Режис Жоффре

Что такое любовь и другие микроновеллы

© Éditions Gallimard, 2007

© М. Троицкая, перевод на русский язык, 2020

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2020

Новый ребенок

Можно долго любить бросившую вас женщину и ради любви к ней жениться на ее дочери. В университете, когда она была моим научным руководителем, мы скрывали свою связь. Через несколько месяцев она дала мне от ворот поворот и переключилась на одного бакалавра. Сегодня я понимаю, что был для нее секс-игрушкой – юным пенисом, присобаченным к взрослому телу, сохранявшему на коже отблеск детства.

Ее дочь понятия не имела о наших отношениях, но однажды, роясь у нее в сумке, я наткнулся на фотографию девушки на теннисном корте. После того как мы расстались, я провел небольшое расследование и скоро выяснил, какой клуб она посещает. Три недели спустя я уже уложил ее к себе в постель. Перед каждым свиданием я протыкал презерватив иголкой. Мне удалось отговорить ее от аборта и убедить выйти за меня замуж, приведя ряд выдуманных причин нравственного характера.

С тех пор каждый раз, когда я чувствую, что она вот-вот от меня сбежит, примерно через год она рожает нового ребенка, и эти три или четыре килограмма живого веса повисают у нее на ноге неподъемным ядром. Мы еще не стали многодетной семьей, но четверо наших отпрысков позволяют нам пользоваться заслуженным уважением со стороны окружающих. Чтобы ее подбодрить, после очередных родов я преподношу ей какое-нибудь украшение. Она передаривает его медсестрам.

– Я люблю тебя.

– Я знаю, что нет.

Она не разрешает мне присутствовать в родильном зале. Я жду в коридоре, возле кофейного автомата, вместе с ее матерью. С годами она погрустнела, а меня ненавидит. Со свойственным ей извращенным умом она с самого начала поняла, что моя любовь – это хитрый трюк с целью заставить ее стать частью моей жизни. Она избегает смотреть мне в глаза, никогда не чмокнет в щечку. Но на семейных посиделках я могу наслаждаться звуками ее голоса, хотя она ухитряется ни разу не обратиться непосредственно ко мне. И потом я могу мыть руки в ее ванной, разглядывать ее косметику и флаконы ее духов. Я могу дышать ее запахами.

– Я тебя люблю.

Она не отвечает и делает вид, что пьет кофе из пластикового стаканчика. Она смотрит в окно, на парковку. Я слышу, как она тихо всхлипывает. Ее дочь в это время продолжает пыхтеть, производя на свет мое потомство.

Неукоснительное счастье

В моей квартире вход солнцу категорически запрещен. Я открываю ставни только ночью, когда оно давно ушло за горизонт. Даже в самые темные зимние месяцы оно слепит, словно бритвой вырезая силуэты предметов и людей. Я предпочитаю свет луны – за исключением полнолуния, – ламп и ночников.

Я живу за счет аренды квартир в доме, где мне принадлежат шесть этажей, сам занимая всего сотню квадратных метров.

– Если я когда-нибудь и работал, то только над повышением своего физического комфорта.

Я женат тридцать лет. Иметь детей я отказался, не желая размножаться и опасаясь шума. Моя жена обожает свет и суету, и я ей не мешаю: пусть ходит, гуляет, принимает солнечные ванны в парке Монсо, слушает, как с ревом, дождавшись зеленого сигнала светофора, трогаются с места автомобили, и, пересекая город от края и до края, вливается в толпу со слишком четкими очертаниями.

По возвращении она описывает мне новые рекламные афиши, рассказывает, какую песню играло радио в проезжавшей мимо машине с открытыми окнами, какую улицу перекопали, докладывает, что видела женщину, которая шла под проливным дождем, и было заметно, что под мокрым платьем она голая; еще она видела иностранную собаку, крупную, почти желтого цвета, на коротеньких лапках; ее вела дама в шляпе, и, несмотря на отсутствие морщин – результат многочисленных подтяжек, – каждому было ясно, что порог шестидесятилетия она перешагнула примерно вечность назад.

– Еще я видела мужчину с головой, похожей на спаржу.

Моя жена – превосходный протез, искусственная рука, с помощью которой я собираю информацию, необходимую, чтобы не утратить контакт с внешним миром.

Тем не менее, раз в неделю мы ходим ужинать в ресторан. Мы всегда садимся за один и тот же столик в глубине зала, откуда я могу исподтишка наблюдать за посетителями и расчленять их, как судмедэксперт, готовый за финансовое вознаграждение или коробку гаванских сигар живьем уложить их на секционный стол.

У меня довольно тонкий слух, чтобы различать произносимые ими слова, и достаточно быстрый ум, чтобы следить за несколькими разговорами одновременно. Я проникаю в их закрытую футляром жизнь, распознаю за взрывами смеха драмы, сопровождающие их существование; по тому, как они подносят к губам бокал или разрезают кусок мяса – рукой тонкой и белой или тяжелой и покрытой шрамами, – я угадываю разочарования, которые не позволяют им купаться, подобно мне, в неукоснительном счастье.

Кипящий рог

– Ты меня любишь?

– Слишком жарко.

Оливье неведомо, что женщины слишком восприимчивы к погодным условиям. Как только столбик термометра поднимается выше тридцати градусов, они теряют способность испытывать какие-либо эмоции. Они думают об одном: как бы встать под прохладный душ или броситься в море – если по счастливому стечению обстоятельств лежат на пляже. Но и осень с ее мокрым снегом не благоприятствует излиянию чувств. Когда начинается листопад, а по улицам бредут несчастные дети, таща ранцы, словно мельники с мешками муки на спине, у них на глазах появляются слезы.

– Женщинам всех жалко.

Зима – слишком суровое время года, а у батарей центрального отопления слишком мало общего с пылкими любовниками из пьес Мюссе.

– Остается весна.

Но и весны бывают дождливыми и ненастными; заниматься любовью под непромокаемым плащом проблематично, если только ты не фетишист, поклоняющийся резине. Иногда в начале июня выдается несколько теплых дней, и, если выпадает шанс, мы обмениваемся поцелуем под густой листвой в Медонском лесу. Мы даже позволяем себе лизнуть друг друга в затылок, но горе тому, кто посмеет со злокозненным удовольствием взлохматить нам волосы.

– Мы не какие-нибудь неряхи.

Мы также не покорные курицы, какими были женщины в прошлом. Мы живем в ногу со временем и отказываемся беременеть каждый год, удовлетворяя эгоистические желания своих мужей. Контрацепция хороша для шлюх, а аборт – для содомских блудниц. Мы предпочитаем регулировать рождаемость естественными средствами, и в их числе пока не придумано ничего лучше воздержания. Мы прекрасно обходимся без секса годами, а если надо, то и всю жизнь. Плотским ласкам мы предпочитаем воскресный обед, когда за столом собираются отец и мать, братья и сестры, свекор и свекровь, зятья и невестки, лакомятся цесаркой, запивая ее хорошим корбьером, и обмениваются мнениями об атмосферном давлении. Каждый возвращается домой с легким чувством горечи, потому что не сумел настоять на своей точке зрения, но все представительницы нашего пола счастливы, поскольку, несмотря ни на что, сумели избежать жестоких укусов пениса.

– Наш половой орган – это открытая рана.

Мы боимся вашего, твердеющего при нашем приближении. Он беспощаден, этот кипящий рог, плюющийся белым ядом, похожим на негашеную известь.

– Мы не какие-нибудь извращенки.

Боль не доставляет нам никакого удовольствия, и вместо вашего ликера, обожаемого шлюхами, мы лучше выпьем чашку чая, подслащенного ложечкой меда.

Синие камни

– С меня заживо содрали кожу.

Мне плохо, и я ничего не забыла. Даже если меня случайно толкают чужие люди, я испытываю невыносимую боль. Муж бросил меня восемь лет назад, но каждый вечер я жду его, как в тот день 7 июня 1999 года, когда он окончательно ушел из дома. Он мог уйти к другой женщине или к другому мужчине, но самое для меня унизительное – это то, что он не ушел ни к кому. Моему обществу он предпочел одиночество. Мне говорили, что он живет затворником. Если его видели на каком-нибудь приеме, он производил впечатление человека, целиком отлитого из бетона, и с глазами, сверкающими, как два синих камня. Когда с ним заговаривали, он отвечал и даже смеялся, но сразу чувствовалось, что он по-прежнему в своих четырех стенах, а слова выбрасывает наружу, как швыряют мусор в окошко.

– Он не оставил мне даже ребенка.

Его скупая сперма не желала отдаться мне, оплодотворить меня и навечно слиться со мной.

– Никто не помешает вам вообразить, что он продолжится в ребенке.

И что от поколения к поколению его потомство будет длиться бесконечно. Сделать женщине ребенка – значит внушить ей иллюзию, что ты подарил ей вечность. Он оставил меня никчемной. Я – уже не совсем зеленый лист в охряных пятнах, и эти пятна будут шириться, пока не захватят всю поверхность, и тогда я упаду, мертвая и бесплодная, как опадает листва с платана.

– Яне хочу о нем говорить.

Этот человек для меня – пытка. Огонь, который пожирает меня и который я не в силах загасить. Я ношу его в себе, подпитываю его своим гневом, своей любовью, своей ненавистью. Ненавистью всех тех, кто никогда не забудет, что когда-то любил. Я никогда его не прощу. Я предпочитаю страдать. Если бы я его встретила, мне было бы еще мучительнее видеть и узнавать его, и он удалился бы, оставив за собой едва заметный след – так остается след на бумаге, если стереть ластиком написанное карандашом.

– Я тебя люблю.

Я сказала ему это. Он промолчал. Он лежал в постели, глядя в потолок, как будто пытался перевести мои слова на иностранный язык. Он боялся ответить мне тем же, боялся солгать, потому что знал, что рано или поздно перестанет меня любить. Любовь проста, как любовь, она не думает и не размышляет, а если начинаешь рассуждать о любви, значит, никогда не сможешь полюбить.

– Я больше не буду любить.

Любовь – это жульнический рынок, на котором я слишком долго продавала свои прелести и свою молодость, а потом лила потоки слез, словно хотела отмыть тротуар после того, как с него убрали все ларьки.

Волшебные ласки

Ты упрекаешь меня в том, что я тебя больше не люблю. И в том, что я – биологический отец ребенка, которого на прошлой неделе родила твоя сестра. Я люблю вас обеих. Мужчины не скупятся на чувства. Тебе следовало бы радоваться рождению этого нежданного племянника. У него овальная голова, из чего я вывожу, что он, как и я, посвятит себя интеллектуальным трудам. Твоя сестра – художница, она настолько же красива, насколько ты серьезна и скромна, и я не позволю ей воспитывать моего сына посреди всей этой богемы, этих бездельников, мазилок и поэтов. Как только она перестанет кормить его грудью, ты заберешь его к нам и станешь его настоящей матерью. Я уже начал процедуру усыновления, и через несколько месяцев твоя сестра превратится для него в малознакомую тетушку. Это дитя любви сумеет тебя околдовать, и ты будешь любить его больше других детей.

Наши старшие сыновья уедут в дешевый пансионат в одну из развивающихся стран. Мы снова почувствуем себя молодой супружеской парой, которая вступает во взрослую жизнь, толкая перед собой коляску. Я даже обещаю тебе, что мы будем заниматься любовью, и постепенно я оставлю твою сестру, хотя меня до конца дней будет мучить тоска по ее юному телу, по аромату ее кожи, по ее волшебным ласкам и по оргазмам, заставлявшим меня плавиться от наслаждения и сводя всего меня к сгустку спермы.

– Дети уже в курсе.

Сегодня днем грузчики освободят их комнаты и вынесут их вещи на свалку. Вечером они сядут в самолет. Не советую тебе ехать в аэропорт. Им будет неприятно смотреть на плачущую и некрасивую от горя мать. Когда они вернутся, ты не узнаешь их в этих здоровенных мясниках, ловких плотниках и водопроводчиках. Они поднимут тебя одним пальцем и закружат, как вертолетный пропеллер. Ты удивишься их грубым манерам, их иностранному акценту и ограниченному словарю, отныне состоящему из пяти десятков слов, складывающихся в короткие, как крик, фразы.

