Александр Лабрюфф

Хроники одной бензоколонки

© Éditions Gallimard, 2019

© Т. Петухов, перевод на русский язык, 2020

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2020

* * *

Посвящаю Зоэ-Ли

Принцип реализации у топлива объясняет отсутствие метафизики и воображения.

Жан Бодрийяр. Америка[1]

1

В тумане, едва различимо, словно маяк, помаргивает синим неоновое «горизонт» – неисправная вывеска склада напротив.

2

Ночь. Пьяный клиент ковыляет к прилавку, изрыгая:

– Куда катимся, м-м-мать? Где, черт возьми, поэты?

Что ответить? Что тут скажешь? Он прав. Куда подевались поэты? Пара покупателей, ищущих счастья на полках холодильника, опасливо косятся. Пьяный кричит:

– Барбара! Вернись! На помощь!

Те двое замирают с куриными сэндвичами в руках. Пьяный мужчина расплачивается за полный бак и пиво, что-то бормоча сквозь зубы. Я смотрю, как он уходит. В камерах наблюдения: будто хромой фламинго. Шорох автоматических дверей. Он зигзагом идет к своему авто у пятой колонки.

В Китае цифра пять – это Ву, ничто, пустота. Начало и конец всего. Это символ не-деяния, не-бытия, бензоколонщика.

3

Он заводит мотор и уносится вихрем. Его «Лэндровер» исчезает в окутавшей парижские пригороды американской ночи.

4

Выхожу покурить. Никого нет. Свобода. Легкость. Наконец-то безделье. Уже полночь. И тем не менее сквозь туман я различаю силуэт тяжеловеса. Стоит на грузовой парковке, в глубине.

Вдруг – мычание. Это корова. Корова мычит в ночи. Странная, поэтическая сила этого «му» в плотном тумане. Я замираю. Выжидаю. Клочья низких облаков медленно движутся, садятся на крышу заправки. Другое стадо туманных барашков трется о колонку номер три, расплывается свечением у неоновых вывесок, фонарей, поглощая все.

Бензоколонка – только туманное воспоминание.

Через пару минут снова мычат две коровы. Звук идет от большого грузовика. По окружной несутся машины: глухой шум. Дыхание. Дым от сигареты, повисшей у меня на губах. И снова мычание. Я думаю: до чего берет за душу этот коровий крик в ночи, – как брошенная в море бутылка. Что-то даже подкатывает к горлу. Я слишком чувствителен.

5

День сегодня такой же, как и все. Пять вечера. Особо ничего не делаю. На экране, висящем за стойкой, включил «Безумного Макса» 1979-го года, я кручу его с тех пор, как меня взяли на работу, стараюсь выжать квинтэссенцию, извлечь все метафизические, философские, религиозные выводы.

Посетитель пьет кофе, тоже поглощенный фильмом. Солнце садится. Луч лижет экран. «Рено-Эспас» подъезжает ко второй колонке. Я сижу так, что могу смотреть и на экран, и на двери, на вылезающих из машин людей.

Саундтрек: Макс решается мстить.

Из «Эспаса» выходит семья. Пара и два ребенка. Пока отец идет с детьми в туалет, женщина покупает «Колу Зеро». Что-то шепчет в смартфон. Отправляет голосовое. Спешно прячет телефон. Возвращаются отец с ребенком. Одним. Женщина платит. Подбегает второй. Все уходят.

На экране Безумный Макс: «I’m gonna blow him away!»[2]

Думаю о том, что «Рено-Эспас» – это редукция идеи семьи.

У первой колонки встает микроавтобус. Из него вылезает тучный мужчина с телефоном, заходит, берет банку «Колы Зеро», идет на кассу, платит и уходит, не прерывая разговора. Он меня вообще заметил?

Обычно посетители не говорят со мной. До меня им нет никакого дела. Для большинства я – прозрачен. Наверняка некоторые задаются вопросом, почему я еще существую, почему меня не заменили автоматом. Иногда я и сам им задаюсь.

Макс: «They say people don’t believe in heroes anymore»[3].

6

Как оплот анонимного потребления, заправка подстегивает все наши инстинкты.

Больше всего я продаю «Колу Зеро».

«Колу Зеро». Жвачку. Чипсы. Эротические и автожурналы. Карты Франции. Сэндвичи. Алкоголь. Шоколадные батончики (главным образом «Марс»). И, разумеется, бензин.

Вообще, чем не модель мира: весь мир чем-то закидывается, а я – главный дилер.

6 БЭ

Думаю о колазерофикации человечества.

7

Сколько баррелей я уже продал, пока здесь работаю?

7 БЭ

Сколько литров в барреле? Сколько литров я продаю в день? Сколько я уже здесь работаю? Скажем, где-то литров 25 на клиента, около 100 литров в день, в среднем, тогда за 182 дня – учитывая, что в барреле 159 литров – я сбыл в сумме 455000 литров, или ровно 2 861 баррель.

8

Я являю собой фундамент современного общества. В каком-то смысле я – на вершине пирамиды мобильности: ключевая пружина глобализации (без меня глобализация – ничто).

Но вершина моя хрупка. Когда добыча падает, я порой чувствую, будто я уже часть древней истории.

И представляю, что если моя бензоколонка случайно взорвется, если я погибну на рабочем месте и лет через сто какой-то археолог найдет на раскопках фрагменты моего атлетического скелета, нетипичного черепа, мою золотую цепочку, оплавленную бензином и сталью, то он объявит меня национальным достоянием и я буду красоваться в музее первобытного искусства.

Ищу сигареты «Ред Эппл».

Чувство принадлежности к прошлому растет. Будто я – артефакт, последний динозавр углекислого мира, последний часовой (нефтехимической) эпохи, которую ждет скорый конец. Последний смотритель маяка, купавшегося в золоте (XX) века: в черном золоте.

Неизбежный закат ископаемого топлива оставит меня без работы ровно через полтора столетия.

9

Хоть моя заправка и расположилась на окружной трассе за городом, между гостиницей и заброшенной панелькой, это – центр мира. Место снабжения, проезда, передышки. Начало и конец пути: я на перекрестке дорог (на опушке возможностей?), и большую часть времени слежу за всем с меланхоличным равнодушием зомби. Но иногда – с ипохондрической серьезностью антрополога.

Со своего наблюдательного поста, общественной дежурной, я вижу, как он (мир) проходит передо мной, уезжает и возвращается, то взволнованный, то изможденный.

Втягивая и изрыгая чужие маршруты огромной воронкой, как черная дыра всевозможных путей, бессчетных и непостижимых, бензоколонка – это венец автодорожного свода. Его несущая ось.

9 БЭ

Иногда мне и самому хочется уехать.

10

Моя мечта – перевестись на заправку в Техас. Я всегда грезил о бескрайних просторах.

11

В Техасе моя заправка стояла бы на краю пустыни, посреди пустоты, недалеко от Эль-Пасо или Шугар-Ленда. Я продавал бы гамбургеры и колотый лед циничным дальнобойщикам и усталым ковбоям.

Устав от местных аттракционов, шериф заходил бы иногда в бар при заправке, подышать прохладой из кондиционера. Передохнуть, выпить пива, сбежать от рутины, сыграть в дартс, расслабиться после дня, лишенного событий и смысла.

Вечером, на закате – 40 градусов в тени – я шел бы к мотелю El Rayo De Sol за заправкой, смотреть, как последний товарняк проезжает вдоль бесконечных труб нефтепровода и торчащих рядом ржавых останков машин. Чужак в Техасе.

Вытирая лоб, проклиная жару и сушь, прижимая к щеке ледяную банку мексиканского пива, я мечтал бы о дожде, о том, чтобы сменить обстановку: работать на заправке в парижском пригороде; уехать из этой бесплодной, постиндустриальной дыры.

12

Какой-то дедок топчется у прилавка, а я играю в шашки с моим другом Ньецлендом, в прошлом профессиональным теннисистом, ныне тренером. Он часто заходит повидаться: сыграть или поболтать о былых подвигах, о единственном своем профессиональном матче на турнире в Маниле, который до сих пор не может вспоминать спокойно, и о заботах частного тренера – его нового поприща в дорогих кварталах Парижа, обители избалованных подростков.

Снаружи льет как из ведра.

Я поглощен партией, напряжен (как будто на кривой доске решается вся моя жизнь) и машинально пожираю чипсы «Крейзи Крак», стараясь прогнать в голове все возможные ходы, предвидеть все бесчисленные комбинации. Снова сыграть на тупике? Или лучше позицию Маркиза? Каждый мой ход длится дольше минуты, и друг начинает нервничать.

Шум машины. Стук дверец. Жужжание третьей колонки. Тут на меня сваливается мальчик в сопровождении мамаши – она пришла платить за полный бак неэтилированного и пачку мармеладных крокодилов «Харибо», которую уже уминает ее отпрыск.

В итоге я играю «Бычий глаз».

Мальчик странно глазеет на нас и спрашивает, тыкая пальцем на доску:

– Мам, что это?

– Шашки, ничего интересного, похоже на «гуська», простенькая игра, ты уже перерос, не то что шахматы.

Ньецленд поднимает голову:

– Что?

Он смотрит на нее в упор, в глубоком шоке:

– Как вы можете говорить такое? Такое непотребство? Да еще ребенку.

И он пускается разглагольствовать о превосходстве шашек над шахматами, об их образовательных достоинствах, о высокой дисциплине мысли. Он говорит: «Шашки – школа жизни». «Шашни – школа плоти» – лезет мне в голову старый фильм. Он говорит:

– Знали ли вы, что Пессоа…

Она: таращит глаза. Он: упрямо, одержимо объясняет, что Пессоа боготворил шашки. «Ах, Пессоа…» Тут он прерывается и вскрикивает:

– Я никто. Я никогда никем не буду. И захотеть стать кем-нибудь я не могу. Но мечты всего мира заключены во мне[4].

После минутного замешательства посетительница обиженно уходит, волоча за руку своего отпрыска. Черт! Забыла расплатиться. Я выбегаю следом. Рев ее черно-белого «Мини» глохнет в общем потоке машин.

Я возвращаюсь внутрь.

Мой друг жует крокодила. Говорит:

– Вздорная баба. Не, ну что она о себе возомнила на своей «Мини», в этих ботинках, с аргументами второклашки? В таких случаях, Бовуар, у тебя, в общем-то, два варианта. Злиться, но злость – это слишком просто, это похлебка для нищих. Или же быть сюрреалистом: смотреть на все как сюрреалист, когда чувствуешь, что диалог невозможен.

Я:

– Вариант заткнуться у тебя тоже был.

Он жмет плечами. Я слушаю, как дождь стучит по крыше заправки. Изучаю клетчатую доску. Кажется, некоторые шашки не на тех местах. Я возмущаюсь:

– Ах ты мухлевщик.

Потом:

– Это не Пессоа, это По говорил про превосходство шашек над шахматами, над их «мнимой изощренностью»[5].

Ньецленд смотрит на меня из-под своей шевелюры пуделя и пожимает плечами:

– Да без разницы.

13

Хотел бы я быть Бодрийяром. Быть выше всего этого. Но, от раздражения, я опрокидываю клетчатую доску.

14

Будучи мировым перекрестком (поляризующим, централизующим общество, точнее его эссенцию: общество машин и подвергшихся лобавтомобии существ), моя бензоколонка в то же время находится нигде. Зажатая между окружной трассой, гостиницей «Маяк» и подлежащей сносу панелькой, напротив склада «Горизонт», пустыря и старого заброшенного домишки, заправка – как космический корабль, упавший на чужую землю, чужую территорию, населенную чуждыми ему тварями.

15

Яркий представитель тварей – мой босс – подъезжает к заправке. В душе он бизнесмен: держит несколько заправок по объездной, а также пару прачечных. Я в его империи – расходный материал. Время от времени он заглядывает проверить счета, заявки, жалобы. Сегодня он, видно, не в духе. Может, цены на бензин упали. Или жена доконала.

Он подходит и вдруг выпрямляется, глядит на меня, мрачный как ночь. Обводит (неопределенным круговым жестом) стену с двадцатью шестью фотографиями американских бензоколонок, сделанных разными фотохудожниками и исследователями (информация о них – на цветных стикерах рядом), и спрашивает:

– Могу я узнать, что это?

Его рука останавливается на особенном снимке: это Ричард Лонгстрет, заправка на трассе 66, Маклин, Техас, где-то 1970-е, – на навесе красно-белая надпись:

BULL HORNS GAS 2 GIFT SHOP[6]

Я загораюсь:

– А, у вас глаз наметан, это лучший снимок, заправка на трассе 66 в Штатах. Здесь есть все: и мощь, и тщета, и поэзия, и вечность, и зов пустыни, и хрупкая красота желания…

Он орет:

– Вам тут не галерея Леруа Мерлен! Снимайте это сейчас же.

Я недоумеваю, при чем тут Леруа Мерлен. Мучаюсь загадкой этой связи. И скрепя сердце исполняю приказ.

16

Пока я снимаю фотографии, балансируя на шаткой табуретке, молодая азиатка паркует свой велосипед перед окном заправки. Вот она, минута благодати. Моя еженедельная дальневосточная эпифания. Эта девушка – мираж. Возможно, из другой галактики. Каждый вторник, всегда в один и тот же час, в шесть вечера, неизменно на каблуках, в колготках (черных или телесного цвета) и горошистой юбке (подчеркивающей ее красоту и невинность), она покупает пачку чипсов с луком и уходит. Я, не шевелясь, смотрю, как она входит в магазин. Задерживаю дыхание. Все сжимается, замирает. Время. Заправка. Пространство. Сердце.

Кто она? Какая она? Легкая или глубокая? Абстрактная или конкретная? Китаянка или кореянка? Видение или откровение? Хочет ли переспать со мной? Я хочу знать о ней все.

Я спускаюсь со своего пьедестала. Она платит и уезжает на велосипеде, не сказав ни слова. Я смотрю, как она крутит педали. Она едет в сторону Парижа и скрывается за старым заброшенным домом, рядом с развязкой и складом «Горизонт», чья неоновая вывеска озаряет все балтийской синью.

Я выхожу на минутку проветриться, вдохнуть ее флюиды, еще витающие в бензиновом воздухе.

17

Чтобы быть бензоколонщиком, нужно иметь права (80 % объявлений этого требуют) и любить запах бензина (100 % объявлений об этом забывают).

Я люблю его, этот невыводимый аромат, упрямый дурман, липкий, въедливый, кисло-сладко-горький запах, который проникает во все и повсюду.

А еще нужно любить рутину. Рутину и скуку, с которой я борюсь, поджидая посетителей, включая фильмы на настенном экране за стойкой; я ставлю их по кругу, когда не играю в шашки с Ньецлендом.

Также нужно любить ничейные пространства (искусственный свет и ничейные пространства) и девушек, которые любят запах бензина. Некоторые от него без ума, так и липнут в клубах, обнюхивают всего, стоит сказать, что ты бензоколонщик.

Вопреки расхожему мнению, девушки любят сильные запахи.

18

Порой я с тоской вспоминаю золотые высокооктановые времена.

19

Порой я с тоской вспоминаю те золотые времена и думаю, что бензин без свинца – это как секс с презервативом, фруктоза вместо сахара: полумера, символ современных кастрированных обществ, стерильного будущего.

20

О чем еще забывают объявления, так это о том, что бензоколонщик должен вдобавок переносить новояз.

Тот же запах дизеля, он же мерзкая вонь газойля: я должен сносить все витки новояза, а это настоящая пытка, открытая операция на мозге без наркоза.

Сегодня меня учат, как обращаться с новым агрегатом, который выдает и поджаривает сэндвичи массового производства, – мой начальник решил установить его рядом с кофемашиной. Мой учитель, жизнерадостный мужчина с затхлой душонкой, показывает функции сенсорного экрана и говорит с важностью Архимеда:

– С этим мы перевернем мир массовых сэндвичей!

21

Когда я устраивался сюда по объявлению, оно говорило об осознанности и начиналось как мечта:

«Ища работу, молодой француз идет не столько за зарплатой и перспективами роста, сколько за чувством осмысленности и полезности своего ремесла».

22

Да, я чувствую свою полезность, это правда. Я теперь собаку съел в деле сэндвичной революции.

23

Я смотрю спагетти-вестерн, «За пригоршню динамита», как вдруг мне звонит Рей Кубмон, друг, живущий на Мальте, и заявляет, что его бросила жена, что она кретинка, но он все еще ее любит. И рассказывает мне о своих бедах. Это монолог. Страдания брошенного самца.

В фильме изможденный Миранда просит Шона «не говорить ему больше о революции!»

Я слушаю Рея вполуха, но понимаю, что его жена – бывшая – устала от его вспышек и ушла к какому-то физруку.

И пока Рей говорит мне, что это доказывает ее фашистские наклонности – спать с учителем физкультуры – и дурной вкус – спать с учителем, – главный герой Шон швыряет в грязь книгу с заглавием: «Патриотизм».

Рей кладет трубку. Я тоже.

24

Такси паркуется у самых дверей, поперек разметки, как миллионер. Выходит шофер в прикиде футболиста: длинные шорты, шлепки с носками до колен. Цветастая футболка с надписью KISS THE EARTH[7]. Он заходит, идет в туалет, через пять минут возвращается со старой «Нокией» под ухом, о чем-то горячо и оживленно споря. Останавливается возле стойки с чупа-чупсами и орет в трубку:

– Это баба, черт возьми, а не набор «Сделай сам».

25

Такси улетело. Я погрузился в биографию Ф. Скотта Фицджеральда – историю его разнузданной жизни, – которую нашел с утра на выброшенном диване прямо в сердце столицы.

Кино (еще раз), чтение и созерцание – мои любимые убийцы времени в часы работы. Если не считать спортивную хронику.

Я прерываюсь, чтобы поразмышлять над ключевой (по мнению автора биографии) цитатой. Аллегория его творчества: «Show me a hero, and I’ll write you a tragedy»[8].

Мушиное жужжание. Поднимаю взгляд. Сквозь стекло я вижу, как молодые ребята на мопедах и великах носятся между колонками, будто стая акул или чаек, выслеживающих рыбу. Как только подъезжает машина, банда рассыпается.

26

Из «Крайслера» высаживается женщина с маленькой дочкой. Входит, чтобы заплатить за бензин и купить леденец. Пока банковский терминал икает и цыкает, девочка что-то шепчет на ухо матери. Та улыбается, подбадривает ее: «Ну давай, спроси дядю. Он не укусит» (в этом я не уверен). Тишина. Девочка мнется (она тоже не уверена). Мама настаивает: «Ну же, давай». Малышка решается: «Мсье, а вы не знаете, какая энергия заменит бензин, когда он кончится?»

Я размышляю пару секунд, задумчиво киваю и, приняв важный вид эксперта по промышленным катастрофам, говорю:

– Человек.

26 БЭ

Покажи мне антигероя, и я напишу тебе комедию.

27

Женщина поднимает брови, вращает серыми ренуаровскими глазами, разворачивается на каблуках. Девочка семенит следом, спрашивая: «Мама, что, правда? Правда, что дядя сказал? Бензин заменит человек?» Мать, раздраженно: «Да нет, глупости, это возобновляемое топливо». Девочка, с растущим беспокойством: «Человек – это возобновляемое топливо?» Я улыбаюсь. Они скрываются в своем «Крайслере» и уносятся на другую планету.

Этот каламбур вдруг напоминает мне один фильм, отголосок моего пророчества, где в далеком будущем человек стал не топливом, но пищей, – «Зеленый сойлент». Я решаю скачать его и пересмотреть.

28

Как бы я хотел быть Бодрийяром. Бегать голышом по полям.

28 БЭ

Говорить: «Все просят полного. Но никто никогда не просил пустоты».

29

Опершись локтями на стойку, попивая бочковое пиво и поджидая Жана Поля, моего сменщика, я смотрю «Зеленый сойлент», полностью поглощенный ретрофутуристическим Нью-Йорком 2022 года и расследованием Торна (главного героя). Посетитель пытается привлечь мое внимание. Я останавливаю его:

– Две минуты.

«People were always lousy, but there was a world, once», – бросает Рот, слепой старик, живущий с Торном.

29 БЭ

«Люди всегда были отребьем, но зато раньше был хоть какой-то мир».

29 ЦЭ

Да, может, оно и правда.

30

Посетитель с собакой на поводке – кажется, это шпиц – покупает пачку жвачки «Голливуд» клубника-лимон. Лицо как будто знакомое. Похож то ли на Уэльбека, то ли на Бодлера. Не знаю, я не так силен в лицах. Думаю, не спросить ли автограф. Мужчина протягивает жвачку собаке: «Держи, Лайка, только осторожно». Счастливое животное вертится от восторга кругами, подпрыгивает и глотает всю пачку, с оберткой.

31

Позже, пока я прочесываю сеть в поисках информации о «Зеленом сойленте» и парадоксальной фильмографии его режиссера Ричарда Флайшера (55 фильмов: 54 тупых, один гениальный), три девушки из пригорода, которые время от времени здесь бывают, сидят на табуретах за стойкой, пьют холодный чай и грызутся. «Моя жизнь, мой зад и мой парень – это не твое дело, я в проповедях не нуждаюсь, особенно от тебя». Я заинтригован: гляжу на авторку пассажа. «У самой-то мамаша – та еще недотрога». Я машинально отворачиваюсь. Снаружи на парковке парни, которые часто тут околачиваются, ожидают дам и курят косяки. Мечтаю присоединиться. Двое сидят на скамейке, третий – на мотоцикле, периодически поревывая мотором. Слушают американский рэп – кажется, узнаю Снуп Дог-га. Девчонки шепчутся, показывая на одного из них. Потом одна вскрикивает: «Да знаю я, что он гей! Я с ним спала».

32

Я думаю: «Мужчина – это ошибка женщины».

33

Еще один оттенок вечера. Уже полночь. Странно, но ночь тиха. Исчез вечный свист автомобильного потока. Может, окружную перекрыли из-за работ.

Я курю на обочине рядом с баннерами FOR A BETTER ENERGY[9], СПИНОЙ К ПАНЕЛЬНОЙ МНОГОЭТАЖКЕ, и разглядываю заброшенный, нежилой домишко с забором и закрытыми ставнями сбоку от склада. Черные обветшалые стены, башенка – все в граффити и плюще. Сад зарос сорняком. Ни одна машина еще ни разу не подъезжала к дому. За ним – пустырь.

Вдруг что-то трещит. Икает. Это неоновая вывеска «Горизонта».

Ее медленная агония.

34

Я продолжаю читать биографию Фицджеральда, усеянную сносками.

35

Я всегда любил сноски[10].

36

На следующий день, презрев указания босса, я готовлю новую подпольную выставку: клею скотчем на стену фотографии танкеров («Полярис Вояджер», «Олимпия Спирит», «Глобтик», «АбКайк»), которые распечатал на А3. За стойкой мой завсегдатай (он курьер) ест горячий тост сыр-ветчина, запивая пол-литром пива. Спрашивает меня:

– Вам не стыдно показывать это дерьмо?

– Что?

Он повторяет:

– То дерьмо по телику.

На экране – «2012», фильм-катастрофа. Я всегда питал слабость к апокалипсисам, антиутопиям, да и к кино.

37

Впрочем, ключевые слова моей реальности, ее запугивающий язык, ее апокалиптическое поле ассоциаций («совокупность энергоисточников», «падение добычи», «снижение цены маркерной нефти», «энергетический поворот», «дефицит нефти», «переизбыток нефти», «энергетический кризис», «нефтяной пик», «закат традиционного топлива», «черный прилив», «нефтяная платформа», «спад производства»…) давно баюкают планету, делая меня предвестником:

ВЕСТНИКОМ АПОКАЛИПСИСА, ГРЯДУЩЕГО ПОТОПА

38

Я слезаю с табурета с кусками скотча на пальцах, сажусь рядом с тем посетителем и объясняю ему концепцию культурных несоответствий и необходимость фильмов категории B и даже категории Z. «Ужасы, порно, апокалипсис, зомби, – убеждаю я, подсыпая перца ему на тост и невольно поправляя его галстук, – это бунтарское кино. Как авангард, в каком-то роде». Он говорит:

– Нет, не думаю. Это как то, что я сейчас жую: просто дно.

38 БЭ

Я думаю. И он, пожалуй, прав. Тост сыр-ветчина – полное дно.

38 ЦЭ

Я смотрю на зеленый неон гостиницы «Маяк», на странно, беспорядочно мерцающую «я» над плакатом со вставшей на дыбы лошадью.

39

Позже, посреди ночи, я откладываю книгу и смотрю телевизор: беззвучные кадры новостного канала (звук я выключил специально).

Лишенные звука, эти кадры вдруг обретают некую глубину: глубину пророческую, последних дней мира.

Видеосюжеты (торжественный визит французского политика на завод по заморозке рыбы) не соотносятся с бегущей строкой внизу экрана: «срочная новость: В Венсенском зоопарке выстрелом в голову убит носорог». Теракт, сведение счетов, простой вандализм – версий не дается.

40

Посетителей (мужчину и женщину), сидящих за стойкой уже минут десять, эта новость, похоже, не тронула. Они пьют кофе и разговаривают, поглядывая на экран краем глаза: переводят дух, отдыхают перед предстоящей дорогой, которая приведет их в Дюнкерк, где они будут реструктурировать фабрику по производству микроволновых печей, как я понял из разговора. Женщина произносит: «Return on equity». И мечтательно повторяет, как мантру: «Return on equity»[11].

Какой-то миг постмодернистская поэтичность этого англицизма еще витает в воздухе бензоколонки.

40 БЭ

«Return on equity…» – думаю я. То ли жутковатый жаргон, то ли научно-фантастический фильм.

Разговор у них оживляется. Бегущая строка: «Убийство носорога в Венсене: полиция сбилась с ног». Видеоряд по-прежнему мимо: там карта Франции, метеосводка говорит, что на побережье в основном облачно.

41

Хотел бы я быть Бодрийяром и, сомкнув пальцы, вещать ученикам: «Телевидение не знает ночи. Это вечный день».

42

Я прислушиваюсь. Та парочка переключилась на политику. Женщина говорит: «Где стена, там и народ».

43

Жан-Поль, по обыкновению, опоздал, так что мой рабочий день завершается на слове «стена».

Я устало шагаю по плохо освещенному запарижью (кто-то предлагает мне крэк – вежливо отказываюсь: «Спасибо, не сегодня») и размышляю над фразой: «Где стена, там и народ». Это напоминает мне какое-то другое выражение, которое я слышал недавно, и оно еще долго сидело тогда в голове. Но какое? Пытаюсь припомнить. Ухватить вслепую тот обрывок фразы, услышанный где-нибудь в коридоре, переходе метро или баре.

Бездомный хватает меня за рукав и просит денег, чтобы поспать в гостинице. Ему не хватает одного евро. Я останавливаюсь, рассеянно шарю по карманам, протягиваю ему что-то – мелочь, как мне кажется. Бездомный уходит своей дорогой и исчезает за углом.

Я продолжаю стоять напротив закрытой пиццерии под названием Speed Rabbit Pizza[12]: желтые буквы на красном фоне, навроде китайских знамен, какое-то время занимают меня. Рядом – «Паша Кебаб», открыт. Продуктовый тоже. Вдруг в голове звучит поговорка (эхо той фразы): «Где туманно, там жди обмана». Так сказала газете «Курье Пикар» кандидат в президенты Мартина Обри, критикуя своего однопартийца, – тот еще питбуль, убежденная в собственной непогрешимости. Какая связь с «где стена, там и народ»? Не понимаю. Ассоциация далекая, структурная. Я озадаченно бреду дальше. Пригород спит, и у меня вдруг закрадывается сомнение. Я останавливаюсь у жестяного забора стройки, украшенного граффити: no past no future[13]. Роюсь в карманах, стоя у этой уже устаревшей надписи, и наконец понимаю, что вместо мелочи дал бездомному свою флешку.

44

Жизнь соткана из неприятностей – мелких в масштабах вселенной, но постоянных. Что было на той флешке? Что я потерял? Я чищу зубы, глядя на себя в тусклом зеркале, и пытаюсь решить эту загадку, припомнить: попсовые фильмы («Безумный Макс 1, 2, 3»; «Китайцы в Париже»…), фильмы «новой волны», скачанные – не без зазрений совести – с пиратских сайтов, японские порнофильмы, два-три рабочих документа и… мой новый роман, вернее… мой первый роман. Я замираю с щеткой. Сокрушенно вздыхаю. Я больше нигде его не сохранял. На флешке – единственная версия. Ну что: я потерял все. Прощай, мой бестселлер. В рабочих документах есть мое имя. Мое имя. Порнофильмы. (И фотки меня в одеянии японки.) Мне конец. Будут шантажировать, это точно. Я полощу рот и поднимаю голову. В зеркале отражается кусок сине-зеленой неоновой вывески отеля напротив:

Амур зол

45

Как-нибудь я пойду ночевать в «Амур зол».

46

На следующее утро я сижу на заправке весь в сомнениях. Пять вечера, и я уже два часа думаю о том, давать ли объявление о пропаже флешки в газету. И какое именно, на сколько дней, какие газеты может читать бездомный, каковы шансы, что он наткнется на мое объявление?

Обслуживая посетителей на автомате, я думаю: в общем-то нетрудно предположить, что бездомный читает либо бесплатные, либо самые популярные издания, и в конце концов заключаю, что бездомный может читать только «Либерасьон».

47

Зачарованный черно-белой рябью, я пялюсь на восемь экранов камер наблюдения – внутри и снаружи заправки.

Какой-то краткий миг падает снег.

47 БЭ

Поэзия краткого снежного мига.

48

После некоторого колебания я снимаю трубку и звоню в отдел объявлений. И пока звонок отдается в пустоте, я, в самых недрах души, сочиняю, какое мог бы оставить объявление: «Я был уверен, что даю вам мелочь, но в спешке отдал свою флешку, которая мне очень дорога. В Париже, в двух шагах от станции метро «Раймон Кено», на переулке Лаперуза, в три ночи – час поздний для француза – на шестнадцатый апрельский день. Прошу вернуть за щедрое вознаграждение мою книжонку. Подпись: А».

Голос на другом конце хрипит: «Либерасьон, слушаю». Сообразив, что, если оставлю свой номер, все психи планеты начнут мне названивать, я молча вешаю трубку.

49

Через несколько секунд перезваниваю в «Либерасьон» и даю объявление. Потом мне звонит сестра. Я рассказываю ей про жизнь, про работу, про мои подпольные выставки, про трагическую потерю флешки.

50

А раз говорю с сестрой, вспоминаю, что у меня есть семья – отец, если точнее – и понимаю, что хочу знать, как он. Он живет в самом сердце Ландских лесов, в деревеньке с неправдоподобным названием. Он сообщает мне с того конца провода, что расстался со своей подругой, она очень скованная, бывший психиатр (Он всегда любил скованных женщин – может, она его бывший психиатр? – он никогда не признавался в этом – интересно, этично ли спать со своим бывшим психиатром, или это часть ее терапии?). В кои-то веки отец разговорился. Болтает без умолку. Не понимаю, от отчаяния или облегчения. Или тут все вместе. Он шутит: это всего-то их пятнадцатое расставание.

– Похоже, ты разумно смотришь на вещи.

Он соглашается:

– Да, я вижу в этом плюс: расставание – это, по крайней мере, какое-то разнообразие для нашего с ней очень ровного быта.

51

Я думаю про разнообразие очень ровного быта, про осень любовного быта, про разрыв как любовный локомотив. Отец говорит, что у него дела: надо дров наколоть. И вешает трубку.

52

И пока я снова залипаю на экраны камер наблюдения, размышляя о влюбленности и ее закате, передо мной возникает мужчина в костюме, белой рубашке в полоску и с галстуком-бабочкой (забавно, я не заметил его на экранах). Он спрашивает, может ли оставить у меня книгу для товарища, а тот заберет ее позже. Я удивлен такой просьбой:

– Книгу?

– Да, будьте так добры.

Я беру протянутый мне томик.

– На чье имя?

– Паскаль.

Я пишу на стикере «Паскаль» и клею на обложку. Книга называется: «Потребительская стоимость де Сада»[14].

53

Я из любопытства листаю книгу, и оттуда выпадает записка: «4-5-13-1-9-14». Моя заправка замешана теперь в обмене тайными шифровками?

54

Спустя порядочное время объявляется Жан Поль, я открываю два крафтовых «Полнолуния», и мы чокаемся пивом за конец моего рабочего дня. Он говорит про выборы, про политику, про полезность «Твиттера» в демократических дебатах. Я уже готовлюсь врезать ему (когда я слышу слово «Твиттер», моя рука тянется к пистолету), но тут нас прерывает мужчина в плаще и натянутой на голову потрепанной фетровой шляпе: он пришел забрать книгу. Это сон? Это Паскаль? Он уходит. Пойти за ним?

56[15]

Извинившись перед моим коллегой, я выхожу. Мужчина исчез. Я звоню Ньецленду рассказать о случившемся.

57

Нервно курю, разглядывая гостиницу «Маяк», соседку моей заправки: смотрю на мелькающие в окнах тени, трещинки на стенах, пощелкивающую зеленую вывеску, мерцающую «я». Перезванивает Ньецленд. Он расшифровал послание:

– Это классический шифр. Цифры – номера букв в алфавите, получается: «Завтра».

58

Что – завтра?

59

У меня перехватывает горло. В каких подпольных делах замешана теперь моя заправка?

60

На следующий день, заинтригованный и немного взволнованный (Ньецленд не отвечает на звонки), я без конца смотрю новостной канал. Но ничего толком не происходит. Ни особых происшествий. Ни ограблений банков. Ни кражи детей знаменитостей. Ни одного крушения поезда или хотя бы забастовки. Только мрачное заявление какого-то политика: «Избранный – человек, припертый к стенке дланью господа»[16].

60 БЭ

Думаю: «Где стена, там и народ».

61

– В неспокойные времена важно держаться ценностей. А страховка – это вам не ценные бумаги.

За стойкой сидят трое мужчин в костюмах, при галстуках (двое помоложе, один в возрасте), – похоже, продажники. Один пьет минералку «Перье», другой – газировку «Оранжина», третий – старомодное шоколадное молоко. Они спорят о страховке. Я нервничаю. Тот мужчина прав: в неспокойные времена без ценностей никак. Нет ничего хуже беспокойства. Когда ни в чем не уверен, приходит страх.

62

И подпольные шифровки.

И флешки теряются.

63

Минута блаженного забытья: пришла моя азиатка. Вот она передо мной, с пачкой чипсов в руке, прямо приглашение к путешествию. На этот раз я решаю, что заговорю, не упущу случай, рискну, ибо – думаю я – какой бы немыслимой, неописуемой, плакатной ни была ее красота, она все-таки человеческое существо, наверное. Сегодня она в золотистых балетках и бежевой джинсовой юбке. Расплачивается, собирается уходить. Нужно задержать ее любой ценой, вступить в контакт, пока не исчезла. Я бормочу:

– А что если я… а может быть, вы… хотели бы вы… сигарету?

Не придумал ничего романтичнее, чем дать закурить, – будто сказать больше нечего! Вопреки ожиданиям, она принимает предложение. Я временно (и мысленно) закрываю заправку И вот мы на улице, напротив заброшенной развалюхи, курим, едим ее чипсы и безнадежно молчим. Я в панике, думаю о том, что молчание – болото. Чтобы преодолеть его, одолеть, обезвредить, я, как Дон Кихот (Болтанчский), начинаю бешено тараторить ей что-то про свою работу, про посетителей, про детство в Ландских лесах. Она объясняет мне, что родом из Токио и выросла в лесах небоскребов, так что, возможно, мы созданы, чтобы понимать друг друга. Я улыбаюсь. Мы немного сближаемся, чувствуется какое-то электричество (электричество – значит надежда). Ей пора. Мы договариваемся увидеться вне заправки, меняемся номерами, и она исчезает.

Вспышка. Что-то щелкает и не затихает. Я оборачиваюсь. Испустив сноп искр, буквы «Г», «З» и «Т» с неоновой вывески «Горизонт» гаснут окончательно. Теперь видно только слабо мерцающее:

ОРИ ОН

63 БЭ

Думаю, что мысль – застывший фейерверк.

64

Рэй, мой мальтийский друг, звонит, чтобы снова вывалить на меня свои новости: бросившая его жена теперь отказывается разводиться. «Что доказывает ее двуличность, брат. Ее подлую двуличность».

65

На работу я заступаю где-то между сном и явью (плохо спал прошлую ночь). Босс что-то спрашивает. По-прежнему не в духе. С тех пор как цена на бензин упала, он сам не свой.

– Где вы писать учились? В курятнике?

Это напоминает мне что-то – что-то проносится на миг перед глазами, в ушах: сон сбывается? Но я не понимаю:

– Что?

– Табличка снаружи… Объявление, которое я просил написать.

Он тычет мне под нос ламинированный лист А4, где сообщается о запрете на продажу алкоголя после 22:00.

– Борьба с распятием в общественных местах? Вы что, смеетесь надо мной?

Я:

– А, это, видимо, автозамена барахлит.

66

Вечером я тщетно брожу в районе метро «Раймон Кено» в поисках бездомного, которому отдал флешку. В голове звучит: «Бьет ночь – мир пал от чар»[17].

67

Я уже не беру телефон: он вибрирует, не переставая. У моего объявления в «Либерасьон» оглушительный успех.

68

В «Продуктах» рядом с «Паша Кебабом», этом неописуемом базаре всевозможного экзотического продовольствия близ метро, я забываю о том, что ищу.

Вдруг музыку перекрывают возгласы с улицы. Слышен голос явно взволнованного мужчины: «Учись затыкаться вовремя! Не будь ты женщиной, ты бы у меня уже очки свои жрала!» Молодой женский голос: «Но у вас с ней – это любовь?» Мужчина: «Нет, одиночество».

И ночь глотает голоса. Индийская музыка воцаряется снова.

68 БЭ

Я думаю о беспощадном, всепоглощающем упоении трагедий.

69

На следующий день серый «Порше» встает бок о бок с гадким утенком «Ситроеном-2CV» (колонки 1 и 3 соответственно): нет ничего более демократичного и республиканского, чем автозаправка.

70

Я курю напротив заброшенного дома. Ночь. Мелкая морось. Через какое-то время замечаю странную вещь. Свет на втором этаже.

Ставни распахнуты. Я вижу, как в комнате движется тень, возможно, женщина, в чем-то белом – в скафандре?

70 БЭ

Я слишком далеко и слишком близорук, чтобы рассмотреть лицо. Возвращаюсь в свое обиталище, в свою скорлупу, и тут же решаю купить бинокль.

71

А я не робот?

72

На экране идет «Водородный человек» Исиро Хонды, а я пытаюсь заказать бинокль в интернете, и меня просят поставить галочку, что «Я не робот».

73

Откуда мне знать?

74

Я отменяю заказ, так и не решившись снова посмотреть, что делается у заброшенного дома. Чтобы отвлечься, читаю в сети аннотацию к фильму Исиро Хонды: «Люди, мутировавшие из-за ядерного взрыва, превращаются в студенистую субстанцию, которую нужно сжигать огнеметами». Листая фильмографию режиссера (болезненно плодовитого: выдавал по четыре фильма в год), замечаю, что он снимал «Годзиллу» в 1954-м. А в 1957-м, что еще интереснее, «Мистериан»: эротическую научную фантастику про то, как пришельцы с Марса, скрывавшиеся на темной стороне Луны, вторгаются на Землю, чтобы захватить японских девушек и так продолжить свой род. Я дальше смотрю «Водородного человека», думая про свет, про этот след жизни в заброшенном доме. Фильм – какой-то кошмар. Свет в окне – тоже.

75

Чтобы, когда топливу придет конец (в десять лет мне странным образом виделось, что огонь тогда тоже исчезнет, и потому я с тревогой смотрел на графики нефтедобычи), так вот, чтобы, когда топливу придет конец, было легче переносить ледниковые периоды (в десять лет я был пророком: связывал конец топлива и оледенение), я стал собирать спички. С годами у меня скопилась впечатляющая коллекция из семи тысяч разных спичечных коробков, которые я долго хранил в сотне деревянных шкатулок, распихав их по чердаку и тайникам в стенах отцовского дома в Ландах. К двухтысячным годам глобальное потепление разрушило мои теории, и все пророчества о ледниковом периоде растаяли. Планете было жарко как никогда. В 2010-х их оживили новые гипотезы: что из-за потепления начнется таяние ледников, и они, дрейфуя, на первых порах вызовут похолодание в Европе. Но увы, было поздно: я уже обменял свою коллекцию спичек на коллекцию кассет и DVD с фильмами категории B, для которых «Водородный человек» – эталон.

76

Посетитель (завсегдатай, сосед), про которого я и забыл – он жует печенье, запивая каким-то бордо, – вдруг говорит:

– Этот режиссер или псих, или пророк.

Поразмыслив, я замечаю:

– Или психоаналитик.

– Это то же самое.

Я выключаю фильм. Чтобы как-то отмыть души от этой тягостной мути, ставлю нам «Лолу»

Жака Деми. И когда мы смотрим, как американские моряки танцуют с девочками из кабаре «Эльдорадо», появляется мужчина в сутане, с канистрой в руке. Он объясняет нам, что машина встала в полукилометре отсюда, на междугородней трассе. По рассеянности он не заметил огонек, что бак пустой, и теперь просит наполнить ему канистру, – ни денег, ни чеков, ни карты у него нет. Я прошу того посетителя присмотреть за заправкой и наполняю тару. Рассчитывая по пути исповедаться, я вызываюсь проводить священника до машины – синей «Субару».

77

Хотел бы я быть Бодрийяром и бросить ему: «“Субару” для священника то же, что для монахини чулки в сетку».

77 БЭ

Я молчу. Он садится в машину, устраивается, и, прежде чем он захлопывает дверь, я замечаю – под задравшейся полой сутаны, – что на ногах у него берцы.

77 ЦЭ

Пока я перевариваю это странное видение (берцы и сутана – священник в берцах), он опускает тонированное стекло и протягивает мне карточку с названием прихода в Иври, куда выслать счет: церковь Богоматери Надежды.

78

Сон или апогей (моей любовной жизни): я у нее. Конкретнее – в ванной, стою, нюхаю ее духи, старые флакончики («Ловушка», «Ночной полет», «Вуаля»). Она живет у метро «Телеграф», ее зовут Сейза, она – моя небесная японская посетительница.

Какой-то миг я стою, зачарованный тонкостью гравюры Хокусая «Сон жены рыбака», висящей рядом с зеркалом: на ней женщину обвивают два осьминога. Выхожу. Судя по звону кастрюль, моя хозяйка все еще на кухне. Меня подмывает прокрасться в комнаты и найти какие-то зацепки, которые помогут разгадать ее личность, что она любит, какая она: чудачка или интровертка, книги или кино, шелк или кружево, чулки или колготки, подкасты или винил? Та гравюра в целом обнадеживает. Возможно, признак особых эротических вкусов, что по ее внешности – то ли манекенщицы, то ли святой – никак нельзя прочесть.

В гостиной, куда я в итоге перемещаюсь, отказавшись от разведывательной операции, все больше по дзену. Мебели мало: стеллаж с книгами, низкий столик, подушки на полу. Никаких безделушек. Минималистский декор. На стене цвета лазурита – репродукция гипнотической «Заправочной станции» Эдварда Хоппера. На ней в легких вечерних сумерках, вдали от всего, у дороги, идущей через лес, – автозаправка, и работник копается в одной из трех красных колонок. Заливающий заправку неестественный свет контрастирует с тьмой леса на фоне. Странно, но машин нет. Как будто дорога (заправка? лес? колонки? бензоколонщик?) поглотила их.

Я пытаюсь как-то увязать эротичность той гравюры и одиночество этой бензоколонки. Где связь между картинами? Как объяснить их присутствие в квартире Сейзы? Я заключаю, что в этом можно усмотреть:

а. Некий интерес к искусству и культуре – но не контркультуре: все отсылки базовые, стандартные, признак образованного среднего класса, чего уж;

б. (более волнующий пункт) Некий интерес к плоти, таинственному, жуткому.

Я также задаюсь вопросом, как репродукция Хоппера соотносится с визитами Сейзы на мою заправку? Вопрос этот меня беспокоит.

На низком столике валяются журналы: старый глянец («Вог» 2001 года с горящими башнями-близнецами на обложке), под которым я с удивлением нахожу журнал «Авто Плюс», что рушит весь мой анализ (пункты а, б). Сбитый с толку, я для очистки совести выдвигаю ящик стола и взгляд тут же падает на черные кружевные трусики. Второй шок после «Авто Плюс». Резко задвигаю ящик, будто обжегся. Потом осторожно открываю снова, кончиками пальцев, и, когда беру трусики, чтобы разглядеть поближе (да, и правда кружево, оно не жжется), пытаясь понять, зачем им лежать в ящике стола, Сейза зовет меня. Пора за стол. Я пойман врасплох, кровь приливает к щекам, я не знаю, что делать с трусами, в итоге вскакиваю, сую их в карман джинсов и кричу: «Да, иду!» С горящим лицом я вхожу в кухню и сажусь перед миской супа-лапши с крабами, сушеным осьминогом и чипсами. Сейза говорит:

– Это называется «Яшигани Соба», суп из кокосового краба, но в гостиной нам будет удобнее, так что берите миски и осьминога.

Она прихватывает бутылку саке и направляется в гостиную. Я иду следом. Ставлю миски с супом на столик. Она разливает саке, залпом выпивает свой, говорит: «Извините меня» – и молча исчезает в коридоре. Я смотрю, как колышется ее длинная кожаная юбка, обвивая обтянутые сеткой ноги. Эротическое клише – если бы не розовые тапочки в виде кроликов. Задвигаю ящик стола – я забыл его закрыть. Хлопает дверь. Проходит пара минут. Что она там делает? Я попиваю саке, жую осьминога и вдруг слышу какой-то шум. Это мерный плеск воды: она принимает душ или ванну!

Гравюра, картина с бензоколонкой, кружева, автомобильный журнал и этот внезапный душ – все сливается в нечто причудливое и своеобразное, но, во всяком случае, никак не отталкивающее.

Я уже на третьем стакане саке и на пятнадцатой странице «Авто Плюс», когда она появляется в белом, чуть распахнутом шелковом халате, так что виднеется одна ее маленькая грудь. От удивления я роняю журнал, вскакиваю в остолбенении (возбуждении?), и в этот самый момент она говорит:

– А что делают мои трусы у вас в кармане?

Я опускаю взгляд. Край черного кружева торчит из переднего кармана моих джинсов. Не зная, что на это сказать, я хватаюсь за смартфон и мямлю (красный как рак): – Вообще… так-то я должен идти, – и трясу телефоном, говоря что-то про встречу с матерью, про которую совсем забыл.

78 БЭ

Ее черные кружевные трусы – в моем кармане.

79

Парень в ковбойском прикиде настаивает, чтобы я помыл ему ветровое стекло (что он, в оккупированном Вьетнаме, что ли?). Я отказываюсь. У меня есть занятие получше: прокручивать в голове свое необъяснимое бегство. Это из-за того, что увидел грудь? Или из-за саке? Разочарованный ковбой удаляется со своими остроносыми сапогами и «Опелем-Астра-Космо».

79 БЭ

Навстречу иным небесам.

80

Шашечная доска между нами. Ньецленд в шоке:

– Но почему ты сбежал, Бовуар? Не понимаю тебя. Поцеловал бы ее и все. Она тебе руки протянула, а ты чего? Сбежал? Хреново. Думаю, она теперь в депрессии. Ясное дело, больше и видеть тебя не захочет.

– Да, мне стыдно, не знаю, что нашло, запаниковал, наверное. Она выходит из ванной в этом своем халате нараспашку, почти голая, ну и… у меня же боязнь халатов, ты знаешь, да и наготы… но если по правде, уж скажу тебе все: у меня из кармана торчали ее трусики…

– А как ее трусы попали в твой карман?

– О, не будем об этом… слишком сложно объяс…

Посетитель просит бутылку холодного пива. Я достаю ему «Метеор». Ньецленд двигает шашку. Понимаю, что он затеял «хамелеон».

Он задумчив:

– Знаешь, в Японии полно тех, кто и за меньшие проступки сделал бы харакири.

81

Сущность бензоколонки, сам смысл ее существования (кроме как взорваться), ее удел – тот же, что и у банка: это налет (ее судьба кинематографична). Но я не живу в страхе, это не про тревогу: скорее я с любопытством ожидаю.

82

В кино бензоколонка – краеугольный элемент: часто это ключ, ось всего сюжета.

Появляясь в первых же сценах («Чао, паяц», «Кафе “Багдад”», «Париж», «Техас», «Полный бак…»), бензоколонка означает грядущие приключения, множество возможностей, начало истории. Это заря сюжета. Его запах, душа, пространство. Вначале была бензоколонка.

82 БЭ

Она ассоциируется также с роуд-муви, с триллерами. Непременный пункт на пути гангстеров, беглецов. Точка сбора или место встречи маргиналов. Она – пересечение всех путей наживы (которую и славит), магнит для мира подполья и беглых преступников.

83

Почему я убежал от моей чудесной японки?

Я все задаюсь этим вопросом, пытаясь смотреть «Эхо ветра во мне», корейский фильм, который один китайский посетитель оставил мне в обмен на полбака, а тем временем рядом с газовыми цистернами паркуется полицейский автомобиль.

Двое патрульных выходят, направляются к стойке утолить жажду, осмотрительно заказывают минералку. Спрашивают: «Есть что сообщить?» Я колеблюсь, говорить ли им про шифровки в книгах, про заброшенный дом, где иногда горит свет, про мою пропавшую флешку, про мой загадочный побег. Размышляю о минерализации полиции. Потом произношу, по буквам: «нет, чисто». Они уходят, болтая по рации и странно на меня поглядывая, будто я инопланетянин.

84

Рей звонит мне прямо на номер заправки. Я, где-то между безнадегой и надеждой, жду, что он снова начнет про свою украденную жену. Но нет: он рассказывает странную историю.

8 мая в одном переулке в Валлетте он встречает женщину. Они смотрят друг другу в глаза, одновременно останавливаются, заговаривают и, поддавшись обаянию друг друга, обмениваются номерами. Ей двадцать восемь. Она израильтянка. Приехала на Мальту три недели назад. Ему – пятьдесят восемь. Он француз. Пообещав друг другу, что еще встретятся, они расходятся.

На следующий день мой друг с ней на свидании. Они встречаются в итальянском ресторане и, между ломтиками карпаччо, целуются и болтают. Он пытается выяснить, что она делает на Мальте. Продает косметику на торговой улице Валлетты, но называет себя фотографом. Все мутно. Они расстаются, не переспав. Что не мешает моему другу, ослепленному влечением, витать в облаках.

Еще через день (вчера) Рей снова видится со своей израильтянкой. Они выпивают в Слиме, модном пригороде Валлетты, в баре In the loop[18]. Он спрашивает, зачем она приехала на Мальту? Она не говорит четко, все очень мутно, или мой друг слишком пьян, чтобы понять. Они страстно целуются. На часах уже 22:30, когда она вдруг говорит: «У меня встреча с хозяином, я должна идти». Они прощаются, так и не занявшись любовью. Желание на пределе.

Сегодня, рано утром, Рей получает от израильтянки эсэмэску Он в предвкушении лучшего. Но случается худшее. Она пишет, что ее арестовали. Он хочет знать подробности, заваливает ее сообщениями. К полудню, после двух часов ожидания, его дульсинея шлет вторую эсэмэску, где говорит, что ее депортируют из Мальты и полиция везет ее в аэропорт. Она умоляет его помочь: он должен подключить французское посольство. Абсурдная просьба.

Рей объясняет:

– Может, она увидела во мне «папика», какой-то выход. В лучшем случае, ей угрожал начальник: «Не переспишь со мной – позову легавых и скажу, что ты без документов и без визы», она отказалась, и он вызвал полицию. Ей-богу, Бовуар, на Мальте так и делается. Этот остров старых мафиози притягивает девушек со всего света: они, дуры, мечтают о доходной работенке на солнышке. Приезжают сюда, с немного съехавшей крышей. Заметь, я говорю «немного». А кем в итоге становятся? Рабынями. Получают пару евро в час, да еще должны отдаваться, чтобы свести концы с концами и чтобы не депортировали.

Я прерываю его:

– Твой рассказ похож на бульварный роман, что-то из шпионской серии. Знаешь, есть такой «В Сантьяго царит порядок»…

– Это не роман, брат, – говорит он. – Я правда чувствовал, что она потеряна, та девушка. Много говорила о деньгах. Она – то, что я называю «a lost soul of globalization»[19]. Ладно, мне пора.

Он вешает трубку.

85

Я думаю над историей моего друга. Какое-то время в голове крутится мысль: Мальта как перекресток блуждающих душ глобализации, зыбкий мостик меж двух континентов. Это настраивает на задумчивый лад.

86

Чтобы подколоть его, я шлю эсэмэску:

Мб всех двшк кот ты

целуешь ждет изгнание

с мальтийской земли.

87

Вечереет. Рей звонит снова (весь день у меня прошел под впечатлением от его рассказа, от этой мутной каши). Он получил-таки весточку от своей израильтянки. Она уже в Тель-Авиве, у родителей. Теперь он знает конец истории: она написала ему, что жена хозяина из ревности сдала ее полиции, заодно подкинув наркоту в чемодан. Вот ее тут же и выслали.

Я грубо перебиваю:

– Лапшу с ушей сними! Может, она хотела тебя заманить, чтобы ты поверил в любовь без границ и возрастных рамок, а потом украла бы тебя и заставила торговать собой на улицах Валлетты или где-нибудь в Могадишо. Хорошо, полиция вовремя вмешалась.

Он:

– Не дразни меня.

88

Перекресток блуждающих душ.

88 БЭ

Может, и моя бензоколонка – как тот затерянный архипелаг – перекресток блуждающих душ?

89

Близится ночь. Машина паркуется у входа, не гася фар и не глуша мотор. Аварийка гипнотизирует. И вдруг меня бросает в пот: я думаю об украденной флешке, о том, что с ней стало. Решаюсь прослушать оставленные сообщения, которые я бросил на произвол судьбы.

За вычетом тех, что от Ньецленда (где он требует, чтобы я читал «Бонди Блог» про наше запарижье или отвечал на звонки), меня ожидает еще пара десятков.

Одиннадцать человек утверждают, что нашли предмет моей одержимости и требуют выкуп от 10 до 755 евро. Пятеро стебутся над моим объявлением, над вознаграждением. Четверо спрашивают, какого я пола. Трое молча кладут трубку, так что слышно только глухое дыхание и шум поезда или трамвая у моря.

90

Одиннадцать ночи, на бензоколонке ни души. Я листаю газету. Узнаю, что накануне одна женщина подожгла себя на заправке в Ла-Рошели. Стоя за кассой, перечитываю заметку, но никаких подробностей нет.

90 БЭ

Почему она подожгла себя на заправке? Зачем кончать с собой именно так? От любви? (Она любила бензоколонщика?) От досады? От злости? Ради протеста? Но против чего? Никто не может разгадать ее поступка. Да и не пытается, вообще говоря. Пройдет денек, и все переключатся на что-то новое.

Поджигают ли себя из любви?

90 ЦЭ

Отец, когда я звоню ему, не воспринимает мой вопрос всерьез: «Не знаю, поджигают ли себя из любви, но что отжигают – это уж точно». Он повторяет «отжигают!», смеется, гордый за свой ландский юморок, и вешает трубку.

91

Назавтра это событие, как пересыхающий ручей в пустыне, сводится лишь к одной короткой заметке.

Заголовок: «Подожгла себя в Ла-Рошели».

Текст: «Молодая 18-летняя девушка, выйдя в три часа ночи из клуба, села в машину и приехала на автозаправку Esso в районе Мирёй Ла-Рошели, купила бензин, расплатилась картой, вернулась в машину, поставила телефон перед собой так, чтобы вести прямую трансляцию в “Фейсбук” и облила себя бензином».

Я зарываюсь в прессу. По словам должностных лиц, причиной трагедии была любовная ссора. Любовная ссора в ночном клубе? Это как вообще?

92

«Букингем Клаб», «Рай», «Триоле», «Белый Кролик», «Ля Террас дю Тампль», «Харматан», «Оксфорд Клаб», «Вокруг полуночи»… – негусто в Ла-Рошели ночных клубов. Гуглинг подтверждает.

В каком из них побывала та девушка, прежде чем поджечь себя? В «Неистовой жизни»? В «Затмении»? Или в «Попугае» на пляже Конкюранс?

93

Таксист, заправив полный, заказывает перно. Я наливаю. Он хочет поболтать. Думаю, ему нужно выпустить наружу свой день, освободиться. Для него поговорить – как отлить.

– Раньше был управляющим в ночном клубе. Прогорел. Пошел в таксисты. И теперь – счастлив. Никакой нервотрепки. И виагра больше не нужна.

94

Я думаю: случайностей не бывает, мир тесен. Спрашиваю: тот ночной клуб был часом не в Ла-Рошели? Он удивляется:

– Откуда вы знаете?

Мир не тесен, просто все в нем переплетено.

95

Я объясняю:

– Просто у меня дар быть сразу в двух местах. Самого иногда пугает.

Он недоверчиво косится на меня и залпом допивает анисовую настойку.

96

Я сижу на улице, на скамейке против пятой колонки, и ем сэндвич с камамбером (будто вгрызаюсь в истину – и истина тает у меня во рту). Читаю интервью с Соллерсом в литературной колонке «Фигаро».

Он говорит: «Я веду разговор с реальностью».

Думаю: «Я тоже, только это разговор глухих».

97

Никаких вестей от моей томительной японки, Сейзы. Те, у кого не осталось бензина, слов и лиц, идут чередой. Мой хлеб насущный.

По телевизору я внимательно слежу за теннисным матчем где-то в Мексике, между ямайцем с косичками – дредами – и черным американцем с короткой курчавой шевелюрой. Дастин Браун против Дональда Янга. Комментатор (расист, о чем сам не догадывается) говорит: «На корте сегодня экзотично».

98

К слову об экзотике, входит моя сестра со своим новым парнем (она меняет их как перчатки): бухгалтером, который держится будто потомок богов. Она – художница, фотограф. Он – аятолла цифр. Мир разделяет их. Но плоть соединяет.

Когда я сказал сестре, что устраиваю подпольные выставки у себя на заправке, она тут же вцепилась в эту возможность навязать мне свои творения: снимки заброшенных складов. Ей всегда нравилось все заброшенное. В прошлом году она даже устроила круглый стол под названием «Поэтика руин».

Пока она регулирует уровень реек, высоту снимков, комментатор по телику разочарованно говорит: «Сколько можно мух гонять».

К слову о мухах, парень сестры все зудит у меня под ухом. Рассуждает о бензоле, об окружающих меня опасностях, о ядах, которыми я дышу.

Избегая его лица, его огромного носа, я спрашиваю, нервно пялясь на экран:

– Ты живешь с моей сестрой?

Он отвечает:

– Нет, я живу в шестнадцатом округе, где много гинекологов.

99

Меня спасает сестра. Она прерывает нашу беседу и показывает мне работы ее любимого фотохудожника на телефоне. Имя я не помню. Только образы: серьезные мужчины в костюмах, а рядом женщины, голые и в туфлях, стоят на голове – то внутри стеклянных зданий, то снаружи.

Затем она с ходу забивает дату открытия выставки: через неделю.

100

Я с отвращением вытираю рукавом щеку, куда любовник моей сестры решил залепить на прощание дружеский поцелуй (скорее плевок), – должно быть, он южанин:

– Я был бы рад познакомиться с тобой поближе, мы думаем как-нибудь устроить в воскресенье барбекю у нас в саду.

Я недоверчиво провожаю их взглядом. Воскресное барбекю: что может быть страшнее?

Они садятся в черный «Мицубиси-Эклипс».

Странная пара, недовоплощенная, шаткая, как стол на одной ножке. Наверное, в том и сущность любой пары: в недовоплощенности и шаткости.

100 БЭ

В отличие от пар, то, чем промышляет моя заправка, то, что она прославляет (без устали), – это не шаткость, а стабильность, надежность, спокойствие жидкости.

После нас – хоть потоп. (Нефтяной.)

101

Я пишу эсэмэску сестре:

4то ты нашла в этом гуманоиде?

Первая ушла со свистом, щелчок доставки, новый залп:

Твой мч болен:

он меня <3!

Хуже – сказал:

Я живу в 16 м там

полно гинекологов.

??!??

На кой чрт он мне про

гинекологов? Он псих?

Я тпр не засну!

Мы 1й раз видимся,

а он с такими заходами:

Он больной?

Беги.

Свяжи его и звони ментам.

Или в зоопарк.

Знаешь в 4 м самая жесть:

в тч он хочет поближе

познакомиться со мной(!)

Матч по телику затягивается. Комментатор в изнеможении: «Это какая-то борьба в мыльной бане».

Сестра наносит ответный удар:

Что мне в нем нравится, так это член.

Затем:

Я вычленила в гуманоидах главное.

Знаю, она специально так пишет, чтобы меня шокировать, поддеть. Она думает, я тихоня, недотрога. Возвращаю удар:

Смри, как бы он тя не расчленил.

Засматриваюсь на ее снимок на стене. Склад в Баньоле. Телефон вибрирует. Она:

Ждем тебя на барбекю.

102

Я звоню отцу. Начинаю жаловаться ему на сестру, которая встречается черт знает с кем. Он перебивает:

– Я тут в постели со своей бывшей, так что давай потом.

103

Все мастера творить черт знает что. Похоже, я единственное существо, единственный элемент на этой планете, с которым все стабильно.

Приходит сообщение от Рея, где он пишет, что «всерьез» думает о переезде в Израиль к своей возлюбленной. (Когда кто-то произносит слово «всерьез», стоит начать сомневаться во всем, что он говорит.)

104

Такси паркуется у въезда на заправку, рядом с аппаратом для подкачки шин и надписью «Воздух». Шофер откидывает кресло, натягивает фуражку на глаза и ложится спать. Кому гамак, кому вертолетная площадка, кому снотворное – для таксиста бензоколонка – это убежище, его загородный дом.

Я продолжаю партию в шашки против компьютера. Виртуальный враг теснит меня. Два менеджера пьют разливное, заедая яйцами вкрутую. Один говорит:

– Как по мне, рутина – дрянь похотливая.

104 БЭ

Похотливая или серая, но от этой рутины я как на иголках, все зудит внутри: по-прежнему никаких вестей от моей японки. Пустота меня убивает.

Я обрываю партию. И по настойчивым советам Ньецленда, обещавшего мне рай на земле, регистрируюсь в сервисе виртуальных знакомств: на «Тиндере». Выбираю ник: Мао Мао. Фотографию профиля.

105

День, когда все отправляются в отпуск. Мою заправку берут штурмом, внутри все битком, как в мексиканской тюрьме. Я навскидку насчитал человек пятьдесят, из них с десяток детей: они оккупировали прилавок и, шумя и галдя, требуют лимонад и биомолоко. У меня голова идет кругом. Я уже забыл, каково это – что-то делать.

В дверях появляется панк и, приняв заправку за вагон метро, орет:

– Люди добрые! Меня зовут Иисус, я бомж, меня самого коробит побираться, но выбора у меня нет…

Воцаряется вселенское молчание.

– … я прошу немного: один евро, кусок хлеба, обеденный талон или чуть-чуть сочувствия, чтоб было чем заплатить за койку. Я поляк, был токарем-фрезеровщиком, а теперь живу на улице, с тех пор как выгнала жена.

Все возвращаются к прерванным разговорам, покупкам, передвижениям. Только один ребенок слушает дальше, вместе со мной.

– Улица – это джунгли. Я не создан для этой борьбы. Я знаю, многие пытаются пробить ваш эгоизм. Я не единственный, не первый, не последний, и я не горжусь этим, но…

Он вдруг замолкает, опускает глаза и говорит так, будто это крайний, решающий аргумент:

– К тому же, за мной охотятся коммунисты.

Слушавший его ребенок, перепугавшись, протягивает свой стакан молока, бомж выпивает его залпом и уходит.

106

Мне кажется, я уже где-то видел этого панка, знакомое у него лицо. Или скорее ноги: он в берцах.

107

С биноклем в руках (все-таки решился его заказать) я стою на крыше заправки и, как капитан на своем мостике, обозреваю горизонт: заброшенный дом, склад, столбы окружной трассы, пустырь. Ставни в доме снова открыты, и сквозь стекло я вижу в тонком луче солнца на столе – видимо, письменном – цилиндрический предмет. Я кручу колесико, приближаю и понимаю, что там, на столе, рядом с картой и звездным глобусом лежит… бинокль.

От удивления я выпускаю свой, и он падает на землю.

108

Ньецленд не думает, что за мной следят. Он считает, что я брежу, что это все переутомление и мне надо взять отпуск.

109

«И на автозаправке то же самое: нужно вернуть волшебство акту покупки. В наши дни секрет в том, чтобы у клиента остался приятный опыт». Босс специально вызвал меня, чтобы вывалить вот это. Не знаю, что за муха его укусила. Может, муха рентабельности. (Или он в меня верит.)

110

Подъезжает автоцистерна, паркуется. Шофер вылезает из кабины, тянет шланг, втыкает его в землю, чтобы излить в подземный бак бензин, как нектар.

110 БЭ

Сквозь занавески я обозреваю колонки, автоцистерну, свое королевство. И думаю о том, что бензин – это нектар забвения. И то, что течет сейчас по шлангу, это прежде всего миф – миф об изобилии.

110 ЦЭ

Опыт, который предлагает бензоколонка клиентам, – это опыт забвения. Забыть о самом акте покупки. «Нужно сделать чат-бота, – заявляет мой босс. – Нужно очеловечить общение с клиентом».

Я с тревогой гадаю, что же он курил.

111

Стою посреди сада сестры в Жуанвильле-Пон и осторожно разглядываю ярко-алый салатник с сангрией, где плавают кусочки апельсина, потом перевожу взгляд на сотрапезников: разномастную фауну.

Пришедший со мной Ньецленд говорит:

– Я скоро. Пойду поищу что-нибудь пригодное для питья.

За жаровней орудует бухгалтер. Он жарит шпик и острые сосиски в окружении дам, вероятно, привлеченных запахом (я про мясо, конечно).

С арбузом под мышкой (хотел подарить его сестре, но не вижу ее) я лавирую между гостями, стараюсь не замечать аромат барбекю и в конце концов усаживаюсь на крыльцо, уже утомившись от происходящего. Что я здесь делаю? Бухгалтер заметил меня и машет рукой – кажется, зовет к себе. Я делаю вид, что не вижу. Ньецленд исчез. Рядом садится девушка. Говорит, кусая бутерброд с салом:

– Вы напомнили мне один фильм, из-за арбуза. «Капризное облако». Знаете? Это тайваньское кино.

– А, да? – бормочу я, поглядывая на торчащий край сала. – И про что там?

– Про секс. Про засуху, арбузы и секс. Стоит тайваньское лето, и все сочится вожделением.

Я смотрю на нее с любопытством. Блондинка, дерзкая, типа раскрепощенной лесбиянки. Я кидаю ей:

– Вы, наверное, подруга моей сестры. Не знал, что она лесбиянка.

– Вы ее брат?

Потом:

– В смысле, лесбиянка?

Мужчина с сосиской в руке усаживается на другой ступеньке рядом с нами и спрашивает (он меня слышал):

– Ты брат Эльзы? И что, кем работаешь?

Еще один мужчина с темнокожей спутницей останавливаются напротив, потягивая кислотно-голубые коктейли, и, кажется, тоже ждут ответа. В их треугольных бокалах видно мое растерянное лицо. Я – временный, нелепый пуп земли – вдыхаю поглубже, выдыхаю и говорю:

– Да ничего интересного… ну, то есть нет, я – бензоколонщик.

– А, ясно, и на кого учишься?

– Учусь? – повторяю я в недоумении.

– Ну я так понимаю, это же подработка?

– Да, конечно… подработка… учусь на юриста-междугородника.

Тут я встаю с арбузом под мышкой и удаляюсь в дом. В гостиной – толпа людей в галстуках, все спорят о чем-то, стоя, сидя, развалившись.

Я укрываюсь в кухне, где девушка в майке рисует прямо на стене эскиз женщины в бикини, возлежащей на шезлонге с мундштуком в руке, а снизу подпись: «Твое вожделение – просто вошь деления».

111 БЭ

«Твое вожделение – просто вошь деления». Где-то я уже видел подобное. В книжке какой-то. Неужели все постоянно повторяется?

112

Сегодня после обеда на заправку въехал джип с маленьким, пестрым от наклеек домом на колесах на прицепе и остановился подальше, рядом с насосом. Человек выскочил из машины, тут же скрылся в своем переносном жилище и больше оттуда не выходил.

113

В переходе станции метро «Республика», где сливаются три прохода, однорукий мужчина просит милостыню. Напротив африканцы играют на джембе и балафоне. Левее – сирийская семья также просит милостыню. Кому давать? Я останавливаюсь послушать музыку. Однорукий тоже кивает в такт, улыбается, встает и здоровой рукой кладет африканцам монетку.

113 БЭ

У меня свидание с некой гонконгчанкой у Оперы, на ступенях дворца Гарнье, – все благодаря превозносимому Ньецлендом «Тиндеру», сайту виртуальных знакомств. Она в Париже проездом, неделю как мне написала. Фотография профиля у нее размытая, но намекает на стройность, молодость и обаяние. Я нервничаю. Это мой первый опыт. Выхожу из метро, раскрываю зонт, получаю сообщение: она ждет меня напротив «Галери Лафайет», за дворцом. Иду туда. Дождь усиливается. На перекрестке улиц Скриба и Глюка я издали замечаю девушку под прозрачным зонтом, спиной ко мне, которая топчется с телефоном в руке. Вероятно, моя гонконгчанка. Я подхожу, я уже так близко, что вижу: она отправляет сообщение. Мой телефон вибрирует. Это она. Я совсем рядом, оглядываю ее украдкой, и да, этого я и боялся: она во вьетнамках, немного пухлая, со странным лицом и некрасивыми ногами. Еще чуть-чуть, и я похлопаю ее по плечу, обозначу свое присутствие, я уже медленно заношу руку и вдруг спохватываюсь, разворачиваюсь и удираю, прячась под зонтом.

Может, она почувствовала мое дыхание, обернулась, увидела, как я ухожу, и теперь строчит мне проклятия. Я ускоряю шаг, кажется, даже бегу и, сам не знаю как, оказываюсь на улице Божоле. Захожу в первый бар, «Антракт», где уже захмелевший, судя по всему, хозяин молча наливает мне пива. Мне немного совестно, что я не стыжусь своего бегства. Нет, ну как так: она, наверное, поставила фотку подруги, это точно не она, если только в другой жизни. Похоже, в «Тиндере» все мухлюют, ретушируют настоящее, свое я, свою внешность. Да, обещанным раем и не пахло. «Тиндер» – как супермаркет для падших душ. Царство поддельной реальности. Я не решаюсь смотреть в телефон. Там, наверное, сто тысяч сообщений от нее. В конце концов я удаляю «Тиндер», залпом допиваю пиво и еду в метро на свою заправку – мое укрытие, мою нору.

114

Две девушки, заправив полный, садятся за стойку выпить кофе. Говорят о пластической хирургии. Одна:

– Он подправил себе уши.

– А мозги нет? – усмехается другая.

114 БЭ

У меня паршивое чувство, будто они говорят обо мне.

114 ЦЭ

На крыше дома на колесах теперь развевается флаг. Флаг ООН. Это путч? Безумец, решивший меня выжить? Или обычный хипстер?

115

Подъезжает мотоциклист с пассажиром за спиной. Останавливает свой «Априлия-Пегасо» у первой колонки. Пока водитель заливает бак, пассажир, не снимая шлема, не поднимая щитка, заходит внутрь. Я замечаю, что за спиной у него к куртке пристегнуто что-то вроде меча. Двери разъезжаются, он идет прямо к полке с чипсами. Будто точно знает место преступления. Мираж или кошмар. Я трясусь, рука ползет к тревожной кнопке. Тот пассажир берет пачку чипсов с песто, платит. Я смотрю на руку, на протянутую банкноту, на рукав куртки, на котором поблескивает марка «Нептун Гор-текс», потом на лицо в шлеме. Он поднимает щиток. Я роняю свой капучино и вскрикиваю от удивления:

– Сейза!

За щитком – лицо моей японки. Я бормочу:

– Но зачем тебе… зачем тебе этот…

Хочу сказать: «этот придурок на мотике». Но одергиваю себя:

– Зачем тебе… этот меч?

– Я еду на занятие по ходзёдзюцу Полагаю, это боевое искусство. Я даю ей сдачу. И мямлю:

– Ходзёдзюцу?

Мотоциклист закончил с бензином, вешает пистолет. Меня осеняет:

– Мне правда так стыдно, за тот раз, я… в общем… что сделать, чтобы ты меня простила?

Она думает, потом улыбается:

– Приходи на мои курсы по ходзёдзюцу.

Я робею, заикаюсь:

– Да, хорошо, хор… Окей, только, ну, не сегодня, но да.

– Ок. Позвони мне, я скажу, когда и где.

Мотоциклист подходит к автоматическим дверям, шлем под мышкой. Трехдневная щетина, татуировка дракона на шее, крепкий блондин-азиат: карикатурный тупой самец. Я, сбитый с толку, недоумеваю, что она забыла рядом с ним. Ей нравятся тупые самцы с обесцвеченной шевелюрой? С оболваненной головой? Он платит за бензин наличкой. Кто он, любовник? Это о таком она мечтает? Это вот это ее возбуждает?

Они исчезают в темной ночи, освещаемой (с перебоями) вывеской «Горизонт».

116

«Ходзёдзюцу, или навадзюцу – традиционное японское боевое искусство, его цель – связать соперника при помощи веревок, которые становятся и оружием, и средством обездвиживания. Распространившись в Японии еще в XV веке, оно долгое время оставалось ключевой дисциплиной, изучаемой полицейскими. Впоследствии это искусство приобрело и эротический характер. По словам мастера связывания Госпожи Бенто, которые приводятся в работе “Эротическое воображение в Японии”, в Японии веревка – мощный символ, синоним безвозвратной и мучительной гибели. Существует 133 техники связывания».

В смятении, шоке, возбуждении, ревности (уж не знаю, что еще) я смотрю в сети определение ходзёдзюцу, пытаясь понять Сейзу и что все это может о ней говорить. Лицо ангела, характер дикарки? Эта японка – прямо матрешка, не характер, а одни потайные ящики. Продолжая поиски, я натыкаюсь на упоминание о книге The Art of Tying Your Enemy[20] и по инерции заказываю ее. Размышляю, как бы мне вежливо отклонить приглашение Сейзы, чтобы опять не обидеть.

117

И снова я попадаю в другое измерение. Мужчина (может, тот же, но переодетый?) вручает мне книгу, чтобы я передал ее тому, кто за ней придет. Я задерживаю дыхание, и только он уходит, трясу книгу. На этот раз ничего не выпадает. Заинтригованный, я пролистываю ее и замечаю две страницы с загнутыми углами. На них подчеркнуто три слова, и, если составить их вместе, выходит фраза:

Стр. 33: «шах», «и».

Стр. 88: «мат».

118

Есть 6 чувств, 7 чудес, 4 времени года, 7 дней, 12 подвигов, 8 планет солнечной системы, 5 измерений, и в пятом измерении одна-единственная бензоколонка притягивает такие вещи. Моя.

119

Звоню Ньецленду. Он подговаривает меня тайно проследить за тем, кто придет за книгой, спрашивает, как она называется. Из-за спешки и потрясения я совершенно забыл взглянуть на обложку. Наверное, с этого надо было начать. Я смотрю, бледнею, хрип растерзанной лани вырывается из моей груди, и я шепчу, будто это конец:

– Детектив про Сан-Антонио.

Ньецленд не особо впечатлен:

– А, ну и который из?

Я, бледнее прежнего, едва не падая в обморок, стону:

– «Имею честь вас пришить».

120

Тишина на том конце. Ужас на заправке. Не мне ли адресовано послание? Голос Ньецленда трещит:

– Хм-м… Знаешь, я их все читал, но этот что-то не припо… а-а, погоди, ну да, там про пианиста. Артюр Ремболь, или как-то так, приходит в агентство Сан-Антонио и умоляет его отыскать след женщины, от которой у него остался только один снимок, забытый в географическом атласе. А еще музыкант жалуется, что за ним следят. Сан-Антонио приставляет к нему своего человека. Но тот теряет след, и пианиста вскоре находят мертвым у себя дома. А, нет, черт, тот назывался «Пролетая над гнездом потаскушки».

121

Связанный, лежа лицом в татами, я недоумеваю, зачем только я согласился прийти. Почему не сумел отказаться? Почему поддался слабости? Из-за ее красивых глаз? Чтобы она простила? Из-за робкой надежды снова ее покорить?

Когда я стоял в кимоно напротив Сейзы (очень сексуальной в своем, шелковом), готовый к схватке, не было никаких сомнений, что после десяти лет дзюдо, учитывая мой оранжевый пояс, мои метр семьдесят девять против ее метра пятидесяти, я преподам ей урок, уделаю ее, разобью наголову, отправлю дальше учиться своему ходзёдзюцу, покажу, что значит мастерство боевых искусств.

После традиционного приветствия (рицу-рэй: поклон на 30°, дыхание сдержанное, глаза закрыть-открыть), быстрее, чем глотаешь суши, толком не поняв, что произошло и как оно могло со мной произойти, я уже лежал связанный, лицом вниз, и пускал слюну на бирюзу татами.

Теперь я вижу только изящные ступни Сейзы, которая держит конец красной веревки и опутывает меня ею.

И, чувствуя себя куском баранины, окороком в коптильне, все засматриваясь на черный лак на ногтях ее больших пальцев, я спрашиваю себя: может, основой этого боевого искусства, этого ходзёдзюцу, является унижение?

121 БЭ

Может, мне бы и понравилось быть связанным, если:

я был бы с ней наедине, в ее гостиной.

я не лежал бы в центре татами в окружении повернутых фанатиков, которые восторгаются сноровкой Сейзы, четкостью ее движений, красотой узлов.

122

Может, я бы и оценил это унижение, если бы его пиком не стало то, что она передала конец веревки тому самому небритому мотоциклисту с татухой, блондинистому борову, которого я видел на заправке, и стала показывать, как управлять этой самой веревкой: разные техники нажима и тяги заставляли отдельно шевелиться самые неожиданные части моего тела.

123

Я решаю, что попал в садо-маза-секту, что теперь я кукла в их эротических игрищах, и кончу где-нибудь в лесу, на вертеле. Мне, как всегда, везет.

124

На следующий день, вернувшись на заправку и растирая ноющее тело, я чувствую, что мне срочно нужно позвонить матери: поплакаться об этом неправдоподобном злоключении и спросить – эта мысль немного беспокоит меня, – не считается ли унижение в Японии наслаждением или, еще хуже, корнем любого влечения? В трубке что-то трещит, обрывается. Услышав эти звуки, я сбрасываю и зарываюсь в свой кофе.

Мой постоянный китайский посетитель заходит с большим пластиковым контейнером, полным лангустов, и хочет выменять его на полный бак. Я для порядка отказываюсь (набиваю цену). Он настаивает:

– У меня еще есть для тебя DVD с ужасами и эротикой про зомбаков.

Я соглашаюсь на сделку и оказываюсь с пятью DVD-шками китайской и японской эротики и двенадцатью живыми лангустами, которые копошатся в контейнере среди ледяной крошки.

125

Я достаю одного и, в порыве внезапной симпатии, целую – и вместе с ним целую все море, его глубины и пучины, – а лангуст, кажется, ластится. Я почти готов взять его к себе. Только где ему жить? В ванной?

Я кладу его обратно и понимаю, что расчувствовался, что старею и что рак держался бы куда независимей.

126

Сегодня вечером – открытие выставки сестры. Она пригласила человек тридцать, и я молюсь, чтобы мой босс не заявился с внеплановым визитом. Ньецленд помогает мне разместить на стойке вино и сладости, которые заказала сестра. Наткнувшись на контейнер (лангусты теперь плавают в море с айсбергами), он удивляется:

– Это еще что, лангусты? Откуда у тебя живые лангусты на заправке?

– Порой жизнь – загадка, – отвечаю я.

Потом добавляю, откусывая сырное печенье:

– Знаешь, я снова виделся с моей японкой.

– А, она согласилась-таки встретиться?

– В каком-то смысле… но все обернулось кошмаром, по крайней мере для меня.

Я открываю бутылку «Пап Клеман». Прежде чем выставить на стойку наливаю себе, ему нюхаю вино («первый нос»), а он берет пирожное в виде женской груди.

– Представляешь, я лежал связанный на татами, перед поклонниками йоги, жаждущими чакр.

– Что? Ты о чем вообще? Что еще за история?

(«Второй нос»)

– Это долго рассказывать.

– Ходишь в клуб БДСМ, а меня не позвал? – поддевает он, жуя пирожное. – Ммм… сказка. Знаешь, как эти штуки называются?

– Нет.

– Соски Венеры, прикинь.

Нас прерывают первые гости. Ко мне подходит девушка с фруктом в руке. Странным и уродливым, воняющим бананом и грязными носками – его узнаешь из тысячи: дуриан. Ньецленд отходит, якобы открыть остальные бутылки, и наблюдает издалека. Девушка протягивает мне фрукт. Я узнаю ее. Она была на барбекю у сестры, еще говорила про арбузы и какой-то фильм. Я беру протянутый дуриан, она говорит:

– Подарок.

Я не понимаю тайного смысла ее дара. Но все равно благодарю. Шум голосов, шагов, смеха. Оглядываюсь на парковку. Еще гости подъехали: девушка в розовой футболке i am my own universe[21], черный парень в кожаном берете, сестра под руку со своим бухгалтером (от которого у меня мурашки). Я извиняюсь перед девушкой с дурианом. Целую сестру у расступившихся дверей, уворачиваюсь от щеки ее парня. Она спрашивает:

– Тебе зачем дуриан?

– Не знаю. Спроси у своей подружки.

– Какой подружки?

Ищу ее взглядом. Она забилась в угол «Гигиена» вместе с Ньецлендом.

– Вон, у полки с «Тампаксом».

– Не знаю ее…

Сестра довольно оглядывает стойку и закуски. Я кладу дуриан на борт контейнера с лангустами. Люди все стекаются. Уже человек пятьдесят внутри. Сестра произносит короткую речь, потом вскрикивает, и диджей, пришедший со своей аппаратурой, врубает электронный ремикс какого-то чарльстона. Все танцуют. Мы как будто в «Гэтсби». Редкие посетители, расплачиваясь, глядят на все с улыбкой или с опаской и спрашивают, не свадьба ли это. И чтобы им, грызущим шоколадные батончики, было приятнее, я отвечаю: «Да».

Свадьбы обнадеживают.

127

Хотел бы я быть Бодрийяром, чтобы бросить им: «В порнографии свадьбы гибнет иллюзия желания».

128

Но я всего лишь я. Диджей ставит The Comet is Coming[22], и тут входит Жан-Поль, завороженно глядит на людей на импровизированном танцполе и говорит:

– У вас тут прямо Вавилон. Обожаю такое.

Я слабо понимаю, о чем он.

– Твоя сестра – гений. Я на ней женюсь.

– Валяй, – отвечаю. – Она, правда, уже живет с одним бухгалтером.

– Это мелочи. Ты же знаешь: без борьбы нет страсти.

Он идет танцевать поближе к моей сестре. Девушка с дурианом и Ньецленд что-то обсуждают. Мне интересно, что они могут сказать друг другу, да и вообще, что люди могут друг другу сказать. Кто-то призывно покашливает. Я оборачиваюсь. Передо мной мужчина в панаме серийного убийцы с надписью «мутация» (это предупреждение?), он спрашивает, стараясь перекричать музыку, не оставлял ли случайно кто-нибудь для него книгу. У меня замирает сердце. Выброс адреналина. Я кашляю, киваю и медленно протягиваю ему роман Сан-Антонио «Это именно трубка», которым Ньецленд предложил подменить тот, что оставил человек с бородой: мы загнули угол на одной странице и подчеркнули слово «дамка». Мужчина берет книгу, видимо, замечает не то название, разворачивается и уходит. Меня подмывает пойти следом. Знаками я пытаюсь привлечь внимание Ньецленда. Бесполезно. Что крота выманивать. Он все треплется с той дуриановой девицей. Я выхожу из-за кассы и решаю сесть на хвост мужчине в панаме: он, я вижу, залезает в черный «Сатурн-Скай» с откидным верхом. Беру у Ньецленда из пальто ключи от его тачки. Тот тип трогается. Я бегу, прыгаю в развалюху друга и тоже жму на газ.

129

Наши взгляды встречаются как в рекламе шампуня: в замедленной съемке. Когда я вихрем вылетаю с автозаправки (странно, но все и правда происходит как бы замедленно, будто мы в кино или – хуже – в книге), так вот, когда я вихрем вылетаю с заправки (в замедленной съемке), я встречаюсь со «Шкодой» моего босса, и он смотрит на меня округлившимися глазами, а я смотрю на него, глазами газели. Я невольно поддаю газу и вижу в зеркале (тоже в замедленной съемке), как машина моего босса врывается на заправку.

129 БЭ

Хроники неизбежной катастрофы.

130

На перекрестке, где я пролетаю на красный (в неизменной замедленной съемке), уже решив, что сбегу прочь из города, как можно дальше, за тридевять земель, за край ночи, за дальние леса, куда не доберется мой босс, я вдруг замечаю стоящий на светофоре черно-красный мотоцикл «Ямаха 650 Икс-Эс» и на нем двух людей. У пассажира за спиной пристегнут меч. Я едва не задеваю их, обгоняю. Вот и они в зеркале заднего вида.

131

Перехватывает дыхание. Не моя ли жестокая самурайка? Как быть? Оглянуться? Повернуть назад? Полицейский разворот? Поздно.

131 БЭ

Как говорил Камю: «К счастью, всегда будет поздно»[23].

132

Невозможность Японии.

133

В зеркале заднего вида: перекресток, «Ямаха» и два развевающихся по ветру хвостика из-под шлемов, когда трогается мотоцикл. Секунды тянутся. И вдруг в ночной темноте: всполохи, мигалки. Полиция – похоже, хочет меня арестовать. Я сворачиваю на обочину после некоторых колебаний: двухсот пятидесяти метров колебаний.

134

Из машины выходят двое полицейских и, держа руки на кобуре, медленно, по-крабьи, крадутся в мою сторону, готовые выхватить оружие, вышибить мне мозги. На секунду я чувствую себя преступником, каких на свете еще поискать. (Возможно, так оно и есть.)

135

Париж сводит с ума.

136

Полицейский № 1 (толстяк с усиками, стереотипный легавый 80-х, будто вышел из фильмов Жерара Ури с Луи де Фюнесом) показывает мне, чтобы я опустил стекло, и, когда я это делаю, он говорит гробовым голосом, будто я совершил самое страшное нарушение ПДД:

– Мсье, вы два раза проехали на красный.

– Вы уверены? – спрашиваю я, думая про себя, что, вообще говоря, нет ничего грустнее комедий с Луи де Фюнесом.

Фильмы с Луи де Фюнесом всегда казались мне бесконечно грустными. Но еще грустнее – первый «Супермен» Ричарда Доннера, снятый в 1978-м.

Полицейский № 2:

– Вы смеетесь над нами?

Он худой, высокий, платиновый блондин: стереотипный эсэсовец, скрывающий природную мягкость. Я:

– Что?

Еще я думаю, что нет ничего грустнее Супермена, потому что он видит смерть своей возлюбленной, хрупкость ее человеческой жизни, когда она падает в трещину от землетрясения, порожденного безумием Лютера. И поэтому самое невыносимое – это тоска Супермена, его неутешное одиночество. Бессмысленное бессмертие.

– Вы дальтоник?

И, поглощенный мыслями о бесконечной печали Супермена (вечного и одинокого), о моей детской травме от этой сцены (кажется, именно в тот момент – мне было девять с хвостиком – я осознал свою человеческую, безнадежно и непоправимо человеческую природу и начал собирать спичечные коробки), я повторяю:

– Что?

А вообще, нет ничего человечнее Супермена. Самый отчаянно-безумно-человеческий поступок – это когда он, из любви, меняет ход истории, заставляет Землю вращаться обратно, отматывает время вспять, чтобы оживить свою любимую и спасти ее. И лишь когда полицейский № 1 злобно говорит: «Ваши документы, будьте любезны», я возвращаюсь на свою Землю и понимаю, о чем меня спрашивают.

– Э-э… у меня не с собой… но где был второй красный? Я не заметил.

Полицейский № 2:

– Выходите из машины, медленно.

Я повинуюсь, он прижимает меня к машине, обыскивает, щупает между ног.

– Вы пили, мсье?

– Не особо.

– Что значит не особо?

– Ну, пиво спиртным не назовешь.

– Он над нами издевается. Проверим его корыто и выпишем по полной: резина лысая, оскорбления, страховки нет, да еще два проезда на красный.

– Это не корыто, это «Меркьюри».

Полицейский № 1:

– Молчать!

Полицейский № 2:

– Машина ваша?

Я:

– Э-э… скажем так: одолжил.

– Чем дальше, тем лучше. Пригляди за ним, осмотрю багажник.

Полицейский № 2 держит меня на мушке. Полицейский № 1 запускает руку в открытое окно, дергает рычажок, направляется к багажнику, надеясь, видимо, найти там труп. (Тут у меня на секунду закрадывается сомнение, превращаясь в потоотделение: надеюсь Ньецленд не забыл в багажнике чей-нибудь труп.) Вдруг блондин вскрикивает как телка, но тут же спохватывается. Он что-то нашел в багажнике, какой-то предмет, вот он берет его. Победно поднимает над головой и кричит:

– А это что такое?

137

Я поворачиваю голову. И с облегчением вздыхаю:

– По-моему, похоже на бензопилу.

138

Бензопила, два литра рома, три литра арманьяка, четыре бутылки вина «Пик-Сен-Лу», упаковка из десяти банок пива «ТРАППИСТ-1», десять пачек чипсов с уксусом, по пять пачек жвачки и презервативов.

Сидя в участке перед описью найденного в его машине (за авторством полицейских № 1 и № 2), Ньецленд, которого я успел предупредить, проявляет чудеса дипломатии, чтобы всех убедить, что это сущий пустяк. Всего-то какие-то презервативы для пикника, на который они собирались с девушкой – а она, к слову, парижский адвокат. Он объясняет также, что это его машина, а сам он лесоруб. В итоге все забавным образом утрясается.

139

Пристегиваясь, я спрашиваю Ньецленда:

– На кой черт тебе бензопила в багажнике?

– Она была по скидке.

– Да у тебя даже сада нет!

– Понимаешь, цена была правда очень хорошая.

Я пристально смотрю на него. Вид у него серьезный.

– Ты просто больной.

– Да уж не больнее тебя! Нафига тебе вообще понадобилась моя тачка?

– Следить за тем, кто пришел за шифрованной книгой.

140

Пока мы едем до бензоколонки, он рассказывает, чем кончился праздник. Он настаивает, что я должен познакомиться с одной девушкой, его подругой, что она мне идеально подходит. Я говорю, что это невозможно, что он забывает: я влюблен в Сейзу, мою японку.

Он говорит: «Любовь – это все фантастика». Я возражаю, что тогда в моем случае это научная фантастика.

141

По возвращении на заправку, где за кассой стоит Жан-Поль, я осторожно осматриваю кучу мертвых лангустов: вероятно, они задохнулись, когда дуриан упал в пластиковый бак.

142

Сливаю все содержимое в женский туалет.

143

Принимаю вахту у Жана-Поля, и он уходит к своим пенатам.

Удивительней всего то, что нет никаких гневных сообщений от босса и что он меня не уволил. Видимо, там, на выезде с заправки, был не он, а его клон или двойник (нынче двойников как собак).

144

Дом на колесах все еще здесь. На антеннах над крышей сушится белье. Из торчащей вверх трубы с заостренным колпаком идет дымок. Вместо ооновского флага теперь какой-то красный, пересеченный по диагонали черной полосой с белым кантом. Что-то напоминает. Я смотрю в энциклопедическом словаре. Это Тринидад и Тобаго.

Я еще не пересекался с захватчиком. Может, он надумал пустить корни, обосноваться здесь, превратить мою заправку в кемпинг.

144 БЭ

Думаю о домомобилизации общества.

144 ЦЭ

Пока я размышляю над прообразом обреченного на скитания мира, пока рисую себе будущее без дома, без пристанища, за стойкой черный подросток с отцом ведут беседу. Пьют «Колу Зеро». Кусая гамбургер из «МакДака», подросток говорит:

– Бог видит нас, папа…

Я витаю в своих мыслях (Где Сейза? Что делает? Позвонить ей? Под каким предлогом?). Через некоторое время слышу, как парень говорит, поливая кетчупом картошку фри:

– Отвечаю, па, духовность – не про вознесение, это падение… головокружительное падение.

145

Подросток, увлеченный разговором, поворачивается ко мне:

– Я тебе перед Богом клянусь, пап, – (подросток пристально смотрит мне в лицо – не видя меня – будто я и есть в эту секунду Бог) – я только это им и сказал, а они решили, что я грубиян.

146

Я все думаю о моей потря-ужа-сающей Сейзе, взвешиваю шансы пригласить ее эсэмэской на ужин. Колеблюсь. Быстро гляжу, что в сети, и пишу ей сообщение с предложением пойти в кино, в центре, на ретроспективу фильмов про зомби: ночной сеанс (три фильма с полуночи до восьми утра) с субботы на воскресенье, через две недели.

147

Парень с отцом ушли. Уже 22:30. Пустое время. Думаю, как бы его убить (и чем).

148

Пытаюсь скачать на пиратском сайте – не без зазрения совести – последний фильм Годара, «Прощай, речь».

Назойливая реклама отвлекает меня. На странице для скачивания, слева, под фотографией женского носа, мерцает кислотным шрифтом:

«Я ИЗБАВИЛАСЬ ОТ ГОРБИНКИ ЗА ДВЕ НЕДЕЛИ».

149

Я заинтригован: снова колеблюсь, потом щелкаю на картинку, фотографию, на кончик носа. Полчища всплывающих окон (порносайтов) вспыхивают и наглухо вешают компьютер заправки.

150

Окна все множатся, и вот – затмение: компьютер испускает дух, вырубается со странным и жалким звуком сдуваемой шины.

151

Всегда страшно, когда компьютер выключается сам. Как если бы Земля перестала вращаться. Я, не дыша, жду пару секунд. Хрипло покашливая, он включается снова: теперь там синий экран. Синий экран первых досовских игр – еще страшнее, чем черный, – а на нем бегут зеленые буквы и цифры, не поддающиеся расшифровке.

152

В ужасе я грубо вырываю провод из розетки, и тут приходит эсэмэс от Сейзы:

Ой, конечно, обожаю зомби.

153

От этой эсэмэски меня пробирает дрожь. В полном смятении я спрашиваю себя и сам себе отвечаю: наверное, она потому и разъезжает с самурайским мечом за спиной, что есть какая-то связь между сим древним оружием и ее любовью к зомби.

154

Я успокаиваюсь, дышу: вдох, выдох. Стараюсь убедить себя, что нет ничего естественнее японки, любящей зомби. На лбу выступает пот.

155

С другой стороны, она могла написать так, чтобы мне было приятно. «Ой, конечно, обожаю зомби»: тогда подобную теплоту к ходячим мертвецам следует понимать как интерес к моей персоне, моему существу, моей компании (провести ночь в кино со мной), а не признак кровожадного безумия.

156

Почему – непонятно, но именно эти фильмы (ужастики) особенно любят бензоколонку: может, она несет в себе споры нового мира. «Все парни любят Мэнди Лейн», «Техасская резня бензопилой», «Твин Пикс». Там она становится убежищем или перешейком, мостом меж двух вселенных: как нерв войны или сцена для… кровожадного безумия.

156 БЭ

Я снова дышу, поглубже вдыхаю еще отравленный запахом убиенных дурианом лангустов воздух. Глядя на рябь камер видеонаблюдения, снова думаю: «Париж сводит меня с ума».

157

На черно-белом экране я вижу, как возвращается Жан-Поль. Он подходит ко мне, говорит, что забыл мобильник, и восторгается:

– Этот праздник, правда, просто бомба, я обожаю твою сестру, она как родник, как светлячок в моей жизни.

158

Едва я успеваю ответить, что моя сестра не насекомое, как черная девушка – будто прямиком из вестерна: ковбойская шляпа, клетчатая рубаха завязана над пупком – входит с книжкой в руке и говорит:

– Я бы хотела оставить у вас это сочинение, за ним придут.

Жан-Поль берет книгу, не задаваясь никакими вопросами. Девушка уходит. Мой сменщик смотрит на обложку. Спрашиваю, что там. Он отвечает:

– Чистая провокация.

Заглянув ему через плечо, прежде чем он сует ее в карман, я успеваю заметить заголовок – это «Падение» Камю.

159

Та черная девушка седлает мотороллер, и в этот же самый момент к четвертой колонке подъезжает раритет: винтажный «Фиат 500». К огромному моему удивлению, оттуда выходит Рей, мой мальтийский друг. Я иду навстречу, мы здороваемся на пороге, он с широкой улыбкой сообщает, что едет в отпуск и держит курс строго на юг, а по пути решил заглянуть повидаться. Открывается пассажирская дверца. Оттуда выходит женщина: его жена. К огромному моему удивлению (дубль два). Она идет в туалет, а я тем временем наливаю Рею кофе и спрашиваю:

– Значит, в итоге вы снова вместе?

Он отвечает:

– Да, брат. Нет огня без революции.

Тут из туалета доносятся крики обезумевшей чайки, и все мы (Жан-Поль, Рей, другой посетитель, я) бросаемся туда, сходясь траекториями. Появляется жена Рея, вся в слезах. Дрожа, она падает ему на грудь.

– Да что там стряслось? – спрашивает Жан-Поль.

Топая ногами с усердием чечеточника, она орет:

– Там в толчке живые лангусты!

160

Я курю американские сигареты напротив «Маяка» и гляжу на тени в освещенном окне, откуда доносится оживленный спор. Я не пытаюсь объяснить воскресение лангустов. Может, дуриан их только усыпил? Подхожу ближе. Стоя под приоткрытым окном, так, что видно полоску черно-зеленых обоев, я слышу: «Моя свобода вся пошла прахом». Хлопает дверь, всхлипывания, треск, верхний свет гаснет, и – тишина. Какое-то время я еще жду голосов или теней. Но тщетно. Только шорох окружной трассы тревожит безмолвие ночи. Пальма на черно-зеленых обоях в дрожащем свете свечи. Вдруг шум. Оборачиваюсь, взгляд падает на заброшенный дом, и я вижу, как по кирпичному фасаду скользит тень велосипедиста.

160 БЭ

Я слоняюсь вокруг дома на колесах, решаюсь его осмотреть. Луч фонарика выхватывает наклейки, которыми он облеплен: флаги стран Карибского бассейна. Ржавый насос тоже поражен этой проказой.

На земле перед дверью валяется красный буклет с крупной распродажи в магазине «Мсье Мебель». Его пересекает слоган, повергающий меня в ступор: мучительно знакомая фраза, и это странным образом меня мучит.

Вдруг как из ниоткуда возникает парень с лопаткой и пучком моркови. Я подскакиваю. Он идет ко мне. Я непроизвольно пячусь. Тогда он спрашивает (будто у себя дома):

– Чем могу помочь?

Не зная, что на это сказать, я глупо бормочу тыкая на землю:

– Это… этот буклет, слоган, он что-то напоминает.

Парень подбирает буклет, бросает лопатку, дает мне подержать морковь и читает:

– «Заставь свой внутренний мир и порадуешь душу». Ну и? Наверное, из проповеди каких-нибудь евангелистов. Все банально.

160 ЦЭ

Не знаю, может, и банально, но я вспомнил: это… моя фраза. Она была в моем почти написанном романе, а единственная его копия хранилась на флешке, которую я отдал бездомному.

Как она могла здесь оказаться?

Поразмыслив какую-то долю секунды, я делаю вывод, что, хоть это и поразительно, но, видимо, рекламщики «Мсье Мебель» бессовестные люди.

161

Спустя два дня начальник удостаивает меня своим еженедельным визитом. Достает из кассы пачку купюр. Пиво из холодильника. Поджаренный сэндвич из автомата. И вбирает все это в себя. Затем он идет проверить почтовый ящик и возвращается с тем, что пришло: два-три письма и одна посылка – он с любопытством распаковывает ее. Внутри книга. Он показывает мне:

– Это что?

Я читаю название: The Art of Tying Your Enemy.

161 БЭ

Жизнь соткана из неприятностей – мелких в масштабах вселенной, но постоянных. «Искусство связать врага» – мой заказ. Делаю невинные глаза: «Не знаю. Может, реклама, или Жан-Поль развлекается?» Босс пожимает плечами и кидает сей труд в мусорное ведро, прямо в объедки. Святотатство.

162

Забастовка. Разъяренные дальнобойщики блокируют нефтеперерабатывающие заводы. Моя заправка истощена. Бензина не осталось. Дефицит полнейший. Но, как ни странно, я еще никогда столько не работал. Удручающе длинная очередь машин перекрывает подъезды к заправке. Люди осаждают меня вопросами.

Их главная забота, смысл их ополчения: вернуться к равновесию.

162 БЭ

Вернуться в мир, где бензин течет рекой, где царствует изобилие, и счастье – в потоке.

162 ЦЭ

И я – как бы залог того возвращения. Посредник. Меня умоляют позвонить в «Тоталь», «Мобил ойл», «Бритиш Петролиум», «Шелл», «Петро-плюс», «Эссо», «Эксон Мобил».

Я – их последняя надежда.

Кто-то пускает слух (и он быстро разлетается), что моя заправка будет первой, куда доставят топливо, когда снимут блокаду хранилищ.

62 ДЭ

После блокады и дышится легче.

163

Не в силах накормить свои автомобили, люди едят сами, опустошают мой магазин и бар. Чипсы закончились. Полки «Био» сметены.

Территория заправки забита машинами, и люди с канистрами блуждают между ними под палящим солнцем, будто сбитые с толку голодные зомби в парке аттракционов. Это хаос. Или, по крайней мере, его прелюдия.

164

Некоторые (из вновь прибывших) клянчат у меня последние капли бензина. Последнюю дозу. Будто я прячу под прилавком шприц с горючим.

164 БЭ

И пока снаружи все гудит и сигналит, внутри кто-то срывается, кроет матом дальнобойщиков или политиков, другие говорят о том, что страна летит к чертям, а мир загнивает. У кого-то совсем сдают нервы: они едва не плачут. Мужчина спрашивает, нет ли у меня устриц.

Нехватка – мать припадков.

Чтобы успокоить мятежные души, я ставлю «Безумного Макса» (1981-го года).

164 ЦЭ

Рядом со стойкой дорожных карт двое грызутся, споря о том, как будет действовать правительство: один считает, что они покажут свою просвещенность, другой – свое мракобесие.

Моя заправка стала политической ареной, местом дискуссий и дебатов, общественным манометром, парламентом сердитого народа.

164 ДЭ

Я пытаюсь позвонить Сейзе. Тщетно.

Безумный Макс: «She lives now only in my memories»[24].

164 ЙЭ

У стойки какой-то ученый муж проповедует отказ от углеводородов в транспортном топливе и пришествие новой, безуглеродной, чистой, возобновляемой энергии. Считает, что бензин – это ересь, и мы только бьемся лбом о стену. Он завывает: «Проснитесь!» Бей углеводород.

Мне хочется как-то защитить своих клиентов, сказать им: «Можете продолжать спать. Потому что, как говорил Паскаль Брюкнер: “После антиуглеродных комиссаров нас, быть может, ждет новая хлорофилльная тирания”».

165

Забастовка идет уже три дня, она напоминает мне о том, что там, снаружи, есть мир, что реальный мир существует, а еще он кричит, и у него жажда.

165 БЭ

Забастовка вернула меня к моему ремеслу.

165 ЦЭ

Подметая пол, усеянный всевозможным мусором, следами невообразимой битвы (целлофановыми пакетами, битыми бутылками, бычками, ватными палочками, упаковкой от чипсов и «Киндер Буэно»…), я замечаю, что дом на колесах исчез.

Наверное, почуял ветер кризиса, стихийного бедствия и, как зверь, ушел еще до первых толчков.

166

У меня день рождения. Не зная, чем заняться, я пошел с Ньецлендом на так называемый «русский» вечер рядом с Северным вокзалом; там к нам присоединилась Кассандра, его депрессивная сестра немного пышных форм.

На вечере полно южноамериканских девушек, красивых и сексуальных. Одна из них подходит ко мне, протягивает бокал и, разом осушив свой, спрашивает, верю ли я в жизнь после «Фейсбука». К чему она клонит? Я уже готовлюсь ответить, но тут другие девушки – кучка изумительно славянских сирен – подбегают к нам, и мы болтаем обо всем подряд. Я поглядываю издалека, как сестра Ньецленда дает себя тискать какому-то парню, пью, что мне дают, кажется, это водка, потом теряю нить происходящего.

167

Ночь, я голый, и меня нюхают.

Нюхают и говорят:

– Ты пахнешь бензином.

Вялый, пьяный, я бормочу:

– Это тоже запах.

167 БЭ

И пока она продолжает меня обнюхивать – при помощи языка! – я пытаюсь понять, как я оказался в одной постели с Кассандрой, сестрой Ньецленда. Все мутно. Голова тяжелая. Полцарства отдал бы за аспирин. Я переворачиваю ее, кончаю на ее пухлые ягодицы и валюсь ей на спину.

168

На следующее утро голова будто в тисках. В тисках похмелья. Сестра Ньецленда ушла. Но заваливает меня эсэмэсками, призывая ничего не говорить брату, не рассказывать ему про нашу «истинную связь», добавляя, что я «такой нежный», и настаивая на том, что объятья наши были крепки и нежны. Не знаю, про какую «истинную связь» она пишет.

Я пытаюсь восстановить события вечера. Тщетно.

169

Сквозь пузырьки аспирина в стакане я обвожу заправку мутным взглядом. Она будто парит в невесомости. Пространство-время сжимается. За стойкой один торговый агент говорит другому:

– Морали меня научил футбол.

170

Как мне взбрело в голову спать с сестрой лучшего друга? Пытаюсь найти ответ в мутных водах аспиринового раствора. На экране – футбол, играют «Родез» и «Ред Стар». Комментатор подшучивает над защитником-японцем, который постоянно падает лицом в газон после своих неуместных подкатов: «Может, японцы травоядные?» Штрафной «Родезу». Клиент просит полный бак. Рокот пятой колонки. Вибрирует мой телефон. Эсэмэс от Кассандры:

Ч т д вечером?

171

Стою на улице, напротив заброшенного дома, и медленно курю, наблюдая, как дым мешается в сумерках с моросью. Вдруг замечаю – что-то не так. Нуда: у крыльца дома стоит машина. Насторожившись, высматриваю малейшее движение. Ничего. Ни снаружи, ни внутри. И вдруг: хруст шагов по гравию. Тень. Открылась и захлопнулась дверца. Машина трогается, не включая фар. Я возвращаюсь в свое гнездо и пишу в записной книжке: «Станешь размышлять – готовься к серьезной мине». Телефон вибрирует снова. «Ред Стар» требуют пенальти. И добиваются. Красная карточка Улиссу, авейронскому защитнику. Улисс уходит. За то, что намеренно напоролся на уругвайского нападающего «Ред Стар», Эстрельяса, чтобы сорвать атаку. Один из агентов ворчит на решение арбитра:

– Не чемпионат, а содомия какая-то.

Я достаю телефон. Кассандра требует ответа на вопрос? Нет, это эсэмэска от Сейзы. Она спрашивает, в силе ли ночь зомби. Я отвечаю:

Как никогда в силе.

171 БЭ

Как никогда я хочу ее видеть. Думаю о ней как никогда. И как никогда хочу стать ее «узником замка Иф». Выхожу на улицу выкурить …цатую сигарету и выпить кофе.

171 ЦЭ

На улице мешаю пластиковой палочкой в стаканчике. (Люблю красоту этого простого жеста, могу повторять его вечно: будто в этом вращении – вся вселенная.)

172

Возвращаюсь внутрь. Торговые агенты все еще здесь. Сидят, навалившись на стойку, смотрят матч вполглаза и говорят про жидкостные инерционные радиаторы.

172 БЭ

Я озадачен: чтобы понять, о чем речь, лезу в Гугл. 429 000 результатов. По первой ссылке задаются вопросом: «Какая инерционность лучше?»

172 ЦЭ

На форуме «дом-милый-дом» один пользователь пишет: «Хочу поменять свою электрогрелку на инерционный обогреватель. Но не могу решить: какая инерционность лучше?»

172 ДЭ

Я звоню Ньецленду, узнать, как у него дела и какую инерционность он посоветует. Он не берет. Клиент входит, платит за полный и уходит.

173

Вообще, получается, что на заправке нет постоянства. Люди заходят и уходят. Все преходяще, мимолетно. Воплощение бега времени, само непостоянство. Моя заправка – как анти-храм, воспевает бренное, попутное, скоротечное. И лишь сама ее структура – инфраструктура – прочна и непреложна. Ну ладно, может, разве что люди возвращаются со сменой времен года и постоянство ее циклично. Но такое постоянство сложнее определить, обуздать.

174

Торговые агенты все никак не свалят. Они растягивают удовольствие, видимо, не слишком-то торопятся продавать свои радиаторы. Матч закончился. Теперь они смотрят новости. Сюжет про мигрантов в Кале их возбуждает. Один говорит:

– Мигранты только корчат из себя отверженных.

174 БЭ

Хотел бы я быть Джейком Ламоттой и, не моргнув глазом, велеть им убираться вон. Но я только отпускаю замечание:

– А вы, по-моему, только корчите из себя торговых агентов.

175

Я звоню отцу, чтобы рассказать, как чуть не подрался с двумя разъяренными торговыми агентами. Он говорит, что занят, что он на талассотерапии в Бьяррице с новой подругой, что это любовь всей его жизни и что он перезвонит. И, уже кладя трубку, шепчет: «У нее кругом татуировки, что-то невероятное, ее тело как книга – открытая».

176

Ночь зомби в самом разгаре.

177

Холл кинотеатра. Перерыв между фильмами. Пока я обсуждаю с Сейзой предыдущую картину, «Планета страха», и финальную сцену погони, невысокая пухлая азиатка в шлепанцах пристально смотрит на меня издали. Я делаю вид, что не замечаю. Она подходит и говорит: «Я вас знаю, да, вас». Сейза смотрит на нее. Я тоже смотрю на нее. Мотаю головой. Азиатка настаивает: «Нет-нет, я точно вас знаю, теперь вспомнила, в «Тиндере», у нас было свидание, вы подошли ко мне, оглядели с ног до головы, потом развернулись, а когда я крикнула ваше имя, вы побежали. Мао Мао – это ведь вы, так?» Я отпираюсь: я никакой не «Мао Мао», ничего не знаю про «Тиндер», она обозналась, а если это такой подкат, то «вы же видите, что я со своею суженой». Она уходит, заявив, что я «настоящий дебил». Я думаю, что нынче все «настоящее». Сейза смотрит на меня. Я – на ботинки. Она спрашивает:

– Так ты есть в «Тиндере»?

Я яростно открещиваюсь.

178

Ночь, мы у нее, у метро «Телеграф».

179

Этой ночью мы в постели, но ничего нет. Я слишком робею перед ее красотой, чтобы заняться с ней любовью.

180

Ночь безлунная. Невозможная, как ее зрачки, как ее груди.

181

На грузовой парковке остановился тягач с полуприцепом. На боках – реклама:

ДОВЕРЬТЕСЬ НЕПРОДУКТИВНОСТИ

Шофер выходит, потягивается.

Я курю, шагая под окнами «Маяка», слышу выкрики, оскорбления, слезы, потом, через минуту, стоны. Пара занялась любовью после ссоры.

Гостиница, воплощение укромности, противоположна своей соседке-заправке: самой прозрачности, – а может, это ее отголосок, спутник.

182

Я лежу голый в постели и, вдыхая странный запах из кухни, смотрю телевизор, курю французские сигареты и пью японский виски. Сейза в короткой сиреневой ночнушке входит с тарелкой жареных кальмаров. Поглощенный документалкой про бетон, я жую кусок головоногого.

183

Потом еще один, когда ученый-комментатор говорит: «Бетон для здания как душа для человека».

184

Черный экран.

185

Сейза выключила телевизор. Вырвала шнур из розетки и теперь помахивает им, улыбаясь. Она хочет снова заняться любовью.

186

Она держит меня за секс-игрушку, ну или ее голод правда неутолим.

187

Я стал ее куклой. Вещью, покорной ее желаниям.

188

Она привязывает меня к спинке кровати.

189

Наутро моя заправка стала другой. И я, возможно, тоже. На месте заброшенного дома стоит кран. Начинается стройка: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН»

А

Я лечу по трассе в ньецлендовском «Меркьюри», километр за километром, а фоном играет музыка. Иранское техно, «Перешеек» группы 9T Antiope.

Я взял временный отпуск на заправке и еду к отцу в Ландские леса. Он послал мне сигнал бедствия. Татуированная подруга обобрала его до нитки. Они познакомились в сети. Она была прекрасна во всех отношениях. Любовь его жизни. Но, оказалось, вела двойную игру. Терпеливо поджидала удачного момента (глубокого сна), чтобы стянуть все: кредитки, чеки, паспорт, фамильные драгоценности, коллекционные вина и, разумеется, его старый «Мерседес», трактор, компьютер и даже восковой манекен, который он ставил перед окном, чтобы отпугивать воров.

Пугало не спасло. Враг проник изнутри.

В

Колеса глотают дорожное полотно. Кажется, я мог бы так всю жизнь. Всю жизнь ехать куда-то. Это напоминает мне книгу, только не помню, какую (историческую фантастику?). Думаю, что дальнобойщик – возможно, моя следующая профессия. Следующий способ забыться.

От неподвижности бензоколонки перейду к скитаниям.

С

А может, я уже: уже стал кочевником без корней, с тех пор как встретил Сейзу, и меня закружила эта ветреная страсть.

D

Дорога тянется в ночи.

Как в старом сне: обочины, белая полоса, указатели, повороты на зоны отдыха, аварийные знаки, оазисы света, туннели, съезды, мачты высоковольтных линий, асфальт, оленьи тени.

Все отражается в моих солнечных очках.

Бензин на исходе.

E

Стрелка в красной зоне. Телефон тоже садится. Въезжаю на платную трассу.

Сразу за ней – зона отдыха. Грузовики стоят у въезда. Отбойники, за ними насыпь, откос – и вот выглянула бензоколонка, прекрасная и ослепительная, как мираж в пустыне. Квазар у края черной дыры.

F

Заливаю полный. Бензин тут обычный. Редкость сегодня. Но я знаю, где искать такое во Франции. (Знаю секрет всего обычного.)

G

Кричащие, блестящие, современные, ниспосланные провидением заправки в придорожных зонах отдыха – это первый класс, первый дивизион автозаправок. Буржуазия горючего мира и флагман его завоеваний. Они – лакомый кусок. Здесь можно все найти и все потребить.

В кое-каких можно даже жить, заселиться: экстремальный опыт от некоторых туроператоров. Тут я присочинил, конечно. Но думаю, в будущем это вполне реально.

Вдали, посреди полей, высится исполинский ветряк.

H

С пистолетом в руках я вдыхаю летучие пары, которыми играет легкий и мягкий ветерок, и слушаю шум машин, проносящихся (как кометы) по шоссе.

Скрип ветряка.

Я близок к раю, к блаженству. Я упиваюсь моментом. Капля за каплей.

I

На заправке никого. Только я. И мне хорошо. Никогда мне не было так хорошо. Три часа ночи.

С сожалением я понимаю, что бак полный и я должен вешать пистолет, идти платить, отправляться, ехать дальше, утешать отца, а заодно одалживать ему свою чековую книжку.

С растворимым кофе в руке, с мешалкой в зубах, с ледяным ветром кондиционера в волосах я бодро иду на кассу.

Плачу. Передо мной сияющая в белой ретро-футуристической униформе бензоколонщица с растрепанными волосами. И когда я уже собираюсь развернуться, она говорит мне (мне ли?) с широкой улыбкой, от которой не оторваться (что это у нее, ружье?):

– Возьмете меня с собой?

ВСЕ МОИ БЛАГОДАРНОСТИ ЭТИМ ЛЮДЯМ:

Бенжамену Лимоне – за бесконечную читку и вычитку, дотошную, наставительную, завороженную.

Ким Минкён – дальневосточной тигрице, которая вознесла (разнесла?) мою жизнь.

Фабьену Борделе – за вычитку, за его острый рысий глаз архивариуса, за цветы качима. И его другу Иву тоже.

Себастьену Гийие – за его ландскую поддержку.

Моим неведомым друзьям (от Алансона до парижской улицы Гранж-о-Бель, проездом через Аваллон, Бон, станцию «Рим», Бордо или 14-й округ).

И напоследок, last but not least[25], моим издателям Жанне Гюйон и Иву Паже за их требовательность, юмор и доверие.

Сноски

1

Искаженная цитата, по пер. Д. Я. Калугина. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, прим. перев.)

2

Я вышибу ему мозги! (англ.)

(В дальнейшем переводы с английского не оговариваются. – Ред.)

3

Говорят, люди больше не верят в героев.

4

Пессоа Ф. Табачная лавка (пер. А. Богдановского).

5

Цитата из предисловия к рассказу «Убийство на улице Морг» (пер. Р. Гальпериной).

6

Магазин «Все – от бензина до сувениров».

7

Поцелуй землю.

8

Дайте мне героя – и я напишу вам трагедию.

9

Мы за современную энергетику.

10

Эти бонусы – привесок к странице (прим. автора).

11

Как термин – рентабельность собственного капитала. Звучит похоже на выражение «вернуться к справедливости».

12

Пицца Быстрый Кролик.

13

Без прошлого нет будущего.

14

Сборник писем-эссе Жоржа Батая, 1930 г.

15

По причине, оставшейся неизвестной, Бовуар не записал главу 55 (прим. ред.).

16

Примерная цитата из трагедии Ж.-П. Сартра «Дьявол и Господь Бог» (пер. Г. С. Брейтбурда).

17

Строка из стихотворения «Ночь» Раймона Кено.

18

В теме.

19

Заблудшая душа глобализации.

20

Искусство связать врага.

21

Я сама себе вселенная.

22

Приближается комета.

23

Неточная цитата концовки повести «Падение».

24

«Отныне она живет лишь в моих воспоминаниях» – искаженная последняя реплика фильма.

25

Последнее, но не менее важное (англ.).

Content

Александр Лабрюфф
Хроники одной бензоколонки

1

2

3

4

5

6

6 БЭ

7

7 БЭ

8

9

9 БЭ

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

26 БЭ

27

28

28 БЭ

29

29 БЭ

29 ЦЭ

30

31

32

33

34

35

36

37

38

38 БЭ

38 ЦЭ

39

40

40 БЭ

41

42

43

44

45

46

47

47 БЭ

48

49

50

51

52

53

54

56

57

58

59

60

60 БЭ

61

62

63

63 БЭ

64

65

66

67

68

68 БЭ

69

70

70 БЭ

71

72

73

74

75

76

77

77 БЭ

77 ЦЭ

78

78 БЭ

79

79 БЭ

80

81

82

82 БЭ

83

84

85

86

87

88

88 БЭ

89

90

90 БЭ

90 ЦЭ

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

100 БЭ

101

102

103

104

104 БЭ

105

106

107

108

109

110

110 БЭ

110 ЦЭ

111

111 БЭ

112

113

113 БЭ

114

114 БЭ

114 ЦЭ

115

116

117

118

119

120

121

121 БЭ

122

123

124

125

126

127

128

129

129 БЭ

130

131

131 БЭ

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

144 БЭ

144 ЦЭ

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

156 БЭ

157

158

159

160

160 БЭ

160 ЦЭ

161

161 БЭ

162

162 БЭ

162 ЦЭ

62 ДЭ

163

164

164 БЭ

164 ЦЭ

164 ДЭ

164 ЙЭ

165

165 БЭ

165 ЦЭ

166

167

167 БЭ

168

169

170

171

171 БЭ

171 ЦЭ

172

172 БЭ

172 ЦЭ

172 ДЭ

173

174

174 БЭ

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

А

В

С

D

E

F

G

H

I

Сноски