Сильвен Тессон

Доверься жизни

© Éditions Gallimard, 2014

© Т. Петухов, перевод на русский язык, 2020

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2020

* * *

Бенедикту

Мы будем умирать в одиночку. Значит, нужно поступать, как если бы мы были одни.

Паскаль. Мысли[1]

Некто удивлялся тому, как легко ему идти путем вечности; а он стремглав несся по этому пути вниз.

Франц Кафка. Размышления об истинном пути[2]

Суета казалась ему способом все устроить.

Дриё ла Рошель. Болотные огни

Влюбленные

Так они менялись по очереди, кому умирать; и возник вопрос – абсурдный, быть может, – нельзя ли было, хоть чуть-чуть, и в жизни так.

Людвиг Холь. Восхождение

Реми с Каролиной? Сорокалетние парижане, вроде тех, про кого сорокалетние парижане пишут романы. Я знал их обоих еще до того, как они встретились и как все стали говорить «Реми с Каролиной», привычно прибавляя «Каролину» к «Реми» и подразумевая «Реми», когда речь о «Каролине». «Реми & Каролина» – хорошая вывеска для ресторана натуральной кухни.

Я их и познакомил. Он – время от времени рисовал для воскресного приложения одной газеты. Она – волчица из «Голдман Сакс», чей род занятий я никогда не понимал, потому что не интересуюсь повадками хищников в бескрайних кондиционированных степях мировых финансов. Я знал ее с детства – она была лучшей подругой моей сестры, но потом та одумалась, а я унаследовал дружбу.

Дело было на вечеринке у этого болвана Джимми, который рисовал карикатуры на писателей для американской прессы и пытался пристроить свои никудышные политиканские каракули в левацкие газеты. Типичная вечеринка, где парижане изображают ньюйоркцев, широко улыбаясь, хлопая друг друга по плечам и наливая скотч, но в слишком тесных для такого самообмана квартирах. Все подыхали со скуки, но и не думали спать. Мы боялись состариться, а потому не смыкали глаз – вдруг морщины прорежутся. Это был ночной караул – мы караулили свои жизни. И бдение превращалось в бессонницу. Торчать в этой квартире как истуканы означало признать, что дома ничуть не веселее, поэтому всем было немного стыдно, что они не едут домой. В какой-то момент я сказал: «Каролина, это Реми, он художник; Реми, это Каролина, она живет в банке, пока не ограбят». Она сказала что-то любезное, вроде: «Ваши автопортреты, должно быть, хороши». Он же смотрел на нее как камбала со дна пересохшего Арала, потому что никогда не умел говорить, когда нужно, и потому что был очень пьян, а она – очень красива. Я оставил их, поскольку почувствовал, что так надо. И больше они не расставались, что было непостижимой загадкой, и мы высказали немало предположений на этот счет, когда, вырвавшись наконец на волю, сидели и макали арабские лепешки в восточные соусы в заведении одного маронита с улицы Сантье.

Северный и Южный полюс объединяет одно: их пронзает земная ось. У Реми с Каролиной не было общей оси – только притяжение противоположностей. И эта аномалия скрепляла их, как раствор – кирпичи. Его приводило в восторг «Фанданго» Падре Солера, она билась в конвульсиях под Дэвида Боуи. Он считал клавесин демоническим инструментом. Она прибавляла звук (обрывая Реми на «прообраз электрического экстаза техно – в щипках спинета…»), и стекла в их квартире на улице Богренель дрожали от сливающихся потоков Pin Ups[3] из глотки бойкого зомби. Она говорила, что вся мировая литература была только подготовкой читателей к приходу Стендаля, он же восхищался Рамю. Она напоминала кристалл, его будто слепили из глины. Она – лицо зеленоглазой волчицы, фарфоровая кожа. Он – лицо желтоватое, лунно-восковое, и вид как у спаниеля, бредущего с охоты ни с чем.

Для нее идеальная фраза должна звенеть как муранская ваза под ударом хлыста в сухой и ветреной итальянской ночи. Он же бубнил Пеги: александрийский стих, откуда грязь сочится на сгибе двух полустиший. Порой Реми заставлял Каролину слушать, как он читает «Ковер богородицы» под тибетские мотивы, полагая, что гул гималайских мантр сочетается с нудной жвачкой Пеги про «окровавленную расу» и «плодородную борозду». Он про все строил теории, она наблюдала. Стоило чему-то случиться, он искал в памяти, на что это похоже. Она все превратности жизни стремилась назвать по-новому. Он цитировал книги. Она не помнила ничего, кроме единственного афоризма Жюля Ренара, почерпнутого из его «Дневника»: «То слова человека, который прекрасно объясняет, но ни разу не испытал того, что объясняет». Он запоминал все, она старательно забывала. Он умел находить связь, она – смотреть. Он искал отсылки, она верила лишь в неповторимое. Он близоруко щурился, она терпеть не могла кротов, жила на свету и могла просто остановиться посреди улицы, закрыть глаза, подставить лицо солнцу и принять его свет как дар, возложенный на алтарь ее кожи.

Он пил бельгийское «Жюпиле», она признавала только вина долины Луары, их ясный песочный отлив, и туман, который струится к вискам, румяня щеки, опуская веки. Он медленно жевал огромные пережаренные стейки, она ковырялась в воке, как малахольный лемуриец.

Мечты, воспоминания, цитаты – он все записывал в маленькие черные блокноты. Ей эта житейская канцелярия была чужда. «Складываешь жизнь в гербарий, чтобы высохла?» – говорила она, когда заставала его за тетрадями. Он записывал все, она не хранила ничего. Он пережевывал жизнь, она – скользила. Ему подошло бы вспахивать землю, ей – лететь на коньках по зеркальным равнинам.

Постель раскрывает склонности. Каролина делилась со мной всем, будто мы были сослуживцы по 27-му полку Сопротивления в Брив-ла-Гайарде. В кровати она любила урвать свое. Она опустошала партнера и называла это «постельным рейдом». Он? Любил медленное зажигание.

Помню ужины у Реццори, на бульваре Сен-Жермен. Каролина часто ходила на них за компанию с нью-йоркскими тружениками «слияния и поглощения», командированными в Париж. Этим никогда не знавшим нужды типам и в голову не придет, что можно зайти в бистро и слопать антрекот. Им надо, чтобы сок раковых усиков окроплял поверхность огуречного гаспачо. Впрочем, они и не ели. Они пили ледяной «Редерер», рассматривая пестрые россыпи закусок, которые набриолиненные юноши с узкими бедрами подносили на черных тарелках. Реми презирал это место, и, когда Каролина умоляла его приехать к ним, он покидал свою мастерскую через силу. Через полчаса после звонка он входил тяжелым шагом, с тускло-враждебным лицом, держа в руке мотоциклетную каску. Каролина махала ему загорелой рукой, и ее жилистое запястье звенело браслетами как лодыжки раджпутских танцовщиц. Он говорил, что лучше перекусил бы мясом с вином, и американцы таращились на него поверх очков в лаковых оправах, как будто он заказал рагу из яиц бородавочника.

Он был помешан на времени. Бег часов словно физически мучил его. Сумерки казались катастрофой. А рассвет вел новый день на заклание. И только в полдень, когда мы топчем свою тень, – передышка. Он изгнал из своей мастерской настенные часы и никогда не носил механических. Он терпел только песочные, на жидких кристаллах и кварцевые, которые считали время в тишине своего хода.

В мастерской на улице Богренель стены были увешаны длинными, плотными, многослойными полотнами. Они являли собой его попытки запечатлеть длительность в густоте пейзажа. По крайней мере, так он говорил посетителям. На картинах над ледяными торфяниками растекались длинные белые полосы, что напоминало февральское утро на равнинах из ночных кошмаров. Картины цвета перегноя пахли виски. Он часами курил сигары, накладывая на свои акриловые тундры новые слои.

Каролина мечтала только о путешествиях. Самолет был ее вотчиной, раем с кондиционером. Она бы всю жизнь прожила в аэропортах. Чтобы вытащить Реми из Парижа, требовались нечеловеческие усилия. Он иногда соглашался на Голландию или Шотландию, на одну из тех стран, где небо стремится загнать людей в ближайший паб, что созвучно его желанию сбежать. Она любила колесить по охряным и жарким городам Тосканы или Марокко, исследовать каждую прожилку их улиц, внезапно вспыхивающих ослепительными площадями. Он впадал в спячку, она прыгала как блоха. Каролина нашла себе медведя, но не кусала его. Время? Ей было плевать, она им сорила.

Она смотрела новостные каналы, где экран разбит на мелькающие квадратики. В них политики поливали друг друга грязью на дебатах, число жертв арабского бунта бежало строкой, а в левом углу мерцали котировки «Насдак». Цифры вбирали весь бардак мира. Она разделяла позицию журналистов новостных каналов, что фраза, в которой больше двенадцати слов, слишком длинна для зрителя. И говорила Реми, что ее мозг может одновременно анализировать десятки сообщений. Ее подвижные глаза работали как зонд, и она могла оценить все грани мира сразу. Взгляд в кубе. У нее – глаза мухи, у него – глаз циклопа. Она жила как в мозаике, он метался по евклидовой плоскости.

Когда он не писал, он читал марксистских философов Франкфуртской школы. Тогда Хартмут Роза опубликовал «Социальную критику времени». Реми позвонил Каролине на работу, чтобы зачитать: «Время, по своей сути, оказывается главным инструментом дисциплинарного общества». Она слушала, прижав «блэкберри» плечом к уху, и продолжала набирать мэйл для CEO, кидая в корзину красного дерева розовые стикеры и поглядывая на монитор Блумберг-терминала. Когда он добавил: «Ты прогнулась, моя дорогая, а я свободен, потому что не занимаюсь ничем, разве только встаю иногда ради пары мазков», она рассмеялась и ответила, что ей звонят по другой линии.

Он неделями крутил в голове формулу Хартмута Роза: «Как правило, кажется, что время, насыщенное разнообразными впечатлениями, проходит быстро, но в воспоминаниях оно представляется долгим. И напротив, лишенный впечатлений промежуток времени тянется как будто долго, но после кажется очень коротким». Он пришел к заключению, что только художники и влюбленные взращивают в себе чувство пребывания в «долгом времени», предаваясь «разнообразной» деятельности.

Напав на какую-то тему, он мусолил ее, не отступаясь: он искал ответы на свой временной вопрос, рылся в Блаженном Августине, пожирал Плотина. Она обращалась с идеями как кошка с мышами. Взять концепт, перевернуть, вытащить парочку мыслей, позабавиться с парадоксами и выбросить, распотрошив…

Встреча была для него вторжением, телефонным звонком, разломом в ровном течении тишины. Она любила работать в команде, любила ажиотаж в торговых залах во время рискованных сделок. Она облетала людей, как пчела цветы, вела три разговора сразу, не считая внутренних диалогов, а когда вечером закрывала глаза, под веками мельтешили лица, шли вереницы силуэтов, пока весь обоз воспоминаний не пропадал в подвалах памяти, куда она никогда уже не заглянет.

Они любили друг друга, удивляясь тому, сколько всего их разделяет. Их любовь – плод влечения к безднам. Они тянулись друг к другу через бескрайнюю степь, или, скорее, с разных берегов. А между – текла их жизнь.

Позавчера вечером они поехали на мотоцикле в Барбизон на ужин к родителям Каролины. И на всем лету врезались в зад фуры, которая встала на подъеме близ Савиньи-сюр-Орж.

И в этой аварии наконец воздали друг другу должное.

Каролина выжила. Если верить врачам, следящим за ее комой, она может прожить еще сорок лет. Но уже не проснется.

Он же умер на месте.

Плотина

Царящее в современной технике раскрытие потаенного есть производство, ставящее перед природой неслыханное требование быть поставщиком энергии, которую можно было бы добывать и запасать как таковую.

Мартин Хайдеггер. Вопрос о технике[4]

Свадебное путешествие было в моей семье традицией, отказаться от которой – немыслимо. Считалось, что по успеху этого предприятия можно судить о том, насколько счастливым будет брак.

Мой прадедушка поехал с бабушкой в Камбре, где двоюродная сестра держала галантерейную лавку. Он пробыл там два дня. Купил супруге набор кружевных скатертей и поднялся на каланчу, где у него так закружилась голова, что он убежал обратно в свою пикардскую деревню свекловодов и вылез оттуда только затем, чтобы умереть от шрапнели на Сомме.

Мой дед в разгар Второй мировой отправился с бабушкой на велосипедах из Генуи в Марсель. Они рассказывали, как под вечер отчаялись найти хоть одну живую душу между Ниццей и Жуан-ле-Пен, во что нам с трудом верилось шестьдесят лет спустя, когда мы ехали по обезображенному супермаркетами берегу вдоль выставки людских телес.

Отец повез мою мать в Камбоджу. Потеряв в супе из лепестков лотоса свой фарфоровый зуб, она решила не открывать больше рот до самого возвращения в Сиемреап, где они нашли стоматолога. Так их союз ознаменовался долгим молчанием, которое впоследствии активно заполнялось.

Моя сестра с мужем отправились в испанскую Галисию, чтобы «окунуться в мир фей и кельто-и-берских легенд», как она объявила всем. Через два дня они вернулись пришибленные, ругаясь на ларьки и торговцев жареной картошкой, оккупировавших побережье. Муж сестры сказал: «Мы ехали искать короля Артура с Мерлином, а там только “Леруа Мерлен”», и это был первый звоночек о его страсти к каламбурам, от которой мы столько натерпелись впоследствии.

Мы с Марианной познакомились на отделении Восточных языков в начале учебного года, который не предвещал мне ничего, кроме уныния. Она дописывала диссертацию по японскому, и пару раз я уже замечал в коридоре ее черные, раскосые, широко расставленные глаза, которые выделялись на бледном, даже мертвенно-бледном из-за рыжих локонов, лице. В чахлых сумерках январского утра я вел лекции по «Русской культуре» перед амфитеатром студентов, с которыми меня объединяло лишь одно: непонимание, что мы здесь забыли. Она случайно ворвалась в мою аудиторию, думая, что здесь ее пара. Она извинилась и хотела уйти, я пригласил ее сесть; не знаю, почему она согласилась – или подчинилась. Студенты оглядывались, она краснела, я читал лекцию для нее одной. Речь шла о специфике взаимоотношений казаков и таежных шаманов во время покорения Сибири и Дальнего Востока. «Изумительная нудятина», – призналась мне Марианна три недели спустя. Мы поженились в апреле, и, когда нас спрашивали, как мы познакомились, я отвечал, что Марианна ошиблась дверью.

Шесть месяцев безудержной страсти не охладили наш пыл. Верный семейной традиции, в июле я поставил вопрос о свадебном путешествии. Мы остановились на китайской провинции Юньнань. Решение принималось в жарких дебатах. Велись они в постели в воскресенье, омраченное крайне посредственной метеорологической обстановкой:

– В Россию! – предложил я.

– Ты видел, как Путин одевается? Русские психи, да и она слишком большая, мы потеряемся.

– Но я отлично знаю те края…

– Вот именно, нужно что-нибудь новое. Для нас обоих, – парировала она.

– Гренландия?

– Сам будешь искать чемодан для полярных мехов.

– Япония? – рискнул я наугад.

– Я там как на парах буду… Может, Пакистан? – предложила она.

После поездки в Марокко я стал питать отвращение ко всем этим исламским землям, где женщины, раздавленные виной за то, что осмелились жить, пресмыкаются будто на выжженной солнцем наковальне под возбужденными взглядами ненасытных мужчин.

– Ни за что! Местные парни раздавят тебя, как блоху, за то, что не закуталась в сто слоев мешковины.

– Тогда Китай.

– Идет! Но куда именно?

– В Юньнань!

Название провинции означает «Облачный юг», чего хватило, чтобы покорить Марианну. У нее была своя теория про субтропики:

– Там живешь как в природном увлажнителе воздуха. Очень полезно для кожи.

К тому же дистанция в десять часовых поясов защитит нашу страсть к взаимным ласкам от вторжений любящей семьи.

За две недели до вылета Марианна уже знала наизусть весь «Дао дэ цзин», и, когда я засыпал на ней весь в поту после секса, она частенько стряхивала меня и шептала: «Лучше не наполнять сосуда, чем желать, чтобы он оставался полон». Эту китайщину она всегда говорила со степенным видом мудрецов: так под маской посвященного скрывают бессмысленную заумь цитат.

Вечер перед отъездом мы потратили на то, чтобы купить два белых балахона в «Хлопковой лавке», потому что Марианна вычитала в «Рассказе о путешествии одного капуцинского священника в Поднебесной», что это самая подходящая одежда для передвижения в предмуссонной духоте. Я купил ей «Путешествие парижанки в Лхасу» Александры Давид-Неель, но в тот же вечер, после первой пары страниц, она заявила, что у этой исследовательницы Тибета явно сварливый характер и слишком поучительный тон, после чего пристроила книгу в библиотеку в гостиной и сунула в небольшой рюкзак, составлявший весь наш багаж, «Контрарифмы» Поля-Жана Туле, более созвучные ее непринужденному взгляду на жизнь.

Этот сборник она забыла в Куньмине, в жуткой гостинице, где нас чуть не сожрали клопы. Марианна приободрилась после потери, только когда автобус, в котором мы сумели занять места, заехал на последний серпантин перед Фоньдянью, деревушкой на перепутье тибетских троп, окруженной вершинами в фирновых снегах, под шесть тысяч метров каждая. Вечерами в просветы зреющих на хребтах кучевых облаков виднелись сиреневые пирамиды: солнце пастельных тонов лизало лед, прежде чем уступить место ночи.

А дальше было волшебство, о котором мы и мечтали. Редко когда в путешествии удается прожить день так, как воображал себе до отъезда. Обычно путешествовать – значит разочаровываться в странах.

Мы мало ездили. Если запах и вид деревни нам нравились, мы останавливались там на два-три дня. Маленьких гостиниц было много, и кормили везде тем, что давала река. Скоро мы привыкли к рокоту Меконга, наш слух впитал и перестал замечать шум его мощных вод. И почему грохот реки не мешает спать, а человеческий храп – невыносим? Мы литрами пили желтый чай на деревянных террасах, нависших над пенистым Меконгом. Воды его несли шлак с Гималаев, взбивали грязь, и река была охряной от наносов. «Жидкая земля», – говорила Марианна, зачарованно глядя на волны. Я обещал ей, что мы еще съездим туда, где река кончает свой путь в трех тысячах километрах к югу, к ее вьетнамской дельте, и там вспомним, что видели, как она рождается. «Реки как люди, – сказала она, – начинают жизнь с рева, а кончают спокойно, примирясь с морем, то есть со смертью».

– Это «Дао»?

– Нет, мое.

Светлая до рези в глазах зелень рисовых полей была усеяна пурпурными точками: головными повязками крестьян. Они балансировали на бортах рисовых террас, как канатоходцы. Некоторые вспахивали эти узкие полоски на буйволах, и мы не могли понять, как удалось поднять их туда, на амфитеатр идущих по крутым склонам ступенек. Гигантские бабочки садились Марианне на голову, неспешно помахивая крыльями. Контраст рыжих волос и бирюзы крыльев казался мне безвкусицей, и я подумал, что в том, наверное, и смысл рас: поддерживать цветовую гармонию. На черных и блестящих, как гагат, волосах китаянок эти чешуекрылые камеи смотрелись бы куда эффектнее.

Мы лениво переезжали из деревни в деревню, автобус на узких дорожках поднимал тучи красной пыли. Муссон набирался сил. Но пока кучевые облака лишь играли, растворяясь в воздухе, как клубы молока в чашке «Эрл Грей». Огромные ватные замки скапливались к югу, набухали, зрели в небесной печи, но не проливались: пройдет еще недели две-три, прежде чем лопнут меха. Мальчишки, стоя на носах длинных деревянных лодок, закидывали сеть с грацией танцоров. Вечером наши хозяева готовили нам рыбу, и мы ели молча, вдыхая аромат мелиссы, которой Марианна натирала кожу, спасаясь от ненасытных комаров. Они предпочитали кусать ее, а не меня, и я одобрял их вкус. Мы пили сычуаньские вина, слушали стрекот насекомых в тропической ночи, а потом занимались любовью на розовом песке пляжей, вволю крича под рокот волн.

Однажды вечером под гонтовой крышей постоялого двора одного тибетца, считавшего главной своей задачей убедить нас в превосходстве чая с топленым маслом над английским дарджилингом, мы познакомились с Сонамом. Ему было тридцать, и он приехал из Пекина. Там, в небольшом обеденном зале, где на гравюрах плясали неверные отблески масляных ламп, нас сразу поразило его лицо: скулы будто вытесаны резцом, кожа как граненая, глаза черные, хищные, ничего общего с мягкими алебастровыми лицами ханьцев. Он работал преподавателем французского в университете Куньмина и неделю сопровождал группу туристов из Лиможа. Под конец ужина он подошел к нам и спросил вполголоса, нет ли у нас книг на французском, которые мы можем ему продать.

Поля-Жана Туле мы потеряли еще в начале поездки, так что я подарил ему роман Мирчи Элиаде, Марианна же промолчала про свой французский «Дао дэ цзин», потому что привязывалась к книгам… Мы пригласили его выпить с нами чаю. Сонам сел за наш стол и, робко говоря на прекрасном французском, поведал нам свою жизнь. Его родители, крестьяне из Ганьсу перебрались в пригороды Пекина и стали пролетариями. Он рассказал про учебу в университете, про то, как гордилась мать, когда он получил диплом, про то, как идет по чиновничьим рельсам его жизнь, и как блекло проходит юность в провинции, на окраине Китая, и о надежде когда-нибудь съездить в Европу.

– Вы надолго в Юньнане? – спросил он.

– До понедельника, – ответила Марианна.

– Короткое путешествие, – заметил Сонам.

– Да, зато далекое. Одно другое искупает.

– Вы ездили на плотину Трех ущелий?

И он рассказал нам, как двадцать лет назад власти Китая решили затопить территорию размером с две трети Франции, чтобы построить самую большую в мире плотину. Тысячи рабочих потянулись со всех концов страны. Некоторых везли сюда на принудительные работы или в ссылку. Чтобы вместить наплыв армии рабочих, джунглевые склоны ощетинились бетонными бараками, на пашнях выросли палаточные города. Дети рождались здесь и пополняли ряды, едва научатся катить тачку. Стройка поглощала людей, как ненасытный Молох. Это бесконечное людское море, вооруженное немногим лучше строителей пирамид, с лопатами, кирками и ивовыми корзинами, чтобы таскать землю, подобно полчищам муравьев, приступило к титаническому замыслу. Они рыли землю, разравнивали рельеф, вырубали леса, правили русло и возвели стосорокаметровую стену водохранилища одной силой мышц. Хозяева великой постройки знали, что недостаток машин легко компенсировать, если черпать из неиссякаемого человеческого моря. Подростки, немощные старики, беременные женщины повиновались крикам бригадира – на стройке те гремели, как приказы тюремщика. Когда требовались новые руки, по железной дороге накатывал людской прилив. Коллективные усилия возродили энтузиазм больших строек эпохи Мао, – по крайней мере, так твердили все государственные СМИ в новостях. Это был один из тех прометеевских проектов, на которые усыпленная регламентацией, парализованная сомнениями и отравленная ненавистью к себе Западная Европа была неспособна. «Три ущелья» должны сдерживать воды, отведенные ни много ни мало от реки Янцзы. Ее, великую реку, вьющегося дракона, священную артерию Поднебесной, должна была сдавить, обуздать, поработить воля инженеров, политиков и изголодавшегося по свершениям народа. Китайцы богатели, экономика набирала обороты, страна процветала, и потребность в электроэнергии росла взрывообразно. Вся нация была под напряжением и жаждала киловаттов. В светильнике нового Китая зажигалась лампа. Пекин хотел свои Асуанские дамбы. Власти знали: чтоб народ не волновался, надо чтобы у него было чем осветить и обогреть дом да на чем сварить рис. Боги и подумать не могли, что полоса плодородных равнин послужит однажды для запуска турбин на гидростанции в угоду ненасытной нации.

Озера водохранилищ легли саваном на рисовые плантации, плоды упорства и гения предков. Ничего не осталось от этого лоскутного наряда полей, похожих на витражи. Они породили китайскую цивилизацию, заставили людей изобрести сложнейшие системы культуры. Тысячи квадратных километров древней мозаики поглотила вода. Вековые храмы, пещеры с буддистскими фресками, гектары девственных лесов – все потонуло под сорока миллиардами кубических метров потопа. И поныне, когда вечером Юньнаньское солнце с грусти бросается за западные хребты гор, чтобы не видеть этого ужаса, и миллионы людей одновременно включают свет в своих тесных квартирах, в их лампочках горит бескровным бледным светом частичка мертвой души главной реки Китая. Государственные мужи, бесконечно ценящие человеческую личность, не стали настаивать на затоплении местных жителей. Около двух миллионов крестьян переселили в бетонные многоэтажки, где они могли прибавить фонтаны собственных слез к водопадам плотины. Они, как и река, были лишь живыми мертвецами, запертыми в русло новых стен.

– Я хочу это увидеть, – сказала Марианна.

– Ты интересуешься плотинами? – спросил я.

– Я интересуюсь всем, в чем есть сила и мощь.

– Я могу составить вам компанию, – сказал Сонам, – до понедельника у меня не будет занятий.

Весь следующий день мы ехали на автобусе по холмистым просторам. Холмы были косматые, с удручающей растительностью, а асфальт под колесами – в запущенной стадии разложения. Марианна спала, я считал однообразные километры. Сонам витал в своих мыслях. В городке Саньдоупин, первом оплоте великой стройки, чувствовались издержки взрывной иммиграции: здесь царил дух борделя. Собаки грызлись за старую шину, бродяги напивались «Циндао» на ступенях бетонных домов. Всюду мерцали вывески бильярдных клубов. Городок смердел насилием, даже пыль лежала как-то нервно. В окнах притонов мелькали проститутки. Самые милые деревеньки превращаются в гнездовье всякого сброда, едва из земли брызнет капля нефти или покажется самородок. На автовокзале, в толкотне гудящих колымаг, мы пытались найти такси. Сонам ввязался в ожесточенные переговоры с одним шофером, у которого опиум отнял все зубы и оставлял его в покое лишь на пару часов в день. Мы сели в «Субару». Марианна затолкала пустые бутылки под сиденье водителя. Нас ждал час серпантина под ароматы засохшей рвоты.

– Наверху у меня для вас будет сюрприз, – сказал Сонам.

Мы с Марианной, одурев от усталости, уже оставили надежды хоть куда-то доехать.

Наконец шофер остановил машину.

С вершины склона мы увидели море. Оно показалось внезапно, в просвете между деревьев. Бесконечная водная скатерть, наброшенная на мир, серебряное небо наоборот. Сонам тихо сказал:

– Одна из затопленных равнин. Это озеро – будущее южного Китая. Залог нашего прогресса. Так говорят по телевизору…

Шофер курил, присев на корточки у бампера. Ему было плевать на «будущее южного Китая». Мы не могли оторвать взгляд от залившей земли ртути. Угадывались прежние ложбины, крыши, выбоины и зубцы, теперь накрытые водой. Вода проникла в каждый зазор земной поверхности. Под этим зеркалом когда-то жил целый мир, звери, растения, люди. Может, и боги? Но все уже мертво. На западе водный простор отсекала бесконечная стена бетона с небольшим изгибом, ощетиненная кранами и блестящая в лучах солнца, бегущего прочь.

– Плотина, – пояснил Сонам. – Они затопили миллион квадратных километров земли. Теперь пора назад.

Мы сели обратно в такси, шофер развернул машину. Мы проехали поселок из четырех-пяти деревянных хижин, я не заметил его на том пути. Сонам велел остановить.

– Выходим.

Отсюда также открывался вид на гигантскую лужу жидкого металла в шестистах метрах под нами.

– Эта деревня называется Цюй, – сказал Сонам.

– Что-то знакомое, – ответила Марианна.

– Это родная деревня Лао-цзы, согласно преданию. Знаете, древний учитель, «Дао дэ цзин»…

– Ну конечно! Поразительно, я как раз читаю «Дао дэцзин».

– Знаю, – сказал Сонам, – я видел вчера в ресторане, как книжка торчала у вас из сумочки. Поэтому я и подошел к вам.

– Что там за фраза, Марианна, которую ты так любишь? – спросил я.

– Лучше не наполнять сосуда, чем желать, чтобы он оставался полон.

– Да, – сказал Сонам, – прекрасное изречение учителя. И хорошо вспомнить его здесь, перед плотиной.

Сонам долго смотрел на воду. Солнце скрылось, и часть ее поверхности стала как уголь. Глубокая тишина окутала нас, будто опустилась вместе с ночью. Лес безмолвствовал. Вокруг в крестьянских хижинах загорались окна. Те, кто избежал потопа, готовили ужин. Вдруг мы вздрогнули. Сонам заговорил снова:

– Однажды в этой деревне Лао-цзы поливал огород вместе с учениками. В руках у него была маленькая лейка, и он шел от растения к растению медленно, кропотливо поливая каждое. Один юноша сказал старому мудрецу: «Учитель, почему бы нам не прорыть небольшой канал, чтобы разом полить все растения?» Лао-цзы поднял носик своей лейки, посмотрел на ученика и сказал с улыбкой: «Никогда, друг мой! Кто знает, куда это нас заведет».

Водосточная труба

Водосточная труба дома по улице Манк

О, ночная тропа дуболома к устам девиц!

Жак Перри-Сэлкоу (неизданная анаграмма)

Она подставила руку, чтобы пепел не падал на кровать.

– Принесешь, милый? Пожалуйста.

– Где она? – спросил я.

– На кухне.

– Сейчас.

– Поклянись, что вернешься!

Я принес пепельницу и нырнул обратно в блестящую, влажную от пота постель. Кожа Марианны пахла так, как в балканских лесах пахнет после дождя земля. Дым от наших сигарет поднимался двумя колоннами, переплетаясь наверху.

– Любить – значит сливаться, растворяться, исчезать.

– Милый, кончай со своими изречениями из рекламы порошка.

– Ни за что.

Июньское солнце весь день раскаляло цинковый карниз. Накопленный за день жар расходился по квартире, как расходится волнами боль от коренного зуба. Десять вечера, город накрывается лиловым сумраком: ночь не принесла свежести. Дышать нечем еще с рассвета. Все теперь на террасах кафе, на балконах, на набережных, одичавшие, обалдевшие от духоты.

– Наверняка сегодня где-то умерли старики, – сказала она.

– Меньше голосов правым на муниципальных выборах.

Я раздавил окурок, повернул Марианну на бок, обнял, прижался к ее спине, зарывшись носом в волосы. При взгляде на ее грудь слюнки текли и у новорожденных, и у стариков. Почти Венера Виллендорфская, только живот как у ныряльщиков без акваланга, кожа из рекламы молочных производителей, а голова как у прерафаэлитских мадонн. Синие глаза – карстовые воронки в скале ее лица. Когда я говорил ей что-то в этом роде, она отвечала, что лучше б я нашел себе геологиню. Мы любили друг друга как в морзянке. Оба – пунктирные линии в ночи: наши несносные жизни позволяли нам урвать лишь редкие вечера. Тогда мы сознательно напивались, ходили голышом, ели виноград по ягодке и дарили друг другу книжки, которые потом выкрадывали, чтобы посмотреть пометки друг друга. Но было на этой картине одно пятно: я делил ее с другим.

Три года назад она вышла за простого врача из Дюнкерка, и я воспринимал их союз как плевок в лицо «опасной жизни», воспетой Сандраром, чьей необузданной энергией я восхищаюсь и которым прожужжал ей все уши. Муж, «доктор», как я его называл, был славным пареньком, из прилежных: восемь лет учебы, чтобы понять, насколько хрупок человек. Он ободрял умирающего, умасливал артритчика и возбуждал старшеклассницу, принимавшую пальпацию за сигнал к действию. Он был врачом общей практики. И очень общих взглядов. Голубоглазый, светловолосый, рубашка в полоску – он лечил людей, а сам страдал тяжкой болезнью и не лечился: он был болен конформизмом.

– А ведь у этого человека та же профессия, что у Селина!

