Роберт Дарнтон

Литературный Тур де Франс. Мир книг накануне Французской революции

Введение

Мир книг

Мир книг в предреволюционной Франции был бесконечно разнообразен и богат – богат прежде всего тем обилием непохожих друг на друга людей, что его населяли. Как экономическая система он продолжал вязнуть в трясине корпоративных практик, сложившихся в XVII веке. Тут были и гильдия печатников и книгопродавцев, которая монополизировала книжную торговлю в Париже, и правовая система, по-прежнему не ведавшая, что такое авторское право, и основанная на принципе привилегии, и право короля осуществлять прямую цензуру и разрешать междоусобные споры, и около трех тысяч эдиктов. А за всей этой обветшалой барочной сценографией бурбонского миропорядка обреталась многочисленная популяция профессионалов, которые зарабатывали себе на жизнь, доставляя книги читателям.

Книготорговцы, и самые разные, были в каждом крупном городе. Тон в провинциальных центрах задавали немногочисленные патриархи. Вокруг них выстраивали свою предпринимательскую деятельность фигуры помельче: они извлекали выгоду из растущего спроса, который ощутимо пошел вверх начиная с середины века, а затем пытались свести концы с концами в куда менее благоприятных условиях 1770‐х и 1780‐х годов. На окраине правового пространства пытались хоть как-то заработать себе на жизнь мелкие торговцы – как правило, за счет того, что усердно снабжали товаром капиллярную систему книжных продаж. Помимо этих профессионалов, мелкой книготорговлей занимались самые разные люди. Это были владельцы маленьких магазинчиков, которые официально обеспечивали себе место на рынке, покупая у королевских чиновников специальные сертификаты (brevets de libraire); частные предприниматели, которые работали нелегально; переезжающие с места на место торговцы, которые раскладывали товар по рыночным дням на уличных лотках; переплетчики, которые сбывали свои изделия из-под полы; и бродячие разносчики самого разного рода, одни из которых были счастливыми обладателями лошади и телеги, а другие перемещались пешком. Эти книгоноши представляли собой разношерстную и малореспектабельную публику обоего пола: среди самых искушенных зачастую можно было встретить замужних женщин и вдов. Все они играли крайне значимую роль в распространении книг. Вот только история литературы напрочь о них забыла. За несколькими редкими исключениями все они бесследно канули в небытие. И одна из задач этой книги состоит в том, чтобы вернуть их к жизни.

Другая задача заключается в попытке узнать, что именно они продавали. Вопрос о том, какие именно книги доходили до читателей, и о том, как люди их читали, выводит нас к более широким темам, связанным с природой коммуникации и идеологического воздействия. В этой книге я не буду напрямую касаться этих тем, но, надеюсь, смогу нарисовать достаточно подробную картину того, как функционировал литературный рынок накануне Революции и как попадали к французским читателям литературные тексты.

Для того чтобы справиться с этой задачей, я намерен сосредоточиться на том, как развивалась книготорговля в провинциях. Французская история имеет тенденцию к тому, что в центре внимания оказывается Париж, однако в XVIII веке в Париже проживало менее трех процентов населения Франции, и бóльшую часть книг покупали жители провинций. Конечно, часть книг доставлялась непосредственно из Парижа, но гораздо чаще книжные полки заполнялись томами, изданными не во Франции; стоило только книге появиться в парижских магазинах, она тут же пиратским образом перепечатывалась типографиями, расположенными за пределами королевства. Термин «пиратство» (французы, как правило, называли его «нелегальная перепечатка» (contrefaçon) и подразумевали контрафакторов (contrefacteurs), используя такие более крепкие выражения, как «пираты» и «корсары») в XVIII веке имел весьма широкое хождение, но он скорее сбивает с толку, чем проясняет ситуацию, поскольку речь при этом шла об иностранных издательствах, которые вели свою работу вне зоны действия привилегий (privilèges), даруемых французским королем. В границах королевства эти привилегии являлись простой формой авторского права. Наряду с менее официальными разрешениями, известными как «молчаливые дозволения» (permissions tacites), они выдавались только на книги, одобренные цензором. Иностранные издатели имели возможность перепечатывать французские книги, не обращая внимания на официальные разрешения, а также печатать такие произведения, которые никогда не прошли бы цензуру во Франции. В силу обстоятельств сугубо экономического порядка, и прежде всего из‐за цен на бумагу, обе категории книг они могли издавать за меньшие деньги, чем их французские конкуренты. В результате вдоль французской границы сформировался целый ряд процветающих издательских домов, протянувшийся от Амстердама и Брюсселя через Рейнскую область и Швейцарию до самого Авиньона, который был тогда папским владением. Эти издатели, а их число измерялось дюжинами, печатали едва ли не все труды эпохи Просвещения и, я бы сказал, бóльшую часть той современной литературы (книги по любой тематике, за исключением профессиональных справочников, требников, нравоучительных брошюр и дешевых сборников народных сказок и песен), которая существовала во Франции с 1750 по 1789 год. Они завоевали французские книжные рынки при помощи разветвленной торговой сети, частью нелегальной, особенно в приграничных районах, где главной сферой деятельности была контрабанда, но в большей степени организованной как обычные коммерческие каналы, где суетились комиссионеры, пытаясь извлечь хоть какую-то выгоду из любой подвернувшейся возможности.

Этот обширный мир, кишащий колоритными персонажами, по большей части оставался скрытым от французских властей XVIII столетия – как и для ученых всех последующих эпох. Историки книги затронули его по краям, работая в архивах, собранных стараниями парижских чиновников[1]. Однако поле зрения у государства слишком узкое. Несмотря на то что королевские чиновники, отвечавшие за книжную торговлю, составляли довольно влиятельную структуру – Управление книготорговли (Direction de la librairie) в королевской администрации, они плохо представляли себе, как в действительности обстоят дела вне парижских городских стен или стен палат синдиков (chambres syndicales), своеобразных штаб-квартир, которыми располагали книжные гильдии в нескольких крупных городах. Для того чтобы получить возможность увидеть всю систему в более широкой перспективе, необходимо было бы поработать с архивами в провинциях и в особенности с архивами зарубежных книгоиздателей. Последние, однако, практически не сохранились – за одним-единственным исключением: у нас есть архив Типографического общества Нёвшателя (Société typographique de Neuchâtel (STN)), швейцарского издательского дома, обосновавшегося у самой французской границы, по ту сторону разделяющей две страны горной цепи. Издательство занималось крупной оптовой торговлей по всей территории королевства и, кроме того, выпускало собственные книги.

Архивы этого издательства, а также материалы, доступные в Париже и в провинциях, вместе составляют тысячи писем, написанных самыми разными людьми, так или иначе вовлеченными в книжную индустрию: авторами, издателями, печатниками, изготовителями бумаги, литейщиками шрифтов, производителями типографской краски, контрабандистами, возчиками, держателями складских помещений, разносчиками, литературными агентами, обозревателями, читателями и в особенности книгопродавцами едва ли не из каждого французского города. Многие из этих персонажей обнаруживаются и в других источниках, вроде дел о банкротстве или полицейских отчетов, что позволяет взглянуть на них одновременно с разных ракурсов и получить многомерное представление о том, чем и как они занимались. Прочего рода документы из Нёвшателя – счетные книги, записи о поставках, журналы заказов, платежная книга человека, ответственного за типографию, – открывают другие аспекты торговой деятельности. Сведя их воедино, мы можем составить представление о том, как функционировала вся эта система, – и о том, как она выходила из строя и как ее заново налаживали профессионалы в области книжной торговли, старавшиеся сделать так, чтобы спрос находил предложение.

В тот временной период, который охватывают архивы STN (с 1769 по 1789 год), правовые рамки книжной торговли постоянно менялись, отражая изменения в политике французского государства. Версальские правительства, которые тоже часто менялись, издавали неиссякающий поток постановлений, пересматривая меры против пиратства, учреждая новые гильдии, расширяя полномочия полицейского надзора за книжной торговлей, вводя новые процедуры таможенного досмотра, а также повышая или понижая налоги на бумагу. Типографическое общество Нёвшателя внимательно отслеживало все эти новшества и выстраивало собственную стратегию в соответствии с полученной информацией. Таким образом, его документы в сочетании с источниками из парижских архивов показывают, как менялись правила игры в книгоиздательском деле, и, что еще более важно, они показывают, как эта игра в действительности велась.

Архивы STN, однако, настолько огромны, что исследователь рискует попросту в них утонуть. Я начал их изучать в 1965 году. С тех пор я четырнадцать раз ездил туда на все лето и один раз на зиму и прочел едва ли не все пятьдесят тысяч тамошних писем, не считая дополнительного материала, почерпнутого из бухгалтерских книг STN. Работа была долгой, но не трудной. Нёвшатель – красивый город у подножия Юрских гор, стоящий над прекрасным, обрамленным виноградниками озером. Жители Нёвшателя очень гостеприимны. Со многими из них я подружился, перебирался вместе с ними с одного альпийского пастбища на другое на отрогах Юры, наслаждался бесчисленными домашними обедами и смотрел, как мои собственные дети растут вместе с их детьми – все те долгие пятьдесят лет, в течение которых я постоянно туда возвращался. В конце книги я благодарю их всех. Но проведя столько времени в нёвшательских и парижских архивах, я в конечном счете столкнулся с проблемой: как воздать должное столь богатому материалу. Если бы я взялся пересказывать истории всех тех людей, о которых узнал, моя книга разрослась бы до многотомника. Так что я предпочел разместить представительную подборку документов, а также мои более ранние публикации на сайте с открытым доступом: www.robertdarnton.org. Те читатели, которым захочется продолжить знакомство с темами, поднятыми в этой книге, могут зайти на сайт и построить свой собственный маршрут через представленные там оцифрованные источники. Сайт избавляет меня от необходимости перегружать книгу ссылками, однако не решает другой проблемы: я должен выстроить повествование таким образом, чтобы, с одной стороны, затронуть узкоспециальные аспекты проблемы, а с другой – не утратить при этом читательского интереса. И я решил представить свое исследование не вполне обычным образом. Вместо того чтобы писать очередной научный труд, я отправлюсь по следам одного торгового представителя из STN той же дорогой, которой он путешествовал по Франции, и стану обращаться к наиболее значимым аспектам книжной торговли в том же порядке, в каком с ними сталкивался он сам, дополняя картину сведениями, почерпнутыми из богатейших архивов страны.

Наш торговый представитель (commis voyageur, британцы предпочитают термин commercial traveler, а американцы чаще говорят traveling salesman) был двадцатидевятилетним порученцем Типографического общества Нёвшателя по имени Жан-Франсуа Фаварже. 5 июля 1778 года он сел на лошадь и пустился в пятимесячное путешествие по Франции, заезжая по дороге едва ли не в каждую попадавшуюся книжную лавку. Он продавал книги, забирал счета, инспектировал типографии, зондировал рынки, составлял мнение о конкретных деловых предприятиях и оценивал характер книгопродавцев – в общей сложности более чем ста человек. Вернувшись в ноябре обратно в Нёвшатель, Фаварже знал о книжной торговле больше, чем на то может надеяться любой профессиональный историк. К счастью, те следы, которые он за собой оставлял, были бумажными – подробный дневник и письма, дотошнейшим образом детализированные, – и позволяют проследить за ним по всей Франции, а в процессе исследовать книжную торговлю на самом что ни на есть низовом уровне. Кроме того, в архивах STN, среди тысяч и тысяч писем ото всех, кто имел отношение к книгоизданию в период с 1769 по 1789 год, несколько сотен – от тех книготорговцев, с которыми встречался Фаварже. Так что совершенный им тур де Франс открывает перед нами обширный пейзаж книжной культуры.

