять позицию – большую часть времени попа и лицо должны быть повернуты к камере. Это неудобно, и у меня болит шея из-за того, что я постоянно должна смотреть назад, но мужчина, который изворачивается так, чтобы все было видно, мучается и потеет еще больше. Я понимаю, что в такого рода фильмах мужчина не что иное, как член, и, думается мне, на лицо его никто и не обращает внимания. Ему могли бы даже пакет на голову надеть. Кстати, однажды мужчина-актер был в маске: он изображал фальшивого грабителя, а я должна была симулировать страх. Изнасилование – это довольно банальная фантазия.

Звука нет, фильмы будут немыми. Может, чтобы их показы проходили более скрытно. А может, потому что актеры никудышные: они – просто тела в движении. Раз в три минуты (настолько хватает маленькой бобины кинопленки) мы меняем позицию. Мы усаживаемся на стул, я на нем лицом и лобком вперед, и все начинается снова. Волоски у меня на лобке вздыблены, как гребень у петуха. Я должна стонать, улыбаться и изображать удовольствие. Иногда мне больно, но не так как с Гумом или Клэром, потому что мы используем вазелин. Бывает, что приходится ждать: у мужчины не твердеет, и он извиняется. Потом он ходит расстроенный: ему больше не позвонят. А я не боюсь ничего. Я намазана вазелином, и меня здесь нет, или почти нет. Сколько часов в моей жизни меня здесь не было? Сколько дней? Именно над этим и стоит задуматься, Долорес. Над этим. Да, обещаю, скоро я постоянно буду здесь.

Я все время спрашиваю себя, кто находится по ту сторону камеры. В смысле, кто смотрит это. Кто они? Наверное, Клэр. Он никогда не принимает участия в съемках напрямую. Он тут, в темноте усадьбы: приходит и уходит, исчезает и возвращается, отдает свои продюсерские приказы. Он воспринимает все очень серьезно. Вечером он обсуждает со мной мою работу: хорошо я отработала или плохо. С кем он меня смотрит? Предполагаю, что с В. и другими мужчинами. Я представляю, как они сидят в комнате для просмотра в одиночку, или в компании друг друга, или в своих спальнях, а кадры со мной дрожат на стене и на их рассегнутых штанах. А мне хохотать охота от этого мира кино, от форм, которые не знаешь, как назвать, и от наказуемых законом действий, которым предаются господа с галстуками-бабочками, деликатно общающиеся с дамами на коктейлях. За столами на рабочем месте эти господа учат своих подчиненных, какой должна быть Америка: примером для всех, прямолинейной и антикоммунистической. Часом позже они смотрят фильмы с моим участием и идут за туалетной бумагой, чтобы вытереться.

Да, бывали деньки и получше, это верно.

Но самое важное для меня – остаться в живых.

Гум и его угрозы, Магда и ее ревность, режиссеры, кричащие «Мотор», научили меня одному – оставаться в живых.

* * *

Так далеко, как я хотела, очень-очень поздно ночью. Миндально-зеленый «шевроле» сначала вырулил на восток по направлению к горам в долине Сан-Фернандо. Принц-пианист несся по извилистой дороге на большой скорости, и мы постепенно поднимались к тому месту, где заходит солнце, и оранжевому небу над ним. О, какое это было счастье, я бы хотела провести на этом сиденье всю свою жизнь, на каждом вираже изучать город у моих ног, океан вдалеке и вечно чувствовать близость этого мужчины, которого я люблю, потому что он слаб и страдает, потому что он не гризли и не охотник. «На вершине гор мы займемся любовью, – сказал он со смехом, – а потом на пляже Венеции, а потом еще, где захотим». Я встала на ноги, придержавшись за лобовое стекло, и мы принялись выкрикивать что-то ветру, хлещущему нас по лицу на всем пути по этой древней горной дороге, названной краем света. Мы оба на краю света. Шаг вперед, шаг в сторону, и мы потеряем сознание, упадем.

Этим вечером я не вернусь. Клэр будет ждать меня. Может, даже впервые заглянет в асьенду, но меня не найдет. Наверное, Клэр даже выставит меня за дверь, но сегодня вечером мне плевать. Я уеду так далеко, как только захочу, останусь настолько поздно, насколько пожелаю, а завтра поплачу. Да и завтра еще не существует, а вчера уже прошло. Мы на гребне времени.

Мы любовались наступлениям ночи & поприветствовали зажигающиеся огни города, немного выпили & выкурили много сигарет & целовались & он любил меня & мы снова спустились к Венис-Бич, куда я не возвращалась с тех пор, как Гум приехал за мной к Магде. Снова вызов. Город оказался у нас под колесами, как по волшебству. Все, что тревожило меня в ту пору, когда я оказалась тут впервые, теперь заставляло трепетать. Огни автомоек, мотелей, ресторанов, кафе, бессмысленное движение машин и тысячи разноцветных огней, мигающих в ночи. Ну как же это красиво!

Губы и ягодицы в песке, он даже у меня в бюстгальтере. Мы играем во влюбленных, которые бегают и кувыркаются на пляже, а после лежим, прижавшись друг к другу. Уже глубокая ночь, и в свете полумесяца различить можно лишь пену волн. Чуток прохладно, и меня знобит, но мне так хорошо! Гул океана укачивает меня, пока принц рассуждает о звездах, о термоядерных реакциях и расширении вселенной. Он образован, мой принц, он читал Эйнштейна, поэзию. Он умеет разговаривать с такими девочками, как я, которым не дали доучиться. Однако он не украдет меня отсюда, как бывает в сказках, он сам сказал это мне, он не женится. Он ненавидит эти условности, это общество, его от них тошнит. Его часто тошнит, по-моему. Он хочет уехать в Нью-Йорк. Я умоляла его, но он не возьмет меня с собой, «никого не возьмет», по его словам. Он намерен играть в настоящем театре, намерен брать настоящие уроки актерского мастерства у Ли Страсбурга и Паулы Миллер, намерен стать настоящим актером, не таким, как эти глупцы в Голливуде. Он умрет молодым, я знаю это, умрет одиноким и спившимся. Это принц, вечно пребывающий в гневе, бесплодный эгоист. Не знаю, хватит ли у него таланта на что-то, кроме описания неба.

А мне плевать, я принимаю его таким, какой он есть, мой принц – страдалец и слабак. Я ничего не жду. Я счастлива, пусть и всего на одну ночь. Возможно, завтра я возненавижу его, но и на это мне наплевать. В нескольких метрах от дома Магды мне бесконечно хорошо быть в объятиях этого мужчины на одну ночь. На одну-единственную ночь, украденную у другого мужчины.

Когда-нибудь в будущем я построю свой дом под термоядерными реакциями звезд. Может, внутри поселится мужчина, а может, и нет. Но дом будет принадлежать мне и находиться будет далеко отсюда. Так далеко, как я того пожелаю.

* * *

Посмотрите на это!

Мне стыдно, но я должна рассказать о том, что они делают, о том, что они с нами делают. Урок! Черная доска!

Я спустилась по лестнице в школьной рубашке и юбке. Внизу, в центре комнаты в искусственном свете стоял мужчина в костюме, на стене под деревянным крестом висела черная доска, рядом – две школьные парты и девочка моего возраста. Это была Ирен, мексиканская племянница Марты, с которой я иногда болтаю на кухне, когда она приходит навестить тетку. Что она здесь делала? Она-то невинна. Она живет там, в темных кварталах и верит в Бога…

Поддельный преподаватель держал в руках палку. На доске было написано: «КАКОЙ ДОЛЖНА БЫТЬ ХОРОШАЯ ДОМОХОЗЯЙКА?». Остальные ждали под прожекторами. Все уже давно были готовы. Иван гримировал меня сегодня на полчаса дольше обычного. Когда я спустилась, Клэр закричал: «А, ну наконец! Мадемуазель заставляет себя ждать. Дисциплина ей совсем не знакома! Нужно это исправить!»

И загоготал.

«Мотор!»

Урок начался. Я постоянно должна была отвечать невпопад на ненастоящие вопросы. Мужчина в рубашке постепенно раздражался и стал угрожать. «Вы не выучили урок, мадемуазель! Хорошая домохозяйка должна быть послушной!» Естественно, потом он кинул меня ничком на парту с поднятой юбкой и приспущенными трусами. Он принялся бить меня своей палкой. Послушной! Она должна удовлетворять своего мужа!

Клэр орал: «Давай, Лолита, двигай задницей, или я надеру ее!» Я стала двигать. «Плачь!» Я заплакала. Мужчина, стоявший позади меня, контролировал себя все меньше и меньше и хлестал все сильнее и сильнее. По-настоящему. Он переходил от меня к Ирен, которая тоже лежала ничком на парте. Камеру передвинули, и я понадеялась, что конец съемок близится. Мне было больно, и я хотела, чтобы это закончилось, но, в довершение наказания, мужчина с седыми волосами стал звать смотрителей, директоров и попечителей школы. Все были такими же старыми и уродливыми, как и он сам. Мне приказали отбиваться, а потом привязали к кресту над доской… Остальное ужасно. Даже двухлетний ребенок понял бы, что, несмотря на жалкую мимику, которую от меня требовали, я не испытывала никакого удовольствия.

Стадо сумасшедших.

На секунду я подумала, что так Клэр мстит мне за ночь, проведенную вне дома с принцем-пианистом, а потом мысли вылетели у меня из головы, и я больше ни о чем не думала. Внезапно я увидела, как они волокут Ирен по полу и в конце концов срывают с нее одежду… У меня до сих пор стоит перед глазами ее обезумевший и потерянный взгляд. Бог мой, маленькая Ирен! Только не она! Вот и все, о чем я могла думать, хотя и мне тоже досталось.

«Стоп!»

Когда все закончилось, Ирен в слезах убежала одеваться, а Клэр схватил меня за руку, обращаясь к техникам: «Посмотрите на это! Разве это не красиво?» Он хватался голыми руками за мои груди и мой лобок.

Это! Я просто это. Не человек, не Долорес, даже не Лолита, нет, это. Сначала их называют «это», потом начинают бить, а затем «это» продают и убивают.

Происходящее меня пугает. Это уже чересчур. Что они придумают в следующий раз?

Я просто хочу, чтобы меня любили и защищали, но я должна позаботиться об этом самостоятельно. Защитить себя, по крайней мере.

Это должно прекратиться, Долорес.

* * *

После утренней перебранки я сказала Клэру, что Гум убил бы его, если бы узнал. Клэр лишь посмеялся, и был прав. Мне не известно, ни где сейчас Гум, ни где все остальные люди, которых я знала.

Как-то раз, не очень давно, я принарядилась в шелковое сиреневое платье, и Клэр взял меня с собой в даунтаун, чтобы я могла погулять по магазинам, пока он ходил на собрание. Улицы были полны народу. Я рассматривала себя в витринах и в кои-то веки казалась себе красивой: я выглядела почти как взрослая женщина. Правда, после двух часов блуждания туда-сюда по проспекту и хождения кругами со стеклянных фасадов бутиков на меня стало смотреть другое отражение – отражение одинокой девушки, гуляющей без цели.

Продавщицы, приглядывающиеся к этой богатой и умиротворенной на вид девушке, даже не догадывались о ее мыслях. Скоро ей исполнится пятнадцать лет, и о ней заботятся, потому что красивое сиреневое шелковое платье снимается с нее, как угодно и когда угодно. А она даже не знает, как до такого докатилась.

Есть над чем посмеяться и за что убить, это верно.

* * *

Когда я думаю о своем прошлом, о двух последних годах, я говорю себе, что мне просто не повезло! Гум и Клэр, Магда и ее муж, Стэн и принц-пианист – что за невероятная кавалькада… Ну какой придурок раздавал карты? Ну скажите мне, кто он, мне бы поговорить с ним!

В доме мертвая тишина. Утро мечты, все просит меня здесь остаться. Сад, посвежевший от мелкого дождика, накрапывавшего ночью, бассейн, в котором я могла бы поплавать и побездельничать, кухня, где Марта уже готовит обед. Однако я открываю шкаф и начинаю отбирать одежду. Маленького чемодана оказалось достаточно. У меня мало вещей. Два платья, подаренных Гумом, которые уже малы мне. Две пары брюк, которые мне еще впору, шорты в полоску и одна-единственная пара обуви. Я взяла самые крепкие туфли, майки, трусы и бюстгальтеры. Надо будет стащить с кухни колбасы. И какой-нибудь небольшой, но хорошо заточенный нож. Не знаю зачем. Наверное, чтобы прокормить себя и защитить. Фотографий у меня нет, ни одной. Ничто не напоминает мне о прошлом. Как будто у меня его и не было.

Я с трудом вспоминаю маму. Ее лицо стирается из памяти, мнется, как заброшенный подальше бумажный лист. Помню лишь фотографии: ее фото и наши общие, на которых я еще совсем малышка. Они стояли на буфете и в ее спальне у кровати. Помню три снимка, на которых мы улыбаемся. Кроме самой первой фотографии: она была сделана на моем крещении в торжественной обстановке. Воспоминания сводятся теперь к определенным моментам, остановившимся картинкам. Что делали люди до изобретения фотографий? О чем они вспоминали? Лицо ведь такое… непостоянное, воспоминания о нем такие мимолетные. Даже если оно принадлежит кому-то, кого мы любили.

Ничто больше меня здесь не держит. Пианист упорхнул в Нью-Йорк, Клэр будет отсутствовать целый день. Да, вот он день моей мечты – спуститься вниз по лестнице с малюсеньким чемоданом в руке, и плевать, что живот сводит от страха.

V. Ной (февраль 1951 – сентябрь 1952)

Я кролик. С чемоданом в руке я бегаю, прыгаю, подскакиваю и неожиданно останавливаюсь, поджав уши и уставившись на свет автомобильных фар. Ночь наступила слишком быстро, и я перестала ориентироваться в пространстве! Мне нужно найти место, где я смогу спрятаться, передохнуть и поспать пару минут. А день был так прекрасен, полон встреч. Столько людей брали меня к себе в машину, спрашивали, куда я держу путь, а я и не знала, что ответить. Я вроде как блуждала зигзагами и осматривала город. Даже поднялась на самый верх обсерватории Гриффита. Там я то пристраивалась под большими куполами, то ютилась на балконах, уставленных колоннами и нависающих над голубым городом. Оттуда виден океан и все парки, все холмы, крыши, сады и небоскребы в центре города. Я обняла город, то есть я развела руки в стороны, но он оказался шире, чем я думала, и моим рукам не удалось охватить его полностью. Тут были туристы со всего мира: в шортах, с громоздкими и замысловатыми фотоаппаратами на ремешке. Путешествующие богачи. Я тоже путешествую. Да, можно подумать, что я снова отправилась в путешествие. Правда, теперь пешком.

Ночью мир становится агрессивным, а встречи – опасными. Не знаю, почему так. Если поразмышлять, все остается таким же, как и днем, только нет света, но все же есть что-то еще. Люди меняются. Их мысли. Мои, например: я уже давно не вспоминала о тех женщинах с газетных полос, чьи тела обнаруживают на свалках, в мусорках или в темных переулках. Именно ночью текут алкоголь, кровь, желчь, пот и сперма. Ночь позволяет течь всему текучему. А еще ночью выходят охранники. Я думаю о них сейчас, и мне становится страшно. А ведь здания-то те же, что и днем. Океан никуда не делся, как не пропали и крыши, сады и пустыня – там, за холмами.

Я притворяюсь, что знаю, куда направляюсь, иду прямо и решительно, хоть это и неправда. Там, на парковке, разбит крестьянский рынок. Пустые тележки с картонками, повозки, накрытые брезентом. Завтра утром торговля, без сомнений, начнется очень рано, но ночью сюда никто не сунется. Здесь нечего делать и нечего воровать. Присев на свой чемодан, я облокачиваюсь на деревянную телегу, но этого не достаточно. Люди проходят мимо. Что же они делают на улице так поздно? Заползти бы мне под какую-то из телег. Земля грязная, вся покрыта жиром, повсюду разбросаны очистки и догнивают остатки от овощей. Ай, плевать. Мне надо поспать хоть пять минут. Тело мое стало тяжелым, а чемодан – и того пуще. Я прилегла в тени, спряталась и размышляю. Ночь еще и создает пространство для дум, снов и кошмаров. Ночью мысли появляются сами собой, раскатываются, как по большому ковру, который то сворачивается, то расстилается, и ничто его не останавливает. Это ночь безумствует, изощряется, обсасывает одни и те же темы в который раз, продумывает невероятнейшие сценарии. Ночью мы говорим себе: завтра я сделаю это, и мы уверены в себе, а наутро задумка снова кажется нам невыполнимой и абсурдной. Или же мы посмеиваемся, забываем о ней. Ночь горазда на выдумывание различных призраков, принимающих невообразимые формы – призраки принятых решений, призраки сбежавшей любви, призраки так и несказанных слов.

Приоткрыв чемодан, я на всякий случай пытаюсь нащупать нож. Он небольшой, совсем как и я, но лезвие его наточено. Я отрезаю кусочек колбасы, медленно жую и успокаиваюсь.

Мне нужно найти место, где я смогу еще немного повзрослеть. Возраст пока не позволяет, но, думаю, я могла бы пойти работать. Я должна работать. Не моя вина, что мама умерла и что некому смотреть за мной. А может, и моя. Не стоило уезжать, мне следовало отказаться ехать в летний лагерь, я бы защитила ее от этих мужчин, от Гума. Я с первого взгляда поняла, что он опасен, но это была такая опасность, которую маленькая девочка не способна осознать. А теперь я больше не ребенок.

Я слышу шаги и съеживаюсь. Безумно хочу снова оказаться в своей мягкой и нежной постели в замке. Хочу вернуться обратно, истратив те жалкие монетки, что остались в кармане, и вновь очутиться на кухне с медными кастрюлями, в саду, в бассейне, хочу часами читать и спать после обеда… Зачем я ушла? Я должна постоянно напоминать себе причину: страх и голод лучше, чем несправедливость и плохое отношение. Чем занимаются все эти бродяги? Куда они направляются? Я бы хотела превратиться в кролика и укрыться в собственной земляной норе.

Вот что мне нужно: не руки, нет, просто дыра в земле, где я смогу заснуть в одиночестве.

* * *

В одну из подобных ночей я ощутила это. Мое тело неожиданно растворилось в воздухе, мир стал походить на невероятных размеров кафедральный собор, темный и без столбов. В нем гулом отдавались мой голос и мои шаги. Все молекулы моего тела испарились! Все потеряло смысл, жить больше было незачем, незачем строить планы на будущее, а при этом я была жива и хотела выбраться отсюда! Словно я вышла из своего тела. Я никуда не шла. Это была какая-то галлюцинация. Я видела себя в реальном мире, но не присутствовала в нем. Меня однажды уже посещало такое – в первую ночь с Гумом, или во вторую, не припомню. Впоследствии это ощущение прошло: ночами я становилась куклой. Но здесь, на тротуаре, ведущем в парк, это чувство было сильным, мощным. Головокружение. Мир, жить в котором невозможно. Я была здесь и параллельно отсутствовала. Я пребывала вне своего тела и в то же время отдавала себе отчет в том, что покидаю единственный возможный и реальный мир, а он, в свою очередь, казался прозрачным, искусственным и невозможным.

Это чувство возвращалось несколько раз – всегда посреди ночи или на закате. И я ничего не могла с ним поделать. У меня был двойник. Я раздвоилась и осознавала это, и меня это страшно пугало!

Я боюсь даже думать об этом. Мне позарез нужно найти место, где я смогу спрятаться, и все встанет на свои места…

Насилие приводит к молчанию, молчанию в кафедральном соборе. Оно отключает мир. И людей.

* * *

Длинный дрейф. Вот уже несколько дней я блуждаю по улицам и сплю в парках. Я слышу диких животных, которые, несмотря на опасность, забегают в самое сердце города: койотов, скунсов, змей и разных птиц. За парками плохо ухаживают, иногда они кажутся почти дикими, а умирающие и падающие деревья никто не убирает. Они так и остаются лежать, где были, и сквозь их мертвые ветки, впившиеся концами в землю, пробиваются папоротник и мелкая поросль. В таких местах я и ночую, прячусь там с появлением первых звезд. Я представляю, что в этих джунглях затерялся Кинг Конг. Мысли о нем успокаивают меня. Кинг Конг-то ведь не был набит соломой. С наступлением ночи я начинаю мерзнуть самую малость. Я смотрю на звезды сквозь листву: это лишь сияние камней, я помню. Несмотря на движущий ими гнев, они кажутся довольно одинокими в такие ночи. А я предаюсь мыслям о том, что привело меня сюда, – об этой непредсказуемой череде обстоятельств. О том, какой легковерной девчонкой я была. Спрашиваю себя: поступила бы я сегодня по-другому? Не думаю. Я делала то, что было в моих силах, то, во что я верила или во что меня заставили поверить. А еще я думаю о пианисте, о том, чем он занимается на другом конце континента. Начал ли он брать уроки? Играет ли в театре? Выпал ли снег в Нью-Йорке? Спит ли он в тепле? Он трус, но я хочу ему всех благ этого мира. Даже найти другую Долорес, более зрелую и более достойную, чем я. Нужно было мне сбежать пораньше, может, он гордился бы мной, может, любил бы.

В небе кружат звезды, крошечные алмазы в заржавевшем мире, и им тоже холодно, как и мне.

* * *

Самое ужасное – это другие бездомные. Они тоже слоняются по улицам. Со стороны кажется, что они идут, разглядывая свою поношенную обувь, но на самом деле они всё видят, держат ухо востро, и мне не укрыться от них, будто у меня на лбу что-то написано. Я не хочу с ними разговаривать, но стоит только присесть на автобусной остановке, чтобы чуток отдохнуть, они подходят ко мне с расспросами. Откуда ты? У тебя есть что-нибудь выпить? А поесть? Я уже где-то тебя видел, да, да – на стодолларовой купюре. Ха-ха-ха! Или еще: я знаю, где можно поживиться, знаю супермаркет, где что-то может перепасть, это неподалеку, это просто… Они хотят втянуть меня в свои мерзкие делишки, затащить в свои деревянные хижины у берега реки Лос-Анджелес. Раньше я никогда их не замечала. От них несет алкоголем и веет нищетой. Нет, я не хочу. Я выпрямляюсь, сжимаю крепче в кулаке свой чемодан и говорю: «Нет, спасибо, мистер, вы обознались». И сбегаю от них, обрекая себя часами бродить по городу. Иногда, чтобы меня не дергали, я присаживаюсь около семей с детьми, играющими в парке, и притворяюсь, что я с ними. Дети играют с мячом и бегают за лающими собаками. Все смеются, и я рядом с ними тоже притворяюсь счастливой, подыгрываю, и когда мяч летит ко мне, передаю его обратно. Однако они всегда уходят и кивают головой, проходя мимо меня. До свидания, мы идем домой, возвращаемся к себе. Мы семья.

* * *

Под прикрытием зарослей у дороги я пересчитываю монетки. Мимо прогуливаются дамы и господа, но никто меня не видит. Заметить мое присутствие могут порой лишь их собаки: им гораздо страшнее, чем мне, вот они и лают. У меня осталось шесть долларов и семьдесят пять центов. Настоящее состояние. Но я могу потратить лишь минимум – я установила строгое правило. Мне необходимо продержаться как можно дольше, пока я не найду. Что найду, не знаю, но нужно найти это раньше, чем мой карман опустеет и мне придется просить милостыню или искать пищу в мусоре.

Впервые своими глазами я наблюдала такую сцену в то самое утро, когда проснулась на крестьянском рынке, где пряталась всю ночь. Хозяйка тележки, дородная женщина, разбудила меня пинком: «Проваливай отсюдова!» Было пять часов утра, солнце даже не встало. Потом она увидела, что я не нищенка. Пока не была таковой. Я спросила, не могла бы она оставить меня при себе, я бы помогала ей. Женщина лишь пожала плечами, а потом, сбросив овощи на телегу, стала молча раскладывать их. Я принялась канючить: «Ну, пожалуйста! Я не знаю, куда податься, моя мама умерла, и больше у меня никого не осталось». Она посмотрела на меня, пробубнила что-то про мою одежду, в которой не было и намека на нищету, а потом дала мне бесплатного кофе и объяснила, что ни у кого здесь нет средств нанять работника, даже если платить ему совсем мало. «Мы приезжаем сюда с северных холмов по трассе Уиллоу-Спрингс и остаемся на два дня в неделю, чтобы торговать на рынке. Я ночую у двоюродной сестры и у нее же храню весь товар. Но видела бы ты, в какой нищете мы живем и как горбатимся ради вот этих красивых овощей… Валяй, поди поспрашивай, если хочешь, но сегодня мы торгуем последний день и вечером уезжаем обратно».

Я обошла все прилавки, телеги и повозки. Все отвечали мне одно и то же, наливали кофе или давали апельсин. Я провела на рынке весь день до самого закрытия. Ближе к вечеру крестьяне принялись складывать продукты и собираться на север. Тут-то и появились нищие, будто тени на закате солнца. Они поднимали с земли прогнившие овощи, оставленный хозяевами испорченный товар, который не удалось продать. Бездомные заталкивали все в свои беззубые рты или в изношенные холщовые сумки.

Господи, если ничего не произойдет, через несколько недель я стану походить на них, походить на кусок грязного белья, сохнущий на солнце. Если ничего не произойдет.

Но я знаю: что-то обязательно да произойдет! Когда я укладываюсь на траве, когда иду по улице или расчесываю волосы, даже когда закрываю глаза, растянувшись на земле, прямо там, где я сейчас, что-то всегда происходит…

* * *

Это случилось по вине Дороти, я тут была совсем не при чем. Она сама окликнула меня, сидя на тротуаре на бульваре Глендейл: «Эй, ты, да, ты! Подойди, что-то покажу…» Не знаю, ни каким образом, ни почему она обратила на меня внимание, и это при том, что я оставила свой чемодан припрятанным под листьями и ветками в кустах парка Элизиан. Дороти на два года старше меня, у нее блеклые светлые волосы. Она выше на полголовы, и у нее есть шестое чувство, позволяющее ей видеть ауру людей. В смысле, она видит, хороший человек или плохой, есть ли у него какие-то пороки, заморочки или что-то подобное. Что до меня, то она сразу увидела, что я потеряна (оно и правда, ха-ха-ха!), пусть я и вышагивала вдоль озера решительной походкой, разглядывая велосипедистов.

Поначалу мы стали было разговаривать на ступеньках, на которых она сидела, подле входа в мексиканский сад. Я думала, что она живет здесь. Но потом за нашей спиной показалась женщина и прогнала нас. Дороти выкрикнула ей вслед, что она, «блин, повсюду у себя, и улица принадлежит всем, чтоб тебя, сволочь». Тем не менее, мы переместились к другой двери, находящейся в теньке, по тому же проспекту, но чуть поодаль. Мне нравится, как Дороти разговаривает, как пацан, швыряясь кучей ругательств. Я сразу почувствовала себя с ней хорошо, потому что она свободная девушка. Наверное, она первый по-настоящему свободный человек, которого я повстречала в своей жизни. После мы прогулялись, спускаясь по направлению к проспекту Сансет.

В этот самый момент ей захотелось, чтобы я пошла купить сладостей за один цент в бакалее на пересечении улиц Графтон и Мортон. Мне нужно было подойти к банкам, стоящим у кассы, и начать капризничать, как ребенок, и отвлечь хозяйку настолько, насколько выйдет. Я сказала, что мне не нравится такое. Что такое? Воровство. Я прекрасно понимала, к чему она клонит, но девчонка продолжала гнуть свое: «Это не воровство, у этих людей всего полно, мы с тобой поделим, не переживай, мы отправимся ко мне и слопаем бесплатные сэндвичи. Вот увидишь, бесплатное вкуснее!» Несмотря на свое вычурное имя, Дороти была довольно забавной. Да и не еда меня привлекла, мне просто захотелось сходить к ней, то есть, сходить к кому-то. Вот я и согласилась.

При входе в магазин я заметила, что хозяйка тотчас насторожилась. Она мельком поглядывала назад, наблюдая за действиями Дороти, пока та выхаживала у полок с продуктами. А потом она заметила, что та делает, закричала и пустилась к двери, чтобы не дать нам ускользнуть. Дороти бросилась на нее, крича мне: «За мной!» От неожиданности тетка отлетела к полке над камином, а я со смехом побежала по улице вслед за Дороти. Она спрятала украденные хлеб и сосиски под футболку и теперь тоже заливалась смехом… Бакалейщица яростно жестикулировала и кричала нам вслед: «Воровки! Остановите их!» На первом же повороте мы свернули направо, но двое мужчин, которые прошли было мимо нас, вдруг развернулись и пустились вдогонку. Толстяк и коротышка – смотрелись они комично, только вот коротышка быстро нагонял нас. Они тоже принялись голосить: «Остановите их!» Вот и еще один мужчина присоединился к погоне. Он приближался, и Дороти не знала, что делать. Я следовала за ней и видела, что она колеблется: повернуть направо или налево? Или лучше перейти через дорогу, не оглядываясь? Мужчины были уже совсем близко, и Дороти бросила сосиски и хлеб, чтобы бежать было легче и чтобы преследователи успокоились. Однако два идиота, что были впереди нас, расставили руки в стороны, преграждая нам путь. Один из них ухватил Дороти за руку, и она упала, а ее длинные ноги заплелись на тротуаре. Другой загородил мне проход, сделал шаг в сторону, – после этого я ничего не видела. Как в фильме с Чарли, моим Маленьким Бродягой.

* * *

…Вы неимущи, но вы не бедны, вы покинуты, но вы не одиноки, вы последние, но вас не забудут… Миссис Периани остановилась, подняла голову и, нежно улыбаясь нам, в заключение сказала: вы благословенные дети Иисуса Христа, Господа нашего. И каждая из нас произнесла «Аминь». Мы выстроились в ряды, тихо поднялись по лестнице и прошли в общую спальню к своим постелям. Каждый вечер один и тот же ритуал. Нам давали десять минут, чтобы мы могли переодеться и лечь, а потом свет выключали. Теперь мы могли перешептываться с кроватей, тихо-тихо. Иногда раздавались приглушенные смешки, после которых все затихали из страха, что воспитательница услышит нас. Но это было время их ужина, и воспитательницы редко оставались в прихожей дольше, чем на пару минут, после того как тушили свет.

Вытянув руку, я могла дотронуться до руки Дженни, моей единственной соседки. С другой стороны были стена и окно. Иногда, когда мы слышали, как смотрительница спускается по лестнице (что она старалась делать как можно тише, чтобы мы думали, будто она все еще здесь), Дороти вставала и приходила посидеть несколько минут на полу у подножия наших кроватей. В эти минуты мы украдкой тихо разговаривали о будущем, о жизни, которая будет у нас после, хоть никто и нигде нас не ждет. О наших мечтах, если я все еще вправе произносить это слово.

Дороти хотела записаться в армию, путешествовать, переплыть океан. А еще работать на военной базе в Японии или Германии, чем дальше, тем лучше. Дженни мечтала о работе на киностудии, а я решила, что хотела бы спасать больных в госпитале, быть сиделкой, не знаю даже, ну или хотя бы телефонисткой: «Алло? Это срочно, быстрее!» Вот такая маленькая мечта. Я знала, что мне не стать врачом или медицинской сестрой, несмотря на то, что здесь мы ходим на уроки. Да, я отлично это знала.

Разве что случится чудо.

Попасть сюда уже было чудом. В полиции нас с Дороти грозились отправить в исправительное учреждение. Я заплатила за украденные продукты, а Дороти позвонила Миссис Периани, которая смогла договориться с инспектором, заверив того, что Дороти не возьмется за старое. Потом они сопроводили меня в парк, откуда я забрала свой чемодан, и мы вместе отправились в Пристанище – большое кирпичное здание, где в холле были прописаны имена основателей и благодетелей. Эти очень верующие христиане содержат нас и приходят на каждое Рождество раздавать подарки. Миссис Периани смогла раздобыть в мэрии Рамздэля свидетельство о смерти мамы, и мы вместе с ней подписали бумаги, разрешающие мне остаться у них. Мне официально выделили кровать, место за столом и еще одно в классе для уроков… Обстановка была суровой, строгой и чудесной. У меня наконец-то было где-то свое место.

Место мне под стать – маленькое и скромное, но как я была благодарна, это было мое место.

Я обожаю Миссис Периани, и мне кажется, что она тоже относится ко мне с симпатией, несмотря на то, что дисциплина здесь жесткая и мне трудно к ней приспособиться. Порой у меня даже получается поверить в Бога и в Его Сына Иисуса Христа – в те минуты, когда она вызывает меня в свой кабинет, говорит мне о надежде, христианской вере и смотрит на меня. Я ясно вижу, что она верит в меня. Да, вижу это в ее глазах, таких нежных и полных жизни, чистой, красивой и просветленной жизни. Такой жизни, которую я никогда и не знала. Я понимаю, что мы все вместе связаны чем-то похожим на бескорыстную любовь. В такие минуты нахождение здесь представляется мне благословением. Она будто взяла меня, нас всех, на бедный и освященный корабль Христа.

* * *

Волшебное окно. Я никогда не рассказываю о Гуме или Клэре. Только о Стэне и принце-пианисте, эти истории красивее, а нам нужны красивые вещи, чтобы выжить. Мне не стыдно, но я как будто перевернула страницу или внезапно проснулась, позабыв все свои сны. Все забыла, прекрасно помня, – так, именно так. Я отложила это навсегда.

На прошлой неделе уехала Кэрол, и стало как-то пусто. Вместо четырех подружек нас теперь лишь трое. Вот уже несколько дней, как мы только это и обсуждаем вечерами в спальне. Ее определили в какую-то семью местного округа. Это семья врачей, сурово обращающихся с девочками, которых пристраивают. Два года назад какая-то девчонка вернулась, пожив у них некоторое время. Она сбегала, плохо вела себя, и они отослали ее обратно. В действительности она больше не могла жить у них: ее заставляли пахать с утра до вечера, эти старые мерзавцы били ее и обращались с ней, как с мразью. Пару допросили, но они лгали, клялись и вышли сухими из воды. Их оставили в списке приемных семей.

Как хорошо, что они не выбрали меня. Я предпочитаю остаться пока здесь, с Дороти, Дженни и призраком Иисуса Христа.

Однако основное наше развлечение в последнее время – это смотреть в волшебное окно. Оно принадлежит паре, которая недавно поселилась в здании напротив, и находится почти на одном уровне с нашим, и мы из общей спальни видим всё. На самом деле это два окна, но со стороны они напоминают широко распахнутые на жизнь этих людей глаза. Квартира их пока почти пуста, а с потолка свисают голые лампочки. У пары есть стол, два стула и пара полок, на которых ютится посуда. Но весь вечер, а может, и всю ночь напролет они беседуют, кушают, пьют из бокалов, встают из-за стола, прогуливаются по своей квартире, а потом вдруг берутся за руки, обращаются лицом друг к другу, говорят еще немного и целуются. Они сжимают друг друга в объятиях, будто обмениваются важными обещаниями. А потом, как в балете, все начинается снова: они садятся, встают, разговаривают и вновь целуют друг друга, улыбаясь и кружась по квартире. Ну как же они прекрасны, какими влюбленными и счастливыми кажутся в этой миниатюрной двухкомнатной квартире, выставленной на всеобщее обозрение! Вот что нам хотелось бы пережить после. И черт с ними – с армией, с госпиталем и киностудией. Вот оно, наше кино. Это можно прочесть в наших глазах беглянок и сироток, пожирающих глазами жизнь в окнах кирпичного здания напротив. Вот что излечило бы нас навсегда, лучше любого лекарства. Любить и быть любимыми вот так, с такой же силой!

* * *

Меня прозвали Долорес-сочиняла. Или еще Лолитка-лгунишка. На прошлой неделе я поведала девочкам об асьенде принца-пианиста и о его миндально-зеленом кабриолете, ну и о замке Клэра с экзотическими животными. Рассмеявшись, я даже рассказала о гала-вечере, о той премьере, на которой мне стало плохо. Рассказала, как меня вырвало в роскошной женской уборной. Мы были в общей спальне, и девочки уселись кружком подле меня. Им хотелось все знать, они расспрашивали о таких незначительных вещах, как количество комнат в замке, или о бассейне, а еще про то, как это было с моим любовником, особенно в постели. Однако впоследствии, не представляю почему, они вдруг решили, что все это – плод моего воображения.

Таким образом я узнала, что большинство живущих здесь девочек – гадины и воровки, но так как воровать тут нечего, они наговаривают друг на друга. Это успокаивает им нервы, усмиряет гнев. Они объединяются в группки лучших подружек, дают друг другу советы, ведут пересуды о других группках – это позволяет им чувствовать свою важность. Думается, что даже музыка органа не в силах помочь. Я пытаюсь научиться играть, и Миссис Периани хорошо отзывается о моем стремлении, потому что я вкладываю в это душу. Также я стала петь на мессах. Странно, но, кажется, у меня обнаружился голос. Чистый и мощный голос, я такого не ожидала. Он выплескивается из меня, как подводная река, вырывается, как закопанная жизнь. Раньше я хрюкала, ныла и пищала, сегодня же я пою, стоя впереди остального хора, прямо перед распятием Христа. Да, я без сомнений плачу за особое место, которое мне выделила Миссис Периани, место, которое представлялось мне как место простого и скромного слуги нашего Господа.

Пересуды не прекращаются, и это утомляет меня. Врунья, лгунья. Я схожу с ума: с чего бы я стала врать, раз Бог знает все? Я больше не могу раскрыть рта, даже в классе я молчу, даже когда знаю ответ на заданный вопрос и сгораю от желания поднять руку. Но преподаватели, кажется, вовсе не замечают, что я онемела.

Что-то со мной не так. Я слишком наивна!

Мне приходится приходить к столу раньше всех и без промедления накладывать себе еды, потому что в противном случае мне ничего не оставят. В прошлую субботу я закончила репетицию к пасхальной мессе чуть позже, чем планировала, и мне не удалось поужинать. К моему приходу не было ни каннеллони, ни хлеба, ни фруктов. Только вода. На лестнице и в коридорах, когда мы идем строем, мне тоже нужно быть осторожной. Я должна смотреть под ноги, потому что они то и дело пытаются подставить мне подножку. Пару раз это им удалось. Как-то я обнаружила разводы от сигар на двух бюстгальтерах, которые мне еще налезают. Я чуть не натерла мозоли на руках, пытаясь отмыть их, да и то не все пятна ушли. Хорошо, что под платьем или блузкой ничего не видать. Издевательства не прекращаются ни на день с тех пор, как я поведала часть моей истории. Безумие какое-то. Кроме Дороти и Дженни, которые верят мне или делают вид, что верят, я ни на кого не могу рассчитывать. Они говорят, что это пройдет.

Время от времени, сидя в столовой, я опасаюсь, как бы не вернулось то ощущение кафедрального собора, которое я пережила, ночуя на аллеях в парке. Оно снова приходило на днях. Снова появлялись эти отдающиеся эхом голоса.

Да и в Пристанище стало грустно. От взгляда не укрываются облупливающаяся краска и сломанная мебель, я стала обращать внимание на плохую еду. Даже кровать, казавшаяся мне идеальной, разом стала жесткой. Я иду по коридорам с опущенной головой. Все остальное время держусь прямо и твердо, сжимаю челюсть и наполовину закрываю глаза, чтобы ни с кем не встречаться взглядом. Потому что в противном случае снова начинается война. Скоро меня окрестят Долорес-голова-мотыга, но мне всё по боку – я больше ни слова не произнесу. Гум ведь говорил, что мне никто не поверит.

* * *

Мои легкие приобрели цвет океана. Как же долго я бежала! Они наполнились солеными брызгами. Да, когда я приблизилась к концу проспекта, он наконец-то возник передо мной. Я стала видеть его необъятную и зыбкую поверхность, как серебряную пластину под солнцем. Чтобы приходить сюда, в мой уголок с песком, я сбегала из Пристанища уже три раза. Дороти не наврала, сказав, что это будет очень просто. На трамвае до Уэст-Пико, затем нужно пересесть, и, как по мановению волшебной палочки, – я у воды. Меня снова накажут, а может, и вовсе исключат. Но я куплю себе мороженого и съем его, созерцая волны. Или нет. Лучше я съем его, окунув босые ноги в воду. Так я почувствую приливы и отливы, и песчинки, которые забьются мне между пальцев ног. Не знаю, что со мной происходит: неизвестная лихорадка приводит в движение мои руки и ноги, все части моего тела. Стало невозможно оставаться взаперти в Пристанище, просиживать в классе. Миссис Периани вновь обеспокоится, когда я не выйду со звонком на первый урок, а потом и на второй. Ее поставят в известность лишь к одиннадцати часам или к полудню, а пока я все еще вне поля зрения – я невидима.

Утро выдалось светлым, почти прозрачным. Еще очень рано, и никто, кроме меня, не гуляет. Мороженщик еще не приехал, я жду его, опершись спиной о его неприметный киоск из разукрашенного дерева. Солнце начинает потихоньку припекать, согревает киоск, и я спиной ощущаю тепло. Как приятно никого не видеть! Слышать только гул океана, он громыхает, как может громыхать только исполинское тело. Он – сама жизнь.

Вдали – черные точки с булавочную иголку Это люди вышли со своими собаками на прогулку по пустынному пляжу. Их псы несутся в одну сторону, будто пьяные, опьяненные простором и ветром, затем разворачиваются и бегут обратно к хозяину, а добежав до него, с новой силой устремляются куда-то. Должно быть, все они живут неподалеку. Как же им везет. Я бы согласилась даже на собачью конуру.

Это запишут в моем досье: побег на следующий день после Пасхи, хоть на пасхальной мессе она исполняла ораторию с особым старанием. Но да, теперь я поступаю так, как хочу, живу так, будто это последний день. Кажется, так повелось с тех пор, как Гум приехал за мной в летний лагерь. Жить одним днем. Так не ощущаешь груза будущего, как тот, что знаком тем девочкам, которые боятся что-то не сделать. Не найти мужа, семьи, работы, дома… Я же каждый день нахожу то, что дают. Это одинокое и счастливое утро, например. Или торговца, который только что открыл свой крохотный киоск.

Я возьму клубнично-ванильное мороженое. Других вкусов у него нет, поэтому ничего другого я и не желаю. Я довольна тем, что есть, что реально и красиво. Это безупречное утро.

* * *

Руки ровно сложены на коленях, спина выпрямлена. Я стараюсь улыбаться, но понимаю, что выходит натянуто. Дама в шляпе с перьями, какие давно вышли из моды, говорит обо мне с Миссис Периани. Говорит так, будто меня здесь нет, а Миссис Периани предлагает товар, как будто ничего прекраснее она никогда не продавала. Этакий лосьон от всех бед и пятен. Да я не в обиде на нее за это, она ведь для меня старается:

«Она, несомненно, очень трудолюбива и, к тому же, исключительно опрятна и очень набожна, не так ли, Долорес?»

«Да, мэм».

Меня вызывают в этот кабинет уже во второй раз. Первая пара была ужасной – продавцы из Гарден-Гроув, которые без устали трещали о своем магазине безделушек и жаловались на тяжелую жизнь. Почему же она настолько трудна? Ничего не поделаешь, так устроено… и дальше подобное нытье и вздор. К огромному счастью, Миссис Периани они не понравились, даже если иногда нужно принимать то, что посылает нам Бог. Но этих двух отправил не Бог, нет, они почуяли запах пары-тройки долларов, которые выплатил бы им округ, если бы они взяли на попечение девочку из Пристанища. Ко всему прочему, на нее и работу взвалить можно.

Женщина внимательно изучает меня, пытается понять, вытянет ли она выигрышный билетик, выбрав меня. Ее муж не произносит ни слова. Он столяр и усердно трудится. Она – домохозяйка, заботится о безупречном доме! Женщина выглядит довольной своим положением. Злой она не кажется, скорее, строгой и прямолинейной дамой, которая не выносит пыли и спиртного. У них обоих добрые глаза, и они действительно хотят приютить ребенка, спасти кого-то. Вдруг я представляю себя в их доме: сдержанная и упорядоченная обстановка, обед и ужин в определенные часы. Я жила бы там, где безопасно и где старания вознаграждаются, – я никогда не знала такой жизни, даже в доме у собственной матери. О, Господи, пусть все получится! Сделай так, чтобы я им понравилась, чтобы они выбрали меня, я тоже буду усердно работать, я буду делать все, о чем меня попросят.

Миссис Периани заканчивает свою хвалебную речь на том, что я, ко всему прочему, отменно пою, но этот факт, по-видимому, не трогает строгую и прямолинейную женщину. Она разом сощуривается, и кажется, что не особо верит услышанному. Женщина окидывает меня взглядом и говорит:

«Исключительная во всех отношениях юная особа, если я правильно вас понимаю. Но скажите мне, в чем же все-таки ее недостаток? Потому как хоть один-то у нее должен найтись. Пускай совсем маленький, незначительный. У нас у всех есть недостатки, не так ли? Иначе мы были бы ангелами».

Миссис Периани, натянуто улыбаясь, замолкает на миг. Она знает, что должна сказать правду, ведь Бог слышит ее. В конце концов она отвечает:

«Долорес очень независима».

«Независима, до какой же степени?»

«Ох, наверное, ей у нас не так хорошо, как могло бы быть в стабильной и доброжелательной семье, такой, как ваша. Вот о чем я думала, представляя ее вам…»

Супружеская пара ушла без меня и без кого бы то ни было. Они поблагодарили Миссис Периани за честность, но добавили, что не желают брать в дом беглянку.

Они не хотят тратить больших усилий и надежду без толку. Так сказала чуть позже Миссис Периани. Я разрыдалась у нее в кабинете. Мне было больно и стыдно. Я была ничем, просто нищей, необразованной девчонкой без родителей, не представляющей никакой ценности, и никто и никогда не захочет взять меня к себе. Миссис Периани накрыла мои руки своими: «Так захотел Бог, а значит, это не может быть несправедливым. Не грусти и не гневайся. Ты хорошая девочка, и где-то на божьей ладони записано твое имя».

* * *

Все, я больше не верю в Бога. Мы сделаны из атомов и из пыли. Из пыли, которая способна думать, страдать и получать наслаждение. Это называется быть животным. Однажды мы умрем, наше тело станет разлагаться, и от нас ничего не останется, словно мы никогда и не существовали. Да, вот во что я отныне верю. Это приносит мне облегчение. Вечность давила на меня своим грузом, и взгляд Господа тоже.

Вот о чем я думала сегодня. Эти мысли пришли мне в голову неожиданно, когда я находилась в часовне и рассматривала деревянное изваяние Христа. Я подумала: он сделан из дерева. Все делается из дерева, из камня, из кости, из земли… Эта очевидность так внезапно осенила меня: Христос сделан из дерева! Атомы, связанные между собой и прибитые к кресту, который уже потрескался в нескольких местах и в скором времени сотрется в пыль. Через сто тысяч лет люди, возможно, склонятся над тем, что останется от него, и то если глине удастся сохранить крест, и не будут знать, что сказать о нем. Они не будут знать, что я когда-то преклоняла колени перед этим куском дерева. Они ничего не будут знать обо мне. А что еще вероятнее, ветер все унесет к тому времени. Мы станем землей, скалами, рекой, песком и дымом.

Потом мои мысли вернулись к Гуму и Клэру Я стала думать об их трупах и вечной безнаказанности их злодеяний, об их эгоизме и их злобе.

Вот если бы некоторые люди могли быть наказаны после смерти! Но я больше в это не верю. Нужно наказывать их на земле, в противном случае – это никогда не свершится.

Я найду способ. Они заплатят однажды.

* * *

Прохлада в ночи, наконец-то, после аномальной жары последних дней. Ничто не меняется, надо мной все так же возвышается гигантский свод. Ощущение, будто я нахожусь в кафедральном соборе, вернулось некоторое время назад, когда я шла по проспекту, а с ним пришла безумная паника. Я больше не могу, этот страх изматывает меня. Случалось ли такое с другими людьми? Смог бы кто-то понять меня? Сомневаюсь, и от этого чувствую себя совершенно одинокой. Как-то раз я попыталась рассказать об этом Миссис Периани, и она посоветовала мне молиться, сказала, что так во мне проявляется Бог. Я молилась, но это не помогло. И с тех пор, как я покинула Пристанище, становится все хуже и хуже.

Я сижу на своем маленьком чемодане в темноте, пристроившись в уголке у калитки за рестораном «Сансет». В пятнадцать минут после полуночи у меня назначена встреча. Он закончит работу к этому сроку. Мне немного страшно, но я не могу оставаться под открытым небом. Через меня просачиваются моя жизнь, шум машин, голоса – всё, будто это вода… Такое происходит со мной лишь по ночам: эта паника, ощущение, будто я нахожусь внутри собора, в котором все вверх дном и где я растворяюсь и перестаю быть собой.

Мне необходима крыша над головой, что бы ни произошло у него дома, будь что будет. Я впервые подхожу к мужчине в кафе да и где бы то ни было. На вид он не показался особенно глупым или порочным, или каким-то таким. Просто человек, заинтересовавшийся моими историями. Я поведала ему лишь о Пристанище, немного дополнив рассказом о злости девчонок, но времени закончить у меня не было, потому как вернулся его начальник. Он не потребовал с меня денег ни за кофе, ни за сэндвич, сказал, что запишет на свой счет, и предложил подождать его. Я подумаю. Кто знает, вдруг он окажется одним из тех ненормальных, которые разрубают женщин и по кусочкам выбрасывают в мусор. Но я так не думаю. Вероятно, он хочет переспать со мной. Не знаю, можно ли сделать это за крышу над головой, за ночлег. Совсем не знаю. Это похоже на проституцию. Правда, он казался искренне тронутым тем, что я рассказывала ему… так что… Если мне будет совсем тяжко, я напишу Гуму Напишу в Рамздэль и в Бердсли. Может, он все еще там, или ему перенаправляют почту туда, где он поселился теперь.

* * *

Я встретила милого парня – Ричарда, Рика. Он заплатил за мой ужин, и я заночевала у него. С тех пор, как я сбежала от Клэра прошлым летом, это первый мужчина, который не набросился на меня. До него мне всякий раз приходилось оплачивать натурой кров и одеяло. За десять дней, прошедших после того, как я покинула Лос-Анджелес и очутилась в этом затерянном на самом севере городке, я впервые ночую не под открытым небом.

На улицах Лос-Анджелеса было слишком много сумасшедших. Слишком много незнакомцев, которые могли появиться как по щелчку, причинить вам боль, даже убить вас, а потом бесследно раствориться в ночи. Здесь, в Коалмонте, штат Индиана, намного лучше – город маленький. Тут холоднее, но по улицам бродит меньше психов, хотя в эту дыру меня привез как раз один из таких. Он хотел стать шахтером. Не знаю, удалось ли ему, но я рада, что села к нему в машину и очутилась здесь.

Рик ушел на работу, разрешив мне остаться у него. Я проспала весь день и смогла принять ванну. Ничего чудеснее не могло произойти со мной в этой жизни. Тут было лучше, чем в тех широких и чистых ванных, в которых мне доводилось купаться. Лучше, чем в ванне Клэра с претенциозными бронзовыми кранами.

Клэр, эта мразь. В один из дней я сказала ему что Гумми убьет его, на что он посмеялся в ответ. Он только на это и способен: смеяться, смеяться надо всем. Но Гум мастерски продырявит голову этому грязному негодяю, если узнает, что тот со мной делал. Он ведь не постеснялся убить мою мать, чтобы заполучить меня. Да, он совершит убийство, а потом его самого отправят на электрический стул, где его яйца поджарятся, как колбаски чоризо, которые потом выбросят на помойку. Я уже сыта по горло такими мыслями. Эти мужчины мучают меня и вертятся в моей голове, словно продолжают находиться поблизости. Оставьте меня в покое, это все, чего я хочу.

Покой… Пусть я больше ни во что не верю, я каждый день молюсь, чтобы он пришел, чтобы…

Я слышу шаги Рика: он поднимается по лестнице.

* * *

Долоооорес! Долоооорес! Это Рик криком зовет меня со двора, нашего нищенского двора, полного мусорных баков и вопящей ребятни. Он всегда так кричит, когда приходит домой, и я всякий раз чувствую в своем животе ниточку, соединяющую его живот с моим. Эта ниточка – единственная подлинная вещь в этом мире.

Он голоден, проголодался за долгие часы работы на плавильной фабрике. Я разогреваю картошку и поджариваю сало. Я стараюсь быть идеальной, но это не получается. По дому постоянно валяются вещи, одежка, крема, грязные стаканы… Рику все равно. Он приходит с работы & обнимает меня & приподнимает меня, будто пушинку. От него пахнет потом и раскаленной сталью, и мне это нравится. Он принимает душ, всегда холодный. Мы бережем каждый доллар, чтобы отправиться на север страны, где, по словам Рика, труд оплачивается гораздо лучше. На буровых скважинах. Но и здесь тоже неплохо, хоть мы и живем бедно.

Такая жизнь мне по душе. И его друзья с фабрики, вместе с которыми мы гуляем субботними вечерами. На красивые речи они не горазды, нет, но это хорошие люди. Они смеются, когда им весело, и молчат, если что-то не в порядке. Мы гуляем все вместе, если не устаем. Просто выходим в город прогуляться. Для этого нужно пересечь мост, построенный над железной дорогой при сортировочной станции, а после идти вдоль складов с красными кирпичами и разбитыми стеклами. Мы проводим какое-то время близ Хантер-Роуд. Рик обычно покупает мне мороженое, самое лучшее мороженое на земле. В такие вечера город весь освещен. Все приодеты, причесаны, накрашены. Люди вымылись и вышли, как на парад, пожирать друг друга взглядами. А меня это не волнует. Я ем свое мороженое и следую за Риком и его друзьями в бар. Иногда я могу немного выпить, правда, не больше стаканчика. Рик тоже не пьет. Не то что наша соседка Дженни. Ее мужчина работает в одной бригаде с Риком. Время от времени мы видимся после обеда, она дает мне кучу советов и называет деточкой. Она так и к Рику обращается, хоть ему и двадцать лет, а это на три года больше, чем мне. У них всегда есть горячий кофе. Они старые: им примерно тридцать пять или сорок лет, но они красивы. Я бы хотела, чтобы мы были похожи на них в будущем.

Я регулярно пишу Миссис Периани в Пристанище. Это единственный человек за всю мою жизнь, отнесшийся ко мне по-доброму Я рассказываю ей о своей жизни тут: о денежных трудностях, о грязном районе. Она всегда отвечает одинаково: Всевышний со мной, он сумеет помочь мне, и мое имя записано у него на ладони. Она не меняется. Это успокаивает меня: есть что-то, что остается неизменным. Жизнь моя настолько изменилась, я столько всего повидала с тех пор, как Гум забрал меня из летнего лагеря в Коннектикуте. Это было так давно. Я уже почти ничего из этого не помню. Лишь одно важно для меня теперь.

В прошлую субботу мы с Риком ходили на озеро. Лето наступило, и на улице наконец-то жарко. Я иду босиком по песчаному пляжу, захожу в воду, а потом погружаюсь в одних трусах и бюстгальтере. Поверхность озера как зеркало, наши тела колеблют ее, и по ней тихонько бегут мелкие морщинки. Рик присоединяется ко мне, хватает меня и исподтишка обнимает под водой, пусть вокруг и пусто. Это наше озеро. Оно не особенно большое. В его центре обосновался непримечательный островок, заросший папоротником, елями и высокой травой. Говорят, что там ютились индейцы шауни, прячась от погони белых охотников. Французов, охотившихся на пушных зверей, кажется, так. Они прожили там несколько лет, рыбача и поедая корни растений. От них ничего не сохранилось, ни тропки. Как, несомненно, и от нас не останется ничего. А мне плевать: жить надо. О да, скользить по этой сладчайшей воде, пока мы живы, пока молоды, пока нас называют деточками.

Мы медленно плывем до острова индейцев. Ложимся на траву, спрятавшись в кустах папоротников, удивляющих своими размерами. Мы лежим бок о бок нагие. Солнце играючи проникает сквозь листья, согревает нас и высушивает. На нашей коже появляются точки – пляшущие тени. Каждый раз, когда я смотрю на голого Рика в такие минуты, я нахожу его самым желанным мужчиной на земле. Мы занимаемся любовью, я стараюсь не кричать, иногда у меня болят плечи, колени, а после, выдохшиеся, мы падаем на землю. Мягкий ветер овевает наши тела, обволакивает нас. Можно подумать, рука Господа, Его настоящая рука… О да, вокруг ни звука, и мы почти слышим, как под нами растет трава, а во Вселенной безостановочно вертится планета, окруженная скоплением красноватых звезд. Как кружится голова! И как я счастлива!

* * *

В своем красивом белом кабинете врач все объяснил мне. Я на шестой неделе беременности. Он сказал, что рожать в семнадцать лет не такая уж редкость, что у меня сильный организм и я крепкого здоровья. Он с улыбкой пожал мне руку и пожелал удачи и счастливого материнства. Какая милая улыбка! Я вышла из его кабинета с кружащейся головой. Рику я ничего не сказала, но долго размышляла об этом сегодня вечером. Я не хочу избавляться от ребенка. Я не хочу снова идти к ужасной женщине, которая уложит меня на кухонный стол и станет копаться во мне железной палкой. Я оставлю его. Сама позабочусь о нем, если Рику он будет не нужен. Малыш, совершенно новое живое существо, с которым можно будет все начать заново. Или скорее – просто все начать. Я терзалась до этого, но теперь знаю, как поступлю. Как же я счастлива, что приняла это решение!

* * *

Когда Гум постучал в дверь, я его не сразу узнала. Призрак. Его будто поразила молния. Голова низко опущена, все лицо в морщинах, под глазами – круги, а на руках – старческие пятна! Если бы он не был одет так же хорошо, как и старый добрый Гумми, я бы даже не поверила, что это действительно он. В конце концов, хорошо, что он приехал сюда, что ответил на мое письмо. Хоть я и написала об этом в письме, мне было страшно просить у него денег, страшно, что он начнет ставить условия. Но нет. Он отдал все, что имел, мне, Рику и малышу в моем животе, правда, потрогать живот не захотел. Чек, сотенные купюры, дом и состояние матери, которые он переписал на меня вдобавок – вкупе должно получиться шесть тысяч долларов или, может, восемь. Мы сможем уехать из этого дома, поехать на север, а главное – сможем позволить себе там крышу над головой и закупим угля на зиму. Как бы то ни было, он попытался забрать меня: давай уедем отсюда, Лолита, сейчас же. Ты закроешь дверь и оставишь позади этого блеклого Рика!

О, как он прав! Гум всегда прав, если уж на то пошло, но как он слаб и стар, и болен! Хорошо бы Христос помог ему, подумал о нем. Пусть даже это будет Христос, сделанный из дерева!

Я же создание из крови и плоти, я существую в реальности и ничем не могу ему помочь. Все кончено.

Рик не семи пядей во лбу это правда. Он не говорит витиеватыми фразами, он ни разу в жизни не читал книгу… Однако он шикарный парень. Самый роскошный человек, которого я когда-либо встречала. Я не уверена, что знаю наверняка, что такое любовь, но когда он сжимает меня в своих объятиях, я чувствую себя менее одинокой, менее потерянной. Та нить, что связывает мое чрево с его, наверное, и есть любовь, во всяком случае – это связь.

Менее потерянной, это так. Всю свою жизнь я была потерянной девочкой. Никакой из моих миров не был прочным, земля исчезала из-под ног, как песок, и я танцевала, танцевала, стоило только попросить, просто чтобы меня хоть немного любили, чтобы не быть одной… С Гумом, с Клэром, с принцем-пианистом. Ни один из миров не был моим. Я была лишена родителей, друзей, дома и даже соседей. Да и сегодня не знаю ни кто я, ни откуда родом, но знаю, что сейчас нахожусь здесь, что Рик вернется с работы вечером и начнет звать меня еще со двора. Моя жизнь была долгой серией сокрушительных поражений и незначительных побед, и я задаюсь вопросом, каким образом та девочка, которой я была и которая пьет в этот самый момент чай со стариком Гумом, как она сбежала от всех тех, кого интересовала лишь ее лучшая подруга из зеркала, как она увернулась от детского дома, от тюрьмы, как не скатилась до торговли своим телом и не осталась жить на улице. Сегодня, в самом конце пути, я благодарю богов, пусть все это время они и не особенно были со мной.

Я приготовила чаю для Гума, отказавшегося пить кофе, который я берегу в укромном местечке для Рика. Он сидел передо мной на кухонном стуле, малость сгорбленный, будто выстиранный, и не переставал водить ложечкой по чашке. Глинь-глинь. Долгое молчание. На дворе стояла осень, но послеобеденные часы были светлы. Он странно смотрел на меня, изучал мельчайшие детали, лишь глаза его были живы и полны лихорадочного огня. Он пугал меня. Гум нервничал, и я чувствовала, что он готов на все. На все, непонятно ради чего. Наверное, чтобы забрать меня. Или чтобы предаться воспоминаниям. Он завел разговор о нашей первой проделке, это было летом 1947 года…

«Помнишь, Ло, тот мотель со смешными кроватями, которые начинали вибрировать, если закинуть туда монетку в двадцать центов? Ты сломала эту штуку, повредила механизм, прыгая на кровати и пытаясь заставить ее вибрировать сильнее. Даже изголовье, и то отвалилось, а каркас весь прогнулся, и нам пришлось уматывать, будто ворам…»

«Да, я помню…»

А потом он спросил:

«Что ты делала все это время, моя Ло? После… после меня?»

«Все и ничего. Я поехала с Клэром, немного пожила у него, не в штате Нью-Йорк, а в его доме в Калифорнии. А потом мне пришлось выживать – спать на улице, есть из помоек, считать каждый цент. Я даже побывала в приюте, ты себе не представляешь…»

«Этот Клэр, это он тебя выкрал?»

«Нет, я сама с ним поехала. Но идея принадлежала ему, это был его план».

«Почему, Ло?»

«Я не знаю. Чтобы что-то поменять, полагаю».

«Поменять что?»

«Жизнь».

«И тебе удалось? То есть, я пытаюсь сказать, с ним тебе было лучше, чем со мной?»

«О нет, Гумми! Нет…»

Не знаю почему, но мне не хотелось разочаровывать его. У него был такой побитый вид, такой… добродушный и безобидный. Я никогда не видела его в таком состоянии. Обезумевшим и разбитым одновременно, будто ему больше нечего было терять, нет, скорее, будто он уже все потерял.

Он все спрашивал, настаивал, снова и снова. В результате я выложила правду о Клэре. Со всеми деталями. Рассказала о его грубости, об угрозах, о фильмах и о жизни в замке… Гум хватался за голову, глаза его становились похожими на пылающие больничные окна. Теперь я уверена, что Гум отыщет Клэра и прикончит. Я не сомневаюсь: я ясно увидела это в тот момент, когда говорила ему о фильмах, предназначенных для просмотра на стенах «честных» мужчин.

Я часто представляла себе этот миг как миг мести и освобождения. Гум поражает Клэра пулей в грудь, словно огромного гризли из замка, а сам, повинный в убийстве, заканчивает жизнь на электрическом стуле. Оба моих демона, наказанные друг другом. Я мысленно управляла ими и думала, что мне станет лучше от этого. Но нет. Этим вечером мне все безразлично. Я даже не буду читать газеты: мне плевать на то, что станет с ними обоими.

Самая странная и выбивающая из равновесия сцена этой патетической встречи произошла снаружи – возле старой маминой машины, на аллее, ведущей к трассе. Перед тем как уехать восвояси, Гум обернулся, посмотрел на меня долгим взглядом и спросил, почти содрогаясь, любила ли я его… да, любила ли…

Я не знала, что ответить: я никогда об этом не задумывалась!

Я вернулась домой в тишину и покой. От рыжего сентябрьского солнца наш дешевый паркет из деревянных досок сверкал, словно очень старый настил на тонком паруснике, разрезающем морскую гладь. Я приложила руки к своему животу, почувствовала, как ребенок толкается, и подумала о Ное. Я костями почувствовала, что Бог выбрал меня, меня, чтобы я основала новое небо и новую землю.

Я пережила потоп и божий гнев, но сегодня наконец все начинается.

Долорес Гейз, которую называли Лолитой, к несчастью, умерла при родах в затерянном на северо-западе Соединенных Штатов городке Грей-Стар. Это произошло в день Рождества 1952 года, ей было семнадцать лет.

Несмотря на заявления доктора Джона Рея-младшего, ее дочь Анна выжила и сама оставила потомство: детей и внуков, чьи имена мы не раскроем, чтобы они продолжали жить спокойно. Что же до Гумберта Губмерта, Гума, или же Гумми, как и писали в газетах в то время, он умер в тюрьме от инфаркта миокарда 16 ноября 1952 года, предварительно разыскав и убив Клэра Куильти. Он ушел из жизни за несколько дней до начала процесса по своему делу.

Но какой бы ни была его судьба, все наши мысли устремляются к Долорес-Лолите, от которой осталась лишь стопка истрепанных тетрадей. Эта девушка пронеслась в нашем небе словно комета. И под стать комете сгорела, очутившись в земной атмосфере. Долорес-Лолита оставила за собой огненный след, заметный и по сей день.

Благодарность автора

Хочу выразить благодарность Жан-Полю Энтовену за чтение книги и за его поддержку.

Также спасибо Жоану Зарке, Кларе Телье-Савари и Жоффре Ле Гильше за их энтузиазм.

Сноски

1

Il m’aimait. Grasset, 2004.

2

Как было упомянуто в предисловии, предложения, выделенные курсивом, в оригинале дневника были подчеркнуты или написаны другим цветом.

3

В дневнике на французском.

4

«Черная полоса» Делмера Дэйвса, 1947 г.

5

«Эта прекрасная жизнь» Фрэнка Капры, 1946 г.

6

Песня Перри Комо, 1947 г.

7

«Убийцы» Роберта Сьодмака, 1946 г.

8

Песня Френсиса Крейга в исполнении сестер Эндрюс, 1947 г.

9

Скорее всего, имеется в виду повторная радиотрансляция или передача отрывка пресс-конференции Чарли Чаплина в отеле «Готам» в Нью-Йорке, данная по случаю выхода его фильма «Месье Верду» в 1947 году.

10

Китайский театр Граумана – известнейший кинотеатр Лос-Анджелеса, расположенный в огромных размеров здании по бульвару Голливуд, 6928, где с 1920 года показывают премьеры. Именно здесь в 1940-х годах проходили церемонии вручения премии Оскар.

Content

Кристоф Тизон
Дневник Л. (1947–1952)

Предисловие

I. Гум (август 1947 – август 1948)

II. Стэн (сентябрь 1948 – апрель 1949)

III. Клэр (апрель 1949 – октябрь 1950)

IV. Принц-пианист (октябрь 1950 – февраль 1951)

V. Ной (февраль 1951 – сентябрь 1952)

Благодарность автора

Сноски