– Ты завидуешь, – говорила она.

– Селину?

– Нет, Седрику.

– Брак, милая, это смерть в рассрочку.

Мы познакомились прошлой зимой в скалолазном центре делового парижского пригорода Исси-ле-Мулино, где я обучал больших шишек, как изображать из себя обезьяну. Марианна пришла на подготовительное занятие. Она работала в кадровом отделе одного банка из стеклянных высоток на Дефанс и, как думают тысячи белых воротничков в Париже, считала, что вечернее лазанье по искусственным стенам может компенсировать просиженный в эргономичных креслах день, состоявший из рассылки имейлов страдающим от ожирения главам отделов.

Я провел ей инструктаж и дал схватиться за несколько зацепов на стене для новичков. У Марианны были задатки, и мне понравилось помогать ей надевать страховочную систему. Следующие три недели она приходила одна – записалась на мои занятия, – и одним декабрьским вечером, когда я должен был сам закрывать наш центр, мы занялись любовью в сауне после долгих упражнений на скалодроме с нависанием в пять градусов, когда я в натяг держал ее на страховке.

В эти три месяца судьба улыбнулась нам. Доктор проходил курсы повышения квалификации по тропической медицине. Раз в две недели он отправлялся на три дня в гостиницу «Новотель» за окружной трассой, где нельзя было даже открыть окна и где профессора посвящали его в тайны шистосомоза и жизненного цикла мухи цеце. Он уезжал в четверг – я заходил следом, – а возвращался в воскресенье, сразу после моего ухода. В этом вальсе не было ничего грязного: как любовник, я обладал швейцарской пунктуальностью, а у Марианны было сердце с двумя отсеками, и переборки в ее сознании отличались полной герметичностью. Главное в двойной жизни, чтобы в нее играли не все трое.

– Ответь, милая, или выруби эту мерзость.

– Нет, тянуться далеко.

У меня нет мобильного телефона, потому что я считаю немыслимым хамством звонить кому-то, не спросив предварительно разрешения в письме. Я отказываюсь отвечать на звон каждого проходимца. Все так и жаждут нарушить нашу тишину… Мне нравится, как сказал Дега: «Так вот что такое телефон? Вам звонят, и вы бежите на звон как слуга?» Звонки дробят течение времени, ломают тягучую неспешность, рубят дни, как японский повар – огурцы.

Третий звонок, Марианна встала, взяла трубку потом вернулась в комнату:

– Занятия отменили, Седрик внизу, звонил спросить, купить ли хлеба. Он уже поднимается, мы пропали.

– Нет… – сказал я.

Скалолазание – боевое искусство. Восхождение по стенам закаляет тело, развивает особые группы мышц, улучшает концентрацию, учит управлять своими движениями, воспитывает чувство равновесия и выносливость, что составляет основу этого спорта. Но самое важное, что оттачивается здесь до совершенства, – это инстинкты. Когда лезешь, добровольно ставишь себя в невозможные положения, где опасности противостоят вдохновение, воображение, рефлексы. Лезть – значит продвигаться «с достоинством в неопределенности», как писал Шардон, идти по зыбким откосам, биться с неизвестностью. И встречать каскад западней, принимая жизненно важные решения, когда цена ошибки – смерть. Неожиданности никогда не приводили меня в ступор. Но в тот миг, когда Марианна вся обмякла, предчувствуя драму через полминуты, ситуация требовала изрядной гибкости ума и усилий.

Не знаю как, но меньше чем за тридцать секунд я оказался на подоконнике, полностью одетый. Марианна заправляла постель, я услышал щелчок двери, радостные восклицания.

«Ну и мерзавка все-таки», – подумал я.

Париж – неожиданный простор для лазанья. Стоит лишь окинуть город взглядом альпиниста, и городская география становится топографией. Улицы превращаются в ущелья, а стеклянные башни – в гладкие утесы, ровнее скал в Карраре. Соборы и церкви для меня – ажурные вершины. Город предоставлял богатый рельеф. Шпили, башни, столбы, скаты, пинакли, контрфорсы: даже словарь горных гидов впитал эту готическую лексику. По ночам мы с парой друзей тайно совершали набеги на архитектурные памятники. Нотр-Дам, Сакре-Кёр, Сен-Жермен-л’Осеруа не имели от нас секретов. Мы терпели Париж, потому что ночью могли разгуливать по его каменным садам. Взбираться – значит ускользать из загона для людей. Мы гладили горгулий, давали клички каменным чудищам. Мы ходили парапетами, жили, балансируя на грани. Нам нравились соборы, эти монстры, угодившие в эпоху, где все забыли, что значит тайна. Мы были кошками, и город дарил нам свои водосточные трубы. С вершин этих мачт мы следили за его каменным флотом. Порой ветер чуть покачивал деревянные шпили, баюкая наши сонные тела. Наши ночи пахли тесаным камнем. Мы знали пути к таким караульным высотам, откуда открывался вид на сплошной световой ковер, который непосвященные упрямо называют городом.

Квартира Марианны находилась на восьмом этаже дома в Латинском квартале, под самой крышей, напротив церкви Сен-Северен. По фасаду спускалась литая водосточная труба. Заклепки смотрелись прочными. Я просунул руки за трубу и, стараясь не создавать рычаг, одной ногой уперся в крепеж, вторую втиснул между трубой и стеной. Штукатурка захрустела под подошвой и полетела вниз крупными коростами. Нога скользнула по трухлявой отделке, я напряг руки, труба шевельнулась, и крепеж напротив моего лица выскочил из стены. Я подтянул тело как можно плотнее к трубе, чтобы нагрузить вертикаль, и уперся носком ноги в лепную рамку окна на седьмом этаже, чтобы перенести часть веса. В Париже, на узких улочках, фонари крепятся прямо к стенам домов на высоте второго или третьего этажа и ослепляют прохожих. Снизу никак не разглядеть, что под крышей. Никто не мог меня заметить, я висел в двадцати метрах над землей, обняв трубу, в полном одиночестве, и мне предстоял спуск без малейшего права на ошибку. У меня был богатый опыт по части фасадов домов. Когда меня звали на ужин, я частенько входил через окно. Мне нравилось стучать в стекло, удивлять гостей, пугать хозяек. Некоторые бледнели и после секундных колебаний впускали меня. Один старый американец, книготорговец из Латинского квартала, чуть не умер с испуга, когда я появился в окне его гостиной на четвертом этаже в день его рождения. А однажды летней ночью я шел к англичанке, жившей в районе Батиньоль, и забыл этаж: тогда я полез, принюхиваясь к ароматам из окон, пока на пятом этаже не узнал ее духи. В другой раз, ранним утром, мне пришлось слезать обратно с высоты шестого этажа, потому что того требовал какой-то мужчина, взяв меня на мушку не то ружья, не то зонта. Поскольку я не был уверен, что у него в руках, я подчинился. Как-то ночью водосточная труба оторвалась от стены, и я стал медленно заваливаться назад, в пустоту, но успел ухватиться рукой за перила балкона, при этом правой я все еще держался за вырванную трубу. В следующий раз я лез босиком и сильно поцарапал палец на ноге, так что оставил на фасаде длинный кровавый след, наверняка давший пищу для фантазий жильцов. А как-то утром я проснулся на балконе шестого этажа на улице Бельшас, не имея ни малейшего понятия, сколько стопок водки выпил накануне внизу.

На пятом этаже я замер ненадолго, пытаясь уловить, что происходит у Марианны. Никаких криков, все спокойно под небом Парижа, так что я продолжил спуск.

На третьем этаже я схватился за лепную рамку окна, чтобы обогнуть торчащий из стены фонарь, и она рассыпалась в руке. Я падал молча, напрягшись всем телом, и казалось, что я застыл в воздухе, а дом проносится передо мной. Кому доводилось падать в пропасть, говорят, что время замирает. Наверное, мозг предчувствует неотвратимый финал и старается прожить оставшиеся секунды по полной. Мне казалось, что позвоночник взорвался, и что хруст точно разбудил весь квартал. Теряя сознание, я уже знал, что это перелом. Я всем весом приземлился на пятки и с дикой силой отлетел на тротуар спиной, ударившись головой.

– Вы в порядке?

– Нет.

Надо мной склонились две старушки.

– Вы можете подняться?

– Нет.

Из магазинчика на первом этаже вышел вьетнамец.

– Нужно позвонить куда-то, – сказала одна из старушек.

У нее были длинные жесткие волосы и синевато-бледное лицо – прелестный образ, чтобы унести с собой в могилу.

– Спасателям! – сказала она вьетнамцу.

– Они езжай долго, – возразил он. – Тут врач на восьмой этаж. Я позвони.

– Ни в коем случае, – прошептал я.

– А потом я звони спасатели.

И он скрылся в своей лавке. Старушка с трудом опустилась рядом и погладила меня по лбу сухой и теплой рукой. Похоже, ей довелось хоронить детей. Из уха у меня текла кровь.

– Скажите, чтоб он не беспокоил врача.

– Вы слишком любезны, – ответила она, – не волнуйтесь.

Он явился через минуту. С челом причастника в предвкушении благодати. Глаза полны человеколюбия. Но даже профессиональные жесты не скрывали его вялость. А слишком упитанные щеки делали похожим на хомячка, росшего у пастора при приходе.

– Что с вами случилось?

– Он упал прямо у нас на глазах, – сказала старушка. – С фонаря! На спину! Звук был ужасный, такой влажный хруст.

Повернув голову, я заметил за приоткрытой подъездной дверью Марианну, она незаметно спустилась за мужем и смотрела на меня, не решаясь переступить порог. Жалостливое выражение лица совсем ей не шло. Жестокость красила ее куда больше.

– Можете пошевелить пальцами ног? А рук? – спрашивал врач.

Хотел бы я вмазать ему как следует, но не мог и руку поднять из-за острой боли. Меня беспокоило, как болит спина, и казалось, что пятки горят.

– На руках могу, на ногах еле-еле, но такое чувство, будто пятки отнялись.

– А что вы делали наверху? – спросил он.

– Я орнитолог, там гнездо у скворцов.

Он промолчал, потому что я как раз завопил, когда он попытался снять мне ботинок. Я лежал так, что видел дом и то, как Марианна закрыла лицо руками. Не знаю, рыдала ли она над моей участью или не хотела наблюдать эту непристойно нелепую сцену.

– Раз вам так больно, у вас перелом пяточной кости.

– Я теперь не чувствую ступни, – сказал я.

– Вот-вот. Компрессионный перелом. Это надолго.

И он с довольным видом, привыкший очаровывать бабушек, приправляя диагноз светским анекдотом и не понимая, насколько глупо разглагольствовать, стоя над лежащим в канаве человеком с травмой, прибавил:

– Среди врачей это называют «переломом любовников». Потому что они прыгают с балкона, скрываясь от мужей.

– Какая все-таки фантазия у врачей! – восхитилась старушка.

Приехали спасатели, улица озарилась синим, вьетнамец закрыл витрину, старушка поднялась, хрустя суставами, Марианна скрылась в подъезде, врач позаботился, чтобы они непременно наложили шину, и улыбнулся мне, прежде чем захлопнулись дверцы машины.

Изгнание

Я прожил молодость во мраке грозовом,

И редко солнце там сквозь тучи проникало.

Мой сад опустошить стремились дождь и гром,

И после бури в нем плодов осталось мало.

Бодлер. Цветы зла[5]

Дождя не было с марта. Сентябрьская земля походила на пепел, в воздухе пахло железом. Мухи летали, не садясь: даже рот не открыть.

Провожать пришли все. Сейчас подъедет такси и увезет его в Буанду. Пришел и глава деревни, и учитель, и мулла, и все родственники, племянницы, братья и сестры. Все обступили Идриса.

На руках у Большой Мамы что-то спало: новый ребенок. Живот матери Идриса производил детей на свет безостановочно, будто у ее обрюзгшей матки икота. Трех она потеряла в младенчестве. Осталось девять. Она рыла детские могилки, не проронив ни слезы, и только думала, что Земля последнее время стала слишком скупой, раз не хочет превращать в зелень всю ту плоть, что щедро скармливают ей люди.

Соседи тоже пришли. И не только из дружеских чувств: однажды они напомнят, что были здесь в этот день.

Все ждали, жарясь под солнцем. Оно было как огромный белый шар. И не давало надежды. Черная кожа лоснилась как гудрон. Свет мешал смотреть. Тени от надбровных дуг тянулись до острых скул.

Над кучами мусора кружились коршуны. Корова жевала покрышку за глиняной хижиной. У помойки на углу площади лаяли собаки, как раз напротив того заворота, куда подъезжало общее такси. Донесся азан: усиленный китайскими колонками голос муллы Али Аулд Мума, родом с холмов Аира, прорывался сквозь зной и сзывал на молитву.

В руке Идрис держал спортивную сумку «Ададис». Откровенная подделка. Подпольные модельеры воспроизвели и значок-лотос, и три полоски, но подвела орфография. Юноша скидал туда все, что у него было. А деньги, плотно уложенные в два пакета, были туго привязаны под одеждой к животу тканевым ремнем, который сшила накануне Большая Мама. Пять тысяч долларов. Сумму собирали четыре года. Чуть больше тысячи долларов в год – вот сколько выходит, если всей семьей вывернуть карманы. Клич кинули всем: и дядьям, и теткам, и нескольким дальним родственникам. И даже Большой Папа, который всегда жил вольно, кутаясь в свой белый тагельмуст, знал, что его крепко держат за яйца.

«Досчитаю до пятисот, – решил Идрис, – если машина за это время не приедет, у меня ничего не получится».

«Мерседес 500» 1962 года выпуска затормозил, подняв облако пыли, где-то на двухстах девяноста двух.

Внутри уже сидели пятеро. Прижав Большую Маму к сердцу, Идрис почувствовал, как высохли ее груди.

«Как и небо», – подумал он.

Отец обнял его, положив руку на затылок, как в детские дождливые годы. Мелкие молчали, видно, растерялись, будто увидели рогатую гадюку у колодца. Они висли друг на дружке и кусали кулаки.

Никто не крикнул «Удачи!», все провожали впервые. Никто не знал, как надо прощаться. Махание платочками на обочине – это для тех, у кого есть лишний лоскут.

Пассажиры подвинулись, давая втиснуться. Хлопок дверцы, «мерседес» тронулся, подняв над землей поеденный зверьем целлофановый пакет, который завис ненадолго в жарком воздухе и медленно опустился, как знамение, к ногам тех, у кого не было сил даже поднять руку.

Такси высадило Идриса напротив бывшей алюминиевой фабрики, в пятнадцати километрах от города. Он прождал восемь часов. Жара не спадала, и только солнце растворилось в мареве, скрывающем дюны. Пришел грузовик. Идрис узнал Юсефа, алжирца, который предложил помочь и с которым они сговорились месяц назад.

– Ты при деньгах, брат?

– Да.

– Давай.

Идрис задрал рубашку и протянул ему одну пачку.

– Половина, – сказал он.

– Как договаривались, – кивнул Юсеф.

– Как договаривались.

Алжирец пересчитал. Он перебирал банкноты с удивительной быстротой. Идрис смотрел, как ходит туда-сюда большой палец – точно поршень. «Видно, привык», – подумал он. Потом глянул на грузовик, не глушивший мотор. Это был старый «берлие», еще со времен французов. Ему было лет шестьдесят. В кузове без брезента сидело человек пятьдесят, некоторые старше него. У всех было по спортивной сумке в руке, а другой рукой они держались за стальной каркас. Все разглядывали Идриса.

«Мрази», – подумал он.

Юсеф щелкнул языком, сунул две тысячи долларов в карман куртки. У него был сломанный нос, курчавая козлиная бородка, переходящая в тонкую полоску до висков, удивительно белые зубы, и пах он чистотой.

– Пошли.

Идрис взобрался, протиснулся плечом вперед и оказался среди призраков.

Огни города зажигались оранжевыми точками.

В закатных лучах виднелись барханы. Солнце умирало не сразу. Идрис повторял про себя расчеты: «Две тысячи и две тысячи – это четыре. По приезде у меня останется тысяча».

Четыре тысячи долларов – столько должен был отдать нигериец алжирским перевозчикам, чтобы оказаться у границы Шенгена.

От ям на дороге тряслись звезды. Сиял Южный Крест. Идрис жадно смотрел на него, потому что знал, что там, на севере, в этих христианских царствах его уже не будет.

Грузовик ехал на север. Пересек семнадцатую параллель. Агадес позади. Потом миновали и холмы Арли, а с ними и весь Аир. У алжирской границы Юсеф съехал с дороги и повел машину на северо-запад, курсом на 320 градусов. Он хотел проехать пустыней, в обход территорий, подконтрольных войскам.

Они вязли в песке. Тогда пассажиры слезали и откапывали грузовик. Идрис ходил в школу. Он помнил оттуда все. А потому чувствовал себя как раб на древнеримских галерах, который толкал вперед свою же тюрьму. Они часами рыли песок, подкладывали специальные планки под колеса и толкали грузовик в рассыпающихся колеях. А только он снова поедет, нужно было бежать и запрыгивать в кузов на ходу потому что останавливаться нельзя. Юсеф даже не глядел в зеркало заднего вида. Если кто-то отстанет, это не его проблема.

На третий день ночной остановки не было. Юсеф и его подручные – два мозабита с лихорадочными лицами – вели машину погасив фары, по навигатору. Он знал, что земли возле двадцатой параллели разоряют мятежники-фундаменталисты. Уже нарвавшись дважды на рэкетиров, алжирский перевозчик не хотел пополнять салафитские фонды в третий раз.

За песчаными плато на востоке светало. Грузовик шел по Алжиру. Зубцы лавовых скал проступали из темноты. Эрги, эти дюнные моря, подкатывали бледные приливы к их подножью. Солнце прошло над кромкой скал, воздух становился жарче, и все обматывались платками. В полудреме перед глазами Идриса мелькали лица матери и отца, сцены из школы, их стадо. Но ему не было грустно. К чему такая жизнь, где от воспоминаний не легче, да и они сразу блекнут.

Близ Таманрассета Юсуф сделал остановку у Мулуда, туарега, скотовода и члена их сети с 2002 года. Тот снабжал обозы водой и топливом. Заправились, пополнили запасы.

И снова грузовик погнал вперед, вдали от асфальтового полотна Транссахарской магистрали, соединяющей юг страны с побережьем через Ин-Салах. Это были три тысячи километров ада. Даже верблюды, которых возят по стране из конца в конец, ездят с большим комфортом. Идрис подумал, что быть животным в этом мире легче. Вас водят пастись, вы спите в тени акаций, а потом нож скользнет внезапно по горлу, и песок выпьет вашу кровь.

Людская масса танцевала на колдобинах. Места в кузове были на вес золота. Потасовки размечали часы: крики и оскорбления перекрывали рев мотора. Раздавались удары, разбивались губы, и оцепенение возвращалось. На пятое утро не досчитались одного. На заднем борту была кровь. Идрис видел в лунном свете, как двое всадили в него нож и скинули за борт. Он закрыл глаза и снова уснул. Сон унес видение.

От смешавшихся тел поднимались молитвы и храп. Люди стонали во сне, просыпались, когда голова билась о борт, и снова погружались в небытие. Сон был для них как бальзам. Никто почти ничего не ел, а пили розоватую теплую воду, от которой мутило – она стекала по горлу как масло.

– Ля иляха илля Ллах.

Сосед Идриса бормотал под нос суры, навалившись ему на колени всем телом. В лучшие свои годы старик совершал хадж. Идрис потряс его:

– Ты на меня лег.

– Ля иляха илля Ллах, – повторил тот растерянно.

И грузовик несся дальше в зное Сахары, как вирус по крови, оставляя за собой зигзаги дыма и песка. Светили звезды, им было плевать на страдания людей. И людям оставалось лишь выкручиваться, чтобы жизнь окончательно не превратилась в ад.

Воздух стал другим. В нем явно чувствовался чуть кисловатый запах, как от размятых листьев портулака. Люди песков не знали, как пахнет йод. Они жили на пляжах без моря, засушливых берегах, откуда старались сбежать с тех пор, как пришла засуха. На закате десятого дня Юсеф остановил грузовик перед откосом пустынной известняковой бухты. Ждали долго.

Средиземное море дрожало веселой рябью. От солнца каждый всплеск вспыхивал на какую-то долю секунды. Блики мерцали на сине-черном ковре, и Идрис не мог оторваться от зрелища.

Он знал только застывшие пейзажи. Дюны, вади, песчаные плато – все это мертвые формы. Когда же ветер или буря совершали свои набеги, весь мир застилала пелена пыли, и люди Сахары прятались в палатках. Так что никто не наблюдал, как меняется все вокруг. Новый пейзаж видели, только когда буря стихала. И пустынная жизнь текла в череде окаменевших картин.

Море явилось Идрису как живая энергия, неустанно повторяющая свой сложный танец. Он понял, что предстоит пересечь эту движущуюся массу.

Корабль пришел на следующий вечер. Это был стальной сорокаметровый траулер, уже отслуживший свое на Алжирском побережье и теперь приспособленный для подпольных перевозок. Обычно перевозчики брали вторую половину суммы во время посадки, потом человеческое стадо загонялось в межпалубное пространство и больше почти не видело неба, пока не появится на носу берег Европы. Веками на этом самом побережье арабы нагружали трюмы «черным мясом». Теперь же рабы сами оплачивают перевозку.

Ступая в шлюпку, на которой их по шесть человек отвозили на борт, Идрис подумал, что больше не увидит Африку. Все его существование будет посвящено тому, чтобы поддерживать жизнь тридцати человек: родителей, друзей и соседей, оставшихся там. Они возлагали все свои надежды на Идриса. И он оправдает их: каждый месяц он будет посылать им плоды, которые сможет пожать. Он будет вкалывать без продыху, ради своих.

А они будут думать, что он в раю.

В полночь судно снялось с якоря. Море было беспокойное, дул ветер с Сицилии, и с каждым часом волны крепчали. Когда началась качка, зажатые между палуб люди испуганно переглянулись при блеклом свете. Потом первые, кому стало дурно, ринулись наружу, увлекая за собой остальных. Противились морской болезни только те, кто слишком боялся выпустить из рук опору. Идрис вышел в единственный доступный им проход и перегнулся через борт. Но увидев, как море то глотает, то выплевывает жестяной бок судна, почувствовал такую хрупкость всего, что решил вернуться внутрь, где среди вони цепенели его попутчики. И ввериться судьбе.

Утром третьего дня показался берег.

Пробежал слух: «Италия!»

Идрис жадно вглядывался в прибрежные склоны холмов. Море успокоилось, ветер стих. К югу виднелось белое пятнышко портового города. Издалека многоэтажки походили на куски сахара. Идрис подумал, что последние пять лет он жил в предвкушении этого мига: когда он ступит на берег Эльдорадо. На той земле все станет возможным.

Он вспомнил деревню, и как горевала семья, когда от засухи пала половина их стада верблюдов, и тот июльский день, когда лучшая самка вздулась и сдохла. И как кричали ночью мелкие, потому что не наелись. И мертвую тишину в палатке за деревней, когда в шесть утра солнце, едва взобравшись на гребень дюн, уже накаляло воздух как в полдень. А потом он ни о чем уже не думал, потому что судно остановилось и Юсеф стал бегать по лестницам как одержимый, выкрикивая приказы.

Высаживаться надо было быстро. Чтобы рассеяться по пустынному берегу раньше, чем нагрянет патруль. Итальянская Guardia Costiera была не так активна, как испанская или французская береговая охрана, но их катера все же встречались. Шлюпка носилась между судном и берегом, выжимая все возможное из мотора в тридцать пять лошадиных сил. Через три рейса алжирцы заставили нигерийцев лезть в рассчитанную на шестерых лодку сразу по пятнадцать человек. В шлюпке плескалась вода. Никто из пассажиров не умел плавать. Но Юсефу было плевать.

Полсотни босых людей сидели на песке и смотрели, как уплывает вдаль траулер. Эта удаляющаяся точка была последним, что связывало их с Африкой. Нить обрывалась.

Идрис поднял ворот куртки. Холодно в этой Италии!

У него была тысяча долларов в кармане и нужный контакт в Париже.

Бубу Дьюла – нигериец, который помогал своим соотечественникам найти угол, работу и оформить бумаги – за некоторую комиссию. Стервятник.

Когда Идрис договаривался с Юсефом в деревне, тот клялся матерью своей матери, что высадит его во Франции, и вот он в Италии, в двух с лишним тысячах километров от цели. Одно слово – араб.

Но кому жаловаться? Он представил, как стучится к карабинерам и просит схватить алжирца, который не держит клятвы. И отправился в путь.

Он научился отыскивать еду в ящиках с гнильем на задворках рынков, кормиться тем, что растет вдоль сельских дорог: шелковицей в осенних рощах, грушами, сливами и яблоками. Он медленно продвигался на север. Спал на автозаправках, сеновалах, под раскидистыми буками в лесах, а однажды – в заброшенном заводе, где у сов была сладкая жизнь. Как-то раз перед остановкой, где он провел ночь, затормозила фура, и дальнобойщик подбросил его на пятьсот километров. Когда Идрис уже выходил, тот дал ему десять евро и попросил отсосать. Идрис бросил деньги и убежал, и больше никогда не смотрел людям в глаза. Он шел подолгу, обходя города и довольствуясь хлебом. Пил родниковую воду, и вода была вкусной. Впервые увидев фонтан в деревеньке посреди Аостской долины, Идрис хотел предупредить прохожих, что прорвало трубу, и вода течет зря. Он остерегался собак, которые, почуяв темнокожего, шли за ним озлобленно, растравленные тысячелетней мелкобуржуазной дрессировкой. Его мучил холод, но не расстояния: он привык к долгим переходам без отдыха, а после каменистой пустыни неровный асфальт европейской глубинки был для его тугих мышц как ковер.

Сырым утром, когда нужно вставать, а в желудке пусто, и даже чай не обжигает горло долгим жаром, он думал, для чего эта жизнь, в которой весь выбор – печься заживо под солнцем Аллаха или подыхать от холода в канавах у неверных.

А потом был Париж, и надо было навести мосты. Он вышел на Дьюлу. Ему подыскали комнату в пригороде, в Оне-су-Буа. Эти пятнадцать квадратов он делил с четырьмя парнями его же возраста. Все они были из Мопти и с ним не разговаривали. Место ему оставили похуже: матрас в пятнах, у самой двери. Раковина текла.

Организация «За право передвижения» предложила ему бесплатные курсы французского. Ему рассказывали о тонкостях юридической системы, где каждый закон можно обойти. Он представлял государственный аппарат как крепость, чья стена изобилует незаметными трещинами и потайными дверцами, о которых знают лишь посвященные. Белые женщины средних лет с небольшим животиком, в очках с красной оправой и с короткими, иногда крашенными, волосами, старались помочь ему как могли. Они не очень ему нравились: говорили сухо, хотя и были крайне предупредительны. Они гордились собой, что так ему помогают. Эти женщины смутно его раздражали, но он молчал. На встречах они колебались между материнской заботой о юных изгнанниках и желанием, чтобы их насадили на черный член за этим же самым столом.

Он привык к такой жизни мучного червя, среди бетона, дыма и толпы. К безжизненным лицам, обрюзгшим белым телам. Смотрел, как между бетонными башнями скользит бессильное солнце Запада. А в пустыне оно палит.

Дьюла нашел ему работу. Тысяча евро в месяц, из них две сотни – его комиссионные. В остатке – восемьсот. Сто за комнату, сто на еду, пятьдесят на метро, сто на мелкие траты. Значит, он каждый месяц сможет отправлять в Буанду четыреста пятьдесят евро. В таком темпе переезд окупится месяцев за девять-десять, а дальше все это богатство потечет к своим.

Как только Идрис получал на руки деньги, он шел в «Вестерн Юнион» на бульваре Мендеса-Франса, в двух кварталах от его жилья, и заполнял бланк на экспресс-перевод. Деньги шли сорок восемь часов. Он представлял, как Большой Папа стоит в своих солнечных очках и ждет общее такси в Буанду, где заберет деньги. Это было главным утешением в его жизни. Остальное же время он мучился как дворняга. В голове погонщика верблюдов, пропеченной солнцем Сахары, поднимались сожаления, которые он старался задавить. А все эти люди – как они встают по утрам, напяливают серые робы, затягивают на шее хомут и снова идут куда-то?

Хотя время от времени кто-то все же бросался на рельсы метро. Тогда из громкоговорителей объявляли часовой перерыв в сообщении и все сердито махали руками…

Или так, или пустыня, где с трудом выживают и полоски акаций, и стада хилых верблюдов.

Воскресенья Идрис проводил в постели. «Там – палатка, здесь – эта комната, – думал он. – А между – Юсеф со своей бандой трясется на старом “берлие”».

Каждое утро он ехал в Париж. Идрис закрывал глаза и представлял маршрут. Комната, лестница в подъезде, улица, эскалатор, метро, снова эскалатор, улица, вот он на месте. Жизнь – одни спуски и подъемы, медлительный ритм. Дни катятся как волны.

Войдя на территорию компании, он открывал ключом свой шкафчик, надевал комбинезон, кепку, зашнуровывал защитные ботинки, получал указания, брал все необходимое и отправлялся на поиски доставшейся ему витрины. Клининговая компания «Топ Чист» обслуживала центральные районы.

В тот день Идрис чувствовал себя особенно выжатым.

– Идрис, у тебя дом сто двадцать три, бульвар Распай. Две витрины, вывеска и раздвижные двери. И поживее, одна нога здесь, другая там, – распорядился с утра мсье Мишель.

Дождя не было, но водяная пыль застилала витрины магазинов крошечными бусинками. Париж был словно в облаке. Идрис представился девушке за стойкой.

– А, окна сегодня моют? Давайте, конечно.

Она была красива, на длинной шее висел золотой кулон в виде бабочки.

Идрис вышел на улицу и начал тереть губками витрину. Он макал их в ведро с моющим средством. По стеклу струилась белая пена.

Он провел резиновым скребком, открывая прозрачную полосу. Посмотрел на девушку, провел второй раз. Теперь было видно, что за витриной. Его мало заботило, что здесь продают. На вывеске красовались красные буквы «Горизонт мечты» и пролетающий над пальмой самолет.

Он любил разбирать надписи на вывесках и рекламных плакатах, так он практиковал чтение, и дамы из той организации всячески его поощряли.

Сквозь просвет в пене он прочел:

СПЕЦИАЛЬНАЯ АКЦИЯ: ПУСТЫНЯ

Алжир-Ахаггар-Нигер

Сахара: земля легенд

Путешествие к владыкам песков (все включено)

Тоска

При тоске время отрывается от существования и становится внешним к нам.

Чоран. Беседы

Это вломилось солнце. На линолеум лились струи резкого зимнего света. И его бесполезная яркость била по глазам. От безупречной голубизны неба хотелось повеситься.

– О… – простонала Таня, поворачиваясь к стене.

Алёна встала, взяла моток скотча и прилепила покрывало обратно к окну гостиной. Взглянула мельком на стенные часы с золотыми буквами «СССР» (1975 года, дедушкино наследство): половина первого. В комнате снова стало темно и жарко. В феврале здесь топят от души.

– Будто стальной член в голову долбит, – сказала Алёна.

– А у меня – как трамвай в затылок, – ответила Таня.

И они зарылись похмельными головами в подушки. Алкоголь делал свое грязное дело. Они проспали до пяти вечера, потом встали, заварили черного чаю. Молча выпили целый литр, выколупывая вялыми пальцами печенье из пачки. Снаружи было уже темно. Сняли с окна покрывало: окна бетонных коробок светились бледно-желтым, как шахматные клетки. Вчера они ходили в «Тамерлан». Будучи блондинками с белоснежной кожей, голубыми миндалевидными глазами и укладкой под лак, в клубах этих северных широт они имели куда более скромный успех, чем в какой-нибудь горно-пальмовой стране. А потому влили в себя по бутылке водки на нос. Их стали обхаживать двое военных, робкие как призывники. Толстяк с усиками и другой, похудее, в целом ничего. Оба крыли Чечню на чем свет стоит, потом один упал в кресло, а второй крикнул «Грозный – сука, а не город!» и убежал блевать. Потом их стал оскорблять электрик из «ТГК-11»: он кричал на Таню за то, что она в прошлом году влепила пощечину его брату и Таня вспомнила, как три недели провела с ненормальным, который говорил только о ловле на блесну. В итоге Игорь, «тамерланский» вышибала родом из Казани, выставил электрика вон. Танцпол опустел, подруги остались одни. Они опрокинули еще по сто пятьдесят водки, запили пивом, а потом у Алёны сломался каблук под один украинский хит 1998 года, и дорога домой превратилась в ад, особенно когда пошел град, пока они шли по Пролетарской. Светящееся табло на здании мэрии показывало «-37°». На тротуарах блестела ледяная глазурь, и дышалось так, будто вдыхаешь стальные опилки. Было 8 марта, Женский день, учрежденный Советским Союзом, главный праздник в году. А они никогда не упускали повода развлечься как следует.

Весь день Таня провела перед своим отражением в окне. Окно выходило на Комсомольскую, и ее светлые волосы отражались на стекле нимбом. Девушка недавно закончила Томский государственный университет, факультет иностранных языков, и в сентябре переехала обратно к матери. Шесть месяцев она ждала, что что-нибудь произойдет. Зима ударила еще в середине сентября, заморозив все надежды на чудо. Здешние места не имеют равных в искусстве угнетать существование. Сибирь выпрастывала недоношенное время, косила дни. Часы рождались замертво. Здесь только фатализм позволял вынести жизнь.

Трубы теплостанции толчками выдували облака: пар пенился в небе. Тане захотелось безе, их продавали в третьем гастрономе, в четырехстах метрах от дома. Но, подумав, сколько всего надо надевать (колготки, шарф, пуховик…), она отказалась от этой идеи. Здесь, в четырехстах километрах от полярного круга, быстрее двадцати минут не одеться. Таня улеглась на диван, закурила и попыталась выдуть колечко.

Шесть вечера, она у окна. Мать, которая работает в авиакассе, вернется только через час. Тогда они включат телевизор, разогреют суп. Вечером покажут «Войну», фильм про чеченский конфликт: российские ударные части устроили исламистам погром, взяли Грозный и долго стреляли по руинам.

О будущем в Стрежевом говорить было не принято. Город состоял из домов-доминошек, натыканных прямо посреди тайги и застилавших горизонт. Квартира в этих памятниках бетонной архитектуры была некогда предметом мечтаний советского человека. Половина жителей Стрежевого работала на нефтяных станциях. Вторая половина ждала первую в теплых квартирах. По ночам с последних этажей видно было линию газовых факелов – будто гирлянда над лесом. Путин вернул Россию на рельсы, разобравшись с нефтедобычей внутри Федерации. С 2000 года вся Сибирь ощетинилась буровыми вышками. Нефтепровод пополз по тундрам, преграждая путь стадам диких оленей, ищущих корм. Россия вставала ото сна, потягивалась, по колено в баррелях нефти. Шум газовых факелов, гул пламени прорезали тишину просек. В ночи они светились как путеводные звезды, возвращающие страну на мировые рынки. Зажигали надежду в сердцах среднего класса. Да и пролетариата тоже: когда в просвете улиц появлялся факел, пьяницы шли на его свет, словно на свет маяка. Таня не могла решить, звонить ли Игорю. Он работал механиком на электростанции, и они иногда созванивались, чтобы потрахаться. Он сразу же прибегал в своем мужицком картузе, на щеке ямочка, как от стамески, огромные красные руки будто созданы, чтобы месить. Диван в гостиной был сильно продавлен, поэтому заканчивалось все на полу, точнее на паласе защитного цвета, лежащем здесь с 1977-го, когда отец Тани вышел на пенсию. Через год он умер, утонул в озере Кочельник[6], перепив армянского коньяка. Нет, на потрахаться не хватит, решила Татьяна, уже полседьмого. Дню конец, да и мать скоро будет.

Назавтра стало еще хуже: бессонницу сослали под дневные лучи. Татьяна выпала из временного потока. Стояла на берегу и смотрела на эту реку, не заходя в ее воды. Ночью бессонница также ссаживает человека с длинного обоза времени. И он лежит неподвижно под влажными от пота простынями, чуждый потоку, уносящему всех тех, кто спит. Она же чувствовала, что в своем бдении лишена простейшего права плыть по течению. Татьяна выпила чаю, выкурила целую пачку и поняла, что ее диплом по французской лингвистике совершенно бесполезен в этом городе промерзшего бетона, узбекских рабочих, польских инженеров и русских нефтяников. Она убедила себя в блеске французского, хотя на самом деле это был всего лишь язык шестидесяти миллионов усталых мещан, роющихся в останках воспоминаний о былом величии. Французский годился теперь лишь для жалоб, стонов и повышения самооценки. А чтобы куда-то пробиться, нужно было идти на кафедру китайского, арабского или японского. На что ей теперь тайны спряжения глаголов в прошедшем сослагательного наклонения или ее изыскания о флоберовских описаниях?

На улице – балет бульдозеров, разгребающих снег на Комсомольской. Поток машин не стихал: в Стрежевом жизнь бурлит. Нефть дает работу. Нужно выкачивать этот нектар, отправлять на перерабатывающие заводы, где он превратится в бензин, чтобы наполнить баки джипов, которые возят девушек по теплым городам навстречу вечеринкам и свежим мохито. Со всем этим Таня находилась на одной линии, но в той ее точке, где ничего не происходит: у истока. Через пару недель мать намекнет ей, что зарплаты продавщицы билетов не хватит, чтобы содержать двадцатипятилетнюю девушку, и что нельзя всю жизнь смотреть на снежинки сквозь клубы сигаретного дыма и пара от кружки чая. Пожилая мать продавала в турагентстве путевки в Тайланд за пятьдесят тысяч, где «все включено». Чартеры вываливали на юг полуострова, близ границы с Малайзией, полчища русских туристов. И они лежали на пляжах рядками, выставив красные животы, рядом с бетонными «курортными домами», наспех отстроенными после цунами 2004 года. По утрам они снимали на камеры буфеты без ограничений, чтобы по приезде показать тем, кто поедет следом.

Татьяна легла на диван, набрала номер Игоря, но звонить не стала. Она смотрела на потолок. По белому фону расходились коричневые подтеки – двадцать лет назад у соседей протек бойлер. В детстве она разглядывала эти причудливые ореолы, и ей виделись морские коньки среди актиний. Но теперь пятно было просто пятном. От соседей снизу по всей квартире пахло капустой. Вот он, запах русской тоски. Солнце прорвалось сквозь облака и на секунду озарило купол церкви, бросив золотой отсвет на середину пятна. Таня представила бабушек у иконостаса, за молитвой. Должно быть, падают сейчас ниц перед ликами, бьются лбом о христовы раны и взывают изо всех сил к ужасному небытию загробной жизни, чтобы утешиться, что так безропотно влачили по сибирской земле бремя своей полной слез жизни. Таня встала, подошла к зеркалу и оглядела попу. Она приучила себя к двум разгрузочным дням в неделю, давно исключила картошку из рациона и никогда не пользовалась лифтом в универе. Попа у нее была по всем канонам: плотная луковка правильной формы, дерзкая и высоко посаженная. За ней тянулся широкий шлейф воспоминаний, дерзаний и провалов в коридорах общежития. Вот в чем ее спасение, решила она, стоя спиной к зеркалу и щупая попу. Шесть вечера. Надо было что-то делать. Выбираться отсюда.

Клуб «100» находился в центре Москвы, в переулке неподалеку от здания ФСБ на Лубянке. Шлюхи и узники: стоны здесь привычное дело. Деревянная дверь, по бокам – два стодевяностосантиметровых молодца, которые украсили бы подпольные бои в Лефортово. Пропускали они только две категории людей: постоянных посетителей и тех, кто выходит в темных очках из внедорожников с тонированными стеклами. Вошедшие спускались по лакированной лестнице, сдавали пальто в гардероб и проходили в большой зал, где раскаты техно били под дых девушкам, полосатым от лазеров, как полярная ночь от сияний. Проститутки танцевали, двигая всеми сочленениями, или пили что-то за баром, скрестив ненадолго ноги. Температура была ровно такой, чтобы и тем, кто в одних трусах, было не холодно, и тем, кто пока в пиджаках, – не жарко. Таня провела в клубе «100» два года: сидя на красных подушках и на бизнесменах, ложась под казахских банкиров или крутясь на шесте посреди клуба перед демократичными европейскими журналистами, застывшими в ожидании, когда же восьмой шот водки растворит последние угрызения совести. На то, чтобы освоить шпагат, вращаясь на шесте с откинутой головой, у нее ушло полгода, после чего она делила с Людмилой звание лучшей местной танцовщицы. Среди завсегдатаев клуба «100» были бизнесмены из Центральной Азии и Европы и некоторые депутаты Думы, для которых существовала потайная лестница и VIP-комнаты. Иногда какой-нибудь американский писатель или скандинавский художник заходил убедиться, что закрома московских борделей еще не обескровлены утечкой русских девушек в страны Евросоюза.

Хозяином был англичанин, некий Руперт В., которому уже десять лет удавалось избегать и рэкета местной мафии, и давления властей, и даже угроз от органов. Он очаровательно говорил по-русски, в любой напряженной ситуации призывая на помощь Достоевского, и взял себе в помощники пару грузин. Спустя два года жизни в России он принял православие в одном из монастырей Золотого кольца и изрядно пугал олигархов, которые пытались встретиться с ним и разнюхать, нельзя ли снять с него пенку, читая на старославянском псалмы, полные восторгов о спасении души и силе веры. У него были впалые щеки, загорелое лицо, настороженный взгляд, и передвигался он тоже осторожно, будто через боль, чем-то напоминая галапагосских морских игуан, чьи прогулки по застывшей лаве вдохновили некогда Дарвина.

Цитируя Чорана с Бодлером, он объяснял посетителям, что девушки его пурпурного царства – это святые мученицы, что плоть их – ковер для молитв, а чрево блудниц – сосуд для слез мужчин, обреченных на грех влечением плоти. Девушек он набирал по правилу, исключавшему всякое принуждение: они платят за вход, а с клиентами ведут дела сами. Клуб делал кассу на аренде приватных комнат и алкоголе. Девушки торговали собой, Руперт сдавал помещения.

Татьяна недолго искала путь в клуб «100». Соседка по общежитию еще с прошлой зимы была местной жрицей шеста и устроила ей встречу с владельцем. Когда Руперт и его грузины увидели сей плод любви урало-алтайской принцессы и московского боярина, да вдобавок с идеальным французским и с хладнокровием токарного станка, они, не задумываясь, предложили ей танцевальные курсы. А дальше все пошло быстро: анализы, чтобы убедиться, что Татьяна полна безупречной крови и держит слизистые в чистоте, и – первый выход на сцену.

Когда в клуб «100» заносило какого-нибудь самодовольного француза, его знакомили с Таней. Клиентами были пятидесятилетние дипломаты и бизнесмены, размер живота которых уже не позволял надеяться на бесплатные юные попки. Они спрашивали, как ее зовут, некоторые восторгались ее французским, допивая бокал, а самые неторопливые даже успевали узнать, где она так выучила язык. Но большинству было плевать на то, как уважают Флобера в сибирской глубинке, и под конец все забывали, что Таня понимает каждое их слово, пока они кричат ей «сучка, сейчас отдеру тебя как следует, русская шкура» и тому подобное. Такие потом испытывали некоторый стыд, натягивая трусы, когда она говорила, глядя голубыми и мертвыми глазами: «Надеюсь, в случившемся вы все же нашли некоторую приятность».

С Аленом она познакомилась в конце марта, в те дни, когда Москва потихоньку отогревается. С крыш падают сосульки, порой пробивая череп зазевавшемуся прохожему. Все барахтаются в грязи. Машины обдают пешеходов коричневыми брызгами, а железнодорожники находят в тающих сугробах алкашей, занесенных снегом какой-то зимней ночью. Ален жил в Провансе и в этот год часто наведывался в Москву, потому что вел переговоры с чиновниками из Министерства внутренних дел и администрации Звездного городка. Его продюсерский центр планировал выпустить сагу о советской космонавтике для каналов BBC, ZDF и «Россия». Его задача была в том, чтобы выкупить право на использование архивных съемок в несколько тысяч часов, которые ФСБ недавно рассекретила и теперь ждала, кто больше заплатит. Ален целые дни топтал линолеум коридоров, по которым бизнесмены с телосложением боксеров и чиновники с прилизанными волосами водили его на бесполезные переговоры и беседы под стук рюмок с водкой. И уже неделю он каждый вечер проводил в клубе «100», чтобы как-то перебить вкус этих бестолковых часов. В один из вечеров ему представили Татьяну, и он, казалось, был рад болтать с ней о Гагарине, спутниках и Лайке, первой собаке-космонавтке. Он выпил яблочной водки, потом еще стопку – черничной. Танцевал с Таней и остался смотреть, как она обвивает блестящий шест, будто насаживает себя на вертел, а в три часа ночи внезапно ушел, пообещав прийти завтра. Что он и сделал, и на следующий день – тоже. Он ничего не просил – только говорил с ней, лихорадочно опустошая рюмки и громко стуча ими по стойке, видимо, думал, что это русская традиция. Он просил Татьяну рассказать ему про Томск, уверял, что Прованс – лучшее место на Земле, а Сен-Реми – просто благоухающий рай. Она не могла сказать того же о своей малой родине и просто описала ему один день в Стрежевом – вечность, иными словами. В очередную пятницу он объявил ей, что договор на архивные съемки у него в кармане, и велел налить всем девушкам по бокалу за его счет. Они занялись любовью в комнате клуба «100», под взглядами золоченых гипсовых кариатид, охранявших балдахин с турецко-вагнеровскими мотивами. Византийские веяния наложили свой отпечаток на вкусы Руперта. Потом они перешли в пенную джакузи, попивая «Шато д’Икем». Татьяна, как русская девушка, пила только десертные вина.

На следующий день они встретились в гостинице «Украина», куда Ален переехал, потому что там никому не было дела, кто проходит с жильцами в комнаты. Они поужинали в окружении мрамора и на борту лифта с отделкой из редких древесных пород поднялись в комнату, где старые обои заглушали крики Алена – ив криках его не было бранных слов. В этот раз Таню не раздражало все то, что идет до введения члена, чему она сама удивлялась. Более того, даже снова одевшись, Ален не утратил к ней интереса.

На тумбочке она заметила «Письма» Флобера и сказала между делом, в облаке дыма от «Крейвен А», что в основе ее универского диплома как раз был анализ описаний тополей в Круассе. Он посмотрел на нее пристально. Признание в любви всегда начинается с самовнушения. Он только что решил, что любит ее. Оставалось только сообщить это ей. На то и есть ужины. Вечером он подарил Тане букет, довольно уродливый на ее взгляд: московские флористы везли тюльпаны из Голландии, и лепестки были как пластмассовые. Он предложил увезти ее во Францию. Она ответила, что он слишком торопится. На что он возразил, что биография Гагарина научила его ничего не откладывать. Он думал добавить, что зовет ее в Космос, но не стал – вспомнил про Лайку. Он был довольно неуклюж, удивительно волосат и много ел. Он описал ей свой домик у хребта Альпий. И свое одиночество, жизнь по расписанию, тишину по ночам – это-то признание и тронуло Татьяну. Она увидела себя перед зеркалом в Стрежевом и решила сказать «да». Для приличия она еще возразила что-то про визу. Ален знает посла, а свадьба решит все проблемы, она получит вид на жительство раньше, чем выберет платье. Он часто ездит в Париж и в Лондон. Она будет совершенно свободна, весь Прованс в ее распоряжении, а он будет приезжать на выходные и возить ее в путешествия. Он уже видел, как гуляет с ней под руку по рынку Сен-Реми, по Парижу. И смеялся про себя, представляя взгляды его друзей. Эти мелкие мещане, соцдемократы, ничего не знающие о людских трагедиях, будут звать ее про себя «русской шлюшкой», это ее, которая прочла, пережила и преодолела больше, чем все они вместе взятые.

Это вломилось солнце. Его средиземноморские лучи лупили как кувалда, унося все надежды. Здешнее солнце даже из пророка сделает нигилиста. Когда-то оно отняло у Камю всю радость жизни, а теперь мучило молодых алжирцев, сидевших на пирсе, и уже два года пыталось раздавить Татьяну. Уехав из России, она поселилась здесь, у Алена, под платанами Сен-Реми. Развалившись на кожаном диване в гостиной, она приоткрыла один глаз. Стрелки «Мобуссена» на запястье делили циферблат пополам. Половина первого. Она нажала на клавишу: металлические ставни опустились и закрыли окно в пол, а с ним и раскаленную добела цепь Альпий. И голубой блик от бассейна больше не плясал на бархатном натяжном потолке. Бутылки выпитого накануне бордо производили тот же эффект, как если бы она разбила их о голову. Танин в «Шато Клерк Милон» не разучился творить свои бесчинства с 1975 года. В пять вечера она встала, заварила ассам (от чайного дома братьев Дамманн) и выпила его маленькими глотками в полумраке. Потом набрала ванну из каррарского мрамора и вяло опустилась в ванильную пену, которая накрыла горячую воду слоем трескучих пузырьков. И стала ждать, когда стихнет молот мигрени.

Накануне стены их с Аленом спальни перекрасили по ее заказу в пепельный оттенок от Farrow & Ball, и она решила отметить это, выпив вина, глядя на розовеющие известняковые скалы. Она вырубилась после второй бутылки, когда солнце уже спустилось за гребни гор. Поселившись в Реми, Таня много часов провела перед этим окном. Хребет Альпий загораживал мир белой волной. У подножия – лавандовый ковер равнины. Ален возил ее по горам: и к Сент-Бом, и к Сент-Виктуар, и к Ванту. И везде – вздыбленная порода, стена на фоне однообразного неба. Прованс – большое поле с ненужными крепостными валами. Следами тектонического кутежа.

Жизнь ее текла между окном, ванной и кухней, где, стоя за обсидиановой столешницей, она посыпала пармезаном свежайшие карпаччо. Временами на фоне этого тягомотного существования объявлялся Ален. Он возникал из-за пышных букетов, заваливал ее вниманием и удалялся в клубах обещаний не уезжать так надолго. Иногда – пара слов с садовником, курьером или оформителем, называвшим себя «архитектор интерьеров», прерывала кондиционированную тишину. Это были люди говорливые, услужливые и совершенно бессовестные. Ее раздражали их кривляния, потому что под заботой и участием угадывался расчет на более тесное знакомство. Она знала, что французы не любят русских, и держат таких, как она, славянок за продажных волчиц, а мужчин – за дикарей-мужланов. Чтобы убедиться в этом, достаточно было включить плазму в гостиной и послушать, чем поливают ее страну новостные каналы. Там смазливые двадцатилетние девицы, росшие где-то между Сорбонной и Тосканой, лепетали шаблонные тексты про «руку Кремля», груз советского наследия и про то, как глумятся над демократией полуазиатские деспоты. Никто не сомневался в ветхости постсоветского судна, унаследованного политической верхушкой. Двенадцать часовых поясов, залитых кровью за почти век социалистического безумия, плывут не так бодро, как Банкирское герцогство барочной Европы.

Поначалу она бывала набегами на местных фестивалях: дни барокко в Лакосте, фортепианные концерты в Ла-Рок-д’Антерон, «Хорегии Оранжа» и лирические вечера в аббатстве Тороне, – но, быстро устав от этой иллюзии культуры, ложной жажды прекрасного, она набросилась на магазины Марселя, Нима и Авиньона, все сокращая временной промежуток между приобретением новой сумочки и ее заменой. Жизнь свелась к покупке вещей с витрины и примерке их перед своим зеркалом. Шкафы быстро переполнились, и особое удовольствие не знать всего, чем обладаешь, также прошло. Тогда она вернулась к окну и полоске Альпий. Этот затор из камней преграждал путь и взгляду, и равнине Кро. Прошел год, затем второй, и разнообразием могли похвастаться лишь тени от солнца на выбоинах скал. Бывало, что случится крошечный прилив энергии: тогда она вызывала флористов устроить клумбу или декоратора – украсить стену. Но потом все возвращалось в прежнее русло, то есть к полной неподвижности, и только стрелки причудливых часов эпохи Директории на стене, к которым Ален питал слабость, пытались отсчитывать время.

Она проснулась в ванне. Пена почти растаяла, и на теплой воде остались переливчатые пятна. Ален приедет только вечером в пятницу. На два дня его незначительное присутствие прервет бессмысленный ход недели. Придется раздвигать ноги и терпеть его дряблое воодушевление, тошнотворные проявления супружеских чувств. Она вздохнула и, откинув голову на край ванны, взглянула на потолок. И впервые заметила, что прямо над ней прожилки мрамора сливались, напоминая сучок на доске. Яйцевидная темная сердцевина в точности повторяла пятно на потолке их квартиры в Стрежевом, и Татьяну охватило ужасное чувство: плавая в благоухающей ванне, она поняла, что чувствует ровно ту же тоску, какая точила ее два года назад в далеком сибирском городке. И что скучает по тем временам.

Битва

И сегодня (в советскую эпоху было так же) на книжных стеллажах даже самых обыкновенных людей, среди книг, безделушек и семейных фотографий нередко можно встретить маленький бюст Наполеона. По крайней мере, чаще, чем бюст Ленина.

Жан-Луи Гуро. Россия: лошади, люди и святые

– Вели ему проваливать.

– Хорошо, Сир…

– Коленкур?

– Сир?

– Прибавь, что я сделаю брошь из его мошонки.

– Слушаюсь, Сир.

– И еще, Коленкур…

– Сир?

– Что я вытопчу огород его матери.

Треуголка чертовски шла Павлу Солдатову. Каждый год, в сентябре, он руководил празднованием годовщины Бородинской битвы на историческом месте сражения. Здесь, на утыканном редкими деревцами поле, в 1812 году части Великой армии отбросили царские войска. В своей речи перед боем Наполеон сказал: «Солдаты! Вы бьетесь под стенами Москвы!» На самом же деле до древней столицы было еще сто километров на восток. Император снова преувеличил. Бойня была страшная. Семьдесят тысяч трупов легло в эту грязь за двенадцать часов: поляки, французы, пруссаки, русские и англичане – все вперемешку, в одних оврагах. Но, как ни странно, в России не держат зуб на корсиканского завоевателя. Двести лет спустя, на заре XXI века, здесь все еще есть культ Наполеона. Видят ли в нем врага царизма, борца с несправедливостью, наследника Французской революции? А может, в его Великой армии им видится прообраз красноармейских полков? Они веками жили под игом монгольских сатрапов и готовы терпеть притеснения, если поработитель проявит твердость, достойную их фатализма.

– Сир?

– Да, Коленкур?

– Карпов повторяет, что у вас есть десять минут, чтобы увести людей, а потом он даст отмашку полиции.

– Ответь этому членоголовому, что я буду говорить только с равным себе, с Путиным.

– Но, Сир, он говорит, что у нас нет выхода, что их там больше двухсот.

– Он не знает, из какой стали выкованы наши сердца!

Павел потянул жеребца за узду, прошелся полувольтом и, встав на стременах, окинул строгим взглядом тылы:

– Солдаты 1812 года! Народы взирают на вас, свобода восторжествует, как торжествовала она на всех землях, обагренных вашей кровью. Вы видели, как дрожат пирамиды в знойном мареве над Нилом. Скоро вы узрите сокровища Кремля. Москва вывела против нас свои подлые силы. Но мы победим во славу Франции, во имя любви к свободе и в память о наших героях!

Под началом Павла Солдатова была армия в тысячу человек. Ассоциация реконструкторов наполеоновских войн вербовала членов со всех уголков России. Один, в чине сержанта, даже прилетел с Сахалина (десять тысяч километров от Москвы). История им виделась чередой полотен, исполинской диорамой, где народы выступали массовкой, а тираны – режиссерами. Все они почитали Императора и считали 1812 год куда значимее 1917-го. Сантехники, дальнобойщики, профессора, музыканты, хлеборобы, продавцы тратили свободное время на то, чтобы мастерить мундиры времен Первой империи. В выходные, собираясь на пустыре за Салотопенным заводом № 2 в парадных или боевых мундирах, они чувствовали себя так, будто ошиблись эпохой. Там, зимой и летом, в метель и в зной, они строились рядами и отрабатывали атаку и маневры во всех тонкостях французских традиций, готовясь к ежегодному действу. Павел, бывший генерал Красной армии, многие годы провел в броневиках и военных частях в Гоби, на Кавказе и у побережья Арктики. А когда вышел на пенсию, его избрали президентом Ассоциации, – тяжесть такого бремени компенсирует то, что президент автоматически становится аватаром французского Императора. Павел серьезно подошел к своей роли: он прочитал все, что было доступно на русском, выучил позы Наполеона, его лучшие цитаты и часами всматривался в портреты «корсиканского Антихриста», чтобы усвоить его выражение лица. Непокорная прядь, пересекающая лоб, полнота, которую он сдерживал тесными одеждами, блуждающий взгляд – такая мимикрия доказывала членам клуба, что их начальник подходит к делу крайне добросовестно. Поговаривали даже, будто Павел требует от жены, Анастасии, чтобы она звала его «Сир» в постели, и будто он не снимает треуголку даже в ванной. А однажды вечером его видели в полном обмундировании на балконе собственной квартиры на улице Кутузова в Бородино.

Три недели назад в офис Ассоциации пришло письмо от местного мэра, Евгения Карпова. В нем Павел обнаружил запрет на проведение мероприятия. Простое «нет» без объяснений, за подписью Карпова. Толстый чиновник, разжиревший на кормовом бизнесе, плевал на славу Французской армии. Он весил сто килограммов, разъезжал на джипе, проводил отпуск в Тайланде, содержал студенток, одевал жену в платья от Диор и мечтал установить джакузи на даче, которую достраивал у трассы на Москву.

До последнего времени он «с этим старым психом Солдатовым» был в прекрасных отношениях. То, что один раз в год тысяча ненормальных в киверах собирались на подведомственных ему лугах, мало его беспокоило. К тому же и ему была кое-какая польза. Про событие писали федеральные СМИ, да и европейские журналисты слетались на зрелище, и на официальных снимках он каждый раз пробирался в первый ряд. Вдобавок мэрия имела долю с шашлычных палаток, которые местные кавказцы наспех разбивали на рассвете вокруг поля битвы.

И потом – Анастасия. Жена генерала Солдатова еще с перестройки работала в социальном отделе при мэрии, под началом Карпова. Поскольку муж, посвятивший себя своей миссии, не обращал на нее должного внимания, она в конце концов уступила мэрской настойчивости. Ей надоело раз в полгода ложиться под типа в треуголке, который кончал, крича «Жозефина!», и потому она предоставила мэру свою пышную грудь и зад бывшей чемпионки Союза по гимнастике. Они встречались в архиве мэрии, между собраний. Она задирала юбку, открывала рот, он просил ее делать невообразимые вещи, она ни в чем не отказывала, он дарил ей серьги для пирсинга, и она носила их в пупке. По правде, сексуальные отклонения любовника устраивали ее куда больше, чем хрипы мужа один раз в год, вперемешку с приказами и военными командами. Он был слишком ослеплен солнцем Аустерлица, чтобы замечать на жене украшения, которые сам не дарил.

Нов этот год кое-что пошло не так. Близились выборы. Карпов шел на них под флагом путинской партии. «Единой России». А вжившийся в образ Солдатов отводил душу в газетных интервью, критикуя «вульгарность» местных властей и заявляя, что «лучше бы в 1812 году история даровала победу французам, чтобы они очистили Россию от этих новых богатеев, уродующих ее облик».

Карпов решил его наказать: имперских парадов не будет. Пусть бонапартисты ищут себе другое место для игр. Он запретит мероприятие.

Осознав смысл письма Карпова, Павел и бровью не повел. Он сложил официальную бумагу и разразился такой краткой речью: «Мы закидаем его ядрами, будем гнать до якутской тайги, мы проведем праздник – история нас рассудит».

7 сентября тысяча имперских солдат (драгуны, уланы, «ворчуны» – гвардейцы, кавалерия, артиллерия, польские легионеры и спаги в тюрбанах) стояла в мертвой тишине огромного поля навытяжку, сабли наголо, ружья заряжены холостыми, сапоги начищены, каски сверкают ровными, стройными, аккуратными рядами под солнцем Бородина, а перед ними – их генерал, их президент, их Император. Напротив – две сотни бойцов специального назначения, прибывшие из Москвы на зов мэра. Предчувствуя, что Солдатов не прогнется, Карпов позвонил в московскую ФСБ. Руководство, радуясь случаю проучить этого генерала, который слишком свободно обращается со свободой слова, на мольбу мэра ответило благосклонно. И откомандировало на день роту бойцов для поддержания порядка. Это был тот самый, известный по всей России ОМОН, чья зловещая аббревиатура одна могла разогнать митинги. По краям поля битвы сотни зевак в цветастых шортах и с голыми животами лежали на шезлонгах или копнах сена. Пили пиво из огромных пластиковых бутылок. То там, то тут шипело разномастной попсой радио. Дети визжали, собаки обнюхивались, девушки смотрели в телефоны. В небе витал запах жареной баранины.

Карпов сидел за своим столом в мэрии и грыз ноготь. Он колебался. Он знал, что без его отмашки ОМОН не начнет. Их командир ждал звонка. Двум сотням бойцов уже не терпелось разогнать этих расфуфыренных клоунов. В шлемах, берцах, в полной защите, с электрошокерами в руках, они с удовольствием представляли, как зададут сейчас взбучку этим игрушечным солдатикам и их барану-предводителю в дурацкой шляпе. За день до этого они разгоняли на Пушкинской площади национал-большевиков, куда более агрессивных, чем эти шуты в париках со старыми мушкетами, липовыми ружьями, пушками без ядер и деревянными саблями.

Противники стояли в четырехстах метрах друг от друга. Полдень. Толпа начинала скучать. Родители беспокоились, уж не зря ли ехали всей семьей. Время от времени какой-нибудь отец семейства в тельняшке и с банкой пива вставал с пластмассового стула и кричал: «Разбейте их!», не уточняя, какой из сторон адресован призыв.

Карпов только что закончил говорить по телефону с Игорем, «еще одним психом из их балагана», которого генерал Солдатов назначил своим адъютантом и которого все члены Ассоциации звали не иначе как «Коленкур». Карпов гневно бросил трубку.

– Ну что? – спросил Володя Саврогин, второй заместитель мэра, отвечающий за безопасность.

– Ну что, этот ярморочный шут оскорбляет меня с высоты своей дохлой клячи. Называет членоголовым и хочет говорить с Путиным!

– Он не одумался?

– Нет, выстраивает своих в боевой порядок. Там тридцать восемь градусов жары, не продохнуть, видно, вконец ему голову напекло! В конце концов, есть же специальные места для людей в треуголках! Давно пора было его туда упечь.

– Звоните ОМОНу, господин мэр.

– Будет бойня.

– У вас нет выбора. Если дать слабину, избиратель не простит.

– Да, Володя, вы правы… что ж, он сам виноват.

На поле, увидев, как перестраиваются люди Солдатова, ОМОН опустил забрала и приготовил гранаты со слезоточивым газом. Бронированная машина, прикрывавшая роту, нацелила водометы на имперские ряды.

Солдатов воспламенял толпу:

– Солдаты! Вперед, за вашим Императором! Бей врага! Да здравствует Империя!

В толпе зрителей послышались крики, довольный хохот. Толпа получила то, что хотела. Тысячная армия Солдатова двинулась на ряды омоновцев. Они наступали шагом, топча несчастное Бородинское поле, хмурую землю, истоптанную настоящими армиями, залитую настоящей кровью – и вспаханную танками через сто тридцать лет после наполеоновских попыток. Впереди неподвижные, непоколебимые, ощетиненные дубинками ряды бойцов особого назначения ждали приказа. И даже самые закаленные в боях омоновцы отметили про себя, что эта марширующая толпа, эти сине-бело-красные гренадеры, эти всадники в перчатках, с ташками конных стрелков, тамбурмажоры с султанами из перьев, драгуны в медных шлемах, польские уланы с квадратными киверами, эти знаменосцы в кружевных жабо, эти офицеры в красных доломанах и разукрашенных венгерках, с рейтузами поверх чикчир, вся эта бренчащая, мельтешащая перьями, парчой и кокардами, ощетиненная знаменами толпа, этот вздымающий пыль поток людей, ведомый генералом Солдатовым, прославленным защитником Советского Союза, эта масса мечтателей в костюмах, марширующая, чеканя шаг, по полю великой скорби, эта армия, над которой они шутили минуту назад, теперь внушала не смех, а уважение. Они уже жалели, что придется бить своих романтичных сограждан, – другое дело московское антипутинское хулиганье, продавшееся НАТО.

Телефон мэра зазвонил в тот момент, когда он уже собирался отдавать приказ.

– Карпов, это Настя.

– Ты не вовремя, дорогая, я как раз пытаюсь вразумить твоего сумасшедшего мужа.

– Знаю, я на поле и вижу ОМОН. Они достали гранаты. Прямо псы, ждут, когда с цепи спустят.

– Знаю, они ждут моей команды.

– А то, что, если хоть пальцем тронешь Павла, между нами все кончено – знаешь?

– Но, дорогая моя, Настенька… завтра…

– Никаких «дорогая», никакой «Настеньки»… Отзываешь своих гончих псов, или никакого «завтра» не будет. Никогда. О моей заднице можешь забыть.

Карпов, жутко смущаясь сидящего рядом заместителя, сгорбился над телефоном, прикрыв трубку рукой:

– Дорогая… я не могу сейчас говорить…

– Всему конец, слышишь? И никто не будет на тебе топтаться, обзывая слизняком, никакой больше порки, пинков, никто тебе не даст поносить лифчик, не прикажет ползать на четвереньках, и никаких пощечин, плеток, плевков, ничего!

– Настя? Настя! Алло!..

Жена генерала Солдатова бросила трубку. На Бородинском поле первые ряды гренадеров были уже в паре сотен метров от ОМОНа. Вдруг их командир поднес руку к наушнику и после секундного замешательства отдал приказ отходить. Двести бойцов, сохраняя идеальный строй, стали отступать. Дикий победный вопль пронесся по войску Солдатова. Гренадеры ускорили шаг, Павел пустил лошадь рысью. Гусары, драгуны и карабинеры последовали примеру. Возгласы зрителей заглушали топот коней. Наполеоновская армия ринулась в атаку. Все быстрей и быстрей. Гренадеры перешли на бег, кавалерия – на галоп, во главе – захваченный воспоминаниями Солдатов. Омоновцы едва успели впрыгнуть в свои бронемашины – те тронулись, еще не закрыв двери. Тогда величественный Солдатов в горностаевой накидке, с занесенной над треуголкой саблей, поднял руку, чтобы остановить свою армию, и прокричал одно слово, тут же подхваченное тысячей ртов: «Победа!» Тут он заметил в толпе жену и поскакал к ней во весь опор, а сердце его билось от гордости, ведь он был уверен, что она сейчас растает от любви, как упала в обморок Мари-Луиза, получив от Императора записку о взятии Москвы.

Линия

Вскоре после окончания войны четырнадцатого года в мою родную деревню провели электричество. Поначалу люди встретили это событие глухим ропотом, потом воцарилось молчаливое уныние.

Чоран. О злополучии появления на свет[7]

– Эмиль?

– Пётр?

– Мы знаем друг друга уже…?

– Двенадцать лет.

– Ну и как так вышло, что я до сих пор тебе доверяю?

– Побереги силы, старик, послушай, как скрипит снег, вдохни красоту этой сибирской ночи: вот она, наша властительница, окутывает нас, и ее дыхание…

– Эмиль!

– Да?

– Иди в баню.

Ночью все дольше. Вокруг – ничего, что развлекло бы взгляд. Оттого, что нет ориентиров, шагать тяжелее. Когда расстояние, которое надо одолеть, не можешь нарезать на куски, даже самые стойкие падают духом. При свете дня путник намечает промежуточную цель, собирается и сосредоточенно идет к заветному ориентиру, потом выбирает следующий и так до самого привала. Но в ночи мы бредем. Мрак, как чаща, высасывает волю. А потому нужен чертовски важный повод, чтобы куда-то идти: менты на хвосте, романтическое свидание. Или богатый внутренний мир, как у этих достоевсковских дураков, старцев и юродивых, которые странствуют во тьме ради умерщвления своих стоп и спасения души. Но, если нет в голове мыслей, куда можно зарыться, шагать под звездами – бесконечная голгофа.

Пётр проклинал их поход. Он плелся позади. За Эмилем, за его следами в снегу, за конусом света от фонаря. Уже который час его взгляд всюду натыкался на стволы: белые – у берез, черные – у кедров.

– Эмиль, ты уверен, что мы идем в нужную сторону?

– Заткнись, Пётр.

– Спасибо, ты меня обнадежил.

Должно быть, они шли уже часа три. Смотреть на часы Петр не решался. Для этого нужно было остановиться, снять рукавицы, задрать рукава сначала пуховика, потом свитера, – в общем, довольно муторная операция, так что он предпочел жить вне времени. Снег был глубокий, каждый шаг давался с трудом. Два часа они ехали по дороге, потом оставили грузовичок на обочине, в сотне километров от деревни, надели снегоступы и пошли напролом, строго на юг. Эмиль поклялся головой своего племянника, что идти всего восемь километров. Он ориентировался по американскому навигатору, купленному год назад в Петербурге, но Пётр не слишком доверял этой пластмассовой коробочке, настроенной на спутники НАТО. Как можно верить, будто штука размером с кусок мыла станет связываться с космосом и получать координаты с точностью до метра в этой забытой миром тайге?

– Эмиль!

– Что, Пётр?

– Сколько еще по времени?

– Два километра, – ответил Эмиль.

– Да, ну а по времени?

– Тут смотря заткнешься ты или нет.

– Не надо было пить перед выходом.

– Ты сам предложил.

– Нуда, а теперь горло пересохло.

– Еще пятьсот метров и я разведу тебе костер, идет?

– Идет.

Спустя еще полчаса натужного кряхтения они вышли на поляну, расчищенную ветром, и Эмиль вдруг бросил рюкзак и объявил привал.

– Еще полтора километра, старина, и мы дошли.

– Поклянись.

– Слезами Скорбящей Богоматери.

– Подлец, ты ж ни во что не веришь.

– В скорбь – очень даже верю.

Пётр рухнул на свой рюкзак, Эмиль засуетился. Набрал сухих веток, разгреб снег саперной лопаткой, сложил костер и вылил на него пол-литра жидкости для розжига – он уже вышел из того возраста, когда огонь разводят по всем правилам искусства. Потом откупорил бутылку водки, достал из-за пазухи палку свиной колбасы и стал нарезать ее толстыми ломтями, орудуя болтавшимся у левого бедра кинжалом с гравировкой на лезвии: названием кавказского города, прославленного своими головорезами. Они познакомились во время второй чеченской войны, развязанной с той же изощренностью, с какой Россия веками решала «кавказский вопрос». Оба служили в горах, и один особенно яростный штурм на улицах Грозного, в декабре 1999 года, сплотил их навсегда. В тот день Пётр отошел за кучу обломков по нужде. Когда жахнули гранатой из РПГ-7, он вылетел оттуда со спущенными штанами и рухнул мордой вниз на открытом месте, по другую сторону улицы, в пяти-шести метрах от мешков с песком, за которыми сидели товарищи, пытавшиеся его прикрыть. Если бы Эмиль не выскочил и не втащил его за ворот в укрытие, пока остальные посыпали врага шестьюстами пулями в минуту из АК-74, то ему быстро бы изрешетили зад: винтовкой Драгунова боевики владели не хуже, чем ножом. Вечером, сидя под воняющим дегтем брезентом, командир рассказывал Петру, что во время гражданской войны в Испании Джордж Оруэлл отказался стрелять в испанского фашиста, выбежавшего из сортира. Англичанин считал, что фашист, натягивающий на бегу подштанники, это прежде всего человек. Но байка не успокоила Петра: на чеченский конфликт ее не перенести. Английский писатель был куда образованней тех бородатых варваров, которые хотят устроить шариат в тени Эльбруса.

Огонь занялся хорошо, свет от пламени золотил березы. Они стояли как восковые.

– Видишь, Пётр, цивилизация для нас сегодня – как свет от костра. Круг, а за ним – ночь, опасность, дикие звери.

– Ночь темна как чеченский зад.

– За что пьем? – спросил Эмиль.

– За все, гори оно огнем, – ответил Пётр.

– Огонь-то скоро погаснет.

– Тогда и мы уйдем.

Они плеснули пару капель на землю, как делают сибиряки и делали древние греки. Потом выпили залпом, и Пётр налил по второй.

– Взгляни, старина, что за тень! Для того мы и здесь. Смотри, как пляшет твоя тень, боже мой! А наши очертания на стволах – вот оно! Было точно так же, ей-богу. Чаровство плоти и тени. Вальс меда и чернил…

Вид у Эмиля был дикий и восторженный. Он походил на католических святых XIX века, которые придумали называть «экстазом», «исступлением» и «состоянием благодати» те чувства, для которых всегда было полно менее цензурных слов.

– Я так и вижу ее… – продолжал Эмиль, – вижу Светину тень на бревнах стены. Я будто трахался с тенью из театра теней. Тебе доводилось трахать тень, а, старик?

Две недели назад поселок Партизан, где Эмиль с Петром работали на лесопильном заводе, на сорок восемь часов погрузился в темноту. В ста пятидесяти километрах от него, в самом начале линии, доставляющей ток к их поселку, один из трансформаторов «Речки» сгорел из-за короткого замыкания. У присланных электриков на починку ушло два дня. А в деревне все вспомнили старые привычки. Достали керосинки, стали готовить на печи. Если комфорт уходит, русские не паникуют. Когда нефтепроводы в этой стране пересохнут, все без хлопот вернутся к быту XIX века. Две ночи за стеклами в избах мерцали свечи. Темный поселок с золотистыми крапинками окон походил на палехскую роспись. За время поломки все прекрасно приспособились. В конце концов центральное электричество пришло сюда недавно: когда Путин решил возобновить нефтедобычу вблизи Арктики.

Эмиль был неиссякаем. Пётр сидел на рюкзаке, привалившись к поваленному стволу, и, согретый костром, разморенный спиртным, слушал теперь с безграничным терпением. Так учтивы удобно сидящие люди.

– Мы со Светой никогда так не трахались, как в эти две ночи. На столе мы зажгли свечи, а в углу, перед иконой Богоматери Всех Скорбящих, висела штормовая лампа деда. Света? Она обратилась в змею, она выгибалась, глядя на зыбкий, гибкий абрис своих бедер на бревнах, в свете свечей. Тени дрожали на стенах, на потолке, на двери и горячили ее, как самоедку в упряжке. Она сама стала тенью. Тень – та к чему-то привязана и рвется, корчится в муках, молит о воле. Она бьется, гнется. Живое, черное пламя, говорю! И кожа ожила в отблесках. Она вся искрилась, старик! Лучше, чем озерный лед, когда пробьется солнце. Никогда я не видел у нее такой кожи. На женщин надо смотреть только при свете свечей или карбидной лампы. Наши предки-то развлекались получше нашего, блудя в своих шалашах с сальными свечами. А живот! Пётр! Ее живот! Расписной молитвенный ковер, и отсветы – так его и лижут… Будто снег в закатных лучах: каждая крупица сверкает. Помню, однажды я был в Эрмитаже – ездили от комсомола – и видел, как этот француз Гоген, нищий сифилитик, писал таитянок, мощных влажных девиц на лодках, с раздвинутыми ногами, – там они как морские животные, полные крови, соли и спермы. Так вот! У Светы в тот вечер была такая же кожа, пивного, кремового цвета, как топленый сахар, и вся в крапинку, как брюхо гольца. Слышишь, Пётр, черт тебя дери! Такую кожу даст только кисть француза да пламя свечей. Я трахался с женщиной-иконой, старина! Я узнал новую Свету, чресла ее мироточили, серебристым лабиринтом расписывая внутреннюю сторону бедер. Даже пушок внизу живота золотился так, точно это льняной трут, вспыхнувший от искры. И я уже не мог выносить всю эту дрожь, я смотрел ей в глаза, в зрачки, не оскверненные светом, в две черные бездны, страшные, лишь тронутые крошечным отблеском пламени, две бездонные пропасти на лице полуазиатки, которые прежде так смирно смотрели сквозь сито света. Кончая, она опустила веки, и будто ветер задул тысячу свечей.

– Черт, Эмиль, у меня сейчас встанет. Сворачиваемся, – сказал Пётр.

Они поднялись, затоптали угли, убрали топор и бутылку. Пересекли поляну и снова вступили в лес. Первое время они шагали молча, нужно было выйти из оцепенения, побороть инстинктивную тягу назад, к костру, снова нырнуть в зябкую ночь, заставить мышцы войти в прежний ритм и ждать, когда ходьба разогреет тело. Они шли, выдыхая перед собой клубы пара.

– Эмиль, а зачем мы вообще все это делаем? Закройтесь с ней в иглу со свечами на моржовом сале и кувыркайтесь сколько хотите.

– Не, старик, это не то. Ток дали, у соседей радио бубнит. И эта чертова вывеска – магазин-то прямо напротив нас. Дежурные лампочки на технике мигают. Да и она не может удержаться – смотрит телик до одиннадцати. Для нее свечи – это на экстренный случай. Я лежу, читаю, жду ее, потом мы трахаемся под холодным неоновым светом. Жена вернулась, саламандра пропала.

Вдруг они вышли на просеку шириной метров в тридцать, по которой шла линия электропередач. Эмиль усадил друга на рюкзак, на самой опушке, и пошел на разведку вдоль просеки. Его долго не было, потом послышался звучный голос:

– Я нашел кедр метров под тридцать, то, что надо.

На то, чтобы запустить бензопилу и спилить дерево, ушло минут двадцать. Кедр покачнулся и, помедлив пару секунд, рухнул на провода с хрустом переломленного позвоночника. По снопам искр было видно, как вырывается провод, и пять столбов повалились от удара.

– Ну вот, старик, пока они ищут место и все восстанавливают, у нас есть дня четыре, не меньше. Ну уходим, скорее!

Пётр взвалил рюкзак на плечи и вздохнул, ставя снегоступ на вереницу своих же следов:

– Давай, сексуально озабоченный, пошли, не заставляй Свету ждать.

Достойные

– Идите-ка сюда, – сказал он. – Выпейте по стаканчику. Все пятеро. Я угощаю.

Арагон. Страстная неделя[8]

Наконец я уже не мог это дольше терпеть и взял слово:

– Послушайте, парни, я хочу кое-что сказать. Юитиро М. был истинный японец, мудрец, мастер. Он уважал «Кодекс бусидо», остров Сикоку и альпинизм. Думаю, он читал и Мисиму, и Ли Бо, но об этом мы никогда не говорили. Однажды я встречал его на платформе дижонского вокзала: ему было тогда восемьдесят восемь, и длинные седые волосы обрамляли его лицо воина сёгуна. За тридцать лет до этого он уже приезжал во Францию по приглашению одного горнолыжного курорта, чтобы рассказать про свое восхождение на Эверест. Фильм длился недолго. Было видно, как он медленным шагом поднимается на вершину. Там он надел лыжи и стало ясно, что он собирается съехать по южному склону. Надо видеть этот склон в два километра высотой, перерезанный порогами скал, наростами льда: сама мысль о лыжах при виде него – безумие. Но Юитиро не медлил: он ринулся вниз по склону, прямым спуском. Раздался крик («Банзай»?). Вдруг японец раскрыл парашют, и разноцветный купол взлетел за его спиной, но не замедлил движения лыжника. Две мучительных минуты. Таща за спиной этот бутон, лыжник подскакивал на торчащих уступах, но продолжал свой неумолимый полет, чудом не расшибаясь. Поначалу ему удавалось держаться на ногах, но очень скоро он завалился набок и теперь скользил на спине, ногами вперед. Лыжи он потерял: было заметно, как одна крутится в углу экрана, падая в бездну. Парашют цеплял снег, и мы с волнением смотрели, как Юитиро пытается взяться за стропы. Хотел ли он удержаться за эту жалкую тряпку? Вот он спрыгнул с выступающей скалы, но перевернулся вниз головой и стал падать дальше. Человек висел на парашюте как сломанная марионетка, с которой забавляется гора. Но вот склон стал пологим, и падение кончилось. Когда подоспели его помощники, уверенные, что сейчас заберут труп, Юитиро изрек фразу, достойную Гераклита: «Это победа? Или провал? И какая разница?» Фильм имел большой успех, в Юитиро видели самурая наших дней, пошедшего на этот абсурдный подвиг во славу красоты Эвереста, горы, которую непальцы называют Сагарматха, «Мать богов».

И вот тридцать лет спустя он снова едет во Францию, в Дижон, по приглашению одной организации, показывающей документальные фильмы о приключениях. Он только что покорил Эверест в возрасте восьмидесяти восьми лет, тем самым став старшим из его покорителей. Мы ждали его на перроне втроем или вчетвером. Он вышел из вагона в анораке и теплых сапогах горнолыжника – это было как мираж. Он стоял на перроне, недоверчиво оглядывая окрестности вокзала. Вращал головой из стороны в сторону, не проронив ни слова. Он не вчитывался в наше приглашение и думал, что едет туда же, куда и тридцать лет назад: на горнолыжный курорт. Отсюда и удивление: нигде не было гор… Он показал свой новый фильм и всех покорил. Он снова взошел на Эверест, теперь под тяжестью своих лет, – а это больше, чем три четверти века. Весь подъем он шел в связке с сыном, которому тоже было немало: лет пятьдесят. В последнем эпизоде фильма они вдвоем на вершинном гребне. Они вышли туда после многих дней борьбы. И вот сын, который все это время шел впереди, ставил палатки под ураганным ветром и протаптывал путь в глубоких снегах, – сын вдруг отступил в сторону и на высоте в восемь тысяч восемьсот метров чуть поклонился, пропуская отца первым ступить на вершину.

Был еще Леплан, я виделся с ним где-то в те же годы. Лоик Леплан. Спортсмен с мировой славой. Он погружался на глубину в сто семьдесят один метр, задержав дыхание на четыре минуты! Он нырял со слэдом, грузом, который крепится на тросе и увлекает человека вниз. Достигнув нижней точки, он надувал сжатым воздухом из баллона шар, который выносил его наверх. Весь год он тренировался возле порта Ниццы, жил в старой ее части, и иногда его жилистый силуэт можно было видеть на пустошах дальше от берега, где он занимался йогой в тени дубов или на известняковых скалах Бау де Сен-Жане. В отличие от многих моряков дальнего плавания или альпинистов с Гималаев, настолько прокопченных солнечной радиацией, что не могут связать и трех слов, он умел рассказывать о своих вторжениях в жидкие бездны. И в кругу друзей за столиком бистро на площади Гарибальди, и перед полным конференц-залом он говорил про свое искусство на стыке зрелища, физического подвига и мистического опыта. Зрелища, потому что движения ласт в морской ночи – это воплощенная гармония. Физического подвига, потому что никогда еще человек не забирался так далеко от своей родной среды. Мистического, потому что на таких глубинах все сущее чувствует, как растворяется в едином. Лоик говорил, что апноэ, задержка дыхания, освобождает тело от тяжести, а дух – от суеты. Нырять – значит растворять свое «я» в плазме моря. И открывал тайну, как «расширяется время, наделяя три-четыре минуты апноэ длиной мучительной вечности». Он любил повторять, что человек состоит из воды и погружения дают клеткам слиться с их первородным раствором, вернуться к истокам, проплыть против времени в незапамятную древность. Он воспевал соленый вкус наших слез, хранящих память о тех временах. И описывал, какое наслаждение погружаться в черную воду, будто снаряд в ртуть. И то чувство на сорока метрах, что ты у порога царства теней и небытия. Потом упоминал «противоестественную задачу» протащить несколько литров кислорода в темноту донных вод, куда этому газу вход заказан. Он понимал, что, вторгаясь в глубины, приоткрывает запретную дверь. Эволюция не планировала таких посягательств, и не такое уж безобидное дело – преодолеть табу открыть человеческому глазу виды далеко за его естественными пределами. Глубинным зондом взбаламутишь стих, говоря словами Эрнста Юнгера, в ком он ценил герметизм. Он буднично упоминал риск эмболии, вскипания азота в сосудах и смерти, в общем, оттого, что вспенивается кровь, а потом наливал себе еще бокал красного, чем изумлял слушателей, только что внимавших проповеди об иных мирах и вдруг с удивлением замечавших, что сам проповедник вдоволь пьет, курит и прекрасно себя чувствует на нашей земле. Он умер в прошлом году, во время тренировки: что-то пошло не так при всплытии. В тот день Ницца гудела от мистраля. Ветер трепал пальмы, их листья шумели как ливень, и никто на Английской набережной не знал, что гений только что отравился собственными газами. За два года до этого редакция одной газеты пригласила его в Афганистан для особого репортажа. Талибы взорвали Бамианские статуи Будды, американцы их разгромили, и вся страна жила теперь надеждой на восстановление. Лоик с командой журналистов и фотографов должен был ехать через хазарейские земли к Банди-Амир. Это цепочка естественных озер, громоздящихся друг над другом, как фантастическая лестница из перламутровых, известняковых ступеней. Вода перетекает из одного в другое, так что каждое верхнее делится ею с тем, что ниже. Афганцы считали это священным местом, и, согласно поверьям, бездонные пучины Банди-Амира сообщались с центром Земли. Главный редактор хотел, чтобы Лоик, задержав дыхание, нырнул туда, коснулся дна и опроверг легенду. Лоик прочел Кесселя, Киплинга и Маджруха и стал собирать рюкзак. Он проехал на автобусе Турцию с Ираном, пересек границу близ Герата и по центральной дороге добрался до Банди-Амира вместе с журналистами. Он долго бродил вокруг озер под ярким солнцем восточного лета, раззадоривая себя, пытаясь постигнуть секрет их мертвых вод, разливших бирюзу среди хазарийских степей. И вот день настал – он решился. Сел по-турецки на берегу самого верхнего озера и начал дыхательные упражнения. С соседней деревни стянулись толпы, все разглядывали белого ангела на известняковой скале. В три часа дня он надел свой моноласт и нырнул в лазурные воды. Прошла минута, две, и афганцы уже толкали друг друга локтями, шепча, что его теперь не выловишь. Но тут гладь озера дрогнула, и спустя две с половиной минуты Лоик разбил ее зеркальную поверхность. Старейшине деревни он сказал, что не смог достичь дна, и под бородами старцев показались улыбки, а по публике в тюрбанах прокатился довольный ропот. Но нам он шепнул, что глубина Банди-Амира – сорок два метра. И признался, что даже взял камешек со дна, но выпустил его перед самой поверхностью, чтобы не прибавлять к бестактности по отношению к богам озера еще и оскорбление верований этих людей в тюрбанах, которые, скрючившись под солнцем, ждали возвращения человека-рыбы.

И наконец, был еще Отс, его люблю особенно: a perfect British, бывший солдат, раненный на англо-бурской войне, чистая душа, мученик, а может – святой? Он был среди тех пятерых, кто в 1912 году вместе с прославленным Скоттом достиг Южного полюса после долгих месяцев похода. В тридцать градусов мороза они тащили за собой по глубокому снегу тяжелые сани. Скотт был истинным сыном Королевского флота: взгляд горит гордостью за Империю, подбородок – острее Корнуолла. Достаточно жесткий, чтобы держать ум в узде, и достаточно гибкий, чтобы направлять энергию в нужное русло. Но опускаться до того, чтобы нестись к своей победе на собачьих упряжках, он не желал. Как истинный офицер Ее Величества, он находил куда более благородным вязнуть в сугробах, впрягшись в сани с неподъемным грузом. В Королевском флоте они называли это «manhauling», «человеческая тяга», и видели какое-то особое благородство в том, чтобы мучиться, как нубийские рабы, там, где упряжка легко бы пролетала переходы. О, как глупо, должно быть, переглядывались они впятером, стоя на Южном полюсе 17 января 1912 года! Потому что слава ушла у них из-под носа. Там уже развевался флаг. Они еще издали заметили его на ледяной равнине. Их обогнали на финише. Полюс не достался Британской короне. Норвежец Амундсен опередил их на месяц и оставил после себя палатку с флагштоком на черных растяжках, а также два письма: королю Норвегии и самому Скотту, где ему хватило цинизма попросить соперника передать первое письмо адресату! Амундсен действовал как десантник, Скотт – как пехотинец. У одного – скорость, легкость, приспосабливаемость и методы, которым норвежцы научились в Арктике. У другого – дисциплина, индустриальный подход к снабжению и убежденность в превосходстве подданных Британской короны над законами природы. Норвежец использовал собак по примеру северных народов, которых не презирал… Англичанин же, игнорируя предостережения покорителей Арктики, упрямо взял для перевоза грузов маньчжурских пони с тем, чтобы дальше их сменили люди. Он не желал перенимать у примитивных народов их искусство. Чему может эскимос научить лорда? Амундсен исполнил свой «блицкриг» по гладкой ледниковой шапке, скользя по льду так же изящно, как преодолевал все трудности. Он не покорил полюс – он взял его с налета. Скотт же увязал в военной неповоротливости, множа ошибки и задержки. И теперь он, запыхавшийся, обессиленный офицер Ее Королевского Величества, стоял на верхушке Земли и терпел унижение от этого проходимца-викинга, главаря шайки собаководов! И, в довершение невзгод, впереди их ждала южная зима в этой снежной пустыне. Пятеро англичан вышли в обратный путь девятнадцатого января. Через несколько дней положение стало совсем тяжелым. Команде Скотта надо было добраться до лагеря-базы – их спасения – в тысяче двухстах восьмидесяти километрах от полюса. Полуголодные, измученные месяцами лишений, они ковыляли по ледяному плато под бурями, постепенно превращаясь в скелеты. Морозы в тот год пришли на месяц раньше. Ночью столбик термометра падал до минус сорока. За день они с трудом проходили десять километров. Эванс первым упал на снег и больше не встал. Скотт, которого никогда не покидало хладнокровие британских офицеров старой школы, записал в дневник: «Как горестно потерять товарища». И никаких эпитафий! Для викторианского солдата любые проявления чувств – постыдная слабость. А дальше это был вопрос дней. Силы таяли вместе со временем. Они вышли на шельф, но вздыбленный паковый лед частоколом встал у них на пути. В конце концов все они умерли от усталости, холода и безысходности, меньше чем в двадцати километрах от последнего склада припасов. Скотт нашел в себе силы завернуть друзей в спальные мешки и написать несколько писем, полных холодного героизма. Читая их, не знаешь, то ли восхищаться его самоотверженностью, то ли презирать за черствость души.

Но я хотел рассказать об Отсе. Скотт, Уилсон и Бауэрс скончались 29 марта. Но за некоторое время до этого, шестнадцатого или семнадцатого, если судить по дневнику Скотта, Отс не мог идти дальше из-за обморожения ног. Он задерживал товарищей. И, прекрасно это понимая, умолял его бросить. Но они отказывались. Англичанин не оставит англичанина. И одним утром, сидя в палатке и слушая, как завывает буран, уверенный в том, что без него товарищи пойдут быстрее и смогут добраться до склада припасов, Отс решился. Он вышел наружу, бросив остальным: «Я пойду пройдусь и, наверное, вернусь нескоро». Скотт в лирическом порыве восхваляет в дневнике этот «поступок отважного человека и истинного джентльмена». И даже тела не осталось от того, кто, подобно самураям из Страны восходящего солнца или эскимосским старикам, сам шагнул навстречу небытию ради спасения товарищей.

– Но зачем ты нам все это рассказываешь, Джек?

– Потому что, когда такие, как вы, предлагают поделить счет и грызутся из-за каждого бокала, уж не знаю почему, но мне сразу вспоминаются Юитиро, Леплан и Отс. Эти трое всех бы вас угостили.

Крючья

У скал я прошу луну с неба.

Стефани Боде

Хуже всего – дать себя обойти. Думаешь, что ты первый, а какой-то негодяй уже здесь побывал. Так девушки, совравшие про девственность, умирают от рук любовников, считавших себя первопроходцами. И у этих мерзавцев все же есть смягчающее обстоятельство: представьте, что Армстронг, выйдя из корабля, вдруг видит в лунной пыли следы, ведущие к красному флагу с серпом и молотом! Или Адама с Евой перед обобранной яблоней.

Ступив на вершину скалы Таккакор, мы с Джеком тут же почувствовали себя в дураках. Потом Джек повторил раз десять:

– Не может быть, не может быть, черт побери, не может быть.

Он бормотал это, как буддист – мантру.

А начиналось все прекрасно. Джек был известным тогда альпинистом. Американцем, только что отметившим свой тридцать четвертый день рождения на пике Уолкера, в горах Гранд-Жорас, и его смазливую физиономию с торчащим из-под красной каски белым локоном напечатали в «Таймс». За один только сезон он проложил новый маршрут по северной стене Эйгера, установил рекорд скорости на гранитных скалах в Йосемите, покорил пик Фицрой в Патагонии и Марселлу Делла Монти, двадцатидвухлетнюю тосканскую модель, чье тело изобиловало выступами. Вдобавок зимой он отличился тем, что унизил группу спасателей, которые пытались вызволить двух застрявших на склоне Юнгфрау немцев: они с приятелем влезли прямым, но рискованным маршрутом в разгар бури и спасли несчастных прямо перед носом официальных проводников. Спустившись в долину, он заявил: «Альпинизм – это способ побороть абсурдность жизни, противопоставив ей еще более абсурдные поступки». Газеты окрестили его «поэтом вершин».

Этот парень с фигурой теннисиста набегами брал северные склоны и сильно томился, спустившись на мирную землю. Пережидая плохую погоду, он читал Миларепу в унылых швейцарских отелях с обшитыми деревом стенами, где спортивные немецкие мамочки разгоняли тоску при помощи бренди, охотно отдавая своих чад английским «няням», а свои прелести – первому чемпиону по горным лыжам, встреченному между «лобби» и террасой. Джек не обременял себя предрассудками относительно верности Марселле и охотно набрасывался на таких курортниц, ведь, как он уверял, ему необходимо выплеснуть адреналин, который еще долго мучил его после самоубийственных восхождений.

Когда он спросил меня, не хочу ли я слетать в Сахару, чтобы на пару с ним забраться на гранитный шпиль, не дающий ему покоя, я сделал вид, что задет: «Раз ты спрашиваешь, значит, усомнился во мне!» Я взял месячный отпуск в книжном и поехал в аэропорт, где меня уже ждал Джек с двумя металлическими чемоданами, доверху набитыми крюками. В очереди перед рамками для досмотра я заметил Марселлу: оказывается, она тоже едет. Джек меня не предупредил, но это было в порядке вещей, объяснений от него ждать нечего. «Альпинизм не знает объяснений, – поговаривал он, – как и сама жизнь!» Самолет оторвал нас от земли и понес на юг.

Таккакор возвышался среди прокаленного песка в центре массива Ахаггар. Шпиль в четыреста метров высотой стоял отдельно от глыб Гарала. В те времена, когда Сахару покрывали кущи тростника и населяли водные звери, вьюнки, должно быть, штурмовали этот столб. Теперь же он высился над пустотой как маяк.

«Прямо каланча над мертвым городом», – сказал Джек. Марселла сравнила с поправленной Пизанской башней. Я же подумал о чудовищного размера солнечных часах Сахары, но ничего не сказал, потому что подошли стюардессы с напитками.

Джек дал мне единственную имевшуюся у него фотографию Таккакора, черно-белую иллюстрацию из какого-то журнала. Этот-то снимок и разжег его пыл: он высмотрел слабину в отвесной скале – трещину, которая шла по всей южной стене и упиралась в выступ на самой вершине. Еще никогда человеческий глаз не разглядывал фотографию так пристально. Все четыре часа до Алжира я не сводил с нее глаз. А Джек накидывался джином и пялился на стюардесс, держа правую руку под юбкой Марселлы. Он даже удосужился взглянуть в иллюминатор на Средиземное море, чтобы убедиться в эстетическом превосходстве гор над морской рябью.

– Море – это глупо, – сказал он.

– Зато на побережье есть хорошие курорты, – возразила Марселла.

– И чертова туча скал внутри, – прибавил я.

Мы с Джеком познакомились в альпинистском приюте «Оберж де ль’Эгль» у пика Мейж, в один из тех вечеров, когда ветер срывает сугробы с горных хребтов. Сторож метался: на «Персте Бога», центральной вершине, заметили двух альпинистов. В полночь Джек вышел со словами «Схожу за ними». Он вернулся в шесть утра, ведя на веревке двух ошалелых лотарингцев, которые были уже не рады, что уехали от своих угольных шахт. Мне понравилась его мысль, что спасенные должны угостить присутствующих савойскими винами. Он разбудил всех постояльцев и убедил их слезть с коек и пойти выпить по стаканчику за все подряд. Через пару часов мы разговорились, шатаясь под порывами ветра в долине. Он рассказал мне о книге, над которой работал: повести о восхождении, где каждый участок подъема будет символизировать особое биение бытия от рождения до смерти, включая подростковые годы и зрелость. Я сказал ему, что это слишком претенциозно, что лучше бы ему просто рассказать о подъеме, честно и без аллегорий. Он выслушал меня, а через несколько месяцев пришел в наш книжный при издательстве и протянул мне стопку листов с заглавием «На склоне». «День борьбы среди озона», – пояснил он. Книгу издали, и Джек был мне невероятно благодарен. Он взял меня с собой на пару восхождений, и там с нами случилась редкая вещь: мы чудесно понимали друг друга. Говорили мало, ничего друг другу не советовали и не лезли с откровенностями. Ни сердитого слова, ни упрека, ни оценки – и никакого панибратства: мы шли рядом и не навязывались друг другу. Дистанция – непременный ингредиент истинной дружбы.

Самолет сел, но для нас самая тряска только началась. В Алжире мы арендовали серый «берлье». Эль-Голеа и Ин-Салах остались в облаке пыли за задним бампером. Миновали палимые солнцем оазисы. Небо было безнадежно чистым, и горизонт пропадал в песчаном мареве. Солнце, безжалостный диск, убивало любую радость. От жары было тяжко на сердце и туманно в голове: на что можно уповать в сорок градусов? Потом была заправка в Нефруте: дальше бензин не достать до самого Таманрассета. Мы ехали вперед без остановок, сменяя друг друга за рулем. От пустынного воздуха трескались губы, весна выдалась аномально жаркая, пустыню лихорадило. Джек с глазами, налитыми кровью после долгих часов в дороге, походил на командующего Африканской армией, из тех тощих волков, которые умудрились сделать себе королевство из ничего. Марселла целиком заворачивалась в льняные шарфы, и на скорости они развевались вокруг ее костлявых рук и ног, как бинты на египетских мумиях от сквозняка в склепе. Целыми днями она занималась тем, что втирала масло ши в свое тело, с явной любовью к каждой его части. Мы же дремали в кузове нашего грузовичка, развалившись на мотках веревки и предвкушая страдания, которые ждут нас на скале. Но это было приключением, и мы не боялись. По вечерам, в оазисах, мы слушали шелест полыни, лениво ковыряясь в мисках с финиками, а пальмы подметали звезды. Эти краткие часы блаженства ничем нам потом не помогут. Приятно проведенное время не накапливается, как и силы. Счастливые минуты не припасешь на будущее.

– Мы будем вспоминать об этой свежести наверху, – сказал я.

– Там будут дела поважнее, – сказал Джек.

– Мы будем о ней жалеть, – сказала Марселла.

У нас ушла неделя на то, чтобы добраться до Таманрассета, найти Эль Мулуда (нашего проводника) и Брагима (повара), загрузить в кузов двести литров воды, несколько живых коз и доехать до подножия Таккакора.

Шпиль был огромен. Он возник посреди песка внезапно, прямо над головами, царапая облака.

– Тотем из незапамятных времен, – сказал я.

– Фаллос между ягодиц-холмов, – сказала Марселла.

– У меня лично на него встает, – сказал Джек, – я геологический гомосексуал.

Ветер свистел на гребнях барханов, медленно смещая их стада. К северу лежала каменистая пустыня, чей панцирь местами пересекали выдутые ветром залысины. И среди раздавленного жарой, разоренного тысячелетиями пейзажа глаз вдруг замечал шевеление: паук или скорпион спешит в дырочку в песке. Через бинокль было видно, что догадка Джека верна: трещина петляла с низа до самого верха, где-то с руку толщиной, где-то тоньше ногтя. Должно получиться.

– Нужны будут сверхтонкие крючья, – пробормотал про себя Джек.

– А могли бы отдыхать где-нибудь в «Бель-Рив», в Жуан-ле-Пен, – сказала Марселла.

– Здесь тоже было море когда-то, – заметил Джек.

– Так себе утешение, – сказала Марселла.

– И оно еще вернется, – вставил я.

– Только я не дождусь, – сказала Марселла.

Три дня мы разминались на малых скалах. Лагерь разбили в тени скальных глыб, что означает, – побросали бурнусы в единственном квадрате тени. По вечерам наши туареги рыли ямку в песке и разводили огонь из колючек, кипятили чай, и их темные лица с улыбкой-трещиной казались в отсветах пламени воинственными масками в предвкушении кровавого пира. Поужинав мясом, мы курили, вытянув разбитые долгим лазанием ноги, и смотрели, как звезды втягивают искры. Ночная млечность пути.

– Может, в этом бардаке наверху и есть жизнь, но есть ли там горцы? – спрашивал Джек.

– Есть ли у внеземных цивилизаций научная фантастика? – спрашивал я.

– Как они трахаются? – спрашивала Марселла.

– Еще чаю? – спрашивал Эль Мулуд.

Я поплевывал в небо клубами от пересушенного табака – дымчатая вуаль на россыпи толченого хрусталя созвездий. Потом Джек неизменно вскакивал и уводил Марселлу за руку, не говоря ни слова. Я замечал, что туареги замолкали. Мерзавцы не хотели ничего упустить. Сперва воцарялась долгая тишина, плотная, прерываемая лишь треском огня. Потом слух улавливал далекие стоны. В первый вечер я думал, это скулит сахарская лисица. Но затем из глубины ночи до нас доносились сбивчивое дыхание и крики вперемешку с чем попало. Любовь Джека была грубой и не слишком поэтичной, он разражался матом, думая, что за триста метров его уже не слышат. Он забывал, что пустыня отлично разносит звук. В день, когда мы только приехали, мне было неловко перед туарегами, но я с удивлением увидел, что наши проводники склонили головы и смотрели в огонь с очень серьезным видом, пока те двое буйствовали и в небе гремело «сука!». Может, любовь была для них делом серьезным, священным – как знать?

Я никогда не любил секс на природе. Неудобства отбивают у меня всякую охоту… Сено колется, трава подчеркивает жир на бедрах, солнце жжет спину, а предательские кусты скрывают любителей подсматривать. И даже палатка на спасает, потому что нейлон липнет к коже. Помню один случай в Оксфорде: она была англичанкой, газон царапал кожу, мы лежали под ивой, рядом с причалом. Вдруг я заметил, что на нас пялится утиное семейство, и будь это моя собственная мать, я бы и то испытал меньше неловкости.

Однажды Джек встал в пять утра и объявил, что мы отправляемся «брать этот долбаный член». Весь необходимый инвентарь мы разложили на циновках, брошенных на песок. Туареги глядели на крючья, блестящие от солнца как серебристые сардины на лотках утренних торговцев в портах Киклад. Сами они не штурмовали пустынные крепости. Они веками довольствовались тем, что молча скользили у подножия базальтовых руин, ведя унылые караваны от тени акации до колодца с горькой водой, и эти превратности рельефа были для них лишь часовыми, безразличными к делам людей, а не частоколом вершин, которые можно вносить в список достижений человеческого духа – или гордыни.

К десяти утра мы были готовы. Джек, уже перехваченный ремнями – пояс оттянут крючьями, молоток висит на веревке, – взялся за трещину и поднялся на несколько метров. Битва длилась восемь дней. Он шел свободным лазанием, ставя крючья только для страховки. Он полз, прижавшись к скале, как ящерица, иногда изгибаясь с грацией кошки, иногда – со всех сил бросаясь вверх, еще не зная, что его ждет, и рискуя сорваться и лететь шесть, семь, а то и десять метров, полагаясь лишь на плохо закрепленный кусок железа. Но таков альпинизм: игра случая, страха и силы, и Джек никогда настолько не чувствовал себя собой, как в тот момент, когда его пальцы сжимались на случайно попавшихся под руку выступах скалы над бездной, что мне казалось жутью. Я шел за ним, налегая на веревку – у меня не было таких этических притязаний, как у Джека. Он бы и на сантиметр не согласился продвинуться с помощью вспомогательных средств. Мы шли по трещине, это была наша тропа, наша линия жизни. Она извивалась по базальтовой стене, петляла между наростами, рассекала скалу вдоль. Джек избегал участков, где щель была слишком широка и не давала упереться рукой, вынуждая кривиться в утомительных позах. Я часами висел на промежуточных крючьях, сдавая ему веревку по мере его продвижения. Нужно было чем-то заполнять эти пустые, аморфные дни. Я разглядывал порфир скалы, думая о том, в каких судорогах рождались эти исполины (познания в геологии – неплохая замена богатому внутреннему миру). Я смотрел на волокна облаков, вспоминал тусклые дни в книжном магазине, клиентов, приводящих в уныние, тучных дам, неспособных вспомнить, как называется та книга, которую им во что бы то ни стало надо прочесть. Глядел вниз на наш лагерь, различая синие пятна Брагима и Эль Мулуда, лежащих в тени скальной плиты, и белую фигуру Марселлы, следившей за нами в бинокль. Иногда я чувствовал тень на спине и машинально съеживался: Джек отламывал от скалы и скидывал вниз огромные глыбы, которые рассекали горячий воздух и разбивались вдребезги на камнях у подножия. Вечером с последними лучами солнца мы спускались по веревке и ступали на землю уже затемно, в свете налобных фонариков, и я удивлялся, что еще жив, и радовался грядущей спокойной ночи. Звезды дрожали во тьме Вселенной, и мы шли к нашему лагерю в эйфории, разминая затекшие шеи. Вены проступали на вздувшихся предплечьях, и я чувствовал, как пульсируют ободранные подушечки пальцев. Джек готовил крючья на завтра, смазывал разбитые о скалу руки и с волчьим оскалом направлялся к костру, где ждала его томная, согретая пламенем Марселла. Его приз.

В один из дней мы взяли ее с собой. Она взобралась на триста метров по веревкам, которые мы оставили на склоне. Джек подвесил нас за шлямбуры к страховочной точке и устремился к участку из расслоенных плит.

В тот день мы с Марселлой восемь часов провели рядом, не двигаясь. Я чувствовал, как пахнет солнцем ее кожа. Мы почти не говорили, но уже потом, вернувшись во Францию, мне пришло в голову, что немного найдется людей, которые могут похвастаться тем, что провели целый день так, бок о бок, вися на двух железках над трехсотметровой пропастью, и что такое соседство сближает куда сильнее, чем годы потягивания джина с лимоном на террасах кафе. Я прижимал ее к самой скале, когда Джек осыпал нас градом обломков, свистевших в трех метрах за спиной. Каждые два часа я давал ей попить, помогал переменить позу на узком уступе, за который мы цеплялись, как жертвы кораблекрушения. Я был пажом Прекрасной Дамы, пока ее рыцарь, такой же ненормальный, ищет над нашими головами зазор в стене.

– Самоубийственный спорт, – сказал я.

– Это не спорт, – сказала Марселла, – это его единственная настоящая любовь.

– Его образ жизни, – добавил я.

– Или смерти, – сказала она.

– Это искусство.

– Невроз.

– Это одно и то же.

– За второе не платят.

Когда уже в темноте Джек спустился к нам на веревке и радостно заявил, что прошел питч[9] и вбил шлямбур под страховку на сорок метров выше, Марселла крикнула ему: «Скотина», и я понял, что она вложила в это слово всю свою любовь к тому, кто, спустившись с небес, вновь чудом отодвинул на несколько часов ее неизбежный траур.

На следующий день Джек разбушевался. Марселла осталась внизу и начала собирать вещи, потому что Джек сказал, что уже вечером мы будем на вершине, спустимся ночью, и наутро можно ехать обратно. «Надо будет нажраться», – добавил он.

Выступы наверху чуть нас не сбросили. На подступах нигде не было видно слабого места. Подушка плотного камня окаймляла вершину как шляпка гриба. Джек, подобно джинну, в рискованном танце на восемь-десять метров выше хлипких страховочных крючьев, вырывая из нависающего края многочисленные рыхлые камни и изрыгая ругательства в румяный воздух, брал с боем каждый метр последних укреплений Таккакора. Он пропал из моего поля зрения. Веревка у меня в руках надолго замерла. Эхо донесло глухие удары молотка. И вдруг сумерки прорвал крик: «Вершина!»

Я быстро вскарабкался к нему по веревке. Вершина представляла собой широкую плоскую площадку, чуть наклоненную к северу. Это я заметил их, влезая. Они блеснули в луче налобного фонаря. Два крючка с тонкой пластиной, изъеденные временем, скрепленные перемычкой из страшно истертой веревки торчали из щели рядом с Джеком. Возбужденный победой, слишком занятый тем, чтобы страховать меня и сматывать веревки, он не заметил их.

– Не может быть, не может быть, черт побери, не может быть.

Мы выбили крючья молотком и занялись своей точкой страховки для скоростного спуска. А потом нырнули в ночь, держась за веревки. Через пять часов мы дошли до нашего лагеря. Разбудили Марселлу и то, что она сказала Джеку, добило его еще сильнее, чем те крючья на вершине:

– И почему, милый мой Джек, не может такого быть, чтобы где-то ты оказался не первый?

Его звали Пьер Гондри. За двадцать пять лет до нас он проложил себе путь к вершине Таккакора. Он лез по северной стене, которую мы с Джеком даже не рассматривали, до того вся она была расслоена. Но в те времена лезли как камикадзе. Бросались на эти стопки тарелок, на самые шаткие склоны с верой конкистадоров. И ни один обвал не заставил бы моргнуть с испуга это малапартьенское[10] поколение альпинистов, помнивших итальянские и немецкие бомбежки на снежных вершинах Альп. Тогда восходили, умирали, а если удавалось проскочить, начинали сначала. Встретить старость на склоне по тем временам было чудом. Как-то утром Джек позвонил мне в книжный и возбужденно сказал:

– Я нашел того парня! Я знаю, кто взял Таккакор!

Он перерыл все архивы журнала «Горы и экспедиции» за 50-60-е годы и в номере за 20 июня 1957 года нашел заметку: «Первый на Ахаггаре: пик Таккакор покорен за шесть дней связкой Гондри-Арманго».

– Этот сукин сын рисковал жизнью на стопке тарелок. Пьер Гондри был тогда конченным психом.

– Гондри – это который сенатор? – спросил я.

– Ага.

– Надо с ним встретиться!

– Я потому и звоню. Он председатель Общества Памяти и Сопротивления, это на улице Тюренн, я сейчас за тобой заеду.

Марселла сидела за рулем маленького бирюзового «Фиата». Двери были сломаны: влезали через откидную крышу. Вела она как по бескрайней восточной пустыне: словно одна во всем мире. Джек поливал матом других водителей и показывал пешеходам непотребные жесты. Я рассказал Марселле, с кем мы планируем встретиться.

Гондри был одним из тех безупречных слуг государства – столпов Пятой республики. Лондон, война, партизанский отряд, ранения: он сделал героизм своим обычным делом. После 1945-го Гондри жил между горными вершинами и политикой. И добился высот в таких противоположностях, как втискивание крючьев в трещины и внесение поправок в законы. Он собрал все: первые великие проходы в Патагонии и Гималаях, председательство в Конституционном собрании, место в Сенате, в правительстве, диретиссимы и зимние восхождения в Альпах. За собой он оставил во льдах двух-трех товарищей по связке и немало политических трупов. Какое-то время он читал в Сорбонне курс по праву. И врывался утром понедельника в лекционный зал с окровавленными руками, потому что накануне взял очередной северный склон и всю ночь гнал из Шамони по автострадам, чтобы успеть к своим студентам. Прямота, сила духа, цельность, и – ни одного неверного шага, ни грамма посредственности. Горы, государство, конституция: этот тип никогда не спускался на землю. Быть может, он стремился к девственным пикам, чтобы там очиститься от гнилостного духа золотых чертогов госаппарата.

У него были гранитные плечи, мышцы перекатывались под пиджаком. Так что он здорово портил общий вид заседаний, сидя между унылыми министрами – карьеристами с брюшком. В Англии есть такие ребята, разные полковники Лоуренсы и Уилфреды Тесайджеры, в которых мускулы соединились с духом, мысль и действие сосуществуют в них неразрывно. Но во Франции такое редкость. В силу нашего дуализма мы считаем, что интеллектуал должен быть хилым, а атлет – слегка безмозглым. Однажды в Национальной ассамблее он напугал депутатов, сидевших напротив, когда в пылу обсуждения стал размахивать своими кулачищами на огромных, как ляжки, предплечьях.

Секретарша в Обществе сперва отшатнулась от нас.

– Мы пришли к президенту.

– У вас назначено?

– Нет.

– Тогда нужно записаться, вот вам номер…

Джек бросил крючья на стол.

– Нет, мадмуазель, давайте сделаем по-другому вы наберете господина Гондри, пожалуйста, и скажете, что у нас есть для него сюрприз с вершины Таккакора. Просто скажите ему это. Ответ вас удивит.

Через десять минут мы стояли в просторном кабинете на первом этаже Общества Памяти. Гондри, сидя в кресле, молча крутил в руках два погнутых куска металла. Красные руки дрожали. От долгих ночей на склонах всего мира его слезные железы высохли. Иначе, наверное, он бы плакал. Мы трое стояли с идиотским видом. Даже у Джека пропал весь гонор.

– Вот черт, – прошептал он вдруг, – значит, вы были там, через четверть века после меня. Так, я все отменяю, идем обедать!

Секретарша была явно не в восторге от такого поворота.

– Но, мсье Гондри, встреча с генералом…

– Плевать, Эдвига, переносите.

«У Гаскара» он был как дома. Ресторан кишел людьми, но никто не посмел спросить у Гондри, заказан ли столик: официанты безропотно провели нас к диванам в глубине зала. Мы шли за Гондри как три растерянных племянника, которых дядя вывел в свет, чтобы преподать урок. Рассадкой командовал он. Марселла слева от него, Джек – справа, я – напротив, между нами – бутылка бордо и два крюка на скатерти. Он заказал почки, Джек – жаркое, я – утиное филе, Марселла – воду.

– Две этих чертовых ржавых железки – наверное, лучший подарок за очень долгие годы, – сказал Гондри.

– Джек часто дарит то, что на подарки не похоже, – сказала Марселла.

– Две гнутые пластинки: моя молодость, моя сила. Тогда я, знаете, колотил как бешеный…

– Вы уж представляете, как мы разозлились, – сказал Джек.

– Как мальчишки, – сказала Марселла, – хуже! Как псы! Лишь бы первым помочиться на фонарь.

– Вы не могли знать, что мы ее уже брали, – сказал Гондри, – о нашей победе тогда никто не говорил, потому что трасса была паршивая, а мы ничего не рассказывали в Алжире. Хотя мы там барахтались как свиньи. Шесть дней на крошащемся склоне. Ни одной твердой зацепки… скотство… я только и думал, что вот сейчас умру. С Арманго, кстати, так и случилось пару месяцев спустя на «Зеленом пике», на уимперовском маршруте. Он был мне как брат, второй мой напарник.

Гондри пил и ел почки как тушенку в горном лагере.

– То, что вы сделали… – сказал он, указывая на нас ножом.

– То, что сделал Джек, – поправил я.

– Мы видели ту трещину и решили, что никто там никогда не пройдет. А через двадцать пять лет…

– В этом весь Джек: вечно лезет куда не надо, – сказала Марселла.

– Вы прошли впечатляющей тропой. Вы…

Гондри умер внезапно. Прямо, как и сидел, навалившись на бархатную спинку дивана. Подбородок мягко опустился на грудь. Потом, очень медленно, он повалился вперед, головой в тарелку. Люди вокруг вскрикнули. Марселла медленно допила свою воду. Джек сидел тихо, потом тронул пальцем плечо Гондри: «Hey, man»[11]. Приехали врачи, заговорили про «остановку сердца» и все в этом духе. Потом забрали тело. Какая-то дама сказала: какая прекрасная смерть. Заведение взяло счет на себя, Джек, уходя, сунул крючья в карман. На следующий день «Либерасьон» вышел с передовицей «Гондри сорвался», а «Ля Круа» – «Гондри: последняя высота».

Ну а я – я помню, как в мертвой тишине, вдруг опустившейся на зал, я долго разглядывал два ржавых крюка и думал, не лучше ли, по правде, было оставить их в трещине на вершине Таккакора, где сухой ветер пустыни продолжал бы и в эту минуту медленно разъедать их под солнцем, и тайное равновесие не было бы нарушено.

Снайпер

Нет ошибки опаснее, чем перепутать причину и следствие.

Ницше. Сумерки идолов

Элиза Бушар была не из красоток – зато давала. Местное пацанье сходило по ней с ума, несмотря на все складки под подбородком. Дитя восьмидесятых. За очками (которые позже, работая в отделе кадров лаборатории «Глаканоль», она сменит на цветные контактные линзы) горели черные глаза, которые она, говоря с одноклассниками, чуть щурила. Из всех здешних старшеклассниц она была самая дерзкая – в то время девушки еще имели право разжигать страсть парней, не рискуя погореть. Впоследствии в Сен-Сен-Дени костры инквизиции обрели вторую жизнь, и девушек испепеляли за то же, за что в свое время сожгли Жанну д’Арк: за штаны и не ту стрижку.

Когда Элиза Бушар решала заарканить какого-нибудь парня из школы, остальные девчонки отходили в сторонку, чтобы потом не прятать смачный фингал под поддельными «рэй-бэнами» с двойной перемычкой (по моде тех лет). Элиза Бушар была слаба на передок и тяжела на руку. К этому прибавьте рост десятилетней девочки, четыре летних юбки, не отличающиеся длиной, и две боеголовки под майкой, отлитые на пубертатном заводе к пятнадцати годам. В танце она вилась ужом и со знанием дела прижимала живот, когда медляк призывал к взаимным трениям. В первый же поцелуй она вкладывала весь свой язык и шла сквозь школьные годы, оставляя за собой шлейф из рыданий и разбитых носов. До тех пор, пока в последнем классе не встретила Теренса Жювеналя, зубрилу, которому она посвятила всю себя и поклялась, что он станет ее мужем.

Никто в это не верил, и все только повторяли, что Бушар – шлюха.

Взвод входил в афганскую деревню. Дул северный ветер, шумели тополя. Их серебряные веретенца освежали череду дворов. В каналах блестело небо, они петляли в руслах из нанесенной гальки. На полях волновался ячмень, и светло-зеленые снопы гнулись под порывами ветра. Ветер хлестал землю, и паранджи хлопали, как штормовые паруса, относя женщин к краям полей. Склоны были в крапинках верблюдов. Горы, мелея, пенились опушками. Вдали, венчая их высоты, алмазные вершины Гиндукуша держали белое небо. И все это великолепие обжигало афганское солнце. Лейтенанту было двадцать пять. Он смотрел на горы и думал о Франсуа Мориаке: накануне вечером он читал в палатке посреди лагеря «Блокноты», которые этот старый негодяй-католик печатал в «Экспрессе», пересыпая их афоризмами вроде «Есть такая высота, за которой исчезают дурные мысли».

– Как можно писать такую чушь?

– Простите, господин лейтенант?

Молодой офицер забыл, что связан с командирами отделений аудиосистемой «Фелин», вмонтированной во французские каски с тех пор, как Франция вернулась в НАТО.

– Ничего, Гармиш, держите дистанцию.

– Есть, господин лейтенант, – ответил сержант Гармиш.

«Интеллигентские бредни», – подумал он про себя.

А потом забыл про Мориака и сосредоточился на патрулировании. Солдаты медленно шли по деревне Азамей, заглядывая за низкие стены, проверяя колодцы и трубы каналов, приветствуя жестом крестьянина, спешно свернувшего к полям, и отводя взгляд, когда попадалась кучка женщин, собирающих в садах плоды. В целом афганцы им улыбались, но иногда просто проходили мимо, и солдаты чувствовали потом на затылке их взгляд, гадая, не прячет ли этот тип в тюрбане, с мотыгой на плече какого-нибудь мерзавца с американских ориентировок.

Весь этот конфликт был охотой носорогов за хамелеонами.

В лабиринте.

На сегодня задача была прощупать обстановку, оценить градус враждебности населения. Штаб называл такие вылазки «разговорный патруль». А разговор порой был короткий: с 2006 года число диверсий возросло. С помощью винтовок Драгунова, продававшихся на пешаварском рынке по тысяче долларов штука, снайперы за полтора километра начиняли лобные доли французских солдат 7,62-миллиметровыми пулями. Были еще и мины на обочинах дорог, которые отрывали ноги по самый пах и подрывали броневики. Лейтенанту казалось, что в деревне слишком тихо. Он не любил обманчивую тишину.

Мориак его разозлил. Утро чем-то смердело.

В 12:29 первый французский солдат показался в прицеле. Сулейман почувствовал, как в животе разлилась горечь. «Французы!» Все точно, не соврал тот тип из афганской полиции – значит, не мразь.

– Зафар, зови командира, – велел Сулейман.

Треск рации.

– Хаджи Захер? Да пребудет с вами милость Аллаха. Вас просит «крайзи франсузи», он их засек.

Люди Хаджи Захера, полевого командира долины Вазир, называли Сулеймана «сумасшедшим французом». Уехав из Франции, он год провел в пакистанском учебном лагере в округе Читрал. Потом присоединился к группе моджахедов, перейдя через ущелье к востоку от Каписы. Он покорил джихадистов своего отряда яростью в бою, знанием текстов, радикализмом, меткой стрельбой и ореолом тайны, окружавшим судьбу этого воина, приехавшего из парижских пригородов, где, как слышали его боевые товарищи, у девушек вместо трусов шнурки, и они нарочно носят их так, чтобы торчало из штанов, прямо на улице. В прежней жизни Сулеймана звали Брагим. Он вырос в тени высотки, именуемой «Ландыш», где-то в Дранси, почти не видя солнца. Ощущение, будто падаешь в бездонный колодец, – все, что осталось от детства; за ним – подростковые годы без воспоминаний. Месяцы размеренно шли друг за другом: поджоги тачек, часы на шухере у лестниц в подъездах, унижения от легавых. В шестнадцать он перестал просиживать в школе штаны, потому что понял, что такие, как он, девчонок не интересуют.

Чтобы поднять деньжат там, где он жил, ему не хватало ни хитрости, ни агрессивности. Он только подражал другим, но видел черту и мучился, когда не мог ее перейти. Посредственность и трезвый взгляд – дурная смесь. Он все сильнее натягивал капюшон и находил под ним бесконечный простор для разбитых надежд и пережевывания собственной злобы. Однажды после двенадцатичасового задержания, которым завершилась ночь бензиновых костров в соседнем районе, с ним поговорил имам, знавший его отца. Имам был молод, и Брагима поразил его энергичный, горящий взгляд. Он не стал петь ему старую песню о добродетелях из Корана, вместо того он сказал: «Я сделаю тебя сильнее всех этих слизняков, перешедших тебе дорогу, я дам возможность взять реванш за все потерянные годы». Брагим ищет смысл бороться? Он хочет жить духом, действием? «Сила и слава» – вот что предлагал ему юный проповедник…

Сила и слава. Услышать эти два слова во Франции теперь можно было лишь из уст имама.

Брагим внимал человеку, снискавшему всеобщее уважение по эту сторону окружной трассы. И вступил в тайную сеть. Имам поздравил новобранца.

Он оказался самым фанатичным и самым одаренным в медресе.

Брагим начал закалять душу на огне Корана. Спустя два года, проведенных в местной мечети, где они приобщались пока лишь к сурам и трактовке хадисов, Брагим достаточно созрел, чтобы отказаться от своей прошлой личности и получить имя Сулейман, а вместе с ним – билет на самолет в Исламабад, откуда нужные люди перевезут его в район Читрал, в тренировочный лагерь Северо-Западной пограничной провинции. Ему было восемнадцать. Афганская граница проходила в тридцати километрах от лагеря.

Хаджи Захер с рацией в руке внезапно показался из пристройки.

– Сколько их, Сулейман?

– Пока вижу только троих, – ответил Сулейман, – с ними еще военные из Национальной армии, идут по бокам. И парни из полиции. Наш тоже.

В 12:35 в прицеле Сулеймана показался лейтенант.

– Всевышний Аллах!

– Что такое? – спросил Хаджи Захер.

– Ничего, – ответил Сулейман.

На спине у него выступил пот.

Сулейман узнал его сразу. Квадратный лоб с тремя бороздами морщин, голубые глаза, посаженные чуть ближе обычного, отчего он походил на спаниеля, длинный тонкий нос и слишком маленький рот, будто лежит на мощном подбородке. Это был он.

– Не угомонился боров.

Сулейман взял бинокль и вжал его в орбиты глаз. Он закусывал губы от напряжения, обнажая белый ряд зубов. Тут он разглядел, что из кармана офицерской формы торчит берет.

– Лейтенант десантуры! Сволочь, – прошипел он…

Сулейман знал, что после школы парень пошел в военные. Ребята, с кем он раньше ходил в школу, поговаривали, что этот бледный червяк поступил на офицера благодаря вечерним курсам. Когда отец – старший сержант и боготворит армию, удивляться нечему. Но он и подумать не мог, что однажды увидит его в Афганистане, в какой-то вазирской деревушке, через прицел винтовки.

– Хаджи Захер, я доброволец, – сказал он вдруг.

– На что доброволец, Сулейман?

– Я остаюсь здесь с винтовкой. Валю главного французского офицера. Потом, если успеваю, набиваю их свинцом, пока они не засекут, где я.

– Это самоубийство, брат, мы на виду, если выстрелить, нас разнесут, нас слишком мало. У них есть «Миланы», а за десять минут прилетят американские «Апачи».

– Хаджи, я готов на жертву. Вы снимаетесь прямо сейчас, уводите всех: вам только перейти вади[12], и вы у склона. Они идут медленно, я выжидаю полчаса, так чтобы вы были вне досягаемости. А потом палю по ним: вы будете далеко.

Хаджи Захер задумался, взглянул на часы.

– Полчаса. Дай нам полчаса.

– Положитесь на меня, – сказал Сулейман.

– Твоя жертва воздастся тебе сторицей. Аллах простирает свою милость на мучеников.

– Аллах велик, Хаджи Захер, – сказал Сулейман.

– Да благословит Он тебя, Сулейман, – ответил Хаджи Захер.

Горстка повстанцев покинула двор. Галька скатилась по склону у реки, где-то промычала корова. Сулейман упер винтовку Драгунова в плечо, положив ствол на оконную раму. Потом покрутил колесико прицела, взглянул на дым из трубы, прикинул отклонение и с горьким удовольствием взял на мушку голову Теренса Жювеналя.

Через тридцать минут щелкнул выстрел, и вылетевшая с белой вспышкой пуля почти мгновенно прошла мозг лейтенанта Жювеналя насквозь. Череп треснул. Молодой офицер даже не успел понять, что умер, и сделал еще шаг, прежде чем упасть. Сержанта Гармиша забрызгало кровью, хоть он и держал-таки дистанцию. Старший капрал Рикель видел вспышку в окне, метрах в шестистах выше по склону, на сто шестьдесят градусов, – он проорал приказ, и свинцовый град обрушился на дом. Все отделение опустошало обоймы, целясь в окна. Minimi командира Ахтмана изрыгал поток пуль 5,56 мм в глинобитные стены. Этот встречный огонь позволил капралу Труйе спокойно настроить пусковую установку «Милан», которая должна была превратить одинокого стрелка в пыль. В тот же миг воздух пронзил призыв муэдзина. Все собаки долины завыли, и американский «Апач», вызванный по радиосвязи, развернулся и взял курс на деревню, с ракетами в боевой готовности. Сулейман взглянул на солнце. Он знал, что больше его не увидит. Но на смерть ему было плевать, ведь больше нет Жювеналя, мелкого гада, который увел Элизу Бушар.

Прошелестела ракета «Милан». Почти как шелк.

Месяц спустя лейтенант Жювеналь посмертно получил крест Воинской доблести с объявлением благодарности в приказе. Была произнесена речь, где говорилось о жертве, долге, «защите-демократии-собственной-кровью» и идеалах Французской Республики.

Трудолюбивый министр, разразившийся этой речью, не мог знать, что это лишь очередная жертва Элизы Бушар.

Отшельник

Какая странная штука одиночество, и как оно пугает!

Кришнамурти. Комментарии к жизни[13]

Облокотиться на борт корабля так же приятно, как навалиться на барную стойку и разглядывать круги из-под стаканов. Лена прорезала тайгу. До моря Лаптевых теперь всего пара тысяч километров. Корабль – пароход с брежневских времен – шел восемь узлов. Его спускали на воду только летом. Местные люди пережили семьдесят лет коммунизма и продолжали использовать давно списанные машины. Русские проявляют полное пренебрежение к собственному существованию, но патологическую бережность к вещам.

Помню ноябрьский номер журнала «О науке» за 1997 год: там какой-то немецкий энтомолог объяснял, что майский жук математически не может летать. Если смоделировать его анатомические и физиологические параметры – вес, площадь крыла, частоту взмахов, – выйдет, что он должен разбиться. Чудо в том, что это создание летит, несмотря на все законы математики. И его полет в летнем небе – пощечина науке. Глядя, как речная вода ласкает борта судна, я думал о том, что Россия для других народов то же, что майский жук для эволюции – аномалия. Из века в век эта страна невозмутимо шагает по краю бездны. Вся шатается, но не падает.

Итак, сосны. Плывут мимо, мудрые и старые, столетние. Может, я зря сел на пароход. Проплывающий мимо берег реки на подступах к полярному кругу дарит метафизический опыт однообразия. Я попивал «Балтику № 3» из пивного бокала, украшенного фальшивыми изумрудами. Иногда поднимал стакан так, чтобы уровень пива совпал с линией горизонта. Будто чокаешься с миром – выход, когда пьешь один.

Капитана я узнал сразу. Пятидесятилетний верзила, удивительно худощавый для сибиряка. Здесь в чести тяжеловесы – я даже видел, как некоторые съедали ведерко майонеза столовой ложкой, и далеко не в самый мороз. Ветер трепал его волосы. На нем был синтетический китель не по фигуре, с тремя полосками на погонах. Смеха ради, я встал по стойке смирно. Он ответил мне тем же. Мне стало стыдно, потому что он сделал это с достоинством.

– Это вы – француз? – спросил он.

– Да, – ответил я.

– Мне сплавщики леса сказали, что у нас на борту француз, и надо постараться не сесть на мель.

– А? – не понял я.

– Не посрамить честь страны.

– А, о!..

– А Пьер Ришар еще жив? – спросил он.

– Да, – ответил я.

– А Матьё?

– Художник?

– Нет, Мирей.

– Думаю, уже умерла, – сказал я.

– Ничего подобного, она жива. Я специально спрашиваю всех французов. И все вы думаете, что она мертва. Загадка!

– Допускаю.

– Как вам на борту?

– Спасибо, все очень нравится.

– Путешествуете по Якутии?

– Нет, то есть да, в общем, я – инженер и работаю там.

Я неопределенно махнул в сторону носа и добавил:

– На нефтяных платформах в Арктике.

– А, вот как? – капитан удивился.

– Да.

– «Лукойл» или «Сибнефть»?

– «Лукойл».

– Так, значит, едете на работу… на пароходе?

Он мне не верил. За три дня на борту вид у меня стал весьма беспризорный. На сейсмолога-капиталиста я не походил.

– У меня было лишних десять дней. Я решил не лететь во Францию, а вместо этого отправиться в Якутск и добраться до места не спеша, наслаждаясь плаванием. Во Франции говорят: «бросить один камень два раза».

– У нас – «одним кнутом двоих зашибить».

Капитан облокотился на борт, на неровный деревянный планширь. Он был чем-то взволнован и немного печален. Я записал его в «художники» по моей личной типологии, которую я составил за три года пребывания в сибирской Арктике. Русские люди несут на себе след истории. Время орудует резцом на их лицах. Жестокость и суровость пробивают борозды прямо в плоти. Долгими арктическими ночами там, наверху моей офшорной темницы, я часто мечтал о том, чтобы написать «Анатомию России и ее масс» по примеру Гюстава Лебона. Встречая очередного русского, я определял его в одну из пяти социоморфологических категорий, и ни разу – на тот момент – не было такого, чтобы их не хватало.

Скитающийся художник-изгнанник: длинный, бледный, глаза выцветшие, движения резкие, речь непоследовательна, волосы льняные, разговаривает сбивчиво, ближе к тарабарщине Достоевского, чем к тургеневской мягкости, выражен интерес к эзотерике и любой форме духовности, кроме исламских.

Охотник-сангвиник и душа компании: тучный, сильный человек с розовой натянутой кожей, голубыми глазами, густыми волосами (светлыми и часто сбритыми), он полон энергии, болтлив, громкоголос, любит выпить – славянский аналог провансальского «тартарена», – живет в глубинке, иногда в деревне, знает разные уловки и чинит все механическое, совершенно непрактичен и подлинно безразличен к искусству.

Заговорщик-неврастеник распутинского толка: брюнет абхазо-грузинского фенотипа, невысок, на лице печать прошлых невзгод, борода и усы скрывают надменность, молчалив и с виду покорен, наследник сложного и беспокойного прошлого, политические взгляды близки к нигилизму, изящно пренебрежителен к жизни, пополняет собой ряды бледных антицаристских мыслителей конца XIX века.

Молодой восторженный солдат, гроза фашистов: мускулистый, красивый парень аполлонического сложения, хищная улыбка, тончайший нос, мужественный профиль, мог бы служить натурщиком для сталинских скульптур или играть в массовке в эпических пародиях Эйзенштейна.

Бизнесмен-карьерист, обогатившийся за счет развала СССР: паразит, наживший состояние на распиле советского наследия, обрюзгший, бледный, толстый тип, под скверно подобранной дорогой одеждой, горой вычурных гаджетов и самодовольством скрывающий недостаток образования и культурную нищету тяготеет больше к китчу, чем к прекрасному, часто – москвич, природу воспринимает как парк аттракционов, а диких животных – как мишень для стрельбы из винтовки.

– Капитан!

– Да?

– Могу я угостить вас пивом?

– Благодарю.

– Во Франции капитаны всегда говорят, что не могут пить в рейсе.

– Эх, – вздохнул он, – Франция, тонкость, цивилизация.

Я решил, что он шутит. Вернулся с холодной «Балтикой № 3». Под шапкой пены – шипучее золото.

Мы чокнулись за встречу. Берег тянулся бесконечно. Перед нами проходили чередой мрачные бронзово-зеленые сосны – частокол бескрайних просторов. Рев двигателя казался таким же естественным, как биение наших сердец. Вдруг в стене леса показалась прогалина, поляна метров в сто шириной вдоль берега. Посреди поля пеньков стояла развалившаяся лачуга. Все заросло травой. Картина произвела на меня сильное впечатление: от нее веяло дикой красотой.

– Хижина блаженного Константина, – сказал капитан.

– Какой-то святой?

– Он живет еще.

– Здесь?

Пароход уже оставил видение позади. Пенный след за кормой напоминал жизнь: перемалывал все. Там, сзади, поляна была как расплывшееся по стене леса пятно. Капитан смотрел вниз по течению.

– Нет, хижина заброшена. Я, кстати, его знал. Он был водителем трамвая в Якутске. Удивительный человек. Его жена умерла от флебита, и тогда он решил посвятить себя Богу.

– Забавно.

– Что забавного?

– В несчастье кто-то проклинает Бога, а кто-то стремится к нему.

– Все дело в любви, сколько ее досталось от матери.

– От матери? – не понял я.

– Сила веры обратно пропорциональна тому, сколько любви получил человек. Из обласканных детей христиане выходят скверные. А кого не ласкали – те ищут тепла в молитве. Небесный Отец – это мать для недолюбленных…

– А… – ответил я.

– Я так думаю, – пояснил капитал.

– Понятно.

– Это теория, – добавил он.

– Ну и что Константин? – спросил я.

– Когда Алёна умерла, он ушел из транспортного предприятия. Это было в перестройку, при Горбачёве. – Капитан сплюнул за борт. – Продал квартиру и исчез. Его обнаружили только через полгода: он сколотил себе хижину, которую вы видели. Коробку три на четыре метра с печуркой, двумя окнами, и дровяник.

– Почему вы плюнули в воду?

– Горбачёв развалил Союз. Хуже сволочи.

– А Константин, чем он кормился?

– Он привозил припасы из города: муку, рис и чай, бидонами. Бывало, какое-нибудь судно подкинет продуктов, по пути. Поначалу он рыбачил и немного охотился, но быстро перестал, потому что не хотел «убивать тварей Божьих» – так он говорил. Я временами наведывался к нему, особенно зимой. Выходил из Якутска с рассветом, восемь часов по льду – и я у него. Он жил бедно и был рад моим визитам, мне кажется. Наливал мне чаю, мы садились у окна, и он все говорил о Серафиме.

– Серафиме?

– Нуда.

– Кто это?

– Серафим Саровский, русский святой. Аскет, пятнадцать лет проживший в лесу отшельником, в прошлом веке. Под конец преподобный как будто одичал: медведи приходили к нему кормиться с руки. Ночью он спал у оленя на боку. У вас есть Франциск Ассизский, а у нас – Серафим: оба, пожив в обществе, сделали схожий вывод и предпочли общаться со зверьми. Константин хотел быть таким же.

– Ну и как?

– Поначалу все шло прекрасно, он был счастлив, утешился от скорби по жене, часами молился перед иконой Казанской Богоматери, постился и бродил по лесам со своим псом. Пару раз я ходил с ним, и это было странное зрелище: он здоровался с птицами, гладил деревья, спрашивал цветы о том, как у них дела, или вдруг наклонялся к грибку и хвалил его за розовую шляпку, или видел, что стройка муравейника почти не продвинулась и ласково журил: «Нехорошо, матушки, зима скоро, а вы не готовы». Сказать честно, он был не в себе. Однажды я видел, как он ел краюху хлеба: сидел на мху и делился ею с жуком-навозником, муравьями, птичкой, ждавшей свою долю на ветке лиственницы, и белкой, которая сбежала за куском и тут же влезла обратно, чтобы съесть наверху. Я смотрел на все это. А Константин встал и сказал: «Моим друзьям ты очень понравился».

– Как он выглядел?

– Он сильно похудел за первый год, и зубы начали выпадать, так что, когда говорил, понять его было сложно. Борода отросла так… А глаза – голубые. И так они смотрели, что казалось, куст вспыхнет от взгляда. Встретит зверя – радуется. Но когда встречал человека, взгляд гас, на лбу появлялись морщины: четыре борозды. Он стал как ангел и удалялся от нас.

– Ноне от вас?

– Меня он терпел. Я был его другом. Я мало говорил, молчал вместе с ним, ни о чем не спрашивал. Он как-то сказал мне, что вопрос – это как удар ножом, признак бесцеремонности. Приходят люди, не зная вас, трясут вам руку и начинают играть в прокурора, забивают вопросами. Я мог целый вечер пить с ним чай, не сказав ни слова. В эти короткие встречи я отдыхал от своего чертова корыта. Будто побывал в какой-то давней России.

– России Лескова.

– России Лермонтова.

– И Шестова.

– А вы начитаны, – заметил капитан.

– Просто много времени там, наверху, на нефтяных платформах.

– У него тоже было много времени. Представьте себе, зимой, один, в этом ящике из бревен. Снаружи минус сорок, ветер, больное солнце бродит пять-шесть часов по чахлому небу, и пустые, жутко безмолвные часы проходят, падают один за другим, а он сидит перед окном и смотрит на мертвую зиму с дымящейся чашкой в огромной ручище. Но потом начались проблемы.

– Он запил?

– Нет, но в Якутске стали про него говорить. Отшельник в восьми часах от города – это нечто. Ирина Солтникова, журналистка нашей республиканской газеты, провела у него два часа и накропала идиотскую заметку: «Святой Серафим Якутский» с фотографией Константина, где у него странный взгляд. Это все ускорило. К нему начали ездить. Каждые выходные люди семьями приезжали по льду, на машинах. И ведь с лучшими чувствами, болваны. Ехали повидать «Христова дурачка», «таежного затворника», как его называли. Привозили ему муки, сыра, пива. Фотографировались с ним, говорили «Браво, продолжайте, мы все мечтаем быть как вы». Клали на плечо руку. А он предпочел бы удар в челюсть этим фамильярным похлопываниям. Потом уходили, оставив следы на снегу. Константин стал местным аттракционом, его поляна – зоопарком. Среди отшельников были такие, кто оканчивал дни на высоких столпах. Для того ли, чтобы быть ближе к Богу или сбежать от назойливых толп?

– Хороший вопрос. А он – ушел?

– Нет, придумал кое-что получше. Когда он только поселился там, он убил и освежевал медведя. И теперь, стоило показаться вдалеке машине, он напяливал шкуру, надевал ожерелье из его зубов и когтей и в таком виде встречал посетителей, потрясая палкой. На вопросы больше не отвечал, только рычал. Представьте себе родителей с детишками, которые ехали на пикник с «мудрецом Лены», а встречали полоумного дикаря. Многих это отпугнуло, но все равно находились желающие.

– Знаете, – сказал я, – взгляд обезьяны сквозь прутья клетки – величайший позор человечества, но это никогда не мешало мещанам приводить пасынков в зоопарк.

– Я никогда не был в зоопарке, – сказал капитан, – и детей у меня нет.

– У меня так же.

– А потом, к середине лета, он сбросил медвежью шкуру и остался совсем голым. К нему приезжали на выходной, и этим мерзавцам еще хватало наглости говорить: «Ну же, Константин, нельзя так, тут наши жены».

– И что он отвечал?

– Он выл. Носился по поляне – член болтается, борода двухлетней длины, мычит как верблюд – вот до чего он дошел. Надо сказать, люди теперь не задерживались. Однажды какие-то ученые из Иркутска, этнологи, кажется, очень заинтересовались Константином и прилетели на него взглянуть. Дойдя до поляны, они нашли его в луже грязи, где он катался как кабан. Он бросился на них, и бедняги, после пяти часов на самолете и десяти на моторной лодке, убежали прочь ни с чем. Они потом рассказывали, что пес Константина и сам, похоже, был до смерти напуган и пытался сбежать вместе с ними. Вдруг Ирина Солтникова, с которой все началось, почувствовала свою ответственность за случившееся. И посреди лета поехала искать Константина. Когда он увидел, как моторная лодка приближается к берегу, он забрался на крышу своей хижины и простоял там, голый, несколько часов, то на одной ноге, то на другой, размахивая руками и резко дергая шеей. Ирина ходила вокруг хижины и пыталась его урезонить. Но вернулась в Якутск так и не поговорив и объявила, что он помешался.

– Она была права или нет?

– Я лично думаю, это была уловка. Он хотел покоя. Дураков ведь оставляют в покое? Вот он и играл в дурачка. В тот год я сходил к нему в конце августа. Нашел его посреди поляны: он был весь в черничном варенье и в пчелах. И бормотал: «Давайте, мои маленькие, полакомьтесь». Когда я подошел и шепнул: «Это я, Константин», он открыл глаза, возвел их к небу, напрягся, потом снова зажмурился и сказал: «Ж-ж-ж». Он даже не узнал меня.

– А что с ним теперь?

– Он снова обрел покой, тишину и одиночество, как в начале своего отшельничества.

– О! Значит, теперь он живет в другом месте?

– Да.

– Еще дальше?

– В каком-то роде.

– Как ваши столпники?

– Почти.

– В таком же отдалении от всех?

– Еще отдаленнее.

– И спокойнее?

– В тысячу раз.

– Там так же безмятежно, как на берегах Лены?

– Несравнимо больше.

– И тихо?

– Лучше: ни звука.

– И люди не ходят к нему? Они наконец поняли?

– Нет, не поняли. Просто посетителей не пускают в одиночные палаты Якутского психдиспансера.

Письмо

Ни почтальона, ни писем! Может, затерялись в пути? Я всерьез взволнован. Не слишком любезно лишать меня вестей так надолго.

Гюстав Флобер (письмо племяннице Каролине от 5 января 1877 г.)

Почтовый ящик располагался на улице Поля Вайяна-Кутюрье, напротив скандинавской закусочной «Гамсун», куда ученики лицея им. Лавуазье бежали гурьбой, едва прозвенит последний звонок. И темно-синие глаза Марике, недавно переехавшей из Тромсё официантки, притягивали этих прыщавых недоумков куда сильнее банок с селедкой, которые были расставлены на сосновом прилавке безо всякого воображения, что типично для лютеранской Норвегии и приводит в легкое уныние.

Утренняя выемка почты производилась в десять часов, вечерняя – в шесть часов. Время изменили в прошлом году под давлением профсоюза, чей представитель выступил с официальным заявлением, что «ныне ни у кого уже не возникает потребности отправлять письма после шести часов вечера или сообщать новости раньше десяти утра». Выемка в три часа дня, установленная в 1945 году, была упразднена. Люди стали писать мало, все больше звонили.

В 1975-ом Морис приехал сюда с тропического Реюньона, из Сен-Дени, и с 1978-го работал здешним почтальоном. Ездил по улицам и бульварам, навалившись на руль ужасного велосипеда с обтекателями, на что обрекли почтовых служащих министерские технократы. По юности Морис занимался тем же ремеслом на острове, в котловане Мафате. За месяц он нарезал на его вулканических склонах километров на пятнадцать перепадов высот, пока воспаление пяточного сухожилия с разрывом апоневроза не заставили его просить о переводе в менее пересеченную местность: тогда руководство предложило на выбор города Стен и Роморантен. Изучив карту центральной Франции, он выбрал Роморантен, тот, что чуть ближе к экватору.

Бывший реюньонец знал каждый булыжник на своем семикилометровом маршруте, здоровался с торговцами: вешками на его пути. Он был из тех людей, которые и в сотый раз находят наслаждение в одних и тех же зрелищах, одних и тех же ощущениях. И уверенность, что все это повторится и завтра, доставляла ему куда больше радости, чем неведомые сюрпризы. Родись он с любовью к приключениям, пришлось бы искать другую работу. Только пионерам воздушной почты удавалось сочетать азарт трансатлантических полетов с милым однообразием развоза почты.

Он неизменно толкал одни и те же подъездные двери и опускал в ящики, чьих владельцев знал всех без исключения, конверты – вестники скорой встречи, грядущей катастрофы, разоблачений, долгов по счетам. Обычно все получали только счета, но иногда Морису попадался конверт, надписанный неровным почерком. По тому, как выведены буквы – нерешительно, с нажимом, непринужденно, – он научился отличать официальное письмо от любовного или несущего разрыв. И знал, как много сердец сжималось, различив заветную руку. Почтальоны – это гонцы судьбы. Они не почту разносят – они тасуют карты бытия.

В 9:58 он подъехал к ящику на улице Поля Вайяна-Курье для утренней выемки. Марике ответила на его приветствие, обнажив верхний ряд зубов, наглядно демонстрирующих превосходство скандинавских зубных паст и скандинавских десен, которые эта северная раса унаследовала от далеких лапландских предков, раздиравших ими медвежьи сухожилия, сидя в вежах из коры.

– Позвольте, мсье, – сказал Морис.

Юноша лет двадцати с длинными темными волосами и бледной кожей стоял перед ящиком. Начищенные берцы, кожаный плащ и серебряный крест поверх футболки с надписью средневековым шрифтом «Жизнь растлевает» выдавали представителя племени «готов», возродившегося в центре Роморантена года два-три назад. Морис подумал, что это, должно быть, один из тех прыщавых лицеистов, которые могли часами стоять напротив витрин Марике, надеясь, что милая викингша вдруг кинет на них взгляд поверх сосисок. Юноша не шевельнулся.

– Мне нужно открыть ящик, молодой человек.

– Мне нужно забрать письмо, мсье.

Морис знал эту песню. Желающие выудить свое письмо – парочка за сезон всегда набиралась.

– Невозможно, молодой человек, – сказал он.

– Но оно – мое.

– Нет, мой мальчик, когда письмо упало внутрь, оно уже в нашем распоряжении.

– Это вопрос жизни и смерти.

– Прямо? Уверены, мой дорогой?

– Я вам скажу, как выглядит конверт, какой на нем адрес, и вот, чтобы сравнить почерк…

Он протянул Морису конверт. Адрес девушки с арабским именем из северной части города был написан пером.

– Почта – общественный институт, безразличный к метаниям своих клиентов. Бросить письмо – все равно что бросить кости. Эта щель работает в одну сторону, и письма, как мертвецы, встречают свою судьбу: вы их хороните, и они никогда не вернутся к вам из этих жестяных могил.

Морис из раза в раз повторял это всем мятущимся душам, которые путали почту с камерой хранения.

– А может, вы возьмете это?

Парень протянул купюру в двадцать евро.

– Мальчик мой, я сейчас рассержусь и позову полицию.

– Мсье, мне двадцать лет, я люблю одну девушку, а в этом ящике – письмо с оскорблениями, которое несколькими строками перечеркнет два года титанических усилий. Это письмо потопит меня. Только вы можете спасти меня из пучин.

Морис взглянул на юношу с любопытством. Ему вдруг стал симпатичен этот мальчик, который считает разрыв с девушкой «делом жизни и смерти» и изъясняется с пылкостью другой эпохи тогда, когда типичный обыватель – мелкие белокожие сухари, вшивые буржуа, наглые метисы – начал бы спорить, потрясая своим «правом» распоряжаться «собственным имуществом».

– Вы даже не знаете, любит ли она вас, – сказал Морис.

– Во что вы влезаете?

– В то, что скоро окажется в моей почтовой сумке, с которой я поеду по адресам, – сказал Морис, доставая ключ от ящика.

– Постойте, мсье, прошу вас. Я люблю ее, если б вы знали… в общем… в том письме я говорю ей жуткий вздор.

– Что же на вас нашло?

– Я думал, что она мне изменяет.

– И это оказалось не так?

– Ну конечно.

– Нужно было проверять. Или сдерживаться.

– Вы никогда не поддавались порыву?

Морис вспомнил тот вечер на склонах Мафате в 1969-ом, когда ром вконец вырубил мозг, а копченое мясо разгорячило кровь, и он задал Марии-Терезе такую взбучку, что все псы их деревни завыли, а птицы вспорхнули с ближайшего гибискуса так, будто дерево стряхнуло с себя паразитов.

– Нет, мой мальчик, – сказал Морис.

– Вы лжете.

– Да.

– Отдайте мне письмо.

– Это запрещено уголовным кодексом. Если узнает начальство, я рискую не только потерять работу, но и оказаться под следствием. Для нас похитить письмо из ящика – это хуже, чем преступить закон: это бесчестие.

– Что-то вы не так щепетильны, когда бастуете.

– Говорю же, меня могут уволить.

– А я могу проплыть по борту жизни.

– Хотите откровенно? Думаю, вы все правильно сделали.

– Да что вы знаете?

– Я верю, что первый импульс – самый верный. Будущее докажет, что в вашем поступке крылась интуиция.

– Вы меня забалтываете, мсье.

– Пойдемте, угощу вас кофе. Хочу объяснить свою мысль.

Морис высыпал письма в свой джутовый мешок и закрыл нижнюю створку ящика квадратным ключом. Юноша не дернулся.

В «Гамсуне» за полтора евро Марике подавала кофе со сливками в больших красных кружках с лапландскими оленями. Она разглядывала странную парочку, усевшуюся за бальзовый икеевский столик. Что делает этот почтальон с сединой в черных волосах, пигмей, который здоровается с ней каждое утро, в компании гамлетоподобного вампира? От вида юноши в ее догматичном скандинавском сердце вспыхнуло было возмущение, но слащавый социально-демократический либерализм, усвоенный за десятилетия в протестантских учебных заведениях, задушил осуждение в зародыше. В жизни важно быть толерантным и делать свое дело. Она принесла кружки.

– Некоторое время назад, – сказал Морис, – в Реюньоне случилась драма. Я узнал об этом из уст капитана Редая, командующего атомной подводной лодкой, под чьим началом служил на военно-морской базе мой брат. Их «Рубин» должен был выйти из Сен-Дени накануне Рождества и провести три месяца в Индийском океане. В день перед отплытием на подлодку доставили опечатанный мешок с письмами экипажу. Обязанность разбираться с почтой ложилась на плечи капитанов судов. Штаб приказал им читать письма матросов перед тем, как выдавать на руки. И, если новости в письме того требуют, оставлять человека в порту. Например, если в письме говорится, что близкий человек при смерти, адресат сходит на берег. Вот и представьте себе, как Редай накануне погружения на борту своей атомной банки сидит и копается во всяком вздоре. Я бы рехнулся: столько лет отучиться в Морской академии ради удовольствия узнать, как там ветрянка у чьих-то карапузов или шейка бедра у тетушки Жанины. В тот самый день капитан вскрыл письмо на двенадцати листах за подписью некой «Клотильды». Гнусным круглым почерком она сообщала мужу, что бросает его. Там было все: и длинный список его злодеяний, и все сорта злобы, и беспощадные упреки. Клотильда не могла дальше влачить эту жизнь, от военной пристани до аэропорта. Она встретила мужчину, настоящего, и теперь живет с ним: он мясник из Роскофа. Капитан оказался в ловушке. Письмо было адресовано его главному механику, – а его не заменить. Бедняга не оправился бы от такого удара. Только представьте: мариноваться в любовной тоске на трехсотметровой глубине рядом с мужиками в тельняшках, которые озабоченно бегают по коридорам этой жестяной посудины с разводными ключами.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Это касается вашего дела, – сказал Морис.

Почтальон жестом позвал Марике и заказал штрудель.

– Капитан положил письмо в свой сейф, рядом с пистолетом, и ничего не сказал механику. В рейсе все было без происшествий. Подлодка шла патрулем до Лаккадивских островов. Три месяца спустя в порту Сен-Дени судно снова ждал мешок с почтой. Снова головная боль капитану. И снова письмо от Клотильды. Мясник обернулся в итоге совсем не тем, кем казался, она возвращалась, жутко злясь на себя, и не находила слов, чтобы описать все ее нежные чувства к мужу и всю ее собственную низость. Капитан порвал оба письма. Делу конец, он ликовал: меньше знаешь – крепче спишь. В этот раз тактика страуса сработала.

– У вас же и выходит, что он правильно сделал, не передав писем. Отдайте же мне мое!

– Не спешите, мой дорогой… Механик вернулся к себе в Бретань. Там его ждала жена, и он вошел в привычный ритм. Море, осенние дожди, зимние штормы, весеннее солнце на рододендронах у маленького дома, и на горизонте такого бытия – знакомый причал… Вот только три года спустя стало известно, что парень разнес себе башку из табельного оружия, предварительно всадив три пули в жену.

– И? В чем связь?

– Мой юный друг, я рассказал все это, чтобы вас убедить. Лучше бы тот механик с подлодки прочел письма, сделал выводы и не возвращался домой… Он бы разглядел истинное лицо своей жены: ее изменчивость, непостоянство, посредственность и продажную душу, из-за чего она оказалась в объятиях мясника, разбогатевшего на сбыте животных белков. Завеса бы пала. Каждый раз, когда чья-то рука вырывает письмо у судьбы, она запускает цепь катастроф. Процесс письма сродни пророчеству и ведет к каскаду кармических реакций. Переписка входит в партитуру бытия. И подчиняется высшим законам. Человек не должен править сплетения нот. Если я верну вам письмо, я вмешаюсь в порядок…

– Ладно, хорошо, я понял.

Низкорослый почтальон прищурился и заговорил тише.

– В Сен-Дени все знают историю «Бенды», судна-клипера, вышедшего из южноафриканского города Дурбана в начале восемнадцатого века и направлявшегося назад в Европу. На борту среди драгоценных камней для антверпенских гранильщиков и груд слоновых бивней находились и письма голландских офицеров торгового флота к их близким в Зеландии, Фрисландии или Роттердаме. Корабль разбился о риф у Бассас-да-Индия в Мозамбикском проливе: столько кораблей разлетелось там в щепки, что думаешь, уж не из их ли обломков сложены эти подводные горы. В трюме того парусника было и письмо одного молодого капитана, в котором он пылко умолял дочь некоего амстердамского портного дождаться его. Он рассыпался в роскошных клятвах, захлебывался вдохновением, воспевая счастье супружеской жизни и сетуя на ничтожный удел искателя приключений, – словом, милое и смешное любовное письмецо со всей той постыдной, полной надежд мешаниной из вранья, мольбы и клятв. Но оно так и не дошло.

– Откуда вы тогда знаете, что в нем было?

– Потому что тот молодой капитан, не знавший о кораблекрушении, написал впоследствии довольно манерный пасквиль. Нам в Мафате задавали его читать по программе «Превратности переписки», автор – капитан Арминиус Ван Кипп. В затерянном письме он просил у девушки год, обещая жениться на ней, едва ступит на родную землю. Юная батавка из Амстердама, разумеется, не догадывалась, что проект ее счастливого будущего плавает где-то в водах между Мадагаскаром и Мозамбиком. Когда продрогший, но уверенный в себе моряк высадился год спустя в Амстердаме, то обнаружил даму сердца с двумя близнецами, которых она успела подарить одному тюльпановоду из Делфта.

– Моя – не голландка. Ее зовут Аиша.

– Не иронизируйте. Вы все поняли. Никогда нельзя прерывать путь письма. Оно – как шестеренка. И ни случайность, ни человек не должны останавливать его ход. Так что позвольте мне доставить ваше. Так я избегу преступления. А вас избавлю от проклятия.

Марике принесла счет, они молча расплатились, вышли из кафе, пожали руки и разошлись. Марике еще долго провожала взглядом того юношу в черном плаще, который, в сущности, был не так уж и против вторжения чужака-почтальона в его внутренний спор по поводу Аиши, потому что знал, что в глубине души ему на нее плевать.

Бессонница

И если бессоннице суждено стать частью вашей жизни, то появится она у вас ближе к сорока.

Френсис Скотт Фицджеральд. Сплю и просыпаюсь[14]

Вопящие от злости мусульмане в теплый летний вечер… – где я читал это вчера? или по радио говорили? В этот раз обрушились на творения одного художника. Бедняга совершил кощунство тем, что направил проектор со снимками сур Корана на тротуар в Монпелье. Опять по крышам застучало, дождь. Боже, какое счастье, когда ты не в палатке на какой-нибудь скверной стоянке… Кучка магометан наших дней обступила проекцию, не давая людям ее топтать. Один из этих горе-янычар в капюшонах с круглыми от гашиша глазами и неловкостью франкенштейновой куклы ударил женщину, ступившую на текст. Но чего боятся эти разболтыши? Что Бог пошатнется оттого, что на его анафемы ступит резиновая подошва? Этим бедным безумцам следовало бы знать, что владыки, достойные зваться так, не боятся критики: когда твоя власть тверда, то любой удар, любая пуля летит мимо. Вот Наполеон: ядра ласкали поля его треуголки, а он, и глазом не моргнув, все поглаживал рукой свою грудь, где бились мечты, – или свой сосок? Все-таки надо сегодня всем этим исламистам понять простую мысль, что, как бы ни злились волны, коралловому рифу нет до них дела. Открыть для себя добродетель безразличия. Что-то колет в спине, под лопаткой, будто шило воткнули. Бедняга Цезарь: наверное, от кинжала боль была адская. Никто не говорит про боль сильных мира сего, говорят только про их падение, будто это не люди, а статуи, которые скинули с пьедестала… Может, из-за того забега во вторник? Наверное, диск защемило. Париж – Версаль – какая же мерзость все-таки: тысячи людей в кислотных трико и синтетических майках бегут беспорядочно, дико. Паскудство. Эти городские марафоны – наглядные воскресные примеры современного помешательства. Двадцать тысяч хомячков вырвались из клеток самоутверждаться в потугах на асфальте. Колеса только не хватает. А случай в Тунисе? Выступил ли хоть один из этих волосатых клерикалов против суда над изнасилованной полицейскими девушкой? Что там вменяли ей судьи? Ах да, «непристойную позу». Одни нападают, вторые судят. Эх, Дмитрий Иванович Нехлюдов, далеко же этим боровам до тебя! Ты хоть пытаешься спасти совращенную тобой девушку, которая кончила на скамье подсудимых по твоей вине. Но Коран писал не Толстой. Как отвратительны эти лицемеры – стонут из-за карикатуры, но ни один не полезет в яму со змеями, чтоб защитить чужую невинность. Ишь как усилился. Не дождь, а будто ссыт кто-то! Прогнила осень, весь вымокну ведь, если на мотоцикле обедать поеду. Кажется, чтобы заснуть, надо прислушаться к собственному организму. Где я такое читал? Ну попробуем. Слушаю. Сердце сжимается и разжимается, и давление гонит кровь по трубам толчками, несет красный живительный сок по артериям в каждый закуток. Нужно представить себе медленный, пульсирующий, круговой ток крови. Густой смородиновый компот медленно течет по кружеву моих сосудов, и с каждым толчком маленький взрыв в тонкостенных облаках капилляров делится своей энергией с моими тканями. Зачем наделять женщину лицом, если его надо прятать? Эти монотеисты жуткие… Ай! Повернусь на бок, может… нет! все равно стреляет. Боль глубинная, как пес зубами вцепился! Острая, нутряная, будто клюет кто-то, далеко от поверхности, – «глубоководная боль», так надо было бы назвать… Ну дождь! Теперь дует муссон, холодный муссон, умеренный муссон европейской осени. Будь крыши в Париже из жести, было бы слышно, как грохочет потоп. Хотя под тропический дождь спится крепко. Эх, грозовые ночи в Сиемреапе… а ночевки у водопадов в джунглях Сиккима, а ливни в Непале, будто бурдюк открыли над жестяным навесом во дворе маленькой гунунгской школы. Помню берега Кали-Гандака. Река стонала, и было слышно, как сталкиваются огромные глыбы, вырванные ею у вершин Гималаев. Через тысячи лет эти куски скал превратятся в кремниевые наносы вдоль дельты Брахмапутры, и от этой мысли я стискивал тогда зубы. А потом засыпал крепким сном. Шум воды, как ни странно, не тревожит сон, он входит в него, растворяется в нем, и сны качаются на волнах мысленных рек. Наши сны – как Офелия. Так, ладно, я тут забываю слушать свою кровь. Как было про кровь у Шандора Мараи в «Угольках»? Где-то в середине романа… это шепчет один из двух стариков в комнате. Черт с ним, включаю свет! «Кровь – самая благородная субстанция во вселенной, и потому люди, обращаясь к своему Богу с особенно возвышенными чувствами или с необычным посланием, всегда приносили кровавую жертву». Вот оно. Красиво сказано. Гашу свет, а то еще разбудит мою крошку, а она так славно спит, зарывшись в волосы, и веки у нее совсем невинные, хотя, может, прямо сейчас конголезские тренеры по плаванию кружат в изменнических грезах у нее в мозгу. Каков чертяка, а, Шандор Мараи! Ох, вся эта кровь – так мне вспоминаются бедные жирафы! Их крошечный мозг – такой маленький, славный, чистый – торчит на высоте четырех метров, там, где шелестят побеги акации. Сердце жирафа, должно быть, колоссальной силы. Ему ведь нужно проталкивать эту «самую благородную субстанцию» до крошечного орешка его мозга… Если бы саудовские фрики зарезали неверного жирафа в эфире «Аль-Джазиры», то вышел бы знатный фонтан для их «снафф-видео». Ну а та юная афганка, младшая сестра Анны Франк нашего времени, которая писала дневник в своей глинобитной деревеньке, под тенью шелковиц у ворот школы, а они хотели убить ее, потому что она вздумала строить планы на собственную жизнь, и в них не входило покориться пятидесятилетнему мулле и получить свищ в первую брачную ночь… Услышала ли она от этих мастеров возмущаться хоть одно слово поддержки? Мелькнула ли в суровых зарослях афганских бород хоть одна добрая улыбка? Эта боль в спине – как от ожога. Похоже, серьезный звоночек, тревожный сигнал из глубин тела, из тех покалываний, что предвещают потом тяжкий вердикт. Или просто пузырек воздуха где-то застрял, мышцу потянул? На той пробежке ненормальных? Так и вижу снова этих горожан, измученных тем, что средств мало, а потребностей море, да еще случайно заведенные семьи вечно ноют. Покаяние жалких грешников: у них так и нет времени на обещания, некогда данные себе-ребенку, потому что надо платить по долгам себя-взрослого. Свои мечты они закатали в бетон планов. И что теперь? Ждут воскресенья, чтобы вырваться на пару часов потоптать асфальт, и вот надрываются, чтобы не поддаться соблазну пустить свое судно ко дну сжигают жирок, скрывший пресс за годы в офисных джунглях. «Спал очень скверно. Фридрих Георг выразил опасение, не окажемся ли мы в посмертной жизни пленниками той особой скуки, какая царит в бессонные ночи». Я запомнил эту фразу. Прав старина Юнгер. Пусть не смешат нас католики их бесконечным блаженством и барахтаньем в ряби вечного моря. Они вещают с такой уверенностью, будто работают в газетной хронике и только что пропустили с Богом по стаканчику в спортивном баре, чтобы выведать у Него пару инсайдов. А что, если вместо райского блаженства в конце земного пути нас поджидают муки вечной бессонницы? Тягучая скука, бескрайняя, как Вселенная. Не море спокойствия, а океан тоски. И в нем – мы, плаваем в тишине звезд и подыхаем со скуки ad vitam aeternam[15]. Вечная жизнь будет в тысячу раз усиленной версией той дурноты, какая накатывает на любого нормального человека перед снимками звездных скоплений. Был в XVII веке один поэт… Как же его звали, ну вот, заклинило. Черт побери! Если уж память выжжет степи бессонницы, то что останется сновидцу наяву… Ай! Снова та боль. Теперь она отдается, стучит вместе с сердцем. Кстати, о сердце… Вот как нужно слушать организм, чтоб не отвлекаться. Надо, чтобы каждый орган выдавал свою пульсирующую боль, не нестерпимую, а такую, чтобы просто не давала переключаться на другое. Ну ладно, что там с именем того типа, – это поэт, о нем писал Паскаль. Damned![16] Провалы в памяти – это высшее унижение, хуже, чем зверства моли в шкафу педантичной хозяйки. С утра первым же делом найду, как его звали. Хотя бы сам стих помню: «Сказать ли, смертные, в чем жизни нашей суть? Она есть сон: длинней, чем ночь, но лишь на чуть»[17]. Эти чертовы позвонки болят, даже если лечь на живот. Мусульмане сами не понимают, на что подписываются: а вдруг те семьдесят гурий, обещанных праведнику, окажутся страшными бабищами с накаченными руками? Мне больше нравится зеркальная идея моего поэта. Ведь шикарная мысль: жизнь – как долгая спячка, а смерть – пробуждение. Паскаль перефразирует этого парня – ну как же его звали? «Сон есть образ смерти, говорите вы; я же говорю, что он скорее – образ жизни». Вот! Мы думаем, что живем, а мы – спим. Но придет день, и, испустив последний вздох, мы проснемся, и мертвые по ту сторону завесы спросят, хорошие ли нам снились сны. Надо пойти выпить молока, а не перетряхивать этот мысленный клубок змей. Забавно, что у нас в семье молоко всегда как-то связывалось со сном. Белое, как простыни, покоится в стакане, плотное и матовое, как кожа матери, обнявшая вас кольцом; индуистские боги осторожно взбивали его, пока мир не покажется из первичного бульона и люди не восстанут от великого сна. Налью себе молока и буду слушать, как барабанит по цинковой кровле дождь, потом почувствую, как приятная белая жидкость разливается по моему организму, и вольюсь в сон. Ну а сперма? Ведь это молоко мужчин, разве нет? Называют же молоками семенные железы рыб, которые развлекаются с подругами в воде. Подумать только, что этот полоумный Хомейни целую книгу посвятил советам, как очищаться после семяизвержения, и проклятиям в адрес бедняг, которые после поспешного соития обронили пару капель в песок, и погонщиков верблюдов за стенами из самана. Откуда вообще взяться какому-то духовному порыву у этих верующих, когда они зажаты в запретах и предписаниях, как в тисках? Да веруют ли вообще сами их законники? Лучше найду, что писал Малек Шебель о любовных утехах в исламе. Схожу завтра куплю его книгу, если дождь поутихнет. Еще десять минут, и зазвенит будильник, а я так и не собрался с духом налить этого чертова молока, а дождь уже вымыл ночь и полощет теперь рассвет, ни на секунду не прекращаясь, а рядом Марианна спит чудным сном, и с первым звонком будильника она повернется, обнимет меня одной рукой и спросит, как прошла ночь.

– Как прошла ночь, дорогой?

– Прекрасно, дорогая, как и всегда, когда ты рядом… я люблю тебя, и с тобой мне спокойно.

Прогулка

To muse, to creep, to halt at will, to gaze[18].

Уильям Вордсворт. В экипаже на берегах Рейна

Применимы ли законы термодинамики к прогулкам? «Если при механическом трении двух тел выделяется тепло, то при ходьбе должны неизбежно рождаться идеи». Он выходил на авеню Марсо из квартиры, которую снимал у одной нью-йоркской резчицы, чьи наборы микадо из берцовых костей с обсидиановыми инкрустациями пользовались в Париже успехом, и шел скрести по сусекам черепной коробки: часами шагал, не сворачивая, и ждал, когда физические усилия подготовят плодородную почву для разума. Ему часто доводилось проверять свою формулу. Так, на берегу Тибра в Риме у него возникла идея предисловия к книге о бенинских масках: нужно только поплясать вокруг сто девятнадцатого пункта «Смешанных мнений и изречений» Ницше, где он определяет эстетику как «радость от понимания, что хотел сказать другой». В Ангкоре он целый день бродил по руинам храма Байон, пытаясь нащупать сюжет для рассказа, который заказал ему New Yorker, и к вечеру сюжет пришел: история любви расхитителя храма и кхмерской танцовщицы, которая умоляет возлюбленного не увозить в Париж резную балюстраду XII века с кобрами, на которой они предавались любви. Помнил он и как блуждал по бульварам в Риге, запасаясь впечатлениями от фасадов в местном югендстиле, из которых главный редактор просил составить «современное и живое полотно».

В этот раз Джек вышел рано и уже полтора часа брел по набережной на правом берегу Сены в сторону Сите. Под мостом Согласия учитель вещал перед учениками, стоя на широком парапете:

– Есть ли, дети, в среде вас тот…

Джек, не останавливаясь, в полный голос:

– Среди вас, дети, правильно – «среди»…

Парень огрызнулся:

– Не лезь не в мое дело, шут!

Дети засмеялись. Жуть какая, эти французские учителя.

Завтра он должен был сдать рассказ в один престижный лондонский журнал, собирающий под глянцевой обложкой репортажи о флорентийских дворцах, снимки мексиканских лофтов и рассказы писателей с клеймом «европейцев» или «космополитов», летающих бизнес-классом и печатающихся в Нью-Йорке. Это был первый заказ за сентябрь, и Джек был на мели. Последние десять лет он публиковался в англосаксонских ежеквартальниках, а раз в два года выдавал своему бостонскому издателю новый роман с любовными многоугольниками, холодными сердцами и кучей разговоров, которые американская критика, как правило, считала «слишком французскими». Кусая губы, он миновал пешеходный мост Сенгора. Черные решетки-дуги моста Искусств скакали через реку по шести светлым опорам.

Иногда по грязной воде Сены чертил след катер речной полиции. Волны шлепками взбивали воду у каменных стен, беспокоя уток. Джек вспомнил какой-то детектив – Эллроя, что ли, – где самое страшное оскорбление, какое американские копы бросали друг другу: «Парень, ты кончишь в речной полиции Солт-Лейк-Сити». В Париже «речные» выглядели скорее простыми мужиками. Их черные «зодиаки» были пришвартованы под Аустерлицким мостом, и Джек прежде частенько проходил мимо по пути в зверинец Сада растений, – тем летом, когда писал для одного тосканского издателя текст про европейские зоопарки.

Люди проходили под плакучими ивами. Медленней всех – пары. Некоторые сплелись руками, не в силах расцепиться: придет день, и они разойдутся, притом с жестокой драмой. Осень покрыла город медью. Солнце скользило по крыше музея Орсе: один луч потух на подпорках. Деревья искрились. Сена змеилась, и ее призрачно-серая кожа поблескивала колчедановыми всполохами. Селезни отливали малахитом. Эти птицы всегда роскошны, разодеты как султаны. Мир меняется, но свет все так же сходит на Париж как благодать, и парижане твердо уверены: ничто не сравнится с часовой прогулкой по набережным их реки. Бегуны нарабатывали кредит в несколько километров, чтобы вечером лопать сочные сосиски со спокойной душой. У некоторых была гримаса страстотерпцев и ноги слушались их с трудом. Бег – невроз общества, стоящего на месте.

На мосту Искусств целовались туристы, следуя рекомендациям путеводителей Lonely Planet[19]. Джек был бы рад шагать сейчас рядом с Марианной. Но эта дрянь так и не перезвонила. Они познакомились три дня назад, на открытии фотовыставки Флорины де Лапьяс. На снимках 3×4 открывались виды на пустые, освещенные здания: стеклянные гробы. Окна офисов горели в ночи как белые рубцы. Марианна была подругой Флорины. Она стояла рядом с Джеком перед снимком Бангкока, и Джек заговорил:

– Вас это не угнетает?

– Что? – спросила она.

– Что мы живем в больницах.

– Шалаши предпочитаете?

– Эти города напоминают госпитали, а мы в них – больные.

– Я лично в порядке, – сказала она.

– Так говорят самые безнадежные пациенты.

– Вы проповедник?

– Почему?

– Говорите, как они. Им скажешь, что не веришь в дьявола, а они: «Он в вас!»

– Нет, я не проповедник, я Джек.

– Марианна.

Он с чудовищным трудом добыл ей бокал шампанского, и они целый час проговорили в закутке, где никто не мог их потревожить. Ее лицо показалось Джеку совершенно парижским: маленький острый нос, черные волосы до плеч, подвижные глаза, в которых сквозь грусть пробивались циничные искорки. Лань с сердцем гиены. Она спросила, откуда он. Джек сказал: «Из Нью-Йорка», потому что в Париже никто не знает Делавэр. «Вы тоже живете в больнице», – сказала она. Они договорились созвониться. С тех пор он оставил ей два голосовых, но все напрасно. Если ему и удастся переспать с ней, это лишь подтвердит его теорию: любовные истории – это когда у обоих нет вариантов получше.

На набережной Межисри он поднялся по лестнице и пошел к паперти Нотр-Дама. Перед его фасадом была установлена сцена. На козырьке оранжевая надпись: «Иисус любит меня». Группа терзала вечерний воздух «католическим роком», как сообщали растяжки.

ВЕРНЕТСЯ ОН, ПРОЛИВШИЙ КРОВЬ. ПРИМИ ЖЕ ДАР, ЕГО ЛЮБОВЬ.

«С таким убогим эстетическим вкусом у церковников нет шансов», – подумал Джек. Сто лет назад римское духовенство отвергло Гюисманса, которого юные американцы, как раз ступившие в столицу Франции, чтили и считали заветным ключом от двери в ядовитый Париж интеллектуалов. Эти паписты веками ошибались. Духовенство систематически объявляло войну красоте, и прелаты никогда не упускали случая продемонстрировать свой ужасный вкус. Что, если дехристианизация Европы была естественной реакцией на абсолютное отсутствие взыскательности к форме?

В тени памятника Карлу Великому старушка в сиреневой шерстяной кофте, не обращая внимания на рефрен, кормила воробьев крошками и что-то нежно приговаривала. У нее было лицо мопса, а в выступающих глазах блестели слезы, уже никак не связанные с грустью. Просто зудели слезные железы, выжатые безрадостной жизнью. Пара голубей добавила сизых пятен в воробьиное облако. Джек смотрел на несчастное человеческое существо. А ведь она, должно быть, лелеяла мужа, весь дом на себе тащила, давала грудь ненасытным малышам, прятала слезы в безупречно белые простыни, а теперь вся эта нещадно сосавшая ее толпа разве что звонит ей на Рождество в качестве подаяния, бросив хиреть в одиночку, и ничейные птицы на площадях – единственные ее собеседники. А она – она рассыпает перед ними крошки так же терпеливо и самоотверженно, как прежде разливала похлебку своим улетевшим птенцам.

Джек открыл блокнот, колеблясь. Из этой фигуры у подножия бронзовой статуи можно было бы вывести что-то в духе «социального парижского романа». Он написал бы о надеждах юного янки, поэта, который приезжает в Париж – «Город огней», город, где нашло приют все потерянное поколение, – а обнаруживает нацию тщедушных стариков, кормящих воробьев под жуткие аккорды электрокатехизиса, и с досады бросается в Сену. Но журнал не возьмет. Социальный реализм не смотрится на глянцевой бумаге. Да и Лисия де ла Вульва, главный редактор, не оценит пародию на Диккенса «с полуторавековым опозданием».

Женщина неутомимо продолжала. Мы принимаем этих наседок за выживших из ума старух. Но их привязанность к животным – итог долгих размышлений. Они нарочно отдалились от себе подобных, как льдины от ледника. Пожив среди людей, они убедились, что иметь дело лучше с менее вредными существами: птицами, котятами, крысами на худой конец.

Он видел, как поодаль, на полукруглых площадках у моста Турнель, тренируется молодежь. Каждый вечер здесь, под желтыми слезами ив, проходили танцевальные мастер-классы. Лето кончилось, и танец был как прощальный привет. Девушки в белых чулках и серьезные парни повторяли движения за тренером в узком бархатном болеро и с пучком на затылке. Из мощного проигрывателя текло благородное танго. Протяжно дрожали басы. И бегуны проносились мимо, не отвлекаясь. Смешливые чайки из Бретани кружили рядом, ободряемые строгими движениями и отсутствующими взглядами танцоров. Они сплетали и расплетали ноги, семенили, как по углям, вяло сливались в деланой истоме и вдруг резко отстранялись, ведь танго – это танец ясного ума. Джек охотно прошел бы несколько па с Марианной в золотистом зное. Но она не звонила. Он зашагал дальше. Ни идеи. А уже семь вечера.

Платаны на набережной кричали. На ветках сидели зеленые и желтые птицы – попугаи, сбежавшие от птицеловов с набережной Межисри, которые развернули там работорговлю, назвав это птичьим рынком. Горстка девочек в плиссированных платьях слушала даму с повязкой на голове, которая рассказывала что-то про «появление готических церквей во всех регионах Франции к концу XII века». Джек спустился по лестнице, на которой Валя всегда завязывала шнурки перед прогулкой по набережным. Они два года любили друг друга здесь, в квартире на набережной Турнель, на четвертом этаже. Окна выходили на Сену, и река, завешанная лохмотьями платанов, с лихвой искупала непрерывный гул газующих машин, летящих на восток, навстречу семейному ужину или вечернему досугу. На эту полоску электрических огней или жемчужно-серых отблесков он смотрел вечерами после секса, навалившись на перила балкона и затягиваясь сигариллой. Ему нравилось ее белое тело цвета сливочного масла. В те годы любовь пилась как молоко. Он знал, что любит ее, потому что продолжал скучать по ней и во время их встреч, и даже когда они лежали рядом на влажных простынях, он чувствовал, что ему ее не хватает. Но однажды она сказала что-то про поездку в Марокко и уехала, а он получил из Танжера открытку с хамелеоном из зоологического атласа: на обороте было несколько строк, в которых она давала ему отставку, и он все думал, почему для прощальных слов она выбрала именно эту картинку, пока не узнал, что она сошлась со своим прежним парнем, про которого никогда ему не рассказывала и который был чертовски похож на Джека, – и Джек подумал, что, возможно, потому она и стала встречаться с ним, что он заменял для нее другого.

Он подошел к лотку букиниста, у которого месяц назад купил «Реквием» Анны Ахматовой, но книготорговец, похоже, не запоминал лиц. Джек рассеянно порылся в книгах и вытащил на свет «Орнитологию дикой Африки» некоего Эдмунда Ландора 1930 года издания. Книга стоила три евро. Ландор – такую фамилию носила мать Джека, Мари Ландор, дочь галантерейщика из Цинциннати, чья жизнь не имела ничего общего с африканскими приключениями. Джек купил книгу и сел полистать ее на террасе кафе при Институте арабского мира, откуда видно, как Париж гордо дрожит сквозь выбросы оксида азота. Он остановился на снимке скромной маленькой птички, чье оперение резко контрастировало с пышными нарядами тропических пернатых и как бы воплощало всю несправедливость эволюции в деле распределения красоты. Научная заметка сообщала, что за несколько зерен проса птица указывала человеку путь к рою диких пчел. За что она и получила имя – медоуказчик, и люди пользуются ее услугами для добычи меда еще с неолита. Под врезкой с размерами и характеристиками птицы было написано следующее: «В 1880-х в бельгийском Конго газеты много писали о необычном случае. Охотника, застрелившего самку медоуказчика свинцовой дробью, самец привел к дуплу где находилось гнездо зеленой мамбы. Мужчина думал достать рукой соты, но погиб от укуса».

У Джека в руках был готовый сюжет. Он сочинит басню о неотвратимой справедливости, которая выбирает себе скромных гонцов. Нужно только изобразить охотника негодяем в конрадовском духе, живодером, убийцей карликовых шимпанзе и слонов, путающимся со шлюхами по бамбуковым хижинам. Этот тип в итоге поплатится за свои злодейства, но не как в африканском романе Ромена Гари: от руки героического заступника, киношного Мореля, который его покарает, – а силами маленькой, обезумевшей от горя птички. А в конце – басенная мораль и хвала слабым: чтобы нарочно приторно. Оставалось расцветить все красками сумеречных джунглей, подналечь на описания сочащейся пороком Киншасы, и чтобы все тонуло в криках обезьян. В журнале будут довольны, а, учитывая, что идея нашлась накануне, он неплохо выкрутится. Он заплатил за кофе, прыгнул в 63-ий автобус, набросал в блокноте пару фраз, проезжая в районе Дома инвалидов. На остановке «Альма» он вышел, бегом миновал мост, оглянувшись мельком на запад, где небо над Эйфелевой башней по-тёрнеровски расплывалось, и, набрав на кодовом замке «2567B», взбежал по лестнице, шагая через две ступени.

Он написал заголовок рассказа: «Медоуказчик», и взгляд его стал блуждать по столу. Он искал, как взяться. На столе валялся открытый «Литератор на склоне дня» Скотта Фицджеральда. Джек решил, что будет нелишним напитаться его надменным и решительным слогом, прежде чем браться за чистую страницу. Небольшой абзац Фицджеральд посвятил своим измышлениям по поводу рассказов, издаваемых американскими журналами. Взгляд Джека упал на такую фразу: «…вещица в духе хрестоматий, вот только не его – жутко раздутая антитеза, форматная, как рассказы в популярных журналах, и куда более легкая для написания. Что не помешает многим считать ее прекрасной за меланхоличность, жизненность и доступность для понимания».

Джек швырнул книгу на ковер и отодвинулся вместе со стулом. Птица умерла в его голове. Он пробормотал «хренова хрень», надел плащ и пошел дальше гулять по набережным.

Бар

Марков говорит, что я хочу ударить его в самое сердце, но я предпочитаю приударить за его женой.

Чарльз Буковски. Литературная дискуссия

«Бент Проп» был вроде тех техасских закусочных, где усатые реднеки в клетчатых рубахах и остроносых сапогах из змеиной кожи могут благодаря самоотверженности своих предков неторопливо пропустить стаканчик «Бада» за стойкой рядом с мишенью для дартса. Возле бильярдного стола расположился красно-золотой музыкальный автомат, плевавшийся блюграссом, если кинуть в его щель двадцать пять центов. Вульгарная внешность Венды, барменши с рыжими волосами, отражалась в зеркалах и пивных кранах. Она разливала двойной виски, светлое пиво и разведенный кофе путникам, которые оставляли машины на гравии у трассы I-10, по пути из Финикса в Тусон. Иван решил, что у нее ирландские корни: из-за вздернутого носа, чуть наметившегося живота и веснушек на руках. Но главное, из-за того, как бешено она радовалась, когда Эммилу Харрис и Шерил Кроу начинали блеять из колонок своими противными голосами (знатно расходясь по мелодии) припев «Хуаниты» – закос под пятидесятые.

Они заходили сюда ради Opus One, выведенного Ротшильдами в долине Напа вина. Венда уже знала их привычки. Последние десять дней каждый вечер четверо русских с потухшими взглядами толкали створки дверей и садились под торчащий из стены нос красного «бьюика». «Дропзона» находилась в километре от бара, и, несмотря на все волнение перед открытым люком, они сразу заметили его жестяную, красную как рак крышу. Такой народ парашютисты: сидят со скучающими лицами на дерматиновых лавках бара и глядят в окно на небесную ширь. Уже лет двадцать «Бент Проп» принимал у себя напрыгавшихся за день парашютистов, и местные техасцы за стойкой не обращали ни малейшего внимания на этих «чокнутых смертников», как называл их старый пропойца Эдди, который с 1964-го работал на ранчо «Элрой» близ Рио-Мато.

Ярослав снял кепку.

– Не надо, америкосы не снимают шапки в помещении, – сказал Юрий.

– Тогда надену, – решил Ярослав.

– Нужно уважать обычаи, – одобрил профессор.

Его звали Юрий, но все называли его «профессор», потому что он был самым старшим из них и носил очки.

– Иначе хана, – согласилась Настя.

Она была женой профессора, и этим вечером у нее был серьезный повод отметить.

– За твой тысячный прыжок! – сказал Юрий, разливая по бокалам тяжелое, отдающее ширазом вино из бутылки, которую открыла перед ними Венда.

– И за те, что впереди, – сказала Настя.

– Skydive or die[20], – изрек Ярослав.

Иван встал и на шершавом английском заказал у Венды жареные луковые кольца. Добавив пару пошлостей по-русски и делая вид, что не понимает ее вопросов, потому что хотел еще на пару секунд задержать ее запах: он напомнил ему шампунь Людмилы, девушки, с которой он лишился девственности в лагере им. Горького под Владивостоком на комсомольском слете в июле 1988 года.

– Иван! Вернись, чокнемся, – сказала Настя.

Каждый год, в декабре, четверо русских друзей прыгали с самолета в небо Аризоны. Прыжок в Штатах торжественно завершал год упорного труда в туманах Дальнего Востока. Ярослав с Иваном были инженерами-ядерщиками и работали на заводе по ремонту атомных подводных лодок в Большом Камне, недалеко от Владивостока. Настя вела бухгалтерию на автобазе американских машин в центре города, которой владел ее муж Юрий. В те времена новые русские богачи любили красоваться в городских пробках на джипах, но вскоре те отправлялись на вечную стоянку в гараж из-за пары проклятых деталей, которые плыли через Тихий океан целую вечность. Периодически кто-то из этих придурков не вписывался в поворот, и Юрий неделю ворчал, потому что вид раскуроченного кузова в канаве не слишком вдохновлял перекупщиков. Их жизни вяло текли рядом с Японским морем. Всю неделю они литрами пили черный чай. Крепкий, как рука князя Владимира, и так же принуждающий к смирению. И все свои хмурые будни они – кто перед контрольными мониторами, кто в отработанном масле – представляли, как на выходных будут сидеть в двухмоторном Ан-28. Как будут ждать, и вот откроется люк и ворвется ветер: свобода! В субботу, при любой погоде, в девять утра они были уже на аэродроме в Болодьево. Парашютизм открывал дверь в ледяное небо. Иногда Настя думала, что живет только ради того мига, когда маленький квадрат земли появится в рамке люка. Прыжок с самолета был лучше любви. Ты не возносишься до небес – ты падаешь с них.

– Странно все-таки сидеть в кепке, – сказал Ярослав.

– К странностям привыкаешь, – заметила Настя. – В прошлом году мы с Юрой ездили в Малайзию, и я ходила в платке. В первый день меня с него воротило, на второй – забыла о нем.

– «Так, привыкая к непривычному, народ под конец допустит недопустимое…»

– Чье? – спросила Настя.

– Че Гевара, кажется, – ответил Юрий, – или Кропоткин, не помню.

– Нет ничего постыдного в том, чтобы подстроиться под местные обычаи. Если пришел в гости, то уж нагни голову, не отвалится…

– В жизни как с прыжками: нагибаться приходится, – сказал Иван.

– Слышали про Стоддарта и Конолли? – спросил Юрий.

– Это что, бренд какой-то? – откликнулся Ярослав.

Настя жестом попросила у Венды еще бутылку. Иван расплылся в идиотской улыбке, косясь на грудь подошедшей официантки, чем-то напоминавшую панакоту в итальянском ресторане на Алеутской, во Владивостоке.

– Нет, – сказал Юрий, – это два англичанина, которые в XIX веке путешествовали на лошадях по Центральной Азии, чтобы наладить торговые связи. Послы. С королевским мандатом. И вот однажды они въезжают в Бухару и хотят встретиться с узбекским ханом, тираном, которому стоит только щелкнуть жирными пальцами, и юные славянские танцовщицы лягут к его ногам.

– Золотые времена, – сказал Ярослав.

– Заткнись, – хмыкнула Настя.

Иван не слушал. Он следил за траекторией бедер Венды. Можно ли описать движения девушки алгоритмом? Она перехватила его взгляд, Иван поднял бровь и улыбнулся во весь рот.

– Это ты на своей автобазе такое читаешь, Юр? – спросил Ярослав.

– Да. И вот два офицера прибыли ко дворцу. Им сказали, что хан соизволил их принять и ожидает. А они на конях. Обычаев не знают. Они въезжают в крепость верхом, не спешившись. А только эмир имел на это право. Простые люди должны были входить пешком, о чем британцы не догадывались. За нарушение этикета им отрубили головы на площади. Несмотря на прошения английской королевы!

– Отлично. Да здравствуют традиции! – сказала Настя. – Так что сиди в кепке.

– Был еще случай, в Монголии… – начал Юрий.

– Ты в курсе, что Иван тебя не слушает? – перебила Настя.

– Бедняга, такой потерянный, – сказал Ярослав.

– Кажется, я ей нравлюсь, – заметил Иван.

– Несчастная, – сказала Настя, – у американок нет никакого вкуса.

Юрий наполнил бокалы. Выпили «за любовь».

– Так вот, в Монголии. Был один армянский посланник. Приходит он ко двору хана. Он прошагал по степи тысячи километров. И вот заходит в юрту повелителя, но не знает, что доска у порога – священный символ, что-то вроде Стикса и Ахерона, граница между космосом и домашней вселенной, в общем, вы поняли… И тот парень сознательно начинает чистить об нее ботинки, чтобы не испачкать ковры в юрте. Ему отрубили голову!

– И она, должно быть, покатилась по степям, – подхватила Настя.

Подошла Венда и поставила на стол тарелку с луковыми кольцами, наклонившись так, что майка обтянула грудь.

– Спасибо, любовь моя, – сказал Иван по-русски, – однажды ты будешь сидеть со мной в самолете, и мы прыгнем в небо, а на земле я прыгну на тебя.

– Иван, с тобой невозможно, – сказала Настя.

Юрий разлил всем до краев.

– Список можно продолжать. У туарегов встать между костром и человеком, который у него греется, – смертельное оскорбление. В Азии гладить детей по голове – невежливо, у персов неприлично показывать большой палец…

Ярослав по привычке составил две пустые бутылки на пол.

– Вряд ли янки оценят, что ты им тут пол бутылками заставляешь, – сказала Настя. – Верни на стол.

Венда подошла забрать посуду. Иван схватил бутылки и протянул их ей, но, когда Венда взяла, не разжал руку.

Тут один из южан за стойкой встал во весь свой стодевяностодвухсантиметровый рост и, тяжело ступая остроносыми сапогами из питона по доскам пола, подошел к русскому столику, оперся на него одним кулаком, второй рукой обнял Венду за талию и хрипло пробасил на идеальном русском с едва уловимым акцентом Солнечного пояса на шипящих:

– Бутылки под стол – ставьте сколько угодно: у меня дед с бабкой были иммигрантами из бедных олухов-крестьян. Но что уж точно не в наших обычаях, раз уж вас интересует эта тема, это когда новые русские лоботрясы строят глазки официантке из «Бент Проп», которая, к слову, моя жена.

Санта-Клаус

Я – настоящий Санта.

Газета «Эссон инфо», Декабрь 2012

У него был план на Рождество. И целый день впереди, который надо чем-то занять. Тротуары Риги блестели от наледи, по ним твердым шагом шли женщины в мехах. Одетые с неуместной для этого времени суток элегантностью. Был полдень, и каблуки-шпильки протыкали снег, оставляя в нем сотни дыр, – словно следы от копыт оленят на сухих лесных тропинках в Иль-де-Франс. Славяне, балты, мордва – они умеют ходить по льду. Во Франции все поскальзываются, повреждают лодыжки и честят власть, что пожалели соли на посыпку улиц.

Он прибыл из Ростока на пароме. На борту: эстонские дальнобойщики, тусклые русские, вечно поглядывающие на свои кварцевые часы, и немецкие туристы в тесных черных футболках. Последних привлекали сюда прибалтийские цены на пиво и гладкие вагины прибалтийских шлюх. Снаружи – буря. Он смотрел в иллюминатор на снег. Вид белых хлопьев, прорезающих ночь и обреченных растаять в море, нагонял уныние. Под запах горячего топлива он дочитал «По эту сторону рая», но фраза «Тогда на много лет я запил, а потом я умер»[21] стала последней каплей. Он бросил Фицджеральда на койку: чтение не для Рождества. Жаль, он не взял Грегора фон Реццори.

Он бродил по набережной Одиннадцатого ноября. В порту виднелись суда: грузинские грузовые (четыре красных креста на флаге), турецкие газовозы безукоризненной чистоты и китайские с тридцатиметровыми стенами из контейнеров в иероглифах – алтари глобализации. Натриевые прожекторы освещали грузы. Он свернул на улицу Вальдемара и пошел в сторону собора. Каждые два часа он заходил в кафе, заказывал сельдь со сливочным маслом и думал об Ольге. Он познакомился с ней в прошлом году. Парижская газета, куда он устроился, отправила его в Ригу на модный показ. Ольга недавно открыла дом моды и представляла свои коллекции: пальто из кыргызского войлока, обшитые украшениями в скифском стиле, с мотивами ар-нуво. После показа он сказал, что ему понравилось ее степное вдохновение. Она призналась, что ее восхищает легкость кочевников, суровость скифских украшений и модернизм казахских орнаментов. Он сказал: «Это Чингисхан глазами Альфонса Мухи», и это ее рассмешило. Они зашли выпить кофе, потом она повела его в свой любимый район и показала чувственные фасады в рижском югендстиле: дома словно растения. Как будто сок течет по каменным прожилкам. Он рассказывал ей про Гуимар, она вспомнила цитату: «В искусстве следует спрашивать совета у природы». Она взяла его под руку, и они пошли выпить грог на улице Альберта, рядом с домом, в котором Эйжен Лаубе пытался примирить изысканность югендстиля с балтийской крестьянской традицией. «Я пробую сделать то же самое с тканями», – улыбнулась она. Вечером в ресторане она сказала ему, почему приняла приглашение на ужин. Из всех журналистов он был единственным, кто не делал ей комплиментов про длину ног и глубину ее алтайских глаз. На следующий день он вернулся в Париж, вспоминая неистовую ночь, прохладную кожу и югендстильное тело.

Они писали друг другу письма. Таким девушкам не шлют имейлы. Он по случаю купил бирюзовые чернила, такого же цвета, как фасад любимого дома Ольги, построенного Эйзенштейном-старшим.

Она жила в старом квартале у порта вместе с родителями, братьями и сестрами. «Старый квартал» в Риге – понятие относительное, как написала ему Ольга. «Город прошел через все войны и познал русский гений разграбления». Центр у города был пышный: он собрал в себе все архитектурные стили, как ассорти в коробке, и его пересекали сверкающие проспекты. Но ближе к порту в архитектуре доминировал «советский энтузиазм»: ряды серых панелек. Семья Ольги жила в одной из этих стандартных квартир, одинаковых что в Вильнюсе, что во Владивостоке. В брежневские времена они воплощали домашний уют и всеобщее благополучие.

Идея осенила его, когда он читал утреннюю газету на парижском бульваре. Перед витринами магазинов Санта-Клаусы заманивали детишек в раскрытые объятия. Фотограф снимал их на полароид, и за десять евро родители могли избавить себя от рева карапузов. Он проследил за действом, оценил восторги детей, и план его созрел.

Он, не предупреждая, нагрянет к Ольге на рождественский ужин, переодевшись в Санта-Клауса. Дети будут в восторге, Ольга – благодарна за их радость, ну а он так встретится с родителями. Уезжая из Парижа, он ничего не терял. В этом году его пригласила только тетя из Дрё. И он не любил этот вечер слащавых улыбок, когда гости рвут оберточную бумагу как богомолы. К тому же вешать шары на елку казалось ему дурным вкусом, а мерцание гирлянд на ларьках с рождественского рынка добавляло этому празднику торговцев пирогами что-то эпилептическое. На берегах Балтики ему будет лучше.

К шести вечера он дошел до гостиницы Англетер, рядом с собором. Подморозило, улицы были пусты, латыши готовились к празднику. Он снял тут номер: если удастся убедить Ольгу провести ночь здесь, у него тоже будет подарок на Рождество. Перед зеркальным шкафом он примерил свой красный костюм, колпак с помпоном и фальшивую бороду, купленную на площади Бастилии. Детям он привез игрушки, маме Ольги – духи, отцу – бутылку бордо. А Ольге – раритетное издание рисунков Мухи тридцатых годов. Он полистал его, прежде чем упаковать, и спагеттивидные локоны девушек с работ знаменитого чеха напомнили ему Ольгины волосы.

Швейцар объяснил ему, как дойти до порта. Пешком – полчаса. Он долго проискал нужный дом, поднялся по бетонной лестнице. Переоделся в Санта-Клауса на лестничной клетке и позвонил. Дверь открыла женщина в бигуди. Запах капусты напомнил ему паром. В квартире было темно. Люстра на кухне освещала стол с пестрой пластиковой столешницей, за которым мужчина читал газету. Два упитанных ребенка смотрели на незнакомца, разинув рты над тарелками с супом. «Ольга? – спросила женщина. – Она в Таллинне на неделю, приедет к Рождеству, седьмого января».

Тогда он вспомнил, как в августовском письме она упомянула о своих русских корнях и православном календаре.

Поезд

Вот уже много лет, как я не садился на поезд.

Блез Сандрар. Скорый в 19:40

Всякое жизненное потрясение случается нежданно. Судьба – как ведро, шатко стоящее на приоткрытой двери. Входишь в комнату – ты промок. Так же и с жизнью. Я был приобщен к истине «пофигизма» в тот вечер, когда меньше всего этого ждал.

«Пофигизм» невозможно перевести на французский. Это русское слово означает способ отношения к абсурдности мира и непредсказуемости событий. Пофигизм – это веселая покорность судьбе, не строящая надежд насчет грядущего. Адепты пофигизма не понимают, зачем суетиться, когда ты раздавлен неотвратимостью всего вокруг. Трепыхаться как муха, угодившая в паутину, на их взгляд, ошибочно, и даже хуже – вульгарно. Они встречают колебания судьбы, не пытаясь сдержать их размах. Они доверяются жизни.

Все русские тронуты этой метафизической дремотой, в разной степени. Жители Западной Европы забыли, что дал им стоицизм, забыли Марка Аврелия, Эпиктета. Они презирают эту тягу к инертности. Называют ее фатализмом, пренебрежительно кривятся, глядя на славянскую пассивность, и, закатав рукава, сдвинув брови, скорее возвращаются к своим делам. Шенгенская Европа заселена деловитыми хомячками, которые крутятся в своей пластмассовой клетке, совсем забыв о добродетели принять свой удел.

Это случилось в поезде из Владивостока в Хабаровск. Ночь снаружи скрадывала бесконечную тоску дальневосточной России. Когда мимо проносился фонарь, можно было разглядеть пучок березок. Их белые стволы жутковато вспыхивали в ночи. Стальные колеса плющили рельсы. Сушняк был хуже засухи в Сахаре. Грохот поезда отдавался в голове как взрывы снарядов среди руин – последствий цунами из «Балтики», которой я причащался перед посадкой в вагон, согласно русской традиции не отправляться в долгий путь на трезвую голову.

Поезд проехал Уссурийск, и я смотрел, как удаляются огни нефтяных вышек и производственные постройки. Теплоцентраль давала работу тысячам людей и снабжала горячей водой все окрестные земли. Клубы пара пенились в темноте, подсвеченные прожекторами. Русские жили в этом небытии под исполинскими печами. Я думаю, труднее всего первые лет тридцать пять. После тридцати пяти ко всему привыкаешь: посмотрите на сорокалетних, у них одна забота – протянуть подольше.

Я взглянул на часы. Полночь. Сказал в голос: «Сходим-ка за пивом».

В поезде без разницы. Что вниз, что вверх по течению. Идешь сквозь вагоны, будто плывешь по реке.

Я направился в хвост транссибирского экспресса. В одном из вагонов проход загораживал стодесятикилограммовый узбек. Увидев меня, он сказал: «Здесь не ходят» – и выставил руку, как телохранители саудовских нефтяных королей в лобби международных отелей. Он знал, что я не в том весе. Но, вдохновленный йеменским крабом и «Балтикой», я произнес:

– Брысь, ничтожество, пока я не раскроил тебе череп.

Йеменский краб поразителен. Когда ему отрезают путь к отступлению, он разворачивается лицом и с высоты своих пяти сантиметров бросает вызов обидчику, потрясая своим крохотным вооружением. И пусть он в тридцать раз меньше – он готов идти в рукопашную, уверенный, что силен и что напугал вас. Это Дон Кихот о клешнях. Его боевитость будоражит меня до крайности. Каждый раз при встрече с йеменским крабом я отходил в сторону с почтительным поклоном. Но узбек привык давить крабов.

Он схватил меня за грудки и швырнул о дверь между вагонами. Стекло разлетелось вдребезги, но я успел закрыть лицо рукой. Поезд подошел к платформе Лучегорска.

Я вернулся в свое купе. Узбеки понабрались дурных привычек во времена Тамерлана. Этот военачальник, которому сегодня в Ташкенте ставят памятники, был страшным варваром. Исследователи полагают, что именно он, перевернув принципы египетской погребальной архитектуры, изобрел искусство возведения пирамид из черепов побежденных. Только египтяне-то клали скелеты внутрь.

В купе сидела девушка. Я уже не помню, как ее звали, но, поскольку многих девушек в Сибири зовут Ольга, мне приятно представлять, что ее звали именно так. Я сел напротив Ольги и только тогда заметил, что весь в крови. Осколок стекла рассек запястье вдоль, сантиметров пятнадцать в длину. Плоть была распорота, кусок кожи болтался. От возбуждения, алкоголя и криков свидетелей я не чувствовал боли. Видно было, как пульсирует обнаженная артерия: так бьется сердце амфибий под тонкой пленкой их кожи. Это зрелище с необычайной ясностью доказывало хрупкость жизни. Какая-то четверть миллиметра, и узбек зарезал бы меня как свинью. Я представлял картину: в вагон заходит следователь, быстро составляет протокол с заключением: «самоубийство иностранца в поезде Владивосток – Хабаровск». Проводник проходится шваброй, и поезд едет дальше, к берегам Амура. Поезда в России очень пунктуальны.

И тут случилось нечто необычное. Чтобы лучше понять произошедшее, нужно представить, какой эффект произвело бы на юную француженку появление в купе ночного поезда «Лимож – Везуль» окровавленного русского парня подшофе, с торчащей наружу артерией и в клочья распоротой кожей. «Последовали бы затруднения», – как писал Жюль Верн в «Михаиле Строгове».

Ольга же встала со своей койки, открыла сумочку, извлекла пачку влажных салфеток и стала отирать мою рану также изящно, как милые сестры пеленали обрубок Сандрара в его «Опасной жизни». Маникюрными ножницами она отрезала болтающийся кусок кожи, кинула его в пакет с мусором, потом зубами разорвала наволочку на полоски, перевязала ими рану, спрыснув духами – дешевая марка, которую «Л’Ореаль» продает по всей России. Опытная, подумал я. Глядя на таких девушек, не удивляешься, что фашистов разбили под Сталинградом.

Колеса скрипели на рельсах, проложенных армией невинных зэков. От духов рану щипало, и я морщился. Моя полевая медсестра заметила это и строго сказала:

– Всем пофиг на твою рану. Вот и ты забей.

Канатная дорога

Прощайте, и балы, и танцы…

Клеман Маро

В шале витал праздничный аромат кровяных колбасок. Глазурь на пончиках поблескивала от огня в камине. Под тарелками с северными оленями не видно было скатерти, имбирные кексы лоснились. Рождественские венки с четырьмя красными восковыми башнями-свечами ждали спичку. Леденцы свисали с веток елки, погребенной под гирляндами стараниями Гретель и Ганса, тучных детей двенадцати и девяти лет. Деревья, они как святые: дают терзать себя молча. Кошка же где-то спряталась.

Маттерхорн красовался гранями, выставляя в рамке окна свои окаменелые крылья летучей мыши. Чернильная громада застилала небо. Несколько часов назад его сланцевые склоны заливало пастельным закатным солнцем, и они отражались в серебряной посуде – с крапинками альпинистов, задумавших оцарапать черый камень. Теперь же лишь на вершине осталась шапочка света. Грета, мама Гретель и Ганса, заканчивала фаршировать сычуг, борясь с искушением попробовать черносливовый фарш: она взяла восемь кило в День всех святых и с тех пор сдерживала навязчивое желание набить им щеки. Оставалось еще подготовить устрицы, покрошить белые грибы в горшочки, поставить в холод рождественское пиво, перелить медовое вино в хрустальный графин, чтобы проветривалось. Для вдохновения она включила тирольских йодлеров. Великое достижение певцов в кожаных шортах – воплотить в музыке потеки сливок.

Через несколько часов приедут родители, двоюродная родня. Все будет готово. Как всегда, как на каждое Рождество. Под окнами проскользили сани. Рассыпался смех. Люди выкрикивали английские имена, в варежках – пакеты с именами кутюрье. Скоро тонкие белые руки откроют под елкой шкатулки Cartier и оранжевые коробки Hermes. Церматт весь дрожал от предпраздничной суеты. Рождество – самое остроумное духовное отклонение за всю историю человечества: превратить торжество в честь рождения анархиста-эгалитариста в погребение всего живого под грудами подарков. 24 декабря всепоглощающий европейский невроз брал на несколько часов передышку – пока обертки шуршат как желваки насекомых.

Внутри шале было +27 градусов. Фуа-гра покрылось испариной. На розовых боках брусочка выступили капли жира. Такие же капли блестели на верхней губе Греты. Пробили часы. «Уже пять? Странно, что они еще не вернулись», – подумала Грета на двадцать пятой устрице.

Уже пятнадцать лет Ганс-Кристиан Кипп, аптекарь из Баварии, останавливался на рождественские праздники в гостинице «Мирабедо». Он опустил пять швейцарских франков в телескоп и навел его на Малый Маттерхорн. Вершина младшего брата горы тоже была в тени. Зато можно было разглядеть стальную кабину подъемника. Она покачивалась на прогнувшемся канате между двух опор с безеподобными снежными шапками. Крепп сдержал ругательство. На крыше кабины на страшной высоте показался чей-то силуэт. Было десять минут шестого. Почти стемнело.

Через четверть часа в кабинете директора предприятия по обслуживанию курорта «Церматт Бергбанен» Генриха Хайнца собрался военный совет. Начальник прокладчиков лыжни, три горных проводника и спасатели из «Службы спасения кантона Вале» слушали, как начальник мечет молнии. «Устроить мне такое! В рождественский вечер!» Карл и Эрнст, работники канатной дороги, обычно спускались с верхней платформы подъемника в половине пятого. Как и всегда, в назначенный час они все проверили, закрыли, сели в кабинку и двинулись вниз. С тех пор вестей от них не было… Кабина застряла на высоте двух тысяч семисот метров: заклинило тормоз, и он вцепился в канат. Радиосвязь не работала.

Новости в деревне скользят по сугробам, стелются по переулкам, проникают в шале. Предупрежденная слухами, Грета ввалилась в контору «Церматт Бергбанен» в слезах. Заставленную лыжами, ледорубами и вешками для слалома комнату наполнил аромат профитролей. Грета рухнула на подставленный Хайнцем стул. Эрнст и Карл были самым дорогим в ее жизни после детей. Первый приходился ей деверем, второй – мужем. «Сделайте что-нибудь, Хайнц! Они же умрут!» Самый старший из прокладчиков лыжни, горнолыжник из Монтаны, перенесший семнадцать переломов, успокоил ее. Оба техника родились здесь, в Вале, это «крепкие, бывалые парни», и у них с собой все необходимое, чтобы провести ночь, бояться нечего, он видал такие случаи. Грета заревела с новой силой. Она уже представляла рождественский стол с двумя пустыми стульями.

Семь часов. Церматт шумел, но непривычно нервно. В барах гостиниц, в пару бань и даже в кухнях ресторанов обсуждали трагедию: «двое… канатная дорога… застряли…» Ветер крепчал, снежная крупа хлестала по стеклам. «Там, наверху, наверное, настоящий ад». Шквалы ветра поднимали в переулках снежные вихри.

Значит, все будут пить шампанское, а двое мужчин, всю жизнь следивших за тем, чтобы отдыхающие хорошо провели свой отпуск, будут замерзать в висящем в небе цинковом гробу. Вот уже первые туристы стыдливо спускались к столу. Стараясь не встречаться взглядами. К жалости и состраданию к двум несчастным примешивалась необъяснимая злоба. В сущности, эти два дурня, которые не могут управиться со своей жестянкой, срывали всем праздник. Рождественский ужин грозил превратиться во что-то вроде торжественного открытия фотовыставок в парижских галереях, где дамы в норковых манто пьют шампанское напротив снимков негритят, сидящих на вздувшемся животе мертвой матери.

Неловкость витала в воздухе. Слышно было, только как скребет о тарелки столовое серебро. Чьи-то дети плакали. Подгнило что-то в лыжном королевстве. Гирлянды на елках мерцали теперь будто сигнальные огни, нарочно напоминающие людям, что, пока они здесь пируют, их собратья чахнут в ледяном плену.

Восемь часов. Заседание чрезвычайного комитета в кабинете директора было в самом разгаре. Хайнц думал. От непривычной мозговой активности его лицо пропойцы-оберландца побагровело. Единственным выходом было отправить группу спасателей. Добровольцами вызвались три лучших местных проводника. План был отличным, потому что единственным: доехать до опорного столба на ратраке, взобраться по нему, проползти по канату до кабины и спустить несчастных на веревке. Просто, но опасно. Хайнц не мог решиться. Он грыз ногти, слушая, как порывы ветра стучат в стекло дежурной станции.

Эрнст и Карл уже расстелили скатерть. На шерстяном полотне в красно-белую клетку красовались две бутылки зальгешского пино-нуар, полуторалитровая «Умань Руж», две бутылки молодого шасла и фляжка абрикосовой настойки. В двух ивовых корзинках лежала сухая колбаса, фунт гризонской ветчины и полголовки раклета – его Карл рассчитывал плавить при помощи маленького примуса, который как раз заканчивал собирать.

Они готовились к рождественскому ужину мечты. Уже много лет они обсуждали, каково это: встретить Рождество на высоте богов, под рев бури… Для родившейся в Германии Греты успех вечера определялся количеством поглощенных гостями калорий. Ко всем, переступившим ее порог, она относилась так, будто они не ели шесть дней, путая обязанности хозяйки и задачи поисковых сенбернаров, обученных оказывать первую помощь жертвам лавин. Слой глазури, которой она покрывала свои Plätzchen[22], пропорционально соответствовал переполнявшей ее нежности. Она считала, что марципан делает мир слаще. И вкладывала в штрудели всю накопившуюся любовь. Эрнст и Карл не могли больше. Вместе они уже пережили двенадцать немецких рождественских ужинов. Грета жила взбитыми сливками, а они мечтали об озоне. Такое Рождество они уже попросту не переваривали. Грета брала их за самое нутро. Закаленные высотой братья с годами начали бояться приближения 24 декабря. Праздновать пирушкой рождение распятого на кресте стоика – это оскорбляло их протестантские чувства. А радостные лица гостей, которые всадят вам нож в спину, только выйдут за порог…

Нынче их ждали сухой морозный воздух, простые вина, чистая ночь. Они встретят Рождество достойно Заратустры, балансируя над бездной на стальном канате.

Кабина подъемника станет робким огоньком их мечты, подвешенным на куполе ночи. Спускаясь после смены, они заклинили тормоз и, отключив радиосвязь, обеспечили себе спокойствие. Завтра они вернутся на станцию и объяснятся с Гретой.

Эрнст вкрутил штопор в пробку пино-нуар. Карл разжег примус.

В ту же секунду люк на крыше распахнулся.

Внутрь дохнуло морозом, и показалась голова одного из спасателей:

– Парни! Мы здесь! Вы спасены! Сейчас спустим вас на землю.

Феи

Чудо, фея в облаченье

Движенья, мягкого как сон.

О всей отраде недомолвка,

Всей грусти пересказ.

Дилан Томас. Ранние стихи

В то Рождество ударили морозы. Бретань напоминала бело-сиреневого морского ежа, ощетинившегося сосульками. Волны терзали океан. Иглы елей рассекали ветер в свист. Его порывы мяли песчаные равнины, стучали в окна. Небо? В лохмотья. Облачная конница шла на луну в атаку. Вода в корытах замерзла. А это у нас редкость.

Ферма стояла на крутом склоне, нависшем над пляжем Лостмарш. Менгир в стороне от тропки нес свой караул седьмую тысячу лет. Днем море заполоняло глядящие на запад окна. По ночам приятно было слушать прибой за толщей гранитных стен. Удовольствие от созерцания бури за окном, когда сидишь у камина, лучше всего характеризует человека оседлого, оставившего мечты. Посетитель мог получить представление о нашем взгляде на счастье, прочтя выгравированную над дверью цитату из Петрарки: «Si quis tota die currens pervenit ad vesperam satis est»[23].

За рождественским столом мы были вдесятером: Полина, я и гости. Некоторые, как Алан с Морганой, приехали из Бреста, остальные жили на полуострове. Мы погасили верхний свет и теперь, слегка захмелев, плавали в озаряемом свечами полумраке. Их пламя, пробиваясь сквозь пустые бутылки, бросало на голые стены морщинистые отсветы. Иногда на миг проступал трепещущий силуэт.

– Тени фей, – заметил я.

– А я вот в них верю! – сказала Полина.

– Не начинайте! – проворчал Пьер.

Пьер – наш сосед. Его дом стоял так же, как и наш, на крутом прибрежном склоне, но по другую сторону пляжа Лостмарш. От нас его закрывала горстка сосен, но с воды можно было разглядеть наши дома, зеркально расставленные по краям полумесяца-пляжа, в километре друг от друга: башни-близнецы на страже океана. Пьер поселился здесь, когда вернулся из Африки. После тридцати лет надзора за урановыми рудниками в нигерийской Сахаре ему захотелось хмурого неба. Он жил размеренной жизнью, занимался хозяйством, выгуливал собак по песчаным равнинам и время от времени заходил в гости на нашу ферму.

Наш друг был враг любых фантазий. Легенды и сказки, которые расцвели за последние сорок лет на бретонской почве, его «раздражали до смерти». Он поднимал на смех фольклор, ненавидел «все эти кельтопляски». Считал прерафаэлитское воображение вершиной безвкусицы. Увлечение постромантических живописцев высшими сферами вызывало у него приступы тошноты. Современные изображения мифологических тварей – повергали в уныние. Пририсовывать женщине крылья – как будто женщины недостаточно! Веру в эльфов, ифритов и русалок он считал формой помешательства. А любовь к фантастическому – ребячеством. Все это он объяснял влиянием климата на психику. От слишком высокой влажности у бретонцев возникли проблемы с восприятием, что и вызвало страсть к незримому. Когда же мы отвечали, что нужно просто разглядеть чудо в поведении всего живого, он выходил из себя:

– Плевал я на ваших фей!

Но в тот вечер никто с Пьером не церемонился. Было Рождество, все хотели отстоять Чудо, «бретонский цикл», артуриану, сей чистый родник средневековых мифов, к которому припадали столькие сказители. Каждый хотел рассказать что-то свое. И мы надеялись, что Пьер попридержит свои ехидные реплики. Ветер снаружи крепчал. Под потолком сигарный дым клубился как небо. Пламя свечей мерно дрожало. Арманьяк золотился в бокалах как мед.

– Год назад, в Рождество, – начал Алан, – траулер мотался по морю в шторм, рядом с рифом Черных Скал, близ Керскофа. Об этом писали в «Лё Телеграмм». Ночь была безлунная, а приборы на борту отказали. И тем не менее судно вошло в порт меньше, чем за полчаса. Капитан мне потом рассказывал, что его вели огни, которые зажигались там, где торчали скалы. Они загорались, когда судно приближалось, и тут же гасли, стоило отдалиться. Весь экипаж чувствовал, будто кто-то сопровождает их. Они подчеркивали, что это были не сигнальные огни, а странное, живое свечение, прямо в воздухе.

– Их вело сияние фей! – воскликнула Полина.

– Вздор! – проворчал Пьер. – Что ж они им тогда буксир не подогнали?

– Молчи уже, – сказала Моргана. – В Плюарнеле был случай с таким же свечением в начале века. Местный скрипач был странный малый, не то юродивый, не то затворник. Кто бы ни пригласил его на рождественский ужин, он отказывался и под вечер убегал за поля. Говорил: «Буду играть феям!» И всю ночь пиликал жигу по лесным тропинкам. Наутро возвращался измученный, промокший и садился пить кофе. Объяснял, что в Рождество никто не думает о том, как одиноко феям. Говорил, что новая религия заслонила их царство: и, пока люди веселятся под мерцанием гирлянд, они сидят и грустят среди вереска. Он же старался развеселить их и составить компанию до рассвета. Когда он умер, его могилу в глубине кладбища все забыли. Но каждый год, двадцать четвертого декабря, ее окутывал странный, мягкий, неуловимый свет, так что не различить глазом, откуда он берется.

– Блуждающие огни, – сказал Пьер, – светлячки! Налобные фонари! Отблеск от луны!

– А как же Кердоникский монастырь? – спросил Алан.

– Пощадите, – сказал Пьер, – сменим тему.

– Рассказывай, – велела Полина.

– Тогда об этом много говорили. Дело было в бенедиктинском монастыре. На северной стене в храме висела картина кисти какого-то мастера семнадцатого века, на которой был пустой неф с рядами деревянных стульев, расставленных для службы. Само полотно интереса не представляло. Строгая, суровая живопись, нагоняющая тоску. В трактире, который стоял вплотную к монастырю, владелец повесил на стену картину под названием «Феи». Из тех, что британцы в конце девятнадцатого века обожали. На ней крылатые полупрозрачные существа с венками на голове, в белых платьях, купались в лучах осеннего света. Одни смотрели на свое отражение в пруду, другие водили хороводы среди берез.

– Фуу… – поморщился Пьер.

– И вот рождественский вечер, месса в самом разгаре. Вдруг посреди проповеди священнику становится плохо. Он опирается на кафедру и, что-то бормоча, показывает на стену. На церковной картине появились феи из трактира. Они были внутри картины: сидели на нарисованных стульях, сложив крылья, и слушали проповедь. Картина ожила… Паника началась непередаваемая, прихожан эвакуировали, вызвали спасателей, обе картины уничтожили!

– Вот спасибо: услужили хорошему вкусу, – сказал Пьер.

Он довольно наслушался за вечер. Час был поздний, все прощались, желая друг другу счастливого Рождества. Я настойчиво предлагал Пьеру его подвезти, но он сказал, что хочет пройтись и вернется домой по пляжу. Добавив, что после всей той чуши, которой его здесь пичкали, голове нужно немного ветра, холода и соли.

На следующий день Пьер позвонил нам в восемь утра. В голосе звучала паника, он умолял нас приехать к нему. Дорога к его дому огибала песчаные наносы Лостмарша. Пройти напрямик по пляжу было ничуть не дольше, но ветер так и не стих. Через четверть часа мы были у Пьера. Он стоял у окна и, бледный, смотрел на океан потерянным взглядом.

– Сожалею о вчерашнем. Идемте!

Он без объяснений надел куртку и вышел. Мы пошли следом по тропке через папоротники, ведущей от его двора к пляжу.

Ветер истязал землю. Небо предвещало недоброе. Волны походили на песью губу с подтеками слюны. Мы продирались с боем. Пьер кричал:

– Когда я ночью возвращался по пляжу меня вдруг пробрал холод. Может, спиртное? Или после тепла у вас, или ночной ветер? Не знаю. Только мне вдруг поплохело, и я вырубился. Очнулся утром в своей кровати, ничего не помня, и спустился на пляж, чтобы найти то место, где упал.

– Ну и?

– Ну и вот.

Мы стояли на песке на полпути между нашими домами, в паре десятков метров от воды. Место, где Пьер упал, было четко видно. Его тело оставило рытвину в песке. От нее к дому нашего друга шли две параллельные прямые борозды. След от ботинок Пьера, которого тащили за подмышки.

И больше ничего. Ни следа тех, кто его тащил. И Пьер растерянно смотрел на две борозды, а волны вздымались все выше.

Сноски

1

Пер. Ю. А. Гинзбург. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, прим. перев.)

2

Пер. С.К.Апта.

3

Альбом Дэвида Боуи, в эпоху его выступлений в образе «Зигги Стардаста».

4

Пер. В. В. Бибихина.

5

Пер. В. В. Левика.

6

Географические и другие неточности, встречающиеся в книге, по воле автора оставлены без изменений (прим. ред.).

7

Пер. А. Г. Головиной, В. В. Никитина.

8

Пер. Н.М. Жарковой, Н.И. Немчиновой, И. С. Татариновой, Н.Г. Касаткиной.

9

Питч – вертикальный участок скального маршрута между двумя страховочными пунктами.

10

Курцио Малапарте (1898-1957) – итальянский писатель, публицист и кинорежиссер, известный своим авантюрным характером и прямотой, постоянно находившийся в оппозиции к текущей конъюнктуре.

11

Эй, парень (англ.).

12

Вади – арабское название сухих русел рек.

13

Пер. М. А. Долгалевой.

14

Пер. А. Б. Руднева.

15

Во веки веков (лат.).

16

Проклятие! (англ.)

17

Жак Валле де Барро. Сон.

18

Мысль отпусти, замри, внимай, смотри (англ.).

19

Одно из наиболее известных в мире издательств путеводителей для бюджетного туризма.

20

Прыгай с парашютом или умри (англ.).

21

Из записных книжек (пер. В. И. Когана).

22

Печенье (нем.).

23

Если кто-то, странствуя весь день, придет к вечеру, куда шел, этого уже довольно (лат.).

Content

Сильвен Тессон
Доверься жизни

Влюбленные

Плотина

Водосточная труба

Изгнание

Тоска

Битва

Линия

Достойные

Крючья

Снайпер

Отшельник

Письмо

Бессонница

Прогулка

Бар

Санта-Клаус

Поезд

Канатная дорога

Феи

Сноски