С точки зрения торгового представителя литература выглядит не столь грандиозно, как если бы мы взялись изучать корпус великих книг, написанных великими авторами. Я вовсе не намерен сбрасывать со счетов тот старомодный подход, который по-французски именуется «жизнь и творчество» (l’ homme et l’ oeuvre), хотя среди современных литературоведов он особым уважением и не пользуется. Напротив, меня вдохновляют такие шедевры, как «Утраченные иллюзии» Бальзака, – воображаемые картины того мира, который я пытаюсь восстановить по архивным источникам и который существовал за десять лет до рождения Бальзака (1799). Я намерен исследовать книжный мир Старого порядка (Ancien Régime), каким он был, когда становился источником опыта и предметом постижения для профессионалов, начиная со скромной фигуры коммивояжера. Но я не собираюсь заниматься антикварным делом: избранный здесь подход должен вести от микроскопических деталей к более широким умозаключениям. Я буду затрагивать проблемы, связанные с практиками книгоиздания, с распространением книг, с операциями на книжном рынке, с ролью книготорговцев как культурных посредников и со спросом на литературу. В конечном счете я надеюсь показать, какие именно книги циркулировали на литературном рынке в те два десятилетия, что предшествовали Французской революции. Несмотря на неполноту данных, я предложу читателю списки тогдашних бестселлеров, что даст представление о литературных вкусах в разных частях страны. Кем были тогдашние читатели и как они понимали прочитанное, я сказать не могу, поскольку на этот счет не располагаю их собственными свидетельствами; однако я льщу себя надеждой, что сумею восстановить общие очертания спроса, потребительские паттерны – что бы ни имелось в виду, когда речь идет о потреблении книги.

Моя вторая цель состоит в исследовании всего того, что так восхищало Бальзака: жизненных стилей, свойственных обычным людям, которые принадлежат к слоям общества, редко попадающим в наше поле зрения. Мне хочется понять, как жили книготорговцы, как выстраивались отношения между посредниками, доставлявшими книги читателям. Если книготорговцы и появляются в истории литературы, то исключительно как бесплотные тени. Но если взглянуть на них с точки зрения торгового представителя, да еще и приглядеться попристальнее к документам из издательских архивов, предстают сложные индивидуальности этих людей. Появляются самые разные фигуры: от гильдейских уполномоченных и патриархов старых торговых семей до букинистов и мелких подпольных торговцев.

Самые полные досье позволяют проследить за всеми этапами их жизненного пути. Пройдя период ученичества, мужчина находит женщину с приданым, женится, заводит собственный магазин, набирает ассортимент, пускается в рискованные предприятия, ему внезапно везет, затем он оказывается на грани банкротства, он заболевает и умирает, оставив свое дело сыну или, в немалом количестве случаев, изворотливой и цепкой вдове. Другое досье рассказывает историю деревенского учителя, который пытается подработать продажей книг, но чаще всего у него не окупаются даже расходы на доставку. Он пускает жильцов, возделывает крохотный виноградник и умирает, не теряя надежду на следующий урожай, который принесет, может быть, достаточно денег, чтобы его подпись на просроченном векселе хоть чего-нибудь стоила. Папка, заполненная кое-как нацарапанными записками, где одна орфографическая ошибка следует за другой, дает представление о способе жизни разъездного торговца (marchand forain): в качестве адреса на долговых расписках у него всякий раз значится постоялый двор, потому что постоянного местопребывания у него нет. Свой товар он возит на телеге с одной сельской ярмарки на другую – до тех пор, пока его лошадь в силах передвигать ноги. Если она околеет или если у него самого не останется никаких оборотных средств, он не сможет объявиться на этом постоялом дворе в день обязательной выплаты, и судебный пристав вычеркнет его из списка людей, заслуживающих доверия, как бродягу с «местожительством на воздухе» (domicile en l’ air). Документы фиксируют бесчисленные вариации человеческой комедии, разыгрывавшейся в книжном мире два века назад.

И через все эти документы проходит красной нитью еще одна тема из тех, что зачаровывали Бальзака: страсть к деньгам. Конечно же, следует сделать скидку на специфический характер источников, поскольку бóльшая часть папок содержит деловые письма, в которых речь прежде всего и должна идти о прибылях и убытках. Но письма также передают и нравы, и чувства, присущие эмоциональному регистру, особому для специфической формы капитализма, – не только желание услышать звон золотых монет (écus bien sonnants), но и потребность в доверии (confiance) в ходе весьма опасной игры, где каждый игрок изо всех сил старался не дать себя обмануть в круговерти привычных профессиональных хитростей: пиратства, контрабанды, шпионажа, блефа, фальшивых банкротств и нелегальных операций, которые проводились из-под полы (sous le manteau) или из-под прилавка (sous le comptoir).

Конечно же, все эти практики процветали и в XIX веке, когда их изучал Бальзак, их обнаруживаешь и в другие времена и в других странах. Но книжная торговля XVIII века производит редкое впечатление свежести, которая сильно ощущается по многим досье. Книгопродавец – или издатель, книгоноша, контрабандист, поставщик – оказывается не в состоянии погасить вексель в нужную дату. Следом подходят другие платежи. Он балансирует на грани банкротства, заключает сделки с самыми нетерпеливыми кредиторами, вновь обретает почву под ногами, затем поскальзывается, падает и исчезает из виду. Письмо от соседа или от коллектора ставит в истории финальную точку: «Оставил ключи под дверью»; «Завербовался в армию»; «Уехал в Россию»; «Уплыл на корабле воевать в Америку»; «Его жена и дети просят милостыню на паперти». Не то чтобы все эти письма следовало принимать за чистую монету. Они всегда тенденциозны, всегда преследуют какой-то интерес и никогда не предлагают нам незамутненной картины реальности. Однако при всей их субъективности, а может быть, именно благодаря ей, они показывают, как конструировалась эта самая реальность в одной из интереснейших субкультур Старого режима.

Ко всему прочему, эти письма мы имеем возможность читать в отраженном свете сведений, полученных от Жан-Франсуа Фаварже, нашего торгового агента. В его задачу входило вникнуть в характер и в манеру ведения дел каждого попавшегося по пути книготорговца. И совершенный Фаварже тур де Франс дает нам, таким образом, ту структурную основу, на которой держатся многие романы. Следуя за ним по карте Франции из города в город и из деревни в деревню, можно увидеть, как сплетаются между собой судьбы самых разных людей – и все ради того, чтобы в царстве литературы пришли в согласие между собой предложение и спрос.

Несмотря на то что история Фаварже смахивает на плутовской роман, ее имеет смысл рассматривать в рамках экономики и социологии ничуть не в меньшей степени, чем в рамках истории литературы. Рассказывая ее, я старался вскрыть максимально широкие контексты, на которые она выводит, – и при этом избежать слишком откровенных экскурсов в область литературно-биографическую. Однако на сайте я выложил пару дюжин биографий, которые по большому счету могут служить чем-то вроде портретной галереи книготорговцев XVIII столетия. Кроме того, на сайте можно найти расшифровку самого дневника, переписку Фаварже с STN, письма книгопродавцев и подробную информацию о тех городах, где они жили, – о населении, производстве, торговле, уровнях грамотности, органах управления, учреждениях культуры, а также тогдашние отчеты об издательской и книготорговой деятельности и ссылки на дополнительную литературу. Поскольку сайт содержит настолько объемный материал – оцифрованные версии всех исходных рукописей, документы о контроле за книжной торговлей, десятки статей, написанных мной за последние сорок пять лет, – я постарался сделать эту книгу относительно короткой. Те из читателей, кто захочет подробнее разобраться в каких-то конкретных темах, смогут обратиться к сайту и использовать находящиеся там документы для того, чтобы предложить новые интерпретации и поставить под сомнение сделанные мною выводы.

Короче говоря, эта книга рассказывает историю, которая должна быть интересной сама по себе, но при этом всегда может переадресовать читателя к энциклопедической цифровой базе данных. Читать ее можно самыми разными способами. И наконец, я надеюсь, что она доставит удовольствие тем, кто хочет ознакомиться с такой невероятно интересной областью исследований, как французский книжный мир XVIII века.

Несколько замечаний о терминологии. Поскольку названия французских учреждений времен Старого режима перевести на английский весьма непросто, многие из них я сохранил в оригинальном виде. Parlement означает суд высшей инстанции, обладавший определенной политической властью, но и близко не сопоставимый с британским парламентом. Ferme générale[2] была частной корпорацией, которая занималась сбором косвенных налогов, осуществляла таможенный досмотр и патрулирование французских границ. Термин livres philosophiques использовался издателями и книготорговцами по отношению к строжайше запрещенным книгам, которые они издавали и продавали. В этих книгах могли содержаться радикальные философские идеи – скажем, нападки на христианские догматы, – но с тем же успехом они могли быть порнографическими, бунтарскими или содержать клевету касательно личной жизни высокопоставленных особ. Таможенные документы, позволявшие властям отслеживать ввозимые книги, именовались acquits à caution. Во второй главе речь идет как раз о том, что контрабандистам и агентам по доставке товара приходилось каким-то образом обзаводиться acquits à caution для того, чтобы их груз попросту не конфисковали. Палаты синдиков (Chambres syndicales) были штаб-квартирами книжных гильдий в провинциальных городах, где досматривались грузы и где проверялись (то есть «гасились» (déchargés), на жаргоне таможенников) acquits à caution.

Поскольку я не ожидаю от читателя близкого знакомства с названиями книг и документов, упомянутых в этой книге, равно как и свободного владения французским языком, перевод каждого названия я стану давать в квадратных скобках при первом упоминании текста[3] – за исключением случаев очевидных, наподобие Lettre de M. Linguet à M. le comte de Vergennes.

Глава 1

Нёвшатель.

Наш герой на задании

Если вы хотите как следует познакомиться с торговым представителем, изучите сведения о его расходах. Фаварже тщательно подсчитывал все свои траты, переводя их на французские ливры, су и денье, и записывал в конце дневника[4]. Есть там и своего рода увертюра к его путешествию[5].

Перед тем как оседлать свою лошадь, он забрал из починки плащ: 1 ливр и 3 су, уплаченных в Ла-Нёввиле, своем родном городе, в десяти милях от Нёвшателя, 3 июля 1778 года, за два дня до отъезда. Вероятнее всего, речь шла о рединготе, одежде для верховой езды из плотного, провощенного – от дождя – сукна, ничуть не похожей на ту изысканную одежду, в которой щеголяла знать, с причудливой отделкой и двойными рядами изящных пуговиц. Фаварже интересовала защита от природных стихий. В начале путешествия они были к нему благосклонны. Однако в августе, когда он достиг нижнего течения Роны, солнце палило нещадно, и редингот, скорее всего, был приторочен поверх седельных сумок. Вода почти не беспокоила Фаварже, даже в речных долинах, вплоть до 6 сентября, когда он добрался до Каркассона. Начался ливень. И почти не прекращался всю дорогу от Тулузы до Ла-Рошели. Фаварже пришлось купить новую шляпу: 10 ливров. А еще он провел в седле столько времени, что вынужден был приобрести новую пару панталон: 26 ливров за штаны, купленные вместе с пледом, чтобы не мерзнуть по ночам, поскольку к началу октября они стали весьма прохладными. Дороги в те времена были покрыты таким слоем грязи, что его лошадь оступалась и падала по нескольку раз в день. В конце концов ему пришлось вести ее в поводу, в результате чего он сносил еще и сапоги: 3 ливра и 3 су за подшивку новых подошв. Фаварже потел под лангедокским солнцем, мерз в осенней грязи Пуату, так что вид у него в пути, вероятнее всего, был не самый щегольской. Когда он заходил на очередной деревенский постоялый двор, от него наверняка пахло. За все это время он только два раза потратился на прачку: 1 ливр 10 су в Тулузе и 1 ливр 4 су в Тоннене – в обоих случаях эта плата примерно равнялась дневному заработку одного из печатников STN. При себе у него были охотничий нож и перевязь с пистолетами, которые ему за 10 су почистил и наладил один марсельский оружейник – после того как Фаварже рассказали о бандитах, орудовавших на дороге в Тулон.