– Они быстро вспомнят, где что находится в квартире.

Ломанут на кухню, опустошат холодильник и шкафы, вместо вилок пользуясь своими медвежьими лапами, вылакают из банок и бутылок все спиртное, а когда грабить будет нечего, завалятся отдыхать на балконе. Ты вызовешь полицию. Во время задержания они поведут себя так агрессивно, что их пристрелят. Ты скажешь своему сыну, что вдали от цивилизации его братья постепенно утратили человеческий облик и ни к чему скорбеть о кончине крыс или скорпионов.

– Или мух.

Что такое любовь

– Я сплю с тобой, чтобы доставить тебе удовольствие.

Я еще достаточно молод, чтобы у меня стоял, хотя я ни в малейшей степени тебя не желаю. Я кончаю в тебя как в носовой платок, или на простыню, или в раковину. Я люблю тебя, но это не более чем одна из подробностей жизни, которую мы ведем внутри сна, сморившего нас с наступлением взросления. Возможно, однажды мы проснемся, посмотрим на реальность как на беспорядочный пейзаж и ничего в нем не поймем. Мы даже не будем знать, почему вокруг нас разворачиваются события, наполненные людьми, которых мы видим в первый раз в жизни и которые требуют, чтобы мы проникли в их жизнь, как преступник проникает в одиноко стоящий дом с целью совершить убийство.

– Ты говоришь о нас так, как будто быть вместе для нас катастрофа.

По утрам мне всегда хочется тебя бросить. Я чувствую во рту твой вкус, явственно отдающий дерьмом. Несмотря ни на что я верю, что люблю тебя, хотя предпочел бы жить вдали от тебя и мечтать о тебе. Я хотел бы тосковать по тебе, страдать, не видя тебя и не слыша, как ты повторяешь одни и те же фразы, не имея возможности прикоснуться к твоему чуть дряблому, волнующему, нежному, шелковистому телу, напоминающему мне тихие волны, завершающие свой бег у кромки пляжа. Меня мутит оттого, что ты постоянно рядом; твое присутствие омрачает твой облик и стирает твои черты. Я больше не хочу слияния наших тел, этого странного ощущения, что мы существуем, пока лежим в постели в нашем доме; мне кажется, что кто-то рубит нас топором, словно мы куски мяса.

– Уходи.

Мне сказали, что ты вышла замуж после моего поспешного ухода в ту душную июльскую ночь 1935 года. Сейчас у меня трое детей; в прошлом месяце их мать арестовали во время облавы. Она стояла в очереди за хлебом на улице Бак. Если нас кто-нибудь выдаст, они заберут и детей, и я буду свободен, а значит, подобно всем арийцам оккупированной Европы, смогу пережить это бедствие. Мы никогда не любили друг друга, и я быстро тебя забыл. Мы жили вместе, нос к носу, и делили одно и то же пространство. С той поры я узнал, что любовь – это не непрерывный разговор и не сближение двух масс человеческой материи.

– С тех пор я знаю, что такое любовь.

Чего и тебе желаю. Годы, которые мы потеряли вместе, стали для меня досадным воспоминанием, очень слабым и безболезненным, лишенным чувствительности, как кончики ногтей.

– Я пришел к тебе не для того, чтобы выразить свою нежность и тоску.

Сегодня утром я отвез детей к сестре. На время – я в любой момент могу за ними приехать. Я хотел бы, чтобы ты спрятала их у себя до конца войны. Надеюсь, нацисты ее проиграют. Заранее благодарю за согласие.

– Целую тебя.

Лучше, чем ничего

– Дети пошли в кино.

Каждый вечер, когда они уходят из дома, мы пользуемся этим, чтобы посмотреть порнофильм. Глядя, что выделывают на экране пары, мы возбуждаемся. Нам тоже хотелось бы получить поддержку в лице дополнительных женщин и даже мужчин. Жильбер – не гомосексуалист, но он был бы не прочь испробовать содомию и не отказался бы отсосать у партнера. Мы разместили объявление в Интернете, но, судя по всему, наша внешность не оставила нам шансов. Нам обоим чуть за сорок, моя грудь после четырех родов заметно обвисла, да и у Жильбера мужские органы уже не стоят торчком, как раньше.

– В спокойном состоянии они похожи на детские.

Среди родственников мы не встретили понимания. Моя сестра влепила мне пощечину, стоило мне предложить ей провести с нами такой вечерок, а мой дядя Норбер обругал меня шлюхой и бросил трубку. Друзей у нас нет. Мы предпочитаем жить уединенно и экономно, рассчитывая в будущем купить квартиру в центре Каора. Жильбер намекнул на групповушку в разговоре с коллегой по работе, но она скривилась от отвращения и отвернулась, чтобы высморкаться. Он даже испугался, что она наябедничает начальнику, хотя он ничего конкретного ей не предлагал.

Когда в субботу после обеда мы ходим по магазинам, то обязательно заглядываем в отдел нижнего белья. Если мы видим молодую женщину, которая выбирает особенно соблазнительную модель, то идем за ней до кассы. Ждем, пока она расплатится, и приглашаем зайти к нам пропустить по стаканчику.

– С вашим мужем или партнером.

Наверное, у нас какой-то натянутый вид – или в глазах светится похоть, заставляющая принимать нас за маньяков. В любом случае ответ всегда отрицательный; часто женщина торопится поскорее покинуть магазин, вообще не удостаивая нас ответом. Мы возвращаемся домой в подавленном настроении и ругаемся на детей, если они смеются. Как-то воскресным утром, все еще под впечатлением очередного субботнего провала, Жильбера осенило: надо предложить денег скромной супружеской паре, недавно поселившейся у нас на втором этаже. В среду мы отправились к ним под благовидным предлогом: якобы хотели сравнить счета за электричество. Они угостили нас аперитивом, но, как только мы затронули интересующий нас вопрос, швырнули наши десять евро нам в лицо. С того дня по лестнице мы поднимаемся бегом, боясь случайно столкнуться с ними.

Досмотрев фильм до конца, мы занимаемся любовью. Вдвоем.

– Все лучше, чем ничего.

Культ тела

– Муж меня не убивает.

Но он зарабатывает так мало, что это равнозначно убийству. Своей нищенской зарплатой он убивает меня исподволь. Я ношу на верхней челюсти металлическую коронку, потому что такие типы, как он, не в состоянии оплатить жене приличный зубной протез. У меня нет денег, чтобы купить себе краску, и мои волосы напоминают паклю. Мне сорок пять лет, а я выгляжу как старуха. Ни один мужчина не глянет в мою сторону, даже если я предложу ему свои услуги бесплатно. Разумеется, он щедро оросил меня спермой – она же ничего не стоит, – и у меня пятеро прелестных детей, которых я охотно оставила бы на обочине дороги в обмен на коронку из керамики и визит к парикмахеру.

Я вышла за него замуж, польстившись на его голубые глаза, но сегодня он почти ослеп. Он был преуспевающим коммерческим директором, а сейчас отвечает на телефонные звонки, сидя в конуре размером со стенной шкаф. Его давно заменили бы на автоответчик, но на предприятии существует квота на наем инвалидов и ее нарушение чревато увеличением налога и снижением прибыли. Впрочем, работает он на полставки и не получает никаких премий и бонусов.

В столовую его не пускают, потому что страховка не распространяется на несчастные случаи, которые могут произойти, если он толкнет кого-нибудь из коллег или обслуживающего персонала. Если он полезет за крутым яйцом в холодильник, где стоят закуски, вполне способен ткнуть вилкой в холодильный контур и вызвать короткое замыкание. Ему также не рекомендовано посещать корпоративные вечеринки, сидеть в уголке и ждать, пока кто-нибудь из жалости не предложит ему картонный стаканчик кофе, потому что своим видом он дискредитирует фирму, имидж которой строится на коммуникации и культе тела.

Я продолжала бы любить его даже слепым, глухим и страдающим недержанием, если бы из-за его состояния мы не впали в такую бедность. Я кормлю его, потому что похороны стоят дорого, но обхожусь с ним не ласковее, чем с педалью мусорного ведра. Сострадание я берегу для детей, которые годами не видят ни игрушек, ни развлечений. Я разрешаю им смеяться над тем, как он плачет, разыскивая свою белую трость, которую они разрисовали фломастерами и спрятали в корзине с грязным бельем.

Моя шуба из выдры

– Детей берешь ты.

Себе я оставляю квартиру и зеркало в ванной. Тебе отдаю мебель, даже кровать и люстру из прихожей. Отныне мне предстоит существовать в пространстве абсолютной пустоты, если не считать металлической штанги, на которую я буду вешать свои платья, и компьютера – чтобы не утратить окончательно связь с планетой. Никакого кресла – буду сидеть по-турецки на полу.

– Спать я буду тоже на полу.

Летом – в белье, зимой – в своей шубе из выдры. Ты будешь переводить мне деньги, чтобы хватило на оплату счетов, и организовывать доставку еды, когда я проголодаюсь. Раз в две недели я буду ночевать у тебя, в пустой комнате, предназначенной исключительно для меня. Таким образом я смогу видеться с детьми и одаривать их любовью в достаточном количестве, чтобы не скучали до моего следующего визита.

– Ты больше не женишься.

Если ты встретишь другую женщину, никогда не приведешь ее к себе. Я хочу, чтобы твое новое жилище стало святилищем, надежно защищающим детей от любого постороннего вмешательства. Впрочем, я предпочла бы, чтобы ты больше ни с кем не завязывал отношений, даже мимолетных. Для счастья тебе будет довольно радостей отцовства. Секс – это уже лишнее, тем более что он может навредить твоему душевному здоровью. Я не желаю, чтобы моих детей воспитывал неуравновешенный тип – курящий, пьющий или подсевший на транквилизаторы, которыми нас сегодня в изобилии снабжают фармлаборатории.

– Ты будешь заниматься спортом.

У тебя дряблое тело. Сохрани эту дряблость для своего члена, который тебе больше не понадобится. Когда ты поведешь детей на пляж, я хочу, чтобы они гордились твоей мускулатурой, крепкой и упругой, как говяжья вырезка. По вечерам, уложив их спать, ты сядешь в машину и поедешь в Венсенский лес, где будешь не меньше часа бегать по дорожкам. По субботам ты будешь посещать специалиста по исправлению осанки и избавишься наконец от своей дерганой походки, делающей тебя похожим на одержимого пляской святого Вита.

– Питаться ты будешь рыбой и овощами.

Можешь добавить капельку оливкового масла и лимонного сока. Йогурт тоже разрешается, но без сахара и искусственных красителей. Никакого крепкого алкоголя или вина. Никакого пива или кофе. По утрам будешь пить слабый чай, в остальное время суток – чистую воду. Попробуй раз в неделю поголодать – вот увидишь, это принесет тебе огромную пользу. Желательно также, чтобы ты обрил голову наголо и перестал оставлять свои волосы по всему дому – в раковине, в ванне, на диване, где ты валяешься, как животное. В любом случае они выпадают у тебя так быстро, что через несколько лет ты все равно облысеешь.

– Ты будешь учить иностранные языки.

В конце концов она меня достала, и я еле сдержался, чтобы ей не вмазать.

Декольте

– Моя жена всегда была равнодушна к сексу.

Она попросила врачей зашить ей влагалище в надежде, что, когда рубцы рассосутся, оно исчезнет без следа. Но природа берет свое, и, не будь этих швов, оно распахнулось бы во всю ширь, как клюв изголодавшейся птицы, хозяин которой, чтобы не слышать ее пения, перевязал его веревочкой.

Вместе с тем моя жена – вполне светская дама. Она устраивает приемы, собирая все сливки общества нашего городка с населением сто двадцать тысяч человек. Доставка еды из ресторана обходится недешево, да еще надо платить музыкантам и местным телевизионным знаменитостям, которые задаром ни за что бы к нам не пришли. Я все это время думаю об одном: как бы перепихнуться с одной из приглашенных гостий, хотя по большей части они жуткие уродины, но мне все равно, лишь бы было куда сунуть член. Я подкарауливаю их в коридоре, трусь об их надушенные тела, лижу им шею и мну сиськи, одну за другой высвобождая из декольте.

Потом я задираю на них платье, разрываю трусы, которые прячу в карман пиджака, и беру их грубо, как показывают в порнофильмах. Мне кажется, что некоторым из них это даже нравится, а остальные боятся кричать, чтобы не оскорбить мою жену, потому что больше она их не пригласит.

– В те вечера, когда у нас нет приема, мы играем в шахматы.

Мы не настолько умны, чтобы разрабатывать сложные стратегии, и плохо знаем правила игры. Бывает, что я объявляю шах и мат в самом начале партии. Тогда приходится ложиться спать. Жена раздевается и смывает над раковиной косметику. Я присаживаюсь на край ванны и смотрю на нее. Член у меня твердеет. Я чувствую себя самкой с фаллоимитатором и говорю ей, что у меня стоит.

– Ты с ума сошел.

– В начале нашего брака мы занимались сексом.

– Ты прекрасно знаешь, что для меня секс – это не более чем дурное воспоминание.

В надежде, что ее влагалище поверит, что оно – всего лишь царапина, она обильно орошает его бактерицидным меркурохромом и ложится в постель, понимая, что может потерять сознание.

Под оболочкой пятидесятилетней женщины

– Пожалуйста, заходи.

Она поднялась по ступенькам крыльца и, не дожидаясь приглашения, прошествовала в малую гостиную, которая служит мне кабинетом. Меня бесит тот факт, что она еще существует. Я думал, что после нашего расставания она растаяла на солнце или впиталась в землю, как дождевая вода. Она изменилась. На лице появилась пара глубоких морщин, тело отяжелело, цыганку с темной шевелюрой сменила пепельная блондинка. Голос охрип от курения и неумеренного употребления алкоголя. Она говорила, не закрывая рта, на одной ноте; слова лились из нее, как вода из фонтана. Я не мог ее слушать и ограничился тем, что все слышал. Она без конца повторяла одни и те же фразы, длинные, как части знакомого мне струнного квартета, привычно их перемешивая; стоило мне подумать, что она иссякла, как она заводила свою шарманку по новой, каждый раз в другом порядке. То ли она упрекала меня в том, что я был инициатором нашего разрыва, то ли явилась сообщить, что на самом деле это решение принадлежало ей. Она вдруг вспомнила об этом вчера вечером, когда смывала перед сном косметику.

– Я сама выставила тебя, потому что слишком боялась, что ты будешь мне изменять.

Она почувствовала, что я готов переспать с ее подругой – рыжей толстухой, любившей проводить рукой мне по волосам в попытке пригладить торчащие в стороны вихры и пряди. Кажется, как раз что-то такое она и говорила, но я не уверен. Я взял паузу и вышел из комнаты, встал в коридоре и стал подглядывать за ней из-за приоткрытой двери. Она мотала головой – справа налево, вверх и вниз, а иногда совершая круговые движения. У меня сложилось впечатление, что ее сегодняшняя внешность покрыта прозрачной оболочкой, за которой скрывается девушка, которую я знал тридцать лет назад. Достаточно было содрать с пятидесятилетней тетки эту оболочку и освободить девушку, которую я так любил, а потом совсем перестал любить.

– Тогда почему ты меня любил?

На самом деле не исключено, что она говорила обратное – что я ее не любил. Или укоряла за то, что я любил ее слишком сильно. Она предпочла бы более сдержанные чувства, более спокойную историю любви, которая потихоньку угасает сама собой, не вызывая потрясений и боли.

– Я закрыл дверь в кабинет.

Она невозмутимо продолжала извергать потоки слов. Я сел в машину, съездил в деревенский магазин, выпил, устроившись под зонтиком на террасе кафе, чашку кофе, почитал газету. Вернувшись домой, пожарил себе стейк. Из-за стены до меня доносился ее голос.

– Я знал, что есть единственный способ избавиться от нее – дать ей пинка под зад.

Робкие юнцы

У меня есть привычка. Я ухожу от мужа по ночам, пока он спит. Мужчины могут уступать меня своим друзьям, обращаться со мной как с животным или вещью, например, как с рулоном одноразовых салфеток, которыми вытирают сперму. Я, как насосом, накачиваю наслаждение, пока оно не достигнет вершин полуразваленных, как в войну, башен. Я шляюсь по лестницам. Принимаю деньги, которые мне иногда предлагают, потому что мне нравится изображать из себя продажную девку. Позволяю робким юнцам, желающим меня трахнуть, собираться компанией, поскольку в одиночку у них не встает. Они могут затащить меня в подвал и привязать к угнанному мотоциклу, а потом выстроиться кружком и поливать, даже не прикасаясь ко мне, – точь-в-точь мальчишки, теребящие свой стручок над телом дохлой псины.

Я не боюсь боли. Они гасят о мою спину окурки или пинают меня ногами в лобок, боясь того, что под ним и что представляется им мышеловкой. На рассвете они призывают подмогу, чтобы наполнить меня, как презерватив – пока не лопнет, как лопается под высоким давлением поливальный шланг. Они держат меня взаперти несколько дней, заставляя питаться одним пивом, которым я мочусь тут же, на месте. Еще они водят меня по коридору и приказывают становиться на четвереньки. Моют они меня водой из бутылки.

– Хотя некоторые предпочитают, чтобы я для пущего унижения оставалась грязной.

Когда мне надоедают эти развлечения, один из них приглашает меня к себе. Пока я принимаю душ, он стирает мою одежду и развешивает ее на батарее. В приоткрытую дверь ванной он протягивает мне халат, а потом угощает чаем с печеньем в виде фигурок животных. Он рассказывает мне о девушке, с которой познакомился в августе и на которой собирается жениться, как только окончит профессионально-техническое училище. Чтобы мои вещи высохли быстрее, он гладит их утюгом, а когда я одеваюсь, отворачивается к стене. Он отвозит меня домой на машине, позаимствованной у родственника.

– Прежде чем подняться к себе, я быстренько обегаю пару-тройку магазинов.

Вечером, когда муж возвращается с работы, я встречаю его надушенная и накрашенная, в сексуальном атласном халатике, который он подарил мне на десятую годовщину нашей свадьбы. Стол уже накрыт – фарфор, столовое серебро, бордо хорошего года в хрустальном графине. Мы счастливы снова быть вместе после нескольких дней разлуки. За ужином я рассказываю ему о своих приключениях в мире, о котором он только слышал, и то краем уха. Он просит меня показать ему отметины у меня на теле.

– После чего набрасывается на меня, сшибая со стола графин.

Крапива на развалинах

В моем возрасте, когда у тебя изнашиваются туфли, ты идешь и покупаешь ту же самую модель. Мы ходим в одну и ту же булочную, в одну и ту же мясную и винную лавку. Мы не меняем машину – в отличие от органов твоего старого тела, любую груду железа еще можно починить. Мы не меняем адрес, поскольку не можем позволить себе расстаться со своими корнями – новые уже не дадут всходов. У нас больше не выпадают волосы; те, что еще остались, сидят на голове крепко, как заросли крапивы на развалинах. В моем возрасте ты избегаешь любых перемен; ты знаешь, что уже никогда не станешь лучше, а преобразиться можешь только в труп.

– Жену ты тоже не меняешь.

Ты привязываешься к ней, каждый день видишь, как она крутится вокруг тебя, не роняя лампы, и бесшумно открывает окна, напустив на себя суровый вид, что почему-то действует на тебя успокаивающе, особенно в те дни, когда ты болеешь гриппом. Ты женат на ней пятьдесят или шестьдесят лет, и она давным-давно стала для тебя привычкой, причем привычкой хорошей. Как обыкновение бриться по утрам или выпивать перед обедом рюмку пастиса.

– Тебе невыносима мысль, что она от тебя уйдет.

Моя жена ушла от меня, когда ей было восемьдесят лет. Она не говорила мне ни что больше не любит меня, ни что по-прежнему меня любит. Мы никогда не испытывали друг к другу этого чувства. Мы вообще думали, что оно существует только в кино. В любом случае нам оно было не по средствам. Мы не хотели ни неприятностей, ни драм.

– Она сбежала, пока я сидел в туалете.

Оставила мне записку, прикнопленную к входной двери. Ни телефона, ни адреса. Просто написала, что никогда не вернется. С собой она взяла свою сумочку, но больше ничего – ни чемодана, ни туалетных принадлежностей, ни ночной сорочки. Я подумал, что она не могла далеко уйти и вечером снова явится и с удовольствием ляжет в постель. Детей у нас не было, а немногие друзья, с которыми мы время от времени встречались, вряд ли согласились бы предоставить ей кров.

– В полдень в дверь позвонили.

Я решил, что она одумалась и пожалела о своем поступке. Я был спокоен. Бранить ее не буду – зачем? Она сама себя наказала, представ посмешищем в моих глазах. Мужчина, которому я открыл дверь, показал мне удостоверение инспектора полиции. На площади Оперы с ней случился приступ. Как она там оказалась? Мы никогда не выезжали за пределы Монтрё. Ее отвезли в больницу. Пока я туда добирался, она умерла. Я спросил медсестру, не говорила ли она что-нибудь перед смертью. Нет, ничего, уверила медсестра. Если бы она сбежала от меня к любовнику, я должен был встретить его в больнице, верно? Я так никогда и не узнал, что на нее нашло.

– Мне ее не хватает. И потом, я предпочел бы, чтобы она умерла дома.

Пагоды

Моя жена – гарпия. Я – монстр. Мы любим друг друга. Наша чета – одна из бесчисленных клеток, составляющих общество. Дети у нас ненормальные, у них в голове больше названий брендов и логотипов, чем теорем и правил спряжения. Из-за того, что они целыми днями играют на компьютере, глаза у них день и ночь мигают, как аптечные вывески. Или как электрические гирлянды, только вместо елки – их коренастые фигурки, изрисованные буквенными сокращениями. Наши родители по утрам играют в теннис, а после обеда – в гольф, но половину года они проводят в путешествиях по Востоку или Океании, а из всего багажа у них только рюкзаки весом с холодильник. Ночуют они на пляже или в пустых пагодах, отданных на откуп крысам.

– Ни дать ни взять, молодая пара студентов-антропологов.

Мы очень тщательно подходим к выбору продуктов. Наши артерии никогда не закупорятся, в отличие от артерий наших детей, которые объедаются гамбургерами и картошкой фри. Мы носим очки и белье из натурального волокна, у нас масса культурных развлечений, и они не сводятся, как у вас, к случайной покупке какой-нибудь книжки. Вы наверняка догадываетесь, что мы счастливы. Счастье – это гигиена жизни. Печаль грязна, как кожа, которую слишком часто моют с мылом. Жизнерадостность – это благословенный душ, она сдирает корку сплина и растворяет мельчайшие частицы меланхолии.

Наша любовь – мощная и неодолимая сила, она окружена колючей проволокой и минными полями. Она лишена вялости, нежности и любого типа сочувствия к чужим страданиям. Мы никогда не теряем из виду ни наше взаимное эго, ни наши противоречивые интересы. Наша любовь – это особая форма ненависти. Естественно ненавидеть своего супруга, в душе злоумышлять против него, разрабатывать хитроумные стратегии, подстраивать ему ловушки и засады и надеяться, что вот-вот услышишь хруст его костей, его крики и полные раскаяния стенания за причиненный тебе вред.

– За то, что он посмел увидеть сон, в котором не было тебя.

С каждым днем мы ненавидим друг друга все сильнее. Ненависть очищает нашу любовь, выводит из нее шлаки повседневности. Мы платим эту цену, чтобы избежать скуки и неврастении, пожирающей влюбленные пары. Если вы столкнетесь с нами на коктейле, вы поразитесь тому, как быстро окажетесь мокрыми с головы до ног, – это мы обольем вас своим счастьем.

Хамоватые гости

– Сегодня я не слушала музыку.

Я предпочла тишину. В отсутствие шума я лучше слышу. Даже музыка стала для меня шумом. Я побаиваюсь включить чайник. Достать из шкафчика чашку. Вода при закипании очень громко шумит, а фарфор потрескивает. Было жарко, но окна оставались закрытыми, а шторы задернутыми. Я слушала тебя. Твой голос еще не совсем стих. В некоторых фразах пропадали слова, другие звучали так глухо, что мне приходилось их додумывать. Ты считаешь, что бросил меня, но на самом деле ты все еще здесь. Даже если ты постепенно исчезнешь и в доме окончательно воцарится тишина.

– Я тебя уже забыла.

Во всяком случае, теперь ты – не более чем воспоминание. Ты заперт в шкатулке на дне моей памяти, и желание отомкнуть ее и посмотреть на тебя посещает меня все реже. Мне говорили, что ты болен, что ты женился, что ты умер. Я не стремилась узнать правду. Мы простились на крыльце, и я слышала, как твоя машина буксует на не расчищенной от снега дорожке. С тех пор ты стал частью прошлого, вместо багажа увозя с собой наше уничтоженное будущее.

– Ты не сделал меня счастливой.

Я любила тебя. Это, конечно, не доказательство счастья. Если бы для счастья было достаточно кого-нибудь любить, я бы в свои семьдесят пять лет давно об этом догадалась. Я ни в чем тебя не упрекаю. Один человек бросает другого не со зла, и мне всегда казалось естественным, что ты мне изменяешь.

– Я тоже тебе изменяла.

Секс не имеет отношения к сердцу. Врачи это знают, а женщины слишком часто забывают. Я спала с некоторыми из своих дальних родственников, каждое лето заполонявших дом. Мне случалось также путешествовать поездом и улыбаться незнакомцам в каком-нибудь баре в Бордо. Мужчинам льстит, если выпадает шанс переспать с незнакомой женщиной. Они думают, что нравятся нам, хотя на самом деле их пенис – орган гораздо более безликий, чем их глаза, и куда менее выразительный, чем их улыбка. Толстый или тонкий, как зубцы вилки, но с примерно одинаковой головкой, он вламывается к нам в вагину, словно хамоватый гость, воспринимающий незапертую дверь как приглашение войти без стука.

– Сегодня я живу безмятежной жизнью.

Все мои чувства обращены только ко мне самой. Все, что у меня под платьем, пребывает в полном умиротворении. Прошлое меня не мучит, и я спокойно существую в настоящем, надеясь, что со мной больше никогда ничего не произойдет.

Второй пол

– Мы женаты, но это еще не повод говорить всем, что я твоя жена.

– Я погорячился.

– Ты оскорбил меня до глубины души.

Нет, в самом деле, за кого он себя принимает? Он думает, что он мой владелец, как будто я – комната для служанки, и, женившись на мне, он приобрел ее в собственность. Я ничего не имела против того, чтобы продолжать сожительствовать с ним и совместно воспитывать детей, но он вывел меня из себя, когда представил своему новому начальнику в подобных позорящих выражениях.

– Его гордыня не знала предела.

Он наверняка полагал, что наш союз – это нечто вроде хирургической операции, в ходе которой мэр пересадил меня в него. Он никогда не признавал моей независимости, видя во мне свой второй половой орган или свою третью руку. Чтобы поставить его на место, мне пришлось подвергнуть его унижению и зачать наших детей от другого мужчины, заставить его признать и полюбить их и вынудить постоянно менять работу в поисках более высокого заработка, чтобы обеспечить им максимально комфортную жизнь. Через пять лет я могла бы принять решение окончательно повесить их на шею биологического отца, а ему указать на дверь. Не сомневаюсь, что он постарался бы захомутать какую-нибудь дурочку, готовую стать его рабыней, и хорошенько поживиться за ее счет. Тогда я обрела бы свободу. Мужчины стали бы для меня большими куклами, наделенными способностью к эрекции и предназначенными для обслуживания моих эрогенных зон.

– Я требую извинений в присутствии этого типа.

– Он подумает, что я спятил.

Я не оставила ему выбора. На следующий день он договорился о совместной встрече. Мы навели ясность в этом вопросе, а вечером я в знак прощения его поцеловала.

– Я бросила его только в 1975 году.

После двух лет безработицы он все еще настаивал, что не может никуда устроиться. От безделья он стал мрачным, и я не могла больше видеть, как он целыми днями сидит в кресле, подскакивая, словно подброшенный пружиной, каждый раз, когда звонил телефон. Из квартиры он выходил исключительно ради того, чтобы подкараулить почтальона, который приносил только счета и письма с отказами из службы занятости.

– Трудно продолжать желать и любить никому не нужного человека. Как будто подобрала на помойке бросовую вещь.

Сейчас дети уже взрослые. В процессе развода они поддерживали меня. Его собственная мать меня одобрила, так велико было ее разочарование в единственном сыне, в которого она вложила всю свою любовь. С тех пор миновало тридцать с лишним зим, и у него была масса возможностей замерзнуть насмерть в какой-нибудь подворотне. Надеюсь, он не слишком мучился, а главное – не слишком долго тянул, чтобы воспользоваться этим шансом.

Легкомысленный ребенок

– Вчера она ушла, оставив мне котов.

В последнее время в сети нашего счастья упало напряжение, и она вообразила, что скоро оно совсем потухнет, потому что отключится электричество. Что между нами произойдет обрыв контакта или мы устроим короткое замыкание и спалим весь дом.

– Сегодня вечером я зажег все лампы.

Я боюсь темноты, боюсь ночи. С самолюбием у меня не очень. Похоже, перед уходом она раздавила мое достоинство своими мокасинами. Я звоню ей каждые пятнадцать минут и оставляю слезливые сообщения или, наоборот, крою ее на чем свет стоит и говорю, что мне самому надо было давным-давно гнать ее от себя поганой метлой. Я пытаюсь разжалобить ее рассказами о нашем первом совместном отпуске на Кикладах. Вспоминаю комнатушку, в которой мы после обеда до самого вечера валялись в постели, и импровизированную душевую на балконе, откуда открывался вид на море и где мы намыливали друг друга, стоя под струями воды.

– Не забывай, что мы по-прежнему там.

Чтобы разглядеть вдали это воспоминание, нам было бы довольно просто повернуть голову, а если бы мы побежали к нему, оно приняло бы нас как блудных сыновей. Ей следовало бы понять, что мы продолжаем существовать внутри тех мгновений, когда были счастливы, а все остальные стерлись. Она не хуже меня знала, что всегда любила меня. Она ушла помимо своей воли, по недосмотру – так, захлопнув за собой дверь, вдруг соображаешь, что забыл ключи на тумбочке в прихожей. Она повела себя как легкомысленный ребенок, а теперь отказывается признать свою ошибку, чтобы не потерять лицо. Если бы она немедленно вернулась, я согласился бы отнестись к ее уходу как к небольшой отлучке.

– Я даю тебе ровно час, чтобы мне перезвонить.

Я знал, что она у этого типа, с которым спала с прошлого года. Я несколько раз сталкивался с ним, возвращаясь с работы. Она говорила, что секс со мной ее утомляет, но не приносит удовлетворения.

– Если хочешь, мы будем спать в разных комнатах.

Я был несгибаем. Когда среди ночи она потихоньку кралась досыпать в гостиную, я силой тащил ее назад в нашу постель. Потом садился ей на живот и до утра держал ее за руки. Ей следовало знать, что наш брак крепок, как тесаный камень, из которого построен дом. Она может сколько угодно сверлить дыры в его стенах и даже колотить по ним кувалдой, выбивая отдельные ниши, разрушить его не в ее силах.

– Завтра я за ней поеду. В конце концов она признает, что еще никогда так меня не любила.

Грааль

– Расскажи, как ты меня любишь.

Только не сейчас. Стоит чуть отвлечься, и случится непоправимое. Дорога мокрая, машины движутся под проливным дождем, видимость почти нулевая, на заднем сиденье хнычет пристегнутая ремнями к своему креслу дочка, я проехал мимо заправочной станции, а следующая будет только через сорок километров, если у меня кончится бензин, я не смогу даже встать на аварийной стоянке, и мы будем торчать, как дураки, посреди шоссе, нас будут слепить светом фар, оглушать звуками клаксонов, а потом в нас врежется какой-нибудь близорукий болван, вовремя не сменивший очки, это будет историческая автокатастрофа – трейлер перевернется, в него впечатается легковушка-универсал, а в нее – фура, груженная химикатами, и, несмотря на переломанные ноги и превращенный в кашу позвоночный столб, в твоей сплющенной грудной клетке найдется достаточно воздуха, чтобы ты продолжала долбать меня пафосными вопросами о моей любви к тебе, хотя тельце малявки лопнет, как воздушный шарик, а я буду лежать на руле, истекая гемоглобином, как разбитый баллон с кровью, и уже не останется никакой надежды, а любовь станет для меня делом второстепенным, потому что я буду сведен к своей нынешней душе и отправлюсь в потусторонний мир, населенный мертвыми богами, валяющимися кверху пузом. Пропащая душа, я потеряюсь в лабиринте веков, засохших религий и будущих культов, а вскоре столкнусь с твоей треснувшей женской душой, и ты захочешь, чтобы я проник в ее щель, как последний идиот, как налакавшийся водки мужик, как послушный муж, попавший в сети страсти, ласковый, как пылающий костер, как кол, как электрический стул, а потом мы улетим во тьму парой воронов и присоединимся к толпе мертвецов, покойников и прочих усопших со всеми их разочарованиями и честолюбивыми планами, не утраченными с тех пор, когда они мечтали о сказочных животных, хорошеньких юношах, императорах с жезлом, инкрустированным рубинами, триумфах в цирке, золотом руне, Граале, царствах, арабских скакунах огненной масти, герцогствах, медалях, автомобилях, приобретенных за наличные, студиях с ковролином, полностью оборудованных кухнях и пиджаках, купленных за гроши на распродаже после трех фантастических уценок.

– Расскажи, как ты меня любишь, или я открою дверцу и выброшусь наружу.

Никуда ты не выбросишься. Я молюсь, чтобы бак продолжал снабжать двигатель бензином, пока мы не доберемся до ближайшей заправки. Я слишком боюсь попасть в аварию, умереть и всю мерзкую загробную жизнь провести в обществе твоей души.

Happy Birthday

– Верность ползает, как улитка.

Можно сказать, что она пропитывает своей слизью супружескую постель потрепанных пар. Если я тебе изменяю, то только из любви. Я хочу, чтобы твои друзья знали, насколько ты счастлив тем, что женат на мне. Каждый закоулок моего тела знаком им лучше, чем комнаты нашего дома. По ночам они мечтают оказаться на твоем месте и сжимать меня в объятиях, как если бы я принадлежала им.

– Ты надо мной издеваешься.

– Разумеется.

Мне даже нравится, когда ты делаешься красным, как лак для ногтей, и сжимаешь кулаки, как боксер в наилегчайшем весе. Но от твоих воплей исходит странный запах; ты плюешься зловонными фразами, которые поднимаются прямиком из кишечника и портят воздух. Я уверена, что твое скукоженное и заплесневелое сознание обитает в основании твоего члена, рассевшись там как на стульчаке. Твой мозг лишь утяжеляет твою голову на полтора килограмма серой плоти, и с твоей стороны было бы разумно попросить хирурга его удалить.

– Ты сразу стал бы быстрее бегать.

Я не жалею, что вышла за тебя замуж. Меня всегда трогали нелепые мужчины. Продолжай наматывать круги по комнате, как кляча по манежу. Тебе, наверное, хотелось бы, чтобы я тебя оседлала или хотя бы со свистом взмахнула шамберьером возле твоего сколиоза. Я слышу твое сердце – оно гудит, как старый колокол, и тебе не добраться живым до конюшни. Но ты хотя бы оденься. Насколько я понимаю, ты пытаешься меня оскорбить, но с этой именинной свечкой, что болтается у тебя под пупком, ты больше напоминаешь человека, который сейчас споет Happy Birthday. Впрочем, можешь ее отрезать. Маникюрные ножницы в ванной.

– Если хочешь, сохрани ее. Будет чем трясти.

Я никогда не простила бы себе, если бы лишила тебя этого удовольствия. Плюс виски и шоколад – и вот тебе уже три причины не впадать в отчаяние.

– Слушай, перестань завывать, а?

Не волнуйся, я тебя не брошу. Я хочу вместе с тобой идти дорогой семейной жизни, похожей на зимнее восхождение: холод, северный ветер в лицо, вихри снега, а кислорода в воздухе все меньше. Начнем с того, что отрежем твой член. Потом отчикаем себе по большому пальцу ног, потом – по отмороженной ступне. Мы знаем, что нам не добраться до вершины. Но мы связаны одной веревкой, и мы оба сломаем себе шею, упав с одной и той же скалы.

Чужой взгляд

– Если не удается поймать такси, я позволяю себе угнать машину.

В юности я, бывало, занимался также вооруженными налетами и срывал чужие сумки. У меня никогда не было серьезных проблем – наше общество снисходительно к отпрыскам благородных фамилий. Правда, и мне приходилось демонстрировать известную ловкость; родители вмешались в мою судьбу всего один раз, после почти случайной смерти наркодилера, с которым мы не поделили добычу. Но я уже давно отказался от подобного ребячества. Я стал ревматологом. Ночной угон машин для меня скорее развлечение, нежели необходимость. Чаще всего мне ходу до дома – пятнадцать минут пешком.

– Я дорожу существованием.

И глубоко сочувствую тем, кто слишком болен, чтобы оценить все его прелести. Такие люди напоминают мне стариков с напрочь отшибленным вкусом и обонянием, так что они не способны даже отличить персик от абрикоса.

Я женился в сорок пять лет на единственной женщине, в которую влюбился. Когда я увидел ее в первый раз, мне показалось, что я ощутил какой-то новый уникальный и неповторимый аромат. Я решил включить ее в свою жизнь, добавить к ней как дополнительный ингредиент, как пряность типа шафрана. От меня исходила такая воля завладеть ею и такая любовь, что сопротивляться она пыталась не больше, чем малиновый куст, с которого, гуляя по лесу, ты аккуратно, двумя пальцами, срываешь спелую ягоду. Она поняла, что даже смерть не помешает мне забрать ее. Я навсегда сохраню ее в себе, смешав ее кровь с моей кровью, и ее аромат останется в моей памяти, запертый в герметичном сосуде, откуда не выветрится долгие-долгие годы.

– Я иду без тебя.

Я не желаю никому ее показывать. Любой посторонний взгляд, брошенный на нее, способен ее замарать и приравнивается к измене. Тем не менее, я не ограничиваю ее свободу передвижения и даже не запретил ей продолжать работу в пиар-агентстве. Я поступаю как те обманутые мужья, которые готовы терпеть что угодно при условии, что пребывают в неведении. Правда, иногда по вечерам я впадаю в гнев и обвиняю ее в том, что за минувший день она позволила своему облику запечатлеться в чужих глазах.

По утрам я просыпаюсь с чувством сожаления. Зря я повел себя как мелкий хулиган, каким был в двадцать лет. В ее жалобном голосе слышится не столько упрек, сколько страх. Я врачую ее раны и выписываю ей бюллетень. Она благодарит меня и снова засыпает. Наверное, когда-нибудь я ее убью.

Зато никто больше не будет на нее пялиться.

Вагина порядочной женщины

Мужчины стоят ровно столько, сколько весит их пенис, не больше. Не надейтесь, что вам удастся получить от них что-нибудь еще, кроме оргазма. Не связывайтесь с теми из них, кто, повзрослев, оставил себе на память о детстве членик того же размера. Маломерный пенис может пощекотать клитор, но он не способен заполнить вагину порядочной женщины. Подходите к выбору мужа с особой тщательностью и не стесняйтесь прервать половой акт, чтобы с помощью портновского метра произвести необходимые замеры. Оцените твердость эрекции, для сравнения свободной рукой проведя по деревянной спинке кровати. Также протестируйте ее резистентность к перепадам температур и убедитесь, что она сохраняется, даже если ткнуть в пенис горящей сигаретой или приложить к мошонке сухой лед.

Настаивайте, чтобы у него вставал по вашему требованию каждый раз, когда вы хлопнете в ладоши или позвоните в колокольчик, висящий у вас на шее на цепочке, – пусть не расслабляется. Пользуйтесь этим методом за ужином с друзьями, на улице, на пляже и даже на лыжной трассе, когда отправитесь на зимний отдых. Если он носит слишком плотную одежду незаметно суньте руку ему в карман, и, если обнаружите, что объект недостаточно упруг, редакция советует вам незамедлительно бросить этого придурка и предупредить своих подруг, чтобы понапрасну не тратили на него время.

Не следует легкомысленно относиться также к мощи и изобилию выброса спермы. Знайте, что самец, достойный своего звания, должен при эякуляции целиться в мишень, расположенную в пятидесяти трех сантиметрах от выходного отверстия. Если ему не удается попасть в яблочко с первого раза, дайте ему второй шанс. Но если он снова промажет, посоветуйте ему в будущем вступать в отношения со слабовидящей партнершей. Не забудьте, что объем эякулята должен быть не меньше столовой ложки вместимостью, равной вместимости дегустационной ложки Жерара Момэ для снятия пробы с желе из трюфелей и раков, приготовленного по его рецепту, разработанному специально, чтобы радовать вкусовые рецепторы посетителей его ресторана в деревне Гран-Борнан. Помните, что сперма должна быть плотной и обладать зернистой фактурой; она не должна стекать между зубцов вилки, как сырые сливки, об использовании которых вы можете прочитать в этом номере в нашей рубрике «Кулинария», чтобы в вашей тарелке на все лето поселилась непередаваемая свежесть.

Чтобы избежать каторжного труда по сортировке мужчин, наш главный редактор давно отдала предпочтение мастурбации. Что касается меня, то после ряда разочарований я приняла решение стать лесбиянкой. Женское тело – не моя чашка чая, но у него имеется неоспоримое преимущество в виде отсутствия лишенного блеска пениса, похожего на кусок мрамора с едва заметными прожилками, который нам впаривают как голубой алмаз.

Цементные заводы Уоллета

– Разумеется, я не разрешала ему и пальцем меня коснуться.

Даже смотреть на себя не разрешала, даже издалека, даже исподтишка, потому что смотреть на чье-то тело уже означает сексуальное домогательство. Муж остается желанным, если он на протяжении всей жизни находится на подъеме. Если же он топчется на месте, или катится назад, или заболевает, он мгновенно становится еще менее эротичным, чем обсиженные мухами трупы, изображения которых помещают на свои обложки некоторые журналы, чтобы поднять тиражи. Лично я отдала ему свою любовь, как только он окончил Национальную школу администрации, и держала его за руку, пока он ступенька за ступенькой преодолевал карьерную лестницу на цементных заводах Уоллета. В конце концов он занял пост генерального директора, и, поверьте мне, в честь такого события он получил возможность сполна насладиться моим телом. Я даже не возражала, чтобы он набрал пару лишних килограммов, и позволяла вечером после работы выпить кружку пива. Я сделала над собой усилие и пригласила его родителей в Канны, хотя, уверяю вас, в наших плетеных креслах на веранде они смотрелись так, словно явились прямиком со скотного двора. Доходило до того, что накануне заседания совета директоров я помогала ему сбросить напряжение и делала тайский массаж.

– И ради чего я шла на все эти жертвы?

С ним произошел нелепый, невероятный, неправдоподобный несчастный случай, какие, полагаю, происходят с извращенцами, втайне мечтающими о китайской пытке. В одну душную и облачную субботу он играл в гольф. Началась гроза. Вместо того чтобы побежать спрятаться в помещении клуба, он решил изобразить из себя громоотвод и получил от молнии знатный удар клюшкой. Пожарные. Американская больница. Ожоговое отделение. Взбешенные акционеры – опубликованная в прессе заметка об этом комичном происшествии грозила увести всех клиентов к конкурирующей фирме «Лафарж», вследствие чего их дивиденды испарились бы быстрее, чем исчезает в ладони экономически несостоятельного попрошайки горсть мелочи.

– Когда пришло письмо о его увольнении, он еще находился в коме.

Я устроила ему сцену прямо в реанимации и уже собиралась хорошенько ему врезать, когда появилась медсестра и отговорила меня от этого шага. Больше я его не навещала, предоставив это право нашей домработнице, которой он всегда внушал жалость. Придя в себя, он позволил себе три месяца реабилитации.

– Несмотря на это мне вернули его изуродованным.

Я категорически отказалась тратить его сбережения на пластическую операцию. Он выглядел настолько безобразно, что наши друзья, приглашая нас на ужин, при виде его фыркали, пряча лица за салфетками. Я поняла, что он продолжает ходить в гости не ради соблюдения светских приличий, а из чистого эксгибиционизма. Развестись я с ним не могла, поскольку меня обвинили бы в беспринципности. Он покончил с собой после полугода уговоров. Вдовство меня приободрило и придало мне сил перенести свое унижение.

Зонтики от солнца

– Я больше не хочу никакого секса.

Она сидела в углу огромной ванны в номере отеля, где мы только что занимались любовью.

– Ты не хочешь секса со мной.

Я никогда раньше не замечал, какой пронзительный у нее голос, – или я впервые к нему прислушался? Я вышел из ванной. Высунулся в окно и стал смотреть на поток машин. Они сливались в однородную субстанцию с преобладанием серого цвета и плыли в промежутке между домами, словно толкаемые невидимым поршнем, – медленно, как движется в узком цилиндре шприца наркотик или лекарство. Я запрокинул голову к безоблачному небу, находившемуся слишком далеко, чтобы иметь ко мне хоть какое-то отношение. Бесконечность пространства унизительна, как старость, которая была и остается единственным способом постичь, что такое время. Собственная жизнь раздражала меня и казалась слишком пресной и жгучей, жаркой и холодной, теплой и безвкусной.

– Ты хочешь меня бросить.

– Выгляни вместе со мной на улицу.

Она была в пеньюаре. Он нее пахло манговым шампунем, а может, печалью или слезами, украдкой промокнутыми махровым полотенцем. Вроде бы у нее немного покраснело лицо, но я избегал смотреть на него, краем глаза обшаривая комнату, – так с недовольством разгребаешь кончиком вилки на тарелке мясное ассорти, отбрасывая в сторону ненавистную салями и ядовито-зеленый салат.

– Ты хочешь, чтобы я ушла.

– Слишком много слов.

Она опять заговорила. Я уже не помнил, когда познакомился с ней – то ли сегодня днем, то ли назавтра после ее рождения. Возможно, она была дочерью моей подруги, а возможно, моей младшей сестрой, с которой я испробовал новый вид спорта – инцест. Прохожие под окном ее не интересовали, хотя я показывал ей на них пальцем. Они спасались от солнца под соломенными шляпами или зонтиками, украденными тем же утром в затерянных в глубинах XIX века лавчонках, опасаясь знойного дня, еще на Рождество предсказанного гениальным метеорологом, которому никто не поверил – вплоть до сегодняшней ночи середины апреля, когда термометры начали взрываться от изумления и негодования.

Непоколебимое чужое благополучие

– Я преподаю литературу в частной школе в центре Парижа.

У меня веселые ученики, они много смеются и любят жизнь. Мои лекции они слушают в абсолютной тишине. Я слышу только скрип перьев по бумаге, собственный голос и уличный шум, приглушенный деревьями. Я регулярно провожу контрольные, и, хотя задаю трудные темы, за десять лет работы мне ни разу не пришлось поставить оценку ниже средней. Их родители часто приглашают нас с мужем на ужин, а по случаю настойчиво зазывают приехать к ним в загородный дом. Все это зажиточные, образованные, вежливые люди, и, поскольку они обладают высоким культурным уровнем, мы имеем возможность вести плодотворные споры о современной литературе или драматургии XVII века. Бывает даже, что мы просто так, без подготовки, разыгрываем в саду одну из комедий Мольера.

– Мой муж преподает математику в Высшей школе искусств и ремесел.

У нас двое прекрасных детей, которыми мы гордимся. Им светит блестящая карьера. Мы ни в коем случае не давим на их выбор, но полагаем, что сын станет хирургом, а дочь, немного поработав в индустрии моды, возглавит американскую медиагруппу.

Мы живем в абсолютной гармонии.

Мы никогда не ссоримся, не устраиваем сцен ревности, не дуемся друг на друга. Вечером, перед ужином, мы прекрасно обходимся без телевизора, предпочитая беседы с детьми. Мы используем только тщательно подобранные выражения и строим высказывания на основе безупречной логики. Пока они учатся в начальной школе, спать будут ложиться строго в половине девятого вечера. Когда перейдут в среднюю школу, смогут засиживаться подольше, чтобы успеть не только сделать уроки, но и ответить на вопросы составленной нами анкеты, направленной на оценку их психического состояния, что даст нам возможность вовремя выполоть сорную траву меланхолии, способную замедлить их развитие. Мы должны исключить любой риск нарушения их душевного равновесия. Ничто не должно омрачить их счастливое существование.

– Уложив их спать, мы ужинаем приготовленными на пару овощами и салатом, приправленным смесью оливкового и рапсового масла.

После этого легкого ужина мы садимся в гостиной по обе стороны ломберного столика и обсуждаем нашу супружескую жизнь. Мы стремимся постоянно улучшать наши отношения, ибо верим, что нет предела совершенству. Затем мы погружаемся в чтение коллекционных изданий и всякий раз, переворачивая страницу, вздрагиваем от восхищения, настолько глубокое чувственное удовольствие, сравнимое с эротическим, получаем от прикосновения к бумаге.

– Около двадцати трех часов мы принимаем второй за сутки душ.

Расчесываем волосы, душимся и ложимся в постель. В сексе мы не признаем никаких табу. Со временем наш союз крепнет, как и взаимное влечение, усиливающееся с каждым оргазмом и, по всей вероятности, превосходящее страсть самых дерзких в истории любовников. На свете есть разочарованные, озлобленные люди, завидующие чужому богатству и непоколебимому чужому благополучию. Пусть это признание поможет им преодолеть внутреннюю нищету и в один прекрасный день достичь того нерушимого блаженства, которое составляет основу нашего существования.

Низкая луна

– Я тебя не хочу. Только не сегодня.

Мне нужно забыть тебя хотя бы на одну ночь. Возможно, завтра я снова начну на тебя смотреть, узнавать тебя и выделять из всего остального мира. Ты не стала мне посторонней, ты не изменилась внешне, у тебя тот же голос и та же улыбка, похожая на приглушенный смех – наивная и свежая, как будто, в спешке расставаясь с детством, ты прихватила ее с собой. Но мне надо побыть одному, сосредоточиться на себе, отыскать уголок, в котором я смогу выжить без тебя.

– Можешь остаться. Твой уход ничего не изменит.

Я слишком пропитан тобой, даже несколько часов лета не в состоянии отдалить тебя от меня. Я дышу тобой, наслаждаюсь тобой и на морозе согреваю тебя паром своего дыхания. Даже если ты уйдешь, я всегда буду жить в тебе, ты – мое приключение, мое путешествие к полюсу, которого нам ни за что не достичь, потому что он не стоит на месте и вечно убегает, а порой покидает землю и с презрением, как низкая луна, смотрит на нас сверху.

– С годами я стал тобой.

Щупальцем твоего тела, твоим лишним органом, твоим дочерним предприятием. Я слишком люблю тебя, ты – моя африканская лихорадка, ты ударяешь мне в голову как фруктовое вино. Ты – моя эйфория, моя печаль, единственный язык, которым я владею и которого не понимает никто; этот язык – чужой всем жителям Земли, остающимся глухими к его звукам. Я направляю твою жизнь. Наверное, я упал на тебя, как капля воды, и меня никто и никогда больше не найдет. Возможно, я еще представляю собой что-то или кого-то, например заблудившегося путника. Моя любовь и мое оцепенение, я двигаюсь через тебя, как через пересохшее русло реки, и ты нависаешь надо мной, как горная гряда.

– Не понимаю, о чем ты.

– Мне хотелось бы порвать с тобой, а утром случайно обнаружить тебя на краю постели.

Ты думаешь, что наши сны никогда не сольются. Ты думаешь, что у каждого из нас – свой частный сон, и вышибалы вышвырнут любого чужака, посмевшего постучаться в его дверь.

– Кошмары персональны, как зубная щетка.

– Хватит болтать. Мало мне шума с улицы.

– Я хочу бросить тебя на эту ночь.

– Ну, ложись в гостиной. И свет выключи.

Не мучь меня сегодня

Не мучь меня сегодня. Я был неправ. Я ошибся. Ты пострадала из-за меня. Ты имеешь право вернуться назад, пересмотреть каждый прожитый нами день и завести на меня дело. Я не прошу адвоката и даже откажусь от последнего слова в свою защиту. Если у тебя еще остаются какие-то неясности в том, что касается моего поведения, моего к тебе отношения или сказанных мною слов, клянусь, я охотно тебя просвещу. Постепенно я стану для тебя прозрачным, как вода. Я плохо любил тебя, а порой и вовсе не любил, но сегодня дай мне шанс полюбить тебя по-настоящему. Мне надо было с первого дня признаться тебе, что я – всего лишь машина, асфальтовый каток, и моей целью с самого начала было уничтожить тебя, растоптать, как флаг проигравшей войну страны.

– Не мучь меня сегодня.

– Ты же видишь, что я ухожу.

Я не хочу. Я отказываюсь превратиться для тебя в воспоминание. Воспоминание о крахе. Ты даже не узнаешь, что мы были счастливы, – в промежутке между двумя землетрясениями, двумя наводнениями, двумя бомбежками, после которых мы на долгие месяцы глохли.

– Это счастье для меня отвратительно, как и мое влечение к тебе. Ты пользовалась этим, чтобы заманить меня во тьму группового секса.

– Отныне мы будем заниматься любовью при свете.

– Мы больше никогда не будем заниматься любовью.

Я сдаюсь. Капитулирую окончательно и бесповоротно. Останься, и я стану целомудренным, как импотент. Мы можем опять спать в одной постели. Тебе больше не надо будет меня бояться. Мы можем тесно прижаться друг к другу, и тебе ничто не будет угрожать.

– Если хочешь, я даже перестану тебя любить.

Я буду соседом по лестничной клетке, единомышленником, верным слугой, на которого с годами начинают смотреть как на члена семьи.

– Ты тоже можешь превратиться в коврик в ванной.

Только скажи грузчикам, чтобы уходили. Пусть завтра приходят. Пусть перестанут упаковывать половину нашей жизни в картонные коробки. Я не хочу, чтобы все эти годы увез грузовик. Как будто их везут на кладбище в заклеенных скотчем гробах. Или забери меня с собой, посадив, как кота, в переноску.

– Я уверена, что у тебя от унижения встает.

Помеха

Если ее шельмовать, нападать на нее прямо, в лоб, или исподтишка, от нее ничего не останется. Наша любовь, как и любая другая, – вещь хрупкая, а ты прешь на нее, как танк или реактивная установка. Ты никогда не хотела, чтобы мы завели ее в сухой док и попытались заделать в ней бреши, как в корабле, налетевшем во время шторма на скальную гряду. Ты считаешь, что наш брак стал для тебя помехой и что снаружи тебя, как пылкий любовник, ждет счастье. Ты веришь, что другие поспешат поделиться с тобой своей радостью и подарят тебе немного своего смеха, тогда как я вынуждаю тебя сосуществовать с моей непреходящей печалью.

– Ты даже смотреть на меня не хочешь.

Ты боишься взглянуть мне в глаза – слишком черные или слишком синие, ты уже не помнишь какие, потому что успела их забыть, как и остальные черты моего лица. Если я ем в твоем присутствии, тебя тошнит, как будто я перед тобой блюю. Ты ждешь, пока я выйду, и только потом садишься завтракать. Вечером, когда я возвращаюсь, ты уже поужинала. Ты боишься прикоснуться ко мне, как будто мое тело липкое, или бьет током, или покрыто кишащей микробами слизью. Ночью ты спишь в спальном мешке, надежно защищенная от моего члена. Ты даже прячешь голову в этот невиданных размеров стеганый пояс целомудрия, горячий, как внутренности, лишь бы не ощущать моего запаха. Свою зубную щетку ты убираешь в футляр, чтобы моя не коснулась ее своими щетинками.

– В субботу ты встаешь пораньше и исчезаешь.

Ты гуляешь по Женеве, заходишь в универмаги и городские парки и, как в ловушку, ныряешь в кино. Ночуешь ты в отеле. Жизнь без меня превратилась для тебя в самоцель и редкостное удовольствие.

– Еще более яркое, чем начало нашего знакомства.

Тем не менее, у тебя есть вагина и тебе следовало бы найти ей применение, чтобы мне изменять, а не держать без дела между ног. Я не настолько ревнив, чтобы мешать тебе пользоваться твоей физиологией. Ты могла бы набраться смелости и бросить меня. Я слишком слаб и слишком изуродован нашей любовью, чтобы взять на себя инициативу разрыва. Пока ты не выставишь меня вон, я буду приклеен к тебе, как пластырь к ране.

«Оливетти»

Прошли годы. Не один за другим, а все сразу, будто цельным временным блоком. Мои воспоминания подобны яйцу в твердой, как мрамор, и блестящей, как сталь, скорлупе, слепящей меня каждый раз, когда я оборачиваюсь назад, чтобы убедить себя, что в моем существовании было много разных эпизодов, декораций, партнеров и второстепенных персонажей, – как в фильме или сериале, которые я по вечерам, возвращаясь домой, смотрю на экране таком же плоском, как образы, что я пытаюсь нащупать, когда опустеет бутылка водки.

– Я женат.

Мне кажется, что я был женат всегда. Я родился мужем, как другие рождаются одноглазыми, или талантливыми шахматистами, или гениальными лыжниками-гонщиками. Если у меня нет детей, то только потому, что я родился бездетным и одновременно хирургом; скорее всего, свои первые операции я провел еще в материнской утробе, в первые месяцы беременности, и, несмотря на тошноту, она, устроившись в уютной, как туалет, конурке, отстукивала на черной, как вороново крыло, машинке «Оливетти» завещания, составленные стариком-нотариусом, таким старым, что он скончался от переутомления за три месяца до моего рождения. Я буду оперировать до самой своей смерти, а если в больнице больше не захотят иметь со мной дело, арендую операционную в частной клинике и буду резать пациентов, найденных через Интернет.

Утром у меня во рту как кошки нагадили. Стоя под душем, я пью воду из-под крана, как измученный жаждой пес. Чтобы не различать в зеркале свои черты, я бреюсь без очков. На завтрак я ем фрукты. Моя жена чистит их для меня, жалуясь, что в фирме звукозаписи, где она работает в отделе оперной музыки, певцы все чаще фальшивят.

– Если только у меня к пятидесяти годам не деформировался слух.

Перед уходом в больницу я молча сую ей в ладонь визитку приятеля-отоларинголога.

– Поговорим об этом вечером.

На самом деле это моя единственная обращенная к ней фраза. Вечером я слишком опьянен происходящим на экране, чтобы напрягать свои голосовые связки и выбирать слова, которые, словно шлюхи, шляются по закоулкам моего мозга.

Краски и обои

Я четыре года ничего не сообщал ей о себе. Я знал, что все это время она ждала меня и мечтала обо мне. Воображение рисовало мне тысячи вечеров, когда она, сгорая от желания, ласкала себя, и воспоминания обо мне мазью обволакивали ее пальцы. Мне открыл мужчина. Он о ней слышал.

– Владелец сказал, что эти старые подушки ее.

Он показал мне на две коробки на столе.

– Можете их забрать.

– Вы знаете, где она сейчас живет?

– Кажется, она болела.

Вечером я сказал жене, что мой прострел в спине утих. Она поджала губы. Мое люмбаго всегда наводило на нее скуку, как бесконечные книги Режиса Жоффре, которые психи посылают друг другу, попутно убивая своих родственников. Но не мог же я рассказать ей про эту девушку, тем более что сейчас она, наверное, уже умерла. Умерла от любви ко мне, с моим именем на устах. У нас была короткая связь, длившаяся всего четверть часа, и она потребовала с меня деньги. Тем не менее, прощаясь, она бросила на меня полный признательности взгляд, доказывающий, что я для нее нечто гораздо большее, чем просто клиент. Я предпочел прервать наше общение, чтобы она поняла: мое внимание надо заслужить. Сегодня я не жалею, что поступил с ней так жестоко. Благодаря мне она смогла насладиться мирной и ароматной агонией. Когда она попала в больницу, мой образ витал над ней, как опиумный дым, облегчая боль и отгоняя тревоги, словно комаров.

– Жанин хочет, чтобы ты помог ей покрасить кухню.

– Ни за что.

– Она дала мне свою кредитку. В субботу съездим за краской и обоями.

Я еще не лег, когда она сказала мне, что я должен ее взять.

– Скоро тридцать первое октября.

В начале года она решила, что исполнение супружеских обязанностей реже трех раз в месяц грозит прочности брака. Она задрала ночную рубашку до пупка, и мне осталось только войти в нее. После десятка движений туда-сюда она велела мне кончать и не злоупотреблять ее терпением. Поскольку мне не удалось быстро исполнить ее требование, она меня оттолкнула.

– Удовольствие получишь в следующий раз.

Мы погасили свет и заснули. На следующий день я рассказал свою историю товарищу по цеху.

– Теперь я знаю, что ради любви ко мне можно умереть.

Сучка

Я так тебя люблю, что пишу тебе письмо, зная, что никогда его не отправлю. Это письмо окажется в книге, в одном из тонюсеньких романов, коротких, как наша история. За несколько недель мы успели много раз расстаться и снова полюбить друг друга. Мне не требуется вспоминать тебя, ты всегда рядом, твое отсутствие для меня живее, чем присутствие женщины, с которой я делю жизнь; я слышу твои слова, и они перекрывают, заглушают и затапливают ее слова.

– Сучка.

Я всю ночь шептал тебе на ухо это слово. Тебе нравилось слушать мой голос, он был сезамом, отмыкавшим двери в комнаты, куда вход был открыт только нам. Мы уединялись в будуарах с зеркальными стенами, посылавшими мне тысячи твоих отражений, в старинных замках, внезапных, как летняя гроза, и в оранжереях, где занимались любовью под холодным декабрьским солнцем. Мы носились по снегу, бродили по пустынным пескам, взбирались на башни и карабкались в горы, как на лесенку детской горки, еще более счастливые, чем ребятня с неоформившимся телом. Мы плыли по небу, оставляя за собой пыль, которую принимали за вечность.

– Голубые падающие звезды твоих глаз.

Сегодня я выдумываю образы. Но мы не нуждались в мечтах или чудесах. Воображение – это приложение к одиночеству, последний отчаянный способ проткнуть его и выбраться наружу через крохотные дырочки, позволяющие увидеть вдали набитые соломой чучела людей, освещенных шаткими прожекторами, заливающими их липким жидким светом, белесым, как сперма.

– Сучка.

Мне хотелось, чтобы мы остались вместе навсегда, моя драгоценная сучка. Я любил бы каждую твою морщинку, как жених любит ямочки на щеках юной невесты. Я любил бы тебя поблекшей и постаревшей. Я выдумал бы рай и ждал бы тебя там, чтобы однажды встретиться и наконец отдаться любви за пределами времени.

– Сучка.

Несколько лет смятения. Без боли, но с чувством стыда за то, что страдал от любви. Ведь это ты меня бросила, а я полюбил даже наш разрыв. Иногда ты счастлив уже оттого, что когда-то был счастлив.

– В жизни выпадает всего одна любовь. Моя любовь – это ты.

Безмозглые дуры и озабоченные олухи

– Муж изменяет мне всего раз в неделю.

Со студентками, с официантками, с уборщицами. Они довольствуются дешевенькими подарками, не несущими угрозы нашему финансовому благополучию. Полагаю, что к пятидесяти двум годам мое тело стало выглядеть в его глазах не дотягивающим до нижней планки сексуальной привлекательности. Видимо, рот стареет медленнее, чем вульва.

– Женщины не понимают мужчин.

Они требуют любви и верности. Им хочется даже, чтобы они нас уважали. Да что они, сумасшедшие? Мы-то знаем, что за адская каша булькает у нас в черепной коробке. Мы им враги. Единственные и наихудшие. Мы всегда готовы их уесть. Подвергнуть самому гнусному шантажу. Уничтожить одним взглядом. Просто так, ни за что ни про что. Даже если иногда мы слишком глупы, чтобы осознать собственный идиотизм, признаем со смирением, что мы – круглые дуры.

– Не говоря уже о том, что самые тупые из нас их любят.

Подобное чувство заставляет нас выпускать дополнительные когти. Щупальца. Превращать свой рот в камнедробилку. Наши уши, несмотря на свою глухоту слышат голоса. Наши глаза работают как веб-камеры, нацеленные на маньяков в туалете и ванной комнате. Или как приборы ночного видения, способные следить за ними даже ночью, когда они спят. Мы запускаем нити нашего оптоволокна им в ноздри, чтобы следить, что им снится. Хотя вообще-то наши глаза слепы.

– Мой муж входит в состав мужского братства.

Компании существ с шершавой кожей. Снабженных телами, способными лазать по деревьям. Озабоченных только сексом. Мы распознаем их издалека. Они замечают нас. И приветствуют покачиванием члена. Они пользуются им как ключом, полагая, что с его помощью могут открыть нас как шкатулку с секретом. Как будто у нас между ног находится запечатанный сейф, в котором мы прячем наши чувства. Нашу любовь. Как драгоценную жемчужину. На самом деле я не меньше вас мечтаю любить. Кого-нибудь. Например, своего мужа. Он мог бы раз в неделю изменять мне со мной. А я изменяла бы ему с ним. Совместный адюльтер сблизил бы нас. И, возможно, мы оба в едином порыве свалились бы в любовь.

– Как две вишенки в настойку.

Первый поцелуй

Мы с женой уважаем друг друга. Никаких оскорблений, тем более драк. Никаких попыток унизить друг друга в те редкие разы, когда мы вместе появляемся на людях. С годами я овладел искусством контроля над собственным пенисом и научился проникать в нее мягко, щекоча ее нежными движениями и не создавая у нее унизительного ощущения, что ее берут грубо, как кобылу. Когда она чувствует, что с нее довольно, она легонько потягивает меня за мочку уха, и я тут же кончаю в чашку, предусмотрительно поставленную на тумбочку возле кровати. Ей не нравится контакт ее тела со спермой, а уж о том, чтобы ее проглотить, она даже не помышляет. Мы выливаем содержимое чашки в унитаз, чашку обдаем кипятком и завариваем в ней мяту, чтобы не осталось ни намека на предыдущий запах.

Как многие любящие пары, мы отказались от работы и целиком посвятили себя нашему союзу. Наш образ жизни от этого пострадал, нам пришлось съехать с городской квартиры и продать шале в горах. Мы живем в очень простой хижине, отремонтированной десять лет назад, а из всей прислуги у нас только уборщица.

Нам скучно, но мы решили, что проживем нашу историю любви до самого конца. В качестве развлечения мы позволяем себе по часу в день вспоминать наш первый поцелуй, а также всю ту кучу анализов, которые мы сдали, потому что боялись, что, соприкоснувшись языками, могли чем-нибудь заразить друг друга.

Однажды ситуация ухудшится, а наши чувства увянут, и каждую ночь нам будет сниться, что мы выбрасываем свои сердца в мусорное ведро. Наша усталость перейдет в такую острую боль, что, прогуливаясь под ручку по нашей деревушке, мы будем испускать громкие стоны.

Секс превратится для нас во взаимное изнасилование. Из страха дотронуться друг до друга нам придется заниматься любовью на расстоянии. Мой пенис будет являть свою мощь в сырости подвала, а ее вульва – покрываться инеем на сквозняке чердака, крыша которого обрушится во время особенно обильного февральского снегопада.

Бутик-отель

Я прощаю своей супруге тот факт, что она женщина; впрочем, я никогда на нее за это не сердился. Она не виновата в том, что у нее нет пениса, как не виновата в своей сверхчувствительности и трусливой готовности сносить мои колотушки. Я выбрал ее за приемлемую внешность, здоровый голос дочери пульмонолога, который, заподозрив ее в том, что она пробегала мимо табачных лавок с ненадлежащей скоростью, заставлял присутствовать при агонии своих пациентов, и, наконец, за более чем пристойную зарплату ортодонта в одном из самых дорогих стоматологических кабинетов на Елисейских Полях.

Я полагаю, мы любим друг друга. Во всяком случае, наша пара не хуже вашей. Вы наверняка еще некрасивее и не так хорошо образованы.

– К тому же вы глупее, и не думайте, что я пытаюсь вас оскорбить.

После десяти лет брака мы занимаемся сексом один или два раза в неделю, тогда как большинство из вас не совокуплялись последние несколько месяцев. Мы – образец супружеской верности, потому что адюльтер обходится слишком дорого: номер в отеле и прочее в том же роде. Это сколько же денег надо потратить, чтобы на выходные пригласить свою пассию в загородный бутик-отель в надежде, что, увидев в номере кровать под балдахином в стиле Людовика XV, на которой еще болтается бирка торговца мебелью с улицы Фобур-Сент-Антуан, она моментально избавится от всех своих одежек. Конечно, вам супружеская верность представляется отвратительной. Вы заманиваете свою секретаршу в архив и заставляете снимать трусы, а если она угрожает на вас нажаловаться, пристаете к молоденькому кладовщику, пытаясь убедить его, что для него – огромная честь получить доступ к директорскому хрену.

Еще подростками мы не позволяли себе никакой мастурбации, потому что боялись сойти с ума. А вы, хотя вам уже под сорок, до сих пор дрочите, хоть в промежутке между двумя совещаниями, хоть в лифте торгового центра, куда приехали покупать игрушки на день рождения дочки, а то и вовсе – на кухонном балконе, под неверным прикрытием черных пластиковых горшков, в которых безуспешно пытаетесь вырастить пряные травы. Мы с вами не знакомы, но, кто бы вы ни были, знайте, что мы вас презираем и желаем вам умереть мучительной смертью в больнице, в полной темноте, посреди ночи, когда на электростанции произойдет авария.

В то же время ваше убожество нас утешает. Стоит мне подумать о вас, я даже начинаю смотреть на свою жену с любовью.

– Нам хорошо вдвоем.

– Да.

Она улыбается, хотя еще ни разу не осмелилась сказать мне, что я принес ей счастье.

Святой Валентин

– Мы остались дома.

На улице светило солнце. Под нашими окнами катили машины с откидным верхом, и сидевшие в них люди задирали к небу головы, как будто вероятность попасть в аварию пугала их меньше, чем риск лишиться загара. Мы не занимались любовью. Мы привыкли обходиться без этого уже многие годы. Мы спим в одной постели, как два приятеля в одной палатке. Разумеется, мы не проводим в отпуске весь год, а наша однушка расположена не посреди поля. Но мы предпочитаем жить каждый своей жизнью, пользоваться отдельным туалетом и ванной комнатой, не пить, сидя лицом к лицу, по утрам кофе из одного кофейника и не надевать одну и туже безразмерную майку, от которой пахнет сном и выветрившимся за ночь ароматом лосьона. Нам хотелось бы иметь возможность по вечерам не готовить вместе ужин и не есть его перед одним телевизором, стараясь по максимуму исключить второго из своего поля зрения.

– Нам хотелось бы изменять друг другу.

Водить домой любовников и любовниц и трахаться с ними в супружеской постели, пока второй устраивается ночевать на кухне, на полу, расстелив одеяло. Но у нас ограниченные средства, а связи на стороне требуют непредвиденных расходов: надо тратиться на выпивку в баре, оплачивать половину счета в ресторане и дарить мелкие подарки на День святого Валентина.

– О разводе мы даже не заговариваем.

Нам еле хватает денег на аренду скромной студии; если бы мы решились разъехаться, нам пришлось бы расстаться с Ниццей и снять по крохотной комнатушке, слишком тесной, чтобы принимать гостей. Оставшаяся часть бюджета уходила бы на дорогу, а из всех развлечений мы могли бы позволить себе разве что кружку пива в пабе раз в неделю. Жизнь вдвоем сменилась бы одиночеством и паническим ощущением пустоты, когда, привычно напевая под душем, слышишь только свой собственный голос. Раздражение и мелкие повседневные склоки мы пока предпочитаем этой медленной самоубийственной пытке, которая всегда заканчивается долговременной госпитализацией с диагнозом депрессия. Депрессию обычно топят в озере лекарственных препаратов, и никогда не знаешь, что тебя спасает – действие молекул или собственная воля.

– В воскресенье мы затеяли спор.

Нам было особенно нечего сказать о наших отношениях, все тайны которых нам давно известны. Нам также известно, что нельзя вернуться в прошлое, как нельзя заглянуть в будущее и попробовать, какова на вкус далекая эпоха, наступившая через много лет после твоей смерти. Но настоящее принадлежит нам. По общему согласию мы приняли решение делать вид, что любим друг друга, как актеры, исполняющие главные роли в «Ромео и Джульетте» и не желающие обменяться друг с другом ни словом, как только выключится камера, настолько они не выносят друг друга. Возможно, мы снова научимся смотреть друг другу в глаза и обниматься, не испытывая отвращения, и даже – как знать? – заниматься сексом, насмотревшись порнофильмов.

– Нам кажется, что, притворяясь счастливыми, мы будем меньше страдать.

Кошка в толпе

– Я люблю тебя.

Она засмеялась. Неудержимым смехом, как будто мое признание щекотало козьим языком подошвы ее босых ног. Она показалась мне еще более красивой со своими золотисто-каштановыми волосами, рассыпанными по голубой блузке. Я хотел поцеловать ее, но она мягко меня отстранила. И продолжала хохотать. Я испугался, что она сейчас задохнется. Пошел на кухню, принес ей стакан воды. Она отпила глоток. Потом посмотрела на меня со снисходительностью – не обидной, а даже трогательной.

– Ну ты и шутник.

– Уверяю тебя, у меня и в мыслях не было над тобой шутить.

Она надела пальто.

– Я отвезу тебя на машине.

– Ни в коем случае.

Я прошел перед ней в коридор. Открыл ей дверь.

– Мне жаль. Надеюсь, когда-нибудь ты меня простишь.

– Ни за что.

Она снова обдала меня смехом. И ушла. Я с удовольствием посмотрел бы, как она выходит из подъезда, идет по улице и исчезает, как кошка в толпе. Но из-за ремонта у нас в доме завешены все окна.

На моем месте вы начали бы дрочить, думая о ее полностью эпилированном теле, которое она позволяет фотографировать для мужских журналов, чтобы было чем платить за учебу на факультете архитектуры. Может, вам даже не составило бы труда пойти и взять с полки в моей спальне один такой журнал, разложить его на кровати, пролистать и постараться незаметно проникнуть внутрь картинки, как насильник проникает в комнату юной девушки. Но я слишком ее уважаю, чтобы превращать в фантазию. В ее присутствии я не позволяю себе ни малейшего возбуждения, даже когда она предстает передо мной в виде пятен типографской краски на листе глянцевой бумаги. Ее черные глаза могли бы меня увидеть, а руки протянулись бы со страницы, чтобы меня задушить.

Я сел в кресло. Я дышал ароматом ее духов, который выветривался слишком быстро. Я не сводил глаз с того места на диване, где она только что сидела. Я был счастлив. Она оставила мне свой чудесный смех. Ведь она могла унести его с собой, как брошенная жена уносит из квартиры все, до последнего гвоздя на двери туалета, на котором болтался повешенный двадцать пять лет назад выцветший календарь.

Вы думаете, что я его люблю

– Вы думаете, что я его люблю.

Он часто говорит мне, что нет. Впрочем, пять лет назад я ему изменила. Начиная с одиннадцати утра я пью красное вино. Работы у меня нет, и я сижу у него на шее. Когда он приглашает в гости свою сестру я должна идти в какой-нибудь музей. Проводив ее, он мне звонит. Прихожу я такая пьяная, что валюсь на кресло в прихожей и засыпаю. Просыпаясь назавтра, я весь день шатаюсь.

Если вы живете напротив, вы видели, как я подаю в окно отчаянные знаки. Кричать я не смею, потому что в прошлом году владельцы дома подписали специальную петицию. Но, когда на меня никто не смотрит, я вою. У меня болит голова, и я спускаюсь и иду за пивом. Продавец думает, что под пальто я голая, потому что оно спадает у меня с плеч. Домой я возвращаюсь бегом. Ложусь в постель и кидаю пустые банки в одежный шкаф. Курю под одеялом и кашляю. Пожарные бесятся, что им приходится так часто приезжать на вызов. Из мести они устраивают в комнате наводнение.

Он приходит вечером недовольный и не хочет меня поцеловать.

– Ты думаешь, что я тебя люблю.

Он не отвечает и выходит, хлопнув дверью. Мне хотелось бы навестить своего дедушку, но он умер в 1982 году. Я уверена, что мои родители все еще живы и просто притворяются, что их не существует. В детстве они наказывали меня тем, что целыми неделями не разговаривали со мной – это было все равно что смотреть телевизор с выключенным звуком. Я видела только картинку и колотила по ним в надежде услышать хоть какой-то шум.

– Я включаю компьютер, чтобы их разыскать.

Назначаю свидание 32-летнему мужчине, которому хочется хоть с кем-нибудь поговорить. Он приходит с бутылкой шампанского. Он старый и похож на собаку. Он показывает мне свой вялый член, и я поздравляю его с тем, что он не испытывает ко мне никакого желания.

– Я изменила мужу всего один раз.

Он трогает мою грудь. Я объясняю ему, что это бесполезно – она у меня бесчувственная, как деревяшка. Напротив, низ у меня довольно восприимчивый, и ему не стоит трогать меня там руками. Он повел себя неразумно, и я взяла бутылку из-под шампанского и лупила его по голове, пока он не перестал. Потом я привела его в чувство, оросив шампанским, и он попросил не подавать на него жалобу за попытку изнасилования. Ушел он с расстегнутой ширинкой. Его зеленый плащ я выкинула ему на лестничную площадку.

Мне очень одиноко. Я смотрю на мебель, которая шлет мне мои отражения, словно снимает меня в кино. Меня мучает вопрос: люблю ли я его. Но если этого никто не знает, мне-то откуда знать?

Пошлая, как любовь

Пошлая, как любовь, история. Мы переспали, а потом поцеловались, чтобы заглушить вкус. Я подцепил тебя в баре. Ты так напилась, что в тебе не осталось ничего человеческого. Было слишком темно, чтобы разглядеть, до чего ты уродлива: можно подумать, что твои черты высекал для офорта ненавидевший тебя гравер. Я отволок тебя в номер, как собачонку. Пока я тебя трахал, ты бурчала нечто нечленораздельное и настолько походила на животное, что у меня сложилось впечатление, что я впервые в жизни выступаю в роли зоофила.

– А теперь ты моя жена.

Мать моих детей и женщина, удовлетворяющая мои сексуальные потребности. Если в квартире всего один унитаз, ты волей-неволей будешь мочиться в него. Твоя вагина подобна сортиру. Большие губы – откидная крышка, черные волосы – сиденье, клитор – кнопка спуска воды. Не думай, что ты мне отвратительна; меня всегда восхищали женщины, как другие обожают китайскую кухню или санный спорт. Я готов сочинять стихи, прославляя твое тело, твое сердце, твой мозг – такой же белый, как твоя грудь, с розовыми нейронами цвета твоих сосков.

– Дорогая.

Мой долг – уважать тебя и любить, как лимоны. Или как апельсины, или как мармелад, или как ликер. Наши дети – тыквенные семечки; они похрустывают на зубах, подобно арахису, особенно если ты забываешь подрумянить их на растопленном масле нашей привязанности. Когда они вырастут, станут розовыми кустами, или колоннами, или плодовыми деревьями. Ты превратишься в кобылу, и я, как дикарь, буду скакать на тебе без седла.

– Однажды ты станешь бабкой.

Какое счастье время от времени принимать в мир крохотные создания с глазами красными, как томаты, какими они с неизбежностью станут, повзрослев. Ухаживать за ними, как за огородными культурами, чтобы поколение за поколением бросать в горшок с ароматным варевом. Чесночные зубчики инцеста, луковицы заброшенности, соль и перец невинных поцелуев, крики и плач от падения с лестницы или с высокой террасы, с которой вы шутки ради сняли перила. Они кончат в яме, вырытой нищим землекопом, чтобы бессовестный сантехник, купающийся в золоте и надменный, как врач с засученными рукавами, сообщающий вам, что на сей раз вам конец, заменил старые канализационные трубы воздушными ямами, кораблекрушением, зубной болью, ловлей трески у берегов Ньюфаундленда и раскатами грома.

– Сумасшедший писатель.

– И пошлый, как любовь.

Зебра

За три месяца до свадьбы я пригласил свою будущую жену в большую темную квартиру, где мы живем до сих пор. Она раскритиковала облупившуюся краску, пожелтевшие обои и ободранную ванну. Она хотела, чтобы я провел на кухню горячую воду и купил в спальню новую кровать взамен той, на которой умерли мои родители.

– Она критиковала вообще все.

По ее мнению, люстры давали слишком мало света, а мебель, веками подвергавшаяся воздействию каминного дыма, почернела. Она даже потребовала заменить сиденье унитаза, сделанное из красного дерева, на дешевый пластик карамельно-розового цвета.

– Мой отец никогда на такое не согласился бы.

– Слушай, но ты же не думаешь, что заставишь меня жить в этом склепе!

– Мы проживем здесь до конца своих дней.

Я лег на родительскую кровать и сложил руки на животе. Она поняла, что так же будет лежать и ее тело, пока его не перенесут в гроб, и что мы зачнем наших детей на тех же белых льняных простынях, на которых мои родители зачали моих сестер и меня. Она прикусила нижнюю губу и извинилась за то, что предалась ребяческим мечтам вместо того, чтобы смотреть в будущее глазами экономной хозяйки дома и строгой матери семейства, озабоченной тем, чтобы достигнуть зрелости, состариться и умереть, следуя неукоснительным правилам.

– Мой отец говорил, что жизнь – это труд.

– Я бесконечно уважаю твоего отца.

Она его не знала, но я дал ей его фотографию, которую она носила при себе, как талисман, в потайном кармашке лифчика. В тот вечер я не повел ее в ресторан, а проводил домой, чтобы за домашним ужином она поразмыслила о том, какой пустынной и засушливой дорогой нам предстоит пройти, чтобы добраться до могилы. После очень скромной свадьбы вместо свадебного путешествия я на три недели взял ее с собой на запад Франции, куда меня послали торговым представителем. Она одну за другой родила мне шесть дочерей, после чего мы, посоветовавшись с ее гинекологом, пришли к выводу, что ей надо перевязать трубы.

– Мой отец принял бы такое же решение.

Сегодня она – старуха с артрозом, тогда как я по-прежнему скачу, как зебра. С детьми мы разругались. Я даже отсидел полгода в тюрьме, когда младшая дочь в год своего совершеннолетия подала на нас в суд за жестокое обращение. Желаю и вам столь же сурового существования.

– Другого мой отец себе не представлял.

Content

Режис Жоффре
Что такое любовь и другие микроновеллы

Новый ребенок

Неукоснительное счастье

Кипящий рог

Синие камни

Волшебные ласки

Что такое любовь

Лучше, чем ничего

Культ тела

Моя шуба из выдры

Декольте

Под оболочкой пятидесятилетней женщины

Робкие юнцы

Крапива на развалинах

Пагоды

Хамоватые гости

Второй пол

Легкомысленный ребенок

Грааль

Happy Birthday

Чужой взгляд

Вагина порядочной женщины

Цементные заводы Уоллета

Зонтики от солнца

Непоколебимое чужое благополучие

Низкая луна

Не мучь меня сегодня

Помеха

«Оливетти»

Краски и обои

Сучка

Безмозглые дуры и озабоченные олухи

Первый поцелуй

Бутик-отель

Святой Валентин

Кошка в толпе

Вы думаете, что я его люблю

Пошлая, как любовь

Зебра