Впрочем, сам Фаварже на разбойника с большой дороги похож не был, несмотря на пыль и грязь, что успели въесться в его редингот. Входя в книжный магазин, удобно расположенный на центральной улице очередного города, он должен был выглядеть презентабельно. По прибытии в Лион он заказал костюм с жилетом: 23 ливра 4 су и 6 денье за материал («вуаль», легкая хлопчатобумажная ткань) и пошив. Это была серьезная трата для разъездного агента – пять процентов от годового жалования, – но не запредельная. Дважды в дороге он покупал себе ленты (каждая по 12 су), чтобы подвязывать волосы, которые носил на манер конского хвоста. Парик и шпага были бы ему не по статусу. Однако, как и у многих других путешественников, у него были часы: в сентябре он починил их за 2 ливра и 8 су. В приличном обществе он менял сапоги на туфли: новая пара обошлась ему в Тулузе в 4 ливра и 10 су. Сведения о расходах Фаварже предоставляют нам редкую возможность представить себе человека из низшего сословия, который жил два века тому назад. Впрочем, картина быстро блекнет. Мы не знаем, какого цвета у него были глаза.

Однако мы все-таки можем составить некоторое представление о его характере. Стиль его писем отличается прямотой и отсутствием лишних красивостей, грамматика и каллиграфия безупречны, как и пристало конторскому служащему. Фаварже явно получил неплохое начальное образование, однако даже не пытался упражняться в построении сложных фраз и не пытался прибегать к тем риторическим изыскам и литературным аллюзиям, что время от времени украшали письма его начальства, членов правления STN, людей, несомненно, весьма культурных и начитанных. Его корреспонденция была деловой, такой, в которую особенно не вчитывались. Но насколько его слог отражает общий строй мысли, этот слог должен был принадлежать человеку серьезному, услужливому, трудолюбивому и больше привыкшему держаться в тени. Фаварже не предавался мечтаниям, воспринимал мир таким, какой он есть, и описывал его на языке простом и серьезном: подлежащее, сказуемое, дополнение. Иногда он позволял себе толику юмора – но очень редко. Марсельского книжного инспектора он определил как «одного из тех людей, что готовы съесть собственного брата, дабы не остаться без ужина», а Бюше, владельца книжного магазина в Ниме, как «в своем роде камеру-обскуру». Однако он не слишком увлекался фигурами речи и редко использовал разговорные выражения, свойственные книготорговой среде, – вроде того комплемента, которым одарил Малерба, нелегального книгопродавца из Лудёна: «Умеет он продать свои ракушки» (Il sait fort bien vendre ses coquilles).

Фаварже мог быть человеком скромным, но провести его было непросто. Переговоры с торговцами он вел достаточно жестко и безо всяких колебаний привлекал должников к суду. Когда тулузский маклер по фамилии Казамеа (имена действующих лиц в документах зачастую опускаются) попытался силой заставить его снизить фиксированные цены на книги, изданные STN, а затем в порыве ярости порвал заказной список, Фаварже дал ему отпор. На него не произвел впечатления Фолькон, синдик книготорговой гильдии в Пуатье, который ходил по городу «надувшись от важности». Не одобрил он и претенциозных манер лионских патрициев, не пожелавших тратить время на разговоры с ним, при том что большую часть дня они предавались чревоугодию, вместо того чтобы заниматься своими магазинами. Книготорговцы из областей южных, вроде Шамбо из Авиньона или Фелина из Юзе, принадлежали к другой породе: болтуны и бездельники. Люди ленивые и болтливые не могли рассчитывать на высокую оценку в тех отчетах, что Фаварже направлял своему начальству. Столкнувшись с интриганством, пустословием или с dolce farniente, особенно в тех случаях, когда клиент жил на Юге, Фаварже писал домой так, как если бы столкнулся с чужой цивилизацией – что было недалеко от истины: он был добрым швейцарцем, попавшим в непостижимый французский мир.

Несмотря на сугубо коммерческий характер писем Фаварже, они могут дать некоторое представление о его взглядах на жизнь. Тон в них не всегда остается сугубо деловым: он хорошо знал своих нанимателей и мог быть с ними откровенным. На социальной лестнице они, конечно же, стояли выше него – состоятельные и образованные люди из хороших семей, пользовавшиеся в не слишком обширной нёвшательской вселенной немалым авторитетом, – так что он писал к ним всегда в весьма уважительной манере. Но они оказали ему доверие, взяв на работу еще совсем молодым человеком и позволив за годы работы в конторе пройти неплохую школу. Они доверили ему вести деликатные переговоры и ожидали, что он будет делиться с ними конфиденциальной информацией о каждом из книготорговцев, с которыми сталкивался. Так что его беглые замечания о человеческой составляющей в этой торговле говорят не только о других книгопродавцах, но и о его собственных взглядах. Больше всего симпатии он выказывает к владельцам магазинчиков в маленьких провинциальных городах, которые не пытались жульничать при заключении сделок, соглашались на разумные условия, не пускались в авантюры, вовремя платили по счетам и имели прочную репутацию среди местных жителей. Так, Пьер Ле Пуатье из Кастра удостоился положительного отзыва: «Он, судя по всему, ведет дело достойным образом, потому что подбор книг в магазине хороший. На вид он человек положительный и обещал в скором времени направить заказ в головную контору». Наведя дополнительные справки у местных торговцев, Фаварже оценил репутацию ле Портье как «очень хорошую»: «Ему можно с полным доверием отправлять товар. В разговорах со мной люди отзывались о нем весьма положительно. Он достаточно состоятелен, несмотря на все те трудности, с которыми книгопродавцу, торгующему пиратскими изданиями, приходится сталкиваться в маленьких городах».

Подобной высокой оценки удостаивались немногие: в предыдущих своих поездках Фаварже провел достаточно времени, вынюхивая и выспрашивая разного рода подробности, чтобы навсегда излечиться от любых иллюзий во всем, что касалось морального облика деловых людей. Ему часто приходилось сталкиваться с жуликами и мерзавцами, вроде Бюше из Нима, который тайком проматывал приданое жены, и Кальдезега из Марселя, который, объявив о банкротстве, пытался заключить тайную сделку, касавшуюся его долгов. Подобного поведения Фаварже не одобрял, но понимал необходимость иметь дело с далекими от совершенства представителями человеческого рода, особенно в обширной сфере нелегальной книжной торговли. О торговцах он пишет вполне трезво, но без цинизма, критично, но без ханжества. В редких случаях в его письмах все-таки сквозят негодующие интонации. Так, например, когда Вернарель, книжный торговец из Бурк-ан-Бреса, заказал партию недавно вышедшей книги у парижского издателя, а затем отправил один экземпляр в STN, чтобы с него сняли пиратскую копию, он дает волю возмущению: «Что за тип! Неужели он не понимал, что ему придется иметь дело с собственной совестью, когда отправлял нам ту книгу, о которой я говорил в предыдущем письме?»

Впрочем, как правило, Фаварже писал о деловых предметах, часть из которых носила сомнительный, а то и вовсе противозаконный характер, безо всякого морализаторства. Он продал уйму порнографических и антирелигиозных сочинений, упоминая о них, как и о других непристойных (scabreux) изданиях, в констатирующей манере, как о торговых активах. Книгопродавцы придерживались тех же позиций. И только однажды Фаварже столкнулся с маклером, который смешивал соображения делового и идеологического порядка, и эта встреча его удивила: «Арль. Годьон – настоящая находка, но человек он довольно странный… Когда я завел речь о Библии и об Энциклопедии, он ответил, что он слишком хороший католик, чтобы распространять книги настолько нечестивые, что все эти Энциклопедии ему предлагали и раньше, но он, конечно же, не продал ни единой из них».

Библия в глазах этого книготорговца оказалась нечестивой книгой, поскольку речь шла о протестантском издании, обильно снабженном еретическими комментариями. Сам Фаварже был не менее хорошим швейцарским протестантом, и, спускаясь на юг по долине Роны, он вторгался на вражескую территорию, все дальше заходя в самое средоточие французского католицизма. Прибыв в Марсель, он, к своему разочарованию, обнаружил, что все магазины закрыты, поскольку был день накануне Успения Пресвятой Девы: «Пушка в крепости и корабельная артиллерия замечательно палят в честь Девы Марии». Для протестантского уха звуки были непривычными. Фаварже был шокирован тулузским «мракобесием», а нетерпимое отношение со стороны книжных инспекторов и в Тулузе, и в Марселе неприятно его поразило. До него доходили слухи о том, что Людовик XVI вот-вот восстановит протестантов в гражданских правах, которых они были полностью лишены после отмены Нантского эдикта в 1685 году, включая даже право на наследование собственности и на законный брак. Поэтому он рассчитывал на радушный прием в палатах синдиков (chambres syndicales) провинциальных гильдий. В самом деле, когда из Нёвшателя прибывали партии протестантских книг, многие гильдейские чиновники соглашались смотреть на это сквозь пальцы. Но Фаварже все равно чувствовал, что на него поглядывают с подозрением – и как на еретика, и как на агента иностранного издательства.

Эти два качества дополняли друг друга, поскольку именно нелегальные маршруты распространения протестантских книг, налаженные еще в XVI веке, двести лет спустя стали дорогами Просвещения. Философы, получившие протестантское воспитание, от Пьера Бейля до Жан-Жака Руссо, внесли в радикальную мысль свою неповторимую интонацию; и от Амстердама до Женевы протестантские издатели использовали гугенотскую диаспору для того, чтобы наряду с книгами сугубо протестантскими сбывать труды философов. Фаварже не был интеллектуалом, но действовал как представитель просветителей просто в силу того, что выполнял свою работу. Его наниматели печатали книги, которые он продавал, Библию вместе с «Энциклопедией», словно между ними не было никаких противоречий. И в контексте книжной торговли XVIII века противоречий действительно не было.

У Фаварже вполне могли быть свои мнения по философским вопросам, но в деловой обстановке он никогда их не высказывал. Никаких намеков на то, что его собственные воззрения могли оказывать хоть какое-то влияние на его профессиональную деятельность в качестве книготоргового агента, мы не найдем ни в его письмах, ни в дневнике. Он просто родился протестантом и, когда отправлялся в путь, брал протестантизм с собой. Подобный образ жизни он, видимо, считал чем-то само собой разумеющимся – и, попав во Франции в общество протестантов, чувствовал себя почти как дома. Среди людей себе подобных – трудолюбивых, привыкших говорить правду и вовремя платить по счетам – он и впрямь мог расслабиться. Понятно, что и среди них могли попадаться негодяи, вроде пастора Дюмона из Тоньена, который продал присланную ему партию Библий, изданных STN, а затем отказался за нее платить. Но, как правило, Фаварже был склонен доверять своим собратьям-протестантам, как людям, на которых можно положиться на этой вражеской территории, где они по-прежнему были лишены гражданских прав. Французские гугеноты привыкли доверять друг другу – и должны были доверять, иначе бы не сумели пережить века гонений.

Разветвленные сети родственных и дружеских связей, существовавшие между французскими и швейцарскими протестантами, помогали Фаварже не потеряться во Франции. В дневнике у него был список гугенотских пасторов, и куда бы он ни приехал, гугеноты встречали его гостеприимно. Кроме того, они снабжали его рекомендательными письмами к другим единоверцам, так что в попытках разжиться заказами от католических книготорговцев или получить с них по счетам он мог рассчитывать на весьма немаловажный ресурс – на подсказку и поддержку со стороны местных протестантов. В Ниме он сходил послушать влиятельного пастора Поля Рабо, который проповедовал «в пустыне» – то есть под открытым небом, за городскими стенами, поскольку гугенотом было запрещено совершать богослужения в собственных церквях. Сам Рабо и его сын, будущий революционер Жан-Поль Рабо Сент-Этьен, были друзьями главного управляющего STN, Фредерика-Самюэля Остервальда, и сообщили Фаварже адреса еще целого ряда протестантских пасторов, с которыми он мог встретиться на протяжении своего путешествия.

Кроме того, ему оказывали теплый прием обычные миряне-протестанты, которые когда-то получали образование в Нёвшателе, и часть из них – в том пансионе, где сам Остервальд в 1750‐е годы давал уроки математики и географии. Остервальда, впрочем, не следует путать с каким-нибудь скромным деревенским учителем. Он был состоятельным городским патрицием, глубоко вовлеченным в локальные политические процессы, но, судя по всему, помимо способности к государственной деятельности, обладал еще и немалым преподавательским талантом. Один из его наиболее восторженных бывших учеников, купец по имени Жан Рансон, приютил Фаварже в Ла-Рошели и описал в письме время, проведенное вместе с ним. Он рассказал, что Фаварже «отличается той прямотой, которую редко встретишь среди французов и которая в вашей стране считается делом обычным. Я спросил у него, обучался ли он в коллеже (средней школе) в Нёвшателе. Нет, мсье, ответил он. Я учился в Ла-Фаварж, где мсье Остервальд избавил меня от участи земледельца, предложив стать клерком в его конторе, и я стал клерком». Пытаясь выяснить, насколько светским человеком является Фаварже, Рансон спросил его, не играет ли он на каком-либо из музыкальных инструментов. «Ах, месье, – ответил он мне, – не пытайтесь обнаружить во мне какой бы то ни было талант. Я лишен таковых напрочь». Рансон, не встречавший подобной скромности среди высших слоев провинциальной буржуазии, был весьма впечатлен. «Ничто так не способно завоевать мою приязнь, как чистосердечие»[6]. Это единственное описание Фаварже, сохранившееся в бумагах «Общества», но оно полностью подтверждает то впечатление скромного, однако вполне уверенного в себе молодого человека, которое складывается при чтении его писем.

Есть в письмах и несколько деталей, которые могут дать представление о его личной жизни – пускай и весьма смутное. По прибытии в Лион Фаварже послал приветствие товарищам-клеркам из STN, «которых я обнимаю», и попросил их передать письмо его сестре. Messieurs les collègues, как он их называл, трудились в comptoir, или самом правлении, относительно замкнутом небольшом мирке, где трое-четверо служащих возились со счетами, описями и отчетами о поставках. Тем временем члены совета директоров диктовали письма или следили за работой в типографии; там, в свою очередь, стояла дюжина станков, за которыми работало двадцать-тридцать человек. Судя по всему, с другими клерками Фаварже был на дружеской ноге. В постскриптуме к письму, отправленному из Марманда, он выделил двоих из них, послав им особые приветствия: Абрама Давида Мерсье, главного бухгалтера, и Шварца, ученика или стажера, который, по окончании учебы в Кольмаре, совершенствовался в знании книготоргового дела. Шварц сделал в дневнике Фаварже пометку, попросив его по прибытии в Кольмар передать «тысячу поклонов» его друзьям и родственникам, и в особенности месье Биллингу, бывшему учителю Шварца в тамошней средней школе, который, кстати, может многое порассказать о книготорговцах Тюбингена и Штутгарта. В такие дали Фаварже не забирался, но пометка свидетельствует о том, что основой для его коммерческой деятельности служила система личных связей.

В другом постскриптуме Фаварже передавал уверения в совершеннейшем почтении женам Остервальда и Жана-Эли Бертрана, зятя Остервальда и тоже члена совета директоров. Кроме того, он справлялся о здоровье их домашней собачки: «Не заболел ли песик (le petit toutou)? Прошлой ночью мне снилось, что он издох». Служащего, которой беспокоится о том, хорошо ли чувствует себя собачка жены хозяина, трудно счесть человеком со стороны, которого с фирмой связывают сугубо деловые отношения. Говоря о делах, касающихся STN, Фаварже неизменно пользовался формами первого лица множественного числа, даже если писал в дневнике: «наши Библии», «наши интересы», «наше здание». Из его писем, адресованных в центральную контору, складывается впечатление полного единства интересов; в свою очередь, контора – то есть, собственно, Остервальд, который вел корреспонденцию «Общества», – проявляла заботу о благополучии Фаварже. Когда Фаварже выехал из Лиона, где уже успел побывать за два года до этого, и направился в неизведанные земли, Остервальд постарался его подбодрить: «Bon voyage, желаю удачи в делах и хорошо провести время. Мы будем признательны за ваши заботы о своем здоровье и за те усилия, которые вы приложите для выполнения своей задачи».

Трудности, с которыми приходилось сталкиваться одиноким путешественникам на дорогах XVIII века, сегодня трудно себе вообразить. Фаварже так ни разу и не пришлось пустить в дело пистолеты, но, выехав из Авиньона, он подцепил весьма неприятную форму чесотки, которую вызывают микроскопические клещи, проникающие под кожу: «Мне придется пережить кровопускание, а затем очистку организма [вероятнее всего, посредством клизмы]. Я обратился к хирургу и получил от него эти рекомендации». Как только его собственное здоровье пошло на поправку, захворала лошадь. Позади было уже более сотни миль нелегкого пути, и Фаварже, судя по всему, успел к ней привязаться. Он регулярно докладывал о ее состоянии, и в сентябре, когда на Южную Францию обрушились бури и лошади стало совсем худо, тон его писем стал весьма тревожным. Остервальд отвечал ему из Нёвшателя: «Нас куда более беспокоит ваше собственное здоровье, нежели здоровье вашей лошади».

Приписывать отношениям человека и животного сентиментальный характер было бы ошибкой. Жизнь у путника была достаточно суровой. Дороги были ужасными – земляные колеи, сплошь усеянные рытвинами и заполненные грязью, если не считать немногих основных трасс, ведущих прямиком в Париж[7]. Постоялые дворы немногое могли предложить усталым путникам, проведшим весь день в седле. Тамошняя пища и тамошняя грязь, в равной степени отвратительные, служили излюбленной темой рассказов для путешественников, особенно для тех, кто уже успел познакомиться с английскими постоялыми дворами – как Тобайас Смоллет, шотландский романист: «По всему югу Франции, за исключением больших городов, гостиницы холодные, сырые, темные, унылые и полные пыли; владельцы сплошь бездельники и вымогатели; прислуга неуклюжая, чумазая и бестолковая; кучера ленивые, жадные и нахальные». Артур Янг, английский агроном, проезжавший по югу Франции примерно той же дорогой, что и Фаварже, описывал гостиницу в Сен-Жироне как «место, полное самых отвратительных грязи, мрази, жульничества и бесстыдства из всех, что когда-либо испытывали терпение или оскорбляли чувства путника»[8].

Во времена более поздние, когда Фаварже уже расстался с STN, фирма наняла другого commis voyageur, Жакоба-Франсуа Борнана. Тот годами ездил по Франции, как правило, в повозке, но при этом приходилось ему еще труднее, чем Фаварже, и в дороге (он получил ранение, когда экипаж его перевернулся), и в книжных магазинах. В 1784 году он писал из Лиона: «Здесь понятия не имеют ни о доверии, ни об учтивости… Вы по своему опыту должны знать, господа, как трудно здесь хоть о чем-нибудь договориться. Я уверен, что сделал все от меня зависящее, чтобы позаботиться о ваших интересах. Если бы я думал, что у вас могут закрасться хоть какие-то подозрения на сей счет, я пришел бы в отчаяние. Но, повторяю, я просто хочу вернуться домой»[9]. В Париже было еще того хуже[10]: «Долгие и по большей части бесполезные хлопоты, которыми здесь приходится заниматься, и постоянные проволочки, которые здешние люди устраивают по самым мелким и незначительным поводам, превращают любое дело в самую настоящую каторгу, и хуже, чем в этом городе, мне жить не доводилось никогда. По улицам не пройдешь, поскольку грязь стоит до самых порогов. Снег и дождь идут попеременно… Холод просто невыносимый».

Опыт у каждого торгового представителя был, конечно же, свой, но все они выполняли одни и те же функции, и встретить их можно было во Франции везде, где продавались книги[11]. В Европе конца XVIII века без торгового представителя не мог обойтись ни один сколько-нибудь заметный издатель. Раз в год или два он выбирал в головной конторе надежного служащего и отправлял в поход, объяснив основные задачи и проложив маршрут в зависимости от конкретных нужд. Поездка могла занять всего неделю, если речь шла о том, чтобы уладить споры по счетам в близлежащем городе или скупить в том или ином районе надлежащее количество бумаги. А могла растянуться на долгие месяцы, сотни миль и касаться всех мыслимых сторон книготорговли, как это было в случае Фаварже. Торговые представители непрерывно сновали по Европе. Несмотря на всю свою неприметность, они оставили по себе многочисленные следы в архивах STN. Когда во время поездки в Париж в 1777 году директора STN обсуждали деловые вопросы с дружественными издателями, Клеман Пломтё из Льежа рассказал им, к примеру о том, что он отправил commis в tour de la France, продавать энциклопедии[12]. Это была стандартная практика, и в головную контору они писали об этом как о чем-то само собой разумеющемся. Подобного же рода коммивояжеры, работавшие на других издателей, часто появлялись и в Нёвшателе, а агенты STN то и дело пересекались с ними по дороге.

В предыдущей поездке Фаварже обнаружил, что торговый представитель Типографического общества Лозанны опережает его в пути на несколько городов, снимая сливки у савойских торговцев, готовых покупать книги[13]. Пришлось ему столкнуться и с торговым представителем Самюэля Фоша, конкурирующего с STN нёвшательского издателя, – тот также путешествовал по Лангедоку в 1778 году. Человек от Фоша продавал во многом те же самые книги, что и Фаварже, и зачастую по более низкой цене, согласно отчетам, проходившим через книжные магазины; но в каждом городе он останавливался на более долгий срок, и со здоровьем, по слухам, у него было неладно. Перегревшись на южном солнце, он совсем расхворался и вынужден был вернуться в Монпелье, так что у Фаварже появилась надежда его обставить. Тем временем в Тулоне Фаварже повстречал Амабля Леруа, торгового представителя Жозефа Дюплена, лионского издателя, одного из партнеров STN по спекуляции Encyclopédie, выпущенной in quatro. Леруа возвращался в свою главную контору, совершив впечатляющее турне по югу, в ходе которого добрался аж до самого Бордо. Они провели вдвоем чудный вечер в гостинице, обмениваясь историями о продаже энциклопедий.

Встречи подобного рода не были редкостью, поскольку торговые представители следовали одними и теми же маршрутами, заходили в одни и те же магазины и останавливались на одних и тех же постоялых дворах. Несмотря на соперничество, они сводили между собой знакомство и в общих интересах обменивались информацией об условиях торговли. Некоторые рассчитывали занять более высокое положение, потому что были сыновьями солидных книготорговцев, уже начавших действовать как издатели в современном смысле слова. Эти торговцы предпочитали выпускать в продажу новые книги, либо печатая их на стороне, либо справляясь собственными средствами, и сосредотачивали основные усилия на том, чтобы сбывать оптом целые тиражи. Но большинство торговых представителей на всю жизнь оставалось на низших ступенях издательской индустрии. Молодой человек, который хотел получить место торгового представителя, должен был иметь хороший почерк, основательное среднее образование (чтение, письмо и арифметика в объеме необходимом для того, чтобы разобраться со счетами, составленными в ливрах, су и денье) и связи, семейные или дружеские. Издатель нанимал его в качестве клерка (commis), как правило, на трехлетний контракт. Обычный для такого рода служащих круг обязанностей – поддерживать коммерческую переписку, вести счетные книги, следить за отправкой товара со складов. Исполняя их, они знакомились с разветвленной сетью издателей, дружественных данной фирме, а также постоянных клиентов из числа книготорговцев, причем как во Франции, так и, в случае крупных швейцарских издательских домов, в большей части Европы. При необходимости клерки отправлялись в кратковременные поездки по нескольким городам или в долгие странствия по нескольким странам. В дороге они набирались знаний – того рода, какие были жизненно важными для издательского дела в XVIII веке. Эти знания касались конкретных вопросов и, в большой мере, человеческих обстоятельств. Сметливый торговый представитель учился различать, кто из владельцев книжных магазинов стоит на грани разорения, какие синдики задают тон в chambres syndicales, у кого из инспекторов больше всех наметан глаз на пиратские издания, кто из агентов по доставке товара знает наиболее надежные каналы, какие кучера не имеют обыкновения застревать в грязи и, самое главное, кто из общего числа клиентов во всей системе сбыта готов погашать векселя. Такой торговый представитель мог принести своему нанимателю целое состояние. Иногда у него могло возникнуть искушение перейти на работу к другому нанимателю, где ему станут больше платить, а ездить придется не так далеко и часто. Если он обрастал достаточным количеством связей и приобретал кое-какой капитал – лучшим источником которого служила молодая женщина с приданым, – он вполне мог открыть собственный магазин, книжный или в какой-нибудь другой сфере торговли. Если дело не шло, он мог пуститься в странствия уже в каком-нибудь ином качестве, скажем как странствующий печатник, каковых на французских дорогах тоже хватало.

Карьеру Фаварже, судя по всему, можно счесть историей успеха, хотя проследить за ним до и после того времени, когда он работал на STN, достаточно сложно[14]. Первое письмо в его папке датировано 2 сентября 1775 года. Ему было двадцать шесть лет, и он прислал в «Общество» отчет из Женевы, где пытался утрясти проблемы с оплатой со стороны нескольких местных книготорговцев. Результатом наниматели, видимо, остались довольны, поскольку в августе 1776‐го отправили его в долгую поездку – продавать книги и налаживать связи с розничными торговцами в Савойе, Дофине, Лионне и Бургундии. В 1777‐м он совершил две краткие поездки во Франш-Конте и в западную Швейцарию, прежде всего с целью отыскать новые источники бумаги. В 1778 году он отправился в пятимесячное путешествие по Франции, которое и стало темой этой книги. Кроме того, в марте 1782‐го и в феврале 1783‐го он еще дважды ездил по делам STN. В первый раз речь шла о попытке спасти спекулятивную сделку в Женеве относительно сочинений Руссо, что не увенчалось успехом. Во втором случае – надо было изменить условия договора с другим женевским издателем об издании «Философской истории» (Histoire philosophique) Рейналя, а затем восстановить контрабандный маршрут из Безансона. Опыт и возраст дали Фаварже право брать на себя более ответственные поручения. Тем временем «Общество» все глубже увязало в долгах. В 1784 году оно временно приостановило платежи, а затем было реорганизовано под новым руководством, чтобы вести дела пусть и с меньшим размахом, но зато имея возможность распродавать уже изданные книги. К тому времени двое из троих директоров STN, Абрам Боссе де Люз и Жан-Эли Бертран, уже умерли. Фредерик-Самюэль Остервальд остался членом совета директоров, но уже не в качестве основного партнера. Ему было семьдесят, а Фаварже, которого он нанял десять лет тому назад, исполнилось тридцать четыре. Продолжая работать на STN, Фаварже вложил деньги в бакалейную торговлю, которую его брат Самюэль открыл в 1776 году. Документы не содержат конкретных сведений, но, исходя из имеющейся в них информации, можно предположить, что в конечном счете он присоединился к брату как полноправный партнер и в 1783 году оставил мир книг[15].

Единственный документ, в котором изложены те условия, на которых Фаварже был принят на работу в STN, – это контракт, подписанный 18 декабря 1776 года, но и он самым удручающим образом неясен в деталях. Речь там идет всего лишь о том, что он должен отработать три года в качестве commis и получить 400 нёвшательских франков (сумма, равная 572 турским ливрам) за 1777 год, 450 франков (643 ливра 10 су) за 1778‐й и 550 франков (786 ливров 10 су) за 1779‐й, если STN останется довольно его работой[16]. Поскольку Фаварже взяли на работу прямиком из деревни – «с поля, которое я пахал», как он сказал Рансону, – и он должен был обучаться ремеслу непосредственно за работой, в контракте не уточнялись его обязанности[17]. К счастью, более четкое представление об отношениях между издателем и торговым представителем можно получить из досье человека, который сменил Фаварже в этой должности, Жакоба-Франсуа Борнана.

Борнан впервые связался с STN в августе 1769 года, сразу после того, как узнал о существовании издательства. Он прислал из Лозанны письмо, в котором предложил свои услуги в качестве клерка, «способного вести переписку, следить за поставками, вести бухгалтерию и делать необходимую работу в типографии»[18]. Сразу нёвшательцы нанять его не смогли, но предложили ему соответствующую должность в 1783 году, скорее всего, подыскивая замену Фаварже. 26 августа Борнан подписал контракт, в котором было оговорено, что он проработает три года в качестве commis и будет получать 840 нёвшательских франков (1200 турских ливров) в год и в конце первого года премию, при условии «взаимного удовлетворения»[19]. Плата была существенно выше, чем в случае Фаварже, – возможно, потому, что Борнан был старше и опытнее. Прежде всего, он должен был заниматься «книготорговым делом, получать и отправлять партии книг и вести соответствующий учет, при этом посвящая свободное время таким обычным конторским обязанностям, как переписка и помощь в ведении счетных книг». Дополнительно в контракте было прописано, что ему придется совершать поездки в интересах STN и что условия каждой такой поездки будут оговариваться особо, «ко взаимной выгоде сторон».

Что именно под этим имелось в виду, стало ясно через шесть месяцев после того, как Борнан приступил к своим обязанностям: ему были даны формальные инструкции касательно поездки, маршрут которой должен был охватить Германию и Италию, хотя STN отказалось от этого плана – когда он совершил предварительное турне по Французской Швейцарии и Восточной Франции. В те времена «Общество» изо всех сил старалось не оказаться на грани банкротства и привести в порядок свои дела, распродавая накопившийся на складах товар. Борнан получил официальные полномочия поверенного и мог свободно действовать от имени издательства: инструктаж как раз и нужен был для того, чтобы обозначить основные задачи и требования. Если покупатель был готов заплатить сразу – векселем на предъявителя, который можно было немедленно обналичить, – то Борнан мог скинуть тридцать процентов с обычной цены, а если клиент упирался, то и все тридцать пять. При прочих сделках ему полагалось принимать векселя сроком от восьми до двенадцати месяцев и предлагать скидку в один процент за каждый месяц, если вексель будет предъявлен к оплате раньше оговоренного срока. Ему следовало возить с собой каталог и сверяться с ним перед сделкой, поскольку после каждого наименования в нем значилась минимальная цена, приемлемая для STN, и количество имевшихся в запасе экземпляров. Кроме того, ему доверяли осуществлять бартерные сделки – то есть обменивать книги, которые были в наличии на складе «Общества», на книги, имевшиеся у других издательств и оптовых торговцев, предварительно достигнув максимально выгодного соглашения. Обмен играл важную роль в издательском деле, что и было особо оговорено в инструкциях: «В обменах нет ничего обременительного для нас; напротив, они помогают нам сбывать наш товар, добавляя ему разнообразия, что ведет к прибыли, на которую без подобных сделок мы бы рассчитывать не могли. Но такие сделки требуют всей возможной проницательности и всего благоразумия, на которые способен господин Борнан. Итак, мы оставляем ему полную свободу действий в заключении сделок такого рода».

Вопрос о том, почему именно обмены были настолько важны для издателей, мы обсудим позже. Сейчас достаточно будет сказать, что всякий, кто брался за обменные операции, должен был обладать глубоким знанием книжного дела. Меняя книги, которые имел в избытке, на книги, которые он был в состоянии продать, издатель мог разнообразить предложение и ускорить оборот. Но он мог неверно оценить спрос или не предусмотреть каких-то привходящих обстоятельств: если, например, цену на книги, полученные путем обмена, сбивал выход нового пиратского издания или сами книги оказывались напечатаны плохо и на дешевой бумаге, могла произойти катастрофа. Здесь, как и во всех других аспектах своей деятельности, торговому представителю приходилось быть экспертом в оценке не только рынка, но и людей. В инструкциях, полученных Борнаном от STN, говорилось, что он должен присылать характеристику на каждого встреченного им книготорговца, в особенности же на тех, с кем до сей поры ему иметь дело не доводилось. Причем информация должна была касаться не только финансовой достаточности, но и нравственных качеств потенциального клиента. Говоря короче, хороший торговый представитель должен был сочетать в себе качества психолога, экономиста и специалиста по журналистским расследованиям (как мы бы сказали сегодня) вдобавок к мастерскому владению искусством продавать книги.

В случае Фаварже цели путешествия были обозначены в инструкциях, которые директора STN записали на первых страницах его дневника. Как и в дневниках других коммивояжеров, такого рода инструкции содержали одновременно и маршрут, и указания, как вести дела «Общества» в каждом месте, где Фаварже останавливался. Однако тот тур де Франс, в который отправили Фаварже, был самым амбициозным из всех путешествий, когда-либо предпринятых в интересах STN. Поэтому директивы касательно него дают нам примечательное краткое описание того, как обстояли дела в книжной торговли в 1778 году. Эти инструкции занимают тридцать шесть страниц. В самом начале клерк – юный Шварц, если судить по почерку, – поместил список городов, которые необходимо посетить, и перечислил адреса корреспондентов STN в каждом из них. Затем он резюмировал наиболее важные сведения из досье на каждого из этих людей и передал дневник Остервальду, который вписал собственные замечания в пробелах между отдельными пунктами. Эти заметки касались более сложных вопросов и оказались настолько развернутыми, что Остервальду пришлось добавить еще один список инструкций, в который, видимо, он вставил и то, что ему сказали Боссе и Бертран на темы, особенно занимавшие их, такие как получение векселей и заказ материалов для типографии. Таким образом, инструкции превратились в конечном счете в своеобразный палимпсест: вставленные и вычеркнутые фразы, заметка, наползающая на заметку, отсылки и напоминания, втиснутые разным почерком между строк и вынесенные на поля.

Основные остановки на пути Фаварже по Франции. Скотт Уокер. Картографический отдел Гарвардской библиотеки

Задачи Фаварже были ясно очерчены. По большей части они обладали каждая своей спецификой – улаживать вопрос об оплате счета в одном городе, обхаживать члена chambre syndicale в другом. Речь шла о тех же заданиях, что и в его предыдущих, более коротких поездках, – нужно было договориться с контрабандистами, найти партию бумаги, разведать финансовые обстоятельства очередного клиента, не говоря уже о главном, о продаже книг. Но появилась и новая тема. STN расширило типографию и получило возможность самостоятельно печатать огромные, in quatro, тома «Энциклопедии» и спешно подыскивало новые рынки сбыта. Спрос на книги, казалось, начал расти, особенно в таких жанрах, как путевая проза, роман, труды по истории и по некоторым естественно-научным дисциплинам, а также на livres philosophiques, как книгопродавцы называли любые строжайше запрещенные книги. У STN уже были свои устоявшиеся отношения с торговцами во всех крупных французских городах, но издательство намеревалось расширить сеть сбыта и увеличить то, что сейчас именуется «долей рынка». На последних страницах инструкций директора подытожили задачи, которые ставились перед Фаварже в этой поездке, и сделали особый акцент на его обязанности «собирать сведения обо всех книгопродавцах, в особенности о тех, с которыми вы ранее не были знакомы, и заключать четко оговоренные соглашения об условиях продаж».

Сам маршрут, проложенный STN для Фаварже, уже свидетельствовал о желании завоевать новые позиции. Ему предстояло пересечь Юрские горы, через ущелье, именуемое местными жителями «Бургундской дырой», подняться по крутой дороге в Валь-де-Травер, пересечь французскую границу недалеко от Понтарлье, уладить кое-какие дела в Бурк-ан-Брес, а затем выполнить ряд особых поручений во время пребывания в Лионе. После остановок во Вьене и Гренобле он должен спуститься по долине Роны и обойти все магазины на юге. Далее ему надлежало следовать по главному торговому пути, пролегающему вдоль Каналь-дю-Миди из Марселя в Бордо, потом направиться на север в Ла-Рошель и продолжить путешествие по Западной Франции через Пуатье и долину Луары. После чего он должен был добраться до богатых книжных рынков Лотарингии через Монтаржи, Санс и Труа (в итоге случилось так, что эту, последнюю, часть поездки «Общество» решило отменить). Ожидалось, что он сможет собрать богатый урожай заказов в Бар-ле-Дюк, Вердене, Меце, Нанси и Люневиле. Затем он вернулся бы через Эльзас по Рейну в Базель. Используя свою стратегическую позицию в Нёвшателе между Рейном и Роной, совет директоров STN с вожделением смотрел на огромный рынок сбыта вдоль обеих великих рек и прозревал безграничное расширение своего предприятия.

Глава 2

Понтарлье. Пересечение границы и контрабанда

Прибыв в Понтарлье, первый город по ту сторону франко-швейцарской границы, Фаварже отправил срочное письмо в нёвшательскую головную контору. Он не собирался писать так скоро, едва уехав из дому, но на самом рубеже Франции совершил важное открытие. Он остановился в Сен-Сюльписе, на швейцарской стороне границы, для того чтобы провести деловые переговоры с братьями Мёрон, фирмой commissionnaires – перевозчиков или агентов по доставке. Их STN часто нанимало для того, чтобы переправить свой груз на первом этапе пути из Швейцарии во Францию. Впрочем, на тот момент «Общество» гораздо чаще поручало эту задачу Жану-Франсуа Пиону, конкурировавшему с братьями Мёрон агенту, который вел дела из Понтарлье. В ходе переговоров с Фаварже один из братьев случайно проговорился об одном весьма значительном обстоятельстве: они только что переправили через границу пять пятисотфунтовых тюков с томами «Энциклопедии», изданными in octavo.

Для того чтобы понять, почему Фаварже поспешил тут же поделиться этими сведениями с Нёвшателем, – а также для того, чтобы представить себе природу контрабанды как основную сферу профессиональной деятельности, – необходимо знать, как в XVIII веке клиенту доставляли книги. Иногда издатели использовали в качестве тары для них бочки или небольшие ящики (ballots), но гораздо чаще книги перевозились в несброшюрованном виде, в листах, которые складывались вместе и соединялись в большие связки, или тюки (balles). Лист представлял собой базовую счетную единицу для издателей, когда те определяли стоимость набора и печати, а иногда и при назначении окончательной цены на книгу. (Один лист для тома in octavo, покрытый печатью с обеих сторон, содержал шестнадцать страниц текста, которые следовало затем сложить в тетрадь и сшить с другими тетрадями, в результате чего и получалась книга, которую затем переплетал розничный торговец или же сам клиент.) Чтобы сократить транспортные расходы, следовало собирать тюки весом никак не менее пятидесяти фунтов, а зачастую их делали и по сотне фунтов и больше[20]. В качестве защитного слоя использовалось сено, которое, в свою очередь, оборачивалось грубыми макулатурными листами (maculature). Упаковав каждый тюк, его обвязывали толстым шнуром, помечали надписанными поверх упаковки метками (marques)[21] и грузили в фургоны, каждый из которых тянула целая упряжка лошадей. Погрузка требовала определенных навыков: возчик должен был так укладывать тюки, чтобы минимизировать эффект трения от упаковочных веревок, а также со всем возможным тщанием укрыть весь груз просмоленной парусиной для защиты от дождя и снега. Книготорговцы часто жаловались на ущерб, причиненный при небрежной доставке, и требовали от поставщиков, чтобы те заменили поврежденные листы (défets) другими, которые специально печатали про запас[22]. Без потерь переправить пять пятисотфунтовых тюков Encyclopédies через границу было делом весьма непростым, и не только в силу трудностей, связанных с необходимостью провести тяжелые фургоны, запряженные когда парой, когда четверкой лошадей, вверх по Валь-де-Травер, по утопавшим в грязи горным дорогам, где стоило одной из лошадей поскользнуться, и беды не избежать, – но и в силу того, что сами книги были вне закона.

Городок Ле-Веррьер. Гравюра на дереве. «Нёвшательский истинный Хромой вестник» («Le véritable Messager boiteux de Neuchâtel»). 1856

Их нелегальность не имела ничего общего с крамольными идеями, рассеянными по тексту. В 1778 году «Энциклопедия» пугала французские власти далеко не так сильно, как это было в 1750‐х. Фактически Управление книготорговли (Direction de la librairie) уже разрешило парижскому издателю по имени Шарль-Жозеф Панкук выпустить ее новое издание, и он сформировал консорциум, в который вошло и STN, для того чтобы подготовить к печати текст, включающий четырехтомное Приложение, в относительно дорогом формате in quatro: в общей сложности было издано тридцать шесть томов плюс три тома иллюстраций. Его конкуренты, консорциум, в который вошли издательские дома Лозанны и Берна, тут же воспроизвели этот текст в более дешевом формате in octavo. Конкуренция на французском рынке между издателями in quatro и издателями in octavo спровоцировала яростную торговую войну, которая началась именно на франко-швейцарской границе, под Понтарлье. Обнаружив, что братья Мёрон контрабандой перевезли через границу груз «Энциклопедий» in octavo, Фаварже тем самым подал сигнал к контратаке. Но как же Мёронам удалось провернуть этот трюк?[23]

Фаварже сделал все, что было в его силах, чтобы выведать ответ на этот вопрос у самих встреченных им в Сен-Сюльписе братьев Мёрон, но единственный ответ, которого он от них добился, звучал так: «Мы знаем, как подставить друзьям плечо в трудную минуту, – если это настоящие друзья». Звучало довольно уклончиво, но сам ответ сулил, в перспективе, нечто более важное, чем возможность натравить полицию на след крупной партии вражеских «Энциклопедий». Он предполагал наличие на французской границе лазейки, дорога через которую могла бы вести прямо в Париж и в другие города в центре Франции. До того как Фаварже оказался в Понтарлье, регулярные досмотры на границе и на французских дорогах вынуждали STN отправлять бóльшую часть своих книг через Лион и далее по окружному южному пути, вместо того чтобы везти их напрямую в Безансон, Дижон и города Северной Франции. Несмотря на все интриги и на бесконечный поток писем, издательству так и не удалось достичь своей главной логистической цели: открыть северо-западный проход к неисчерпаемым рынкам Парижского бассейна.

В распоряжении STN было множество возможных путей – вниз по Рейну и Роне или различные сухопутные маршруты, а отрезок пути между Лионом и Парижем был относительно недорогим и безопасным. И тем не менее нёвшательцам был нужен северо-западный проход, не только для того, чтобы сократить время и стоимость поставок, но и для большего удобства контрабандных операций. Все попытки провезти товар мимо лионских инспекторов рано или поздно заканчивались провалом. Подпольный маршрут через Понтарлье и Дижон мог не только разгрузить лионское направление; в перспективе на него можно было рассчитывать как на главный канал, по которому страждущие нелегальной литературы читатели центральной и северной Франции смогут получать желаемое.

Хотя Фаварже едва ли нуждался в том, чтобы ему лишний раз об этом напоминали, Остервальд счел необходимым оставить нужное указание в его дневнике, на первой же странице инструкций: по прибытии в Понтарлье ему надлежало расспросить Жана-Франсуа Пиона о том, насколько реальна возможность провозить тюки с книгами через Безансон, не раздражая тамошние власти, и вообще «собирать всю возможную информацию на границе и далее в пути следования». Обронив – как бы между делом – в разговоре с Фаварже приведенные выше слова, Мёрон дал понять, что его фирме удалось отыскать некую щель в барьере, созданном вдоль франко-швейцарской границы на пути нелегальной литературы. Он подчеркнул профессионализм братьев Мёрон и уколол STN за то, что оно предпочло отдавать заказы их соперникам по ту сторону границы. Искушение похвастаться удачной операцией перед Фаварже оказалось непреодолимым – с возможным расчетом на то, что это заставит STN отказаться от услуг Пиона и вернуться к прежнему партнерству. Понятно, что изъяснялся Мёрон исключительно недомолвками. Ни о маршруте следования, ни о том, как им удалось миновать границу, он не сказал ни полслова.

Сразу по прибытии в Понтарлье Фаварже отправился в штаб-квартиру Пиона. Там он застал только сына хозяина, который остался за старшего, тогда как отец отправился по делам в Безансон. Молодой Пион поведал, что он не может ничего сказать наверняка о незаконных поставках Encyclopédie, но что он обратил внимание на несколько таможенных закладных (acquits à caution), которые недавно были погашены (déchargés) в Дижоне и вернулись через Понтарлье на таможню в приграничной деревушке под названием Фрамбур. Acquits à caution представляли собой ключевой инструмент, которым пользовался Генеральный откуп (Ferme générale) – могущественная финансовая организация, сосредоточившая в своих руках таможенные сборы и косвенное налогообложение некоторых товаров в пользу короны и располагавшая даже собственными вооруженными силами. Когда возчик приезжал на таможенный пункт (формально это учреждение именовалось бюро прибытия, bureau d’ entrée), чиновник из Ferme выписывал ему таможенную квитанцию (acquit à caution). Этот сопроводительный документ затем гасился другим чиновником в палате синдиков (chambre syndicale), то есть в головной конторе книготорговой гильдии, по прибытии груза в заранее обозначенную столицу провинции (город прибытия, ville d’ entrée) – и после того, как чиновник досматривал груз. Потом груз можно было направлять в конечный пункт назначения, а возчик возвращал квитанцию вместе с приложенным к нему свидетельством о разгрузке (certificat de décharge) на тот таможенный пункт, где документ был выписан[24].

С первого взгляда может показаться, что во все более бюрократизировавшейся французской монархии эти процедуры были всего лишь бумажной волокитой, но от того, как исполнялись такого рода формальности, зачастую зависело очень многое. Каким-то образом братья Мёрон умудрились заполучить таможенную квитанцию на нелегальную партию «Энциклопедий» in octavo, а издатели этой книги, в свою очередь, сумели убедить Жана-Батиста Капеля, синдика дижонской chambre syndicale, придать этим документам официальный статус, выписав свидетельство о разгрузке, – и таким образом открыли своим книгам дорогу к подписчикам, причем дорогу вполне законную. Фаварже обо всем этом доложил в STN; STN уведомило Панкука; Панкук сообщил тревожную новость в правительственную службу, отвечавшую за книжную торговлю; и в скором времени вся партия была конфискована. Это была величайшая победа в «энциклопедических войнах» 1770‐х годов: цена вопроса составляла сотни тысяч ливров. Кроме того, она, пусть на время, открыла брешь в системе контроля за распространением книг, поскольку прежде дижонская палата синдиков не обладала правом гасить квитанции. Капель сделал это тайком, и в результате STN, желая развить достигнутый успех, в скором времени связалось с ним, надеясь, что «за деньги он сможет и нам оказать такую же любезность».

Этот эпизод с «Энциклопедией» может послужить примером более широкого явления – бурной деятельности различных посредников, которые брали на себя доставку книг из одной страны в другую. Такие passeurs – контрабандисты и разношерстная компания их соучастников – населяли приграничные зоны: пространства, которые нуждаются в специальном исследовании, причем не только в силу их важности для международных отношений, но и в силу того, что там сложились весьма специфические культуры[25].

Когда Фаварже проехал через Фрамбур, крохотный пограничный пункт между Швейцарией и Францией, затерянный в Юрских горах, он в очередной раз очутился на чужой территории, оказавшись под властью французского короля, а также всех тех законов, обычаев и религиозных практик, которые и делали эту страну чужой. Но на вид пейзаж был точно таким же – гранитные утесы поверх заросших елью склонов и глубокие зеленые долины. Деревни тоже казались знакомыми – разбросанные вдоль разбитых горных дорог толстостенные дома с крутыми, крытыми дранкой крышами. Да и люди говорили на том же самом французском диалекте, медленном и певучем. Все было привычно jurassien, «юрским» – и все же было другим.

Границы – явление неоднозначное, какими бы четкими они ни выглядели на карте. Для путешественника, который их пересекает, пограничная линия оказывается размытой, и различия между соседними странами обретают множество плавно перетекающих друг в друга оттенков, геологических, политических, экономических и культурных. Государственные власти часто пытались отгородиться от соседей, но в местах пересечения границы путешественники все равно оказываются в переходных зонах, как бывает в международных аэропортах. Эти зоны кажутся удивительно похожими друг на друга, вплоть до униформы служащих, которые проверяют паспорта. Пребывание в переходной зоне предполагает множество проверок, которым вещи подлежат наравне с людьми, потому что после перехода один набор правил сменяется на другой, а между областями действия тех и других правил наступает состояние неопределенности. Здесь можно отступать от большинства правил или даже нарушать их, и поэтому в приграничных районах плодятся различного рода посредники, наживающиеся на пересечении границы. Будь это настоящие passeurs, обычные проводники или денежные менялы, все эти посредники составляют человеческое своеобразие местного ландшафта.

В XVIII веке они изобиловали вдоль швейцарской границы и наиболее густо населяли Валь-де-Травер, где Швейцария постепенно переходила во Францию. На пути к французским покупателям через Фрамбур проходили всевозможные товары – не только книги, но также хлопчатобумажные ткани, часы и сыры. Когда в 1778 году через приграничные территории проезжал Ламуаньон де Мальзерб, ему рассказали, что контрабандой так или иначе занимается каждый местный крестьянин, вне зависимости от того, на швейцарской или на французской стороне он живет. Что в принципе неизбежно, заключил для себя Мальзерб[26], если принять во внимание обилие лазеек и размер возможной прибыли, особенно в том случае, когда дело касалось книг: «Двести экземпляров запрещенной брошюры составляют не слишком большую пачку. И мне представляется делом совершенно несложным перевезти такую пачку на любой из телег, которые то и дело снуют туда-сюда [через границу] по здешней сельской местности, перевозя грузы самого разного рода»[27].

Скотт Уокер. Картографический отдел Гарвардской библиотеки

Книги требовали со стороны местных французских властей особого внимания, поскольку под давлением парижской гильдии книготорговцев государство принимало различные меры для того, чтобы помешать поставкам из‐за границы пиратских и запрещенных изданий. Чтобы потрафить парижским издателям, оно даже ввело жесткий тариф на любой книжный импорт. Размер его варьировался, но в 1772 году сумма доходила до 28 ливров (строго говоря, 20 ливров плюс добавочный сбор в 8 су на каждый ливр) с каждой сотни фунтов товара, или около 18 процентов его стоимости в большинстве случаев. Контрабандисты брались за переброску книг точно так же, как за переброску хлопчатобумажных тканей, на которые налагались запретительные пошлины, введенные, чтобы поддержать французских производителей шелка. Конечно, книжная контрабанда несла с собой еще и идеологическую угрозу, начиная с религиозных войн XVI столетия. Но в предреволюционный период это был прежде всего бизнес, услуга, которую оказывали потому, что на нее существовал спрос, и способов удовлетворить эту потребность было множество.

Профессиональные контрабандисты именовали свою деятельность «страховкой»[28]. Соответствующего рода предприниматели заключали с издателями контракты, согласно которым брали на себя обязательства переправить груз через границу за оговоренную плату. Они нанимали носильщиков из местных крестьян, чтобы те переносили пачки отпечатанных листов из городов на швейцарской стороне границы в укромные места на французской стороне, где агенты по доставке собирали пачки в большие тюки и развозили по магазинам, разбросанным по всему королевству. Если носильщиков ловил патруль (brigade) Генерального откупа, книги конфисковывали, и в этом случае страховщик компенсировал издателю или его клиенту полную стоимость груза, записанную в грузовой накладной. Носильщики подлежали уголовному наказанию. В самых серьезных случаях каждому из них могли выжечь на плече буквы GAL, то есть каторжник (galérien), и отправить на девять лет гребцом на тюремные галеры, в Тулон.

Более распространенная форма контрабанды была иной: нелегальные материалы добавляли к вполне невинным грузам и отправляли по обычным торговым маршрутам. При упаковке тюков служащие STN прятали листы запрещенных книг на самом дне пачки, прикрыв их соломой, или же вкладывали между листами других книг – это называлось «поженить» (мне попадались Библии, «женатые» на «Фанни Хилл», и атеистические брошюры, вступившие в брак с псалмами). Тюки на границе, как правило, не досматривали. Когда возчик останавливался на пограничном пропускном пункте вроде Фрамбура, таможенный чиновник – именуемый buraliste или receveur – выписывал ему квитанцию (acquit à caution), а собственно досмотр производился в соответствующей chambre syndicale, например в Лионе.

Контрабандная доставка такого рода, как правило, заканчивалась успешно и была куда менее опасной, чем «страховка», просто потому, что проверка груза в большинстве случаев сводилась к беглому осмотру нескольких листов из верхней части тюка. В особенности так бывало в тех случаях, когда инспектор, гильдейский служащий, давно имел дело с STN или питал слабость к взяткам (впрочем, его мог сопровождать еще и особый чиновник из местной полиции, inspecteur de la librairie). Во избежание каких-либо плутней по дороге таможенный чиновник (buraliste) на пограничном пропускном пункте обвязывал тюк веревкой и скреплял веревку свинцовыми печатями. Во Фрамбуре эта операция осуществлялась разными способами. Иногда таможенный служащий ограничивался выдачей квитанции и оставлял возню с веревкой и печатями на долю другому чиновнику – уже в близлежащем городке Понтарлье, где у Генерального откупа тоже была своя контора. Тамошний чиновник, в свою очередь, мог передоверить это агенту по доставке, тоже работавшему в Понтарлье, на STN или на какое-нибудь другое иностранное издательство.

Агент по доставке (commissionnaire) во всем этом процессе играл ключевую роль. Он получал плату в 30 су за «свинцовые печати, веревки и acquit à caution»[29] и, помимо прочего, принимал на себя ответственность за доставку груза по назначению. Для этого он, как правило, нанимал возчика, чье имя прописывалось в накладной (lettre de voiture), которой сопровождался каждый тюк: возчик же отвечал за учет таможенной квитанции. Если возчик доставлял тюк в палату синдиков для дальнейшего досмотра с нетронутыми печатями, ему выдавали свидетельство о разгрузке, которое крепилось к квитанции, и после его возвращения из поездки он сам или нанявший его агент по доставке передавал эти документы таможенному чиновнику во Фрамбуре. Как только учтенная квитанция регистрировалась фрамбурским служащим, официальная процедура считалась завершенной. Но, как и подразумевали эти бюрократические формальности и бумажная волокита, что-то могло пойти не так. И если в оговоренное время – обычно в течение нескольких месяцев – квитанция не возвращалась в исходную точку, агенту по доставке приходилось выплачивать весьма солидный штраф, иногда доходивший до 2000 ливров.

Так что переправить через границу тюк с книгами было непростой задачей, вне зависимости от того, делалось это официально или нелегально. С формальной точки зрения этот процесс проистекал в пространстве между bureau d’ entrée и ville d’ entrée – в случае транспортировки из Фрамбура в Лион расстояние составляло примерно 130 миль, – поскольку тюк не мог стать частью французского товарооборота, пока не прошел досмотр в конкретной chambre syndicale[30]. По пути следования он проходил через разные руки, так что STN приходилось привлекать к делу самого разного рода посредников, как в приграничных районах, так и во внутренних областях королевства. Одним из таких посредников был Жан-Батист Капель. Фаварже составил о нем мнение еще во время поездки в Дижон в 1776 году. В отчете для STN он описал Капеля как «солидного» книготорговца, который к тому же еще и служил в своей гильдии инспектором и был только рад не заметить при досмотре тюков очередную партию запрещенной к ввозу литературы.

В 1778 году, сделав остановку в Понтарлье, первую на пути, Фаварже отправил в головную контору письмо, где охарактеризовал Дижон как более, чем когда-либо, привлекательную лазейку к северным рынкам. Он порекомендовал STN немедленно написать туда и попросить Капеля о тех же услугах, которые он оказывал конкурирующим издательствам из Лозанны и Берна. Из конторы тут же ответили – судя по всему, сделал это Остервальд, – проинструктировав Фаварже, как с наибольшей выгодой использовать «ваше открытие». Пока STN будет обхаживать Капеля из своей нёвшательской штаб-квартиры, Фаварже надлежит заниматься тем же самым в Лионе. О Капеле в разговорах с Жаком Револем, новым лионским агентом, упоминать не стоит, поскольку «чем больше жил будет в нашем смычке, тем смычок будет лучше».

Все эти интриги в результате принесли только разочарование. Покрывать по просьбе STN возможные поставки ее продукции через Дижон Капель отказался. Он был не прочь время от времени оказывать услуги швейцарским издателям, но не хотел идти на серьезный риск и открывать брешь во французской обороне от пиратской и запрещенной литературы. В конце концов властям Франции удалось перехватить такое большое количество напечатанных в одну восьмую листа «Энциклопедий», что лозаннским и бернским издателям пришлось пойти на мировую и покинуть французский рынок. Но STN так никогда и не удалось открыть вожделенный северо-западный проход, на поиски которого ушло так много сил.

Если воспринимать этот маленький эпизод на франко-швейцарской границе в июле 1778 года как самостоятельную главу в истории контрабанды, то с точки зрения увлекательности и авантюрности сюжета она явно окажется не самой интересной. Однако у нее есть другие достоинства: она открывает нам весьма значимые аспекты контрабанды как вполне обычного, повседневного вида деятельности. Об этой стороне контрабанды историкам, как правило, узнать удается не слишком много, поскольку они вынуждены опираться на официальные документы, где речь по преимуществу идет о карательных мерах; сами же контрабандисты имели обыкновение хорошо заметать следы – так что и следы в архивах найти трудно. Но в бумагах STN эти passeurs появляются в своих обиходных заботах, как деловые люди, а не как искатели приключений. Итак, остановка Фаварже в Понтарлье дает нам возможность попристальнее приглядеться – в полевых условиях – к разным способам переброски книг через границу. Для того чтобы научиться воспринимать их именно в контексте специфической предпринимательской деятельности, прежде всего нам придется рассмотреть те условия, в которых эта деятельность осуществлялась, а из них главными были географические характеристики приграничных зон и особенности тех людей, которых здесь можно было нанять.

Юрский хребет представляет собой 224‐мильную дугу, достигающую 38 миль в ширину и протянувшуюся от немецких земель в долине Рейна до французских, в долине Роны. Он не настолько живописен, как Альпы, которые лежат далее к востоку, но тем не менее образует мощную горную преграду между Францией и Швейцарией. Двойная вершина Шассераль и Шассерон возносится над озером Нёвшатель на высоту в 5272 фута, а Кре-де-ла-Неж, самая высокая точка Юры, смотрит на Женеву с высоты в 5643 фута. В солнечный летний день восхождение на них может доставить немалое удовольствие, но для того, чтобы перевалить через них зимой с тяжелым грузом книг за спиной, носильщикам XVIII столетия, полуголодным и вынужденным работать за гроши, приходилось напрягать все свои силы. Сам хребет состоит из глубоких, похожих на меха аккордеона известняково-мергелевых складок, поднятых в вышину напором Альп, возникших 66 миллионов лет назад. Эти складки идут с северо-востока к юго-западу и разделены долинами. Для того чтобы пересечь их, направляясь с востока на запад, нужно воспользоваться поперечными расселинами, клюзами, которые открывают проход из одной долины в другую. Однако связь между этими клюзами затруднена, а самые удобные из таких проходов активнее всего патрулировали отряды Генерального откупа.

Как и другие издатели во франкоязычной части Швейцарии, STN постоянно искало новые пути во Францию, перенаправляя поставки и перераспределяя их между разными агентами в зависимости от обстоятельств. Большое количество книг уходило на северные рынки через Базель, где надежный человек, Люк Присверк, переправлял их далее, вниз по Рейну. Но на Рейне приходилось едва ли на не каждом шагу платить очередную пошлину; и ни Базель, ни Страсбург не были удобными воротами во Францию, поскольку Эльзас был отгорожен от внутренних французских рынков прочными таможенными барьерами. Налоги вредили и торговле между Франш-Конте, на восточной границе королевства, и так называемой старой Францией, которая начиналась в Бургундии и включала в себя Париж. Однако пошлины во Франш-Конте были ниже эльзасских, а еще их можно было обойти, если книжные тюки, уже переправленные через границу, замаскировать под грузы, подлежащие внутренней перевозке, и выдать их за что-нибудь невинное, вроде галантерейных товаров (mercerie)[31]. И если STN хотело пробиться на основные французские рынки, ему для начала нужно было перебросить книги через Юрские горы.

Скотт Уокер. Картографический отдел Гарвардской библиотеки

Излюбленный маршрут шел вдоль Валь-де-Травер, через таможенный пункт во Фрамбуре, где очередной клюз рассекает горное плато Французской Юры, открывая дорогу на Понтарлье. Невзирая на высоты и на дурное качество дорог, именно этим путем STN переправляло тысячи книг. Будь то безобидные пиратские издания или опасные livres philosophiques, их в равной мере необходимо было со всей осторожностью доставить на перевалочные пункты в старой Франции (vieille France), прежде всего в Лион, самый важный перекресток для дальнейших перевозок контрабанды к югу и западу от Швейцарии.

Если фрамбурские чиновники Генерального откупа отказывались идти навстречу или снег и грязь делали Валь-де-Травер окончательно непроходимой, STN чаще всего доставляло книги на возах, следующих в Лозанну или Женеву. В нескольких точках маршрута возчик имел возможность свернуть с основной дороги и передать груз агентам по доставке, а те, в свою очередь, держали его у себя, пока им не подворачивался возчик, чей путь по извилистой горной дороге лежал на запад, к одному из перевалов через Юру, где уже получил взятку таможенник или «страховщик» нашел очередной способ обойти таможенный пункт. Ключевые бюро прибытия в южной части хребта были в Жуне, по ту сторону границы от Ивердона; Морезе, напротив Лозанны; и Коллонже, напротив Женевы. Лозаннские и женевские издатели предпочитали Коллонж, через который проходила основная дорога на Лион, хотя и они, в свою очередь, прилежно искали северо-западный проход к Парижу. Они нанимали агентов в портах на Женевском озере, от Уши до Роля, Ниона и Версуа; агенты налаживали связи с крестьянами-носильщиками, которые жили в предгорьях и в самих горах, а те время от времени открывали новые тропы на диких склонах Мон-Тандр, Мон-Ронд и Мон-Колоби-де-Жес[32].

Выгоду от всего этого получали агенты по доставке, держатели складов и постоялых дворов, возчики, носильщики и «страховщики», которые вдали от сторонних глаз населяли Юрские высокогорья. STN работало со множеством людей и заставляло их играть друг против друга, стремясь найти новые пути доставки и добиться более выгодных цен. Успех в издательской сфере зависел от успехов в сфере логистики; а для того, чтобы преуспеть в сфере логистики, вне зависимости от того, шла ли речь об официальных каналах или контрабандных, издательству приходилось налаживать сеть более или менее надежных партнеров – наряду с системой более или менее удобных маршрутов доставки. И человеческий фактор на поверку оказывался определяющим.

Так, возчики должны были уметь не только нахлестывать лошадей на горных подъемах, но и включать – в нужный момент – мозги. Им часто приходилось оставлять нелегальный товар на постоялых дворах, где-нибудь на окраине очередного французского города, прежде чем везти свой основной груз на пункт таможенного досмотра и в городской центр. Этот маневр требовал хороших отношений с хозяевами гостиниц, а кроме того, умения рассчитать время прибытия так, чтобы агенты, отвечавшие за следующий этап доставки, могли забрать товар. На таких мастеров своего дела, как Жан Эби или братья Мартен из Сен-Сюльписа, которые считались самыми надежными расторопными возчиками в Валь-де-Травер, можно было полностью положиться: они выполнят все данные им указания и в нужное время прибудут в нужную точку. В качестве промежуточной остановки часто использовался Круа-Русс под Лионом, где возчики сгружали книги под внимательным присмотром некоего Тевене, хозяина постоялого двора «У трех склянок». Но сколь бы рьяно STN ни побуждало своих агентов подбирать именно таких исполнителей, его грузы зачастую приходили не вовремя и в поврежденном виде из‐за людей, подобных Гюзе, возчику, известному своей «непростительной безответственностью»[33].

Даже Жан-Франсуа Пион, переправлявший в районе Понтарлье самое большое количество грузов, был известен тем, что у него регулярно случались какие-то накладки. Однажды он отослал бочку квашеной капусты по ошибочному адресу в Лионе, и капусту съели прежде, чем ошибку удалось отследить и исправить. В другой раз он отправил короб книг в Нант вместо Ренна, промахнувшись на шестьдесят две мили. И тем не менее у него была самая лучшая конюшня во всей Верхней Юре. Он мог предоставить своих собственных возчиков и упряжки в три или в пять лошадей, которые в зимний период запрягались в сани. Его конкурентам, братьям Мёрон и Жонасу Филлипену из Сен-Сюльписа, приходилось нанимать в качестве возчиков местных крестьян с их лошадьми и подводами – горцев с ветхозаветными именами вроде Жонас Луи Матей, Исаак Бове или Абрам Жанреветель, – но весной этот источник иссякал, потому что лошади были нужны под пахоту. То же самое происходило и в так называемый «сырный сезон» (сентябрь–октябрь), когда книги отходили на второй план, уступая место куда более востребованному местному продукту[34]. В разгар зимы снежный покров на горных перевалах мог достигать трех футов в глубину, и крестьяне старались держаться поближе к домашнему очагу. Застряв в снегах где-нибудь посреди Валь-де-Травер, возчик вполне мог бросить телегу на произвол судьбы, отпрячь лошадей и отправиться с ними домой. Условия были настолько трудными и непредсказуемыми, что братья Мёрон были попросту не в состоянии гарантировать доставку груза строго к указанной дате. Временные ограничения, закрепленные в контракте, где оговаривались штрафы за их несоблюдение, для некоторых типов контрабандной доставки были крайне значимы, поскольку агент по доставке должен был знать, когда именно ему надлежит встретиться с возчиком на пригородном постоялом дворе. Пион отправлял воз в Нёвшатель раз в неделю и брался доставить книги из Нёвшателя в Лион за пятнадцать дней, по 4 ливра и 10 су за сто фунтов; позже он поднял цену до 5 ливров, снизив при этом время доставки до двенадцати дней. Может, соображал он и не слишком быстро, но у него были лошади. Мёроны, люди намного умнее него, зачастую проигрывали ему в конкурентной борьбе за контракты с STN, поскольку им приходилось организовывать доставку от своей штаб-квартиры в Сен-Сюльписе. Пока фургоны Пиона совершали регулярные рейсы до Лиона и обратно, Мёронам оставалось только стенать из‐за отсутствия собственных конюшен и несговорчивости людей, которых им приходилось нанимать: «Возчики диктуют нам свои условия»[35].

Подобного рода конкуренция, осложненная личной неприязнью и даже враждой, существовала повсюду. Так, например, на южных отрогах Юры в переправке книг через границу доминировала фирма, которой владели Николь и Гайяр, со штаб-квартирой в Ниоме, на Женевском озере. Николь и Гайяр работали с женевскими издателями вроде Жана-Франсуа Бассомпьера, и когда у STN возникли сложности со страховщиками, выразили готовность прийти на помощь. Но сами они контрабандой не занимались, да и условия у них были не лучшие: шесть ливров с сотни фунтов за доставку книг из Нёвшателя в Лион и без каких бы то ни было обязательств по срокам. Однако у них работал один предприимчивый служащий, Жан-Жак Монтандон, который в 1771 году уволился, с тем чтобы основать собственное агентство по доставке. В письме, которое он разослал всем клиентам своих бывших работодателей, говорилось, что за девять лет тяжелой и плохо оплачиваемой – 366 ливров в год – работы он всесторонне овладел этим ремеслом и готов оказывать услуги самого высшего качества. Конечно, бывшие наниматели обвинили его в предательстве. Однако они сами отказались дать ему долю в предприятии, так что он был свободен поступать так, как ему заблагорассудится, поскольку уже приобрел права горожанина (bourgeois). «Только монарх обладает властью сказать: „Я желаю воспрепятствовать делу, которое начал такой-то, и пренебречь правами человека, издавая указ о том, что никто не может открыть предприятие, наносящее мне ущерб“». Он писал, что не мог обеспечивать семью, получая 366 ливров в год. Он попросту разорился бы, если бы жена не помогла ему деньгами. Что же касается его бывших нанимателей, то он «вел тамошние дела как хозяин, а не как служащий… Судите сами, господа, был ли я так уж неправ, уволившись в 40 лет, чтобы начать собственное дело»[36].

В этих словах выражает себя предпринимательский дух. Но одной только предприимчивости было недостаточно для того, чтобы одолеть существовавшую на французской границе барочную систему налоговых откупов и политически мотивированных таможенных запретов. В ответ на предложение Монтандона STN поинтересовалось, сможет ли он провозить через bureaux d’ entrée книги таким же образом, как это раньше делал с набивными ситцами. Монтандон прощупал почву, переговорив с морезским таможенником по фамилии Жане, «достойным человеком и моим близким другом. Но все же он контролер, и я не могу давить на него слишком сильно»[37]. Жане отказался пропускать грузы от STN через свою станцию без некоторого – пусть минимального – досмотра. Так что Монтандон обратился к другому своему другу в Морезе, по фамилии Шарбонне, который прекрасно разбирался в таможенных делах и к тому же был на дружеской ноге еще с одним человеком в Оксонне, а тот, в свою очередь, имел возможность переправлять ящики с поддельными таможенными печатями во внутренние районы Франции. Кроме того, в Морез должен вскоре прибыть новый таможенный служащий, и Монтандон немедленно свяжется с ним, «чтобы понять, под какую музыку он пляшет»[38]. К сожалению, эпидемия конфискаций, постигшая вскоре после этого торговлю тканями, привела французских таможенных чиновников в состояние повышенной бдительности и сорвала дружеские договоренности по переправке книг. Монтандон объехал все пропускные пункты, но так и не сумел обзавестись союзниками среди тамошних buralistes и в конце концов оставил идею о дополнительных контрабандных доходах, хотя и продолжал в дальнейшем успешно конкурировать со своими бывшими хозяевами, Николем и Гайяром, в области законной торговли.

Похожую историю можно рассказать и об Оливе, агенте по доставке грузов из Уши, который, благодаря одному из своих местных друзей, на время открыл канал переброски грузов через Пон-де-Бовуазен, а затем сам же этот канал и перекрыл из‐за возросшей настороженности таможенных чиновников. Он перебежал дорогу Секретану и Де ла Севру, самым крупным агентам по доставке в Уши, и те нанесли ответный удар, напомнив STN, что их фирма только что взяла в дело нового партнера, чья жена была родом из Нёвшателя. Такого рода аргументы имели достаточно серьезный вес (хотя и не настолько серьезный, чтобы начинать говорить о скидках), поскольку торговля держалась на доверии, а на последнее прежде всего имело смысл рассчитывать со стороны друзей и родственников. Отсюда постоянные ссылки на личные отношения в сугубо деловой переписке. У Мёронов есть друг в Дижоне, свечник по фамилии Нюбла, который знает, как можно провезти груз, минуя палату синдиков. Бертран получает сведения о том, что у Конте, книготорговца из Бурк-ан-Бреса, в Бельфоре живет брат, у которого есть друзья в Безансоне, а те, в свою очередь, могут обеспечить нелегальный ввоз книг в этот город. Еще один маршрут на Безансон открывается благодаря зеленщику по фамилии Мийаво, поскольку тот помогает своему другу, книгопродавцу Шарлю-Антуану Шарме, подделывать таможенные квитанции, тогда как сам Шарме состоит в дружеских отношениях с одним инспектором, который питает слабость к «философским книгам».

Иначе говоря, дружеские связи значили не меньше, чем иные преимущества в конкуренции между главными соперниками, и каждый старался склонить чашу весов в свою сторону, налаживая необходимые контакты. Если от связей зависела даже легальная торговля, то нелегальная требовала связей особо прочных – в каждой из ключевых точек в системе распространения товара. Братья Мёрон, пытаясь продать свои услуги STN, сформулировали это следующим образом: «С надежными друзьями для вас нет ничего невозможного»[39]. Со своей стороны, уже STN, запрашивая своих корреспондентов о тех или иных услугах, ничуть не скрывало того, что «рука руку моет».

Впрочем, для того чтобы поддерживать идущий во Францию непрерывный поток запрещенных книг, издателям приходилось полагаться на что-то более надежное, чем добрая воля и ситуативно возникшие договоренности. «Нам нужен устойчивый вариант», – пояснило STN братьям Мёрон в ходе переговоров о доставке книг[40]. Как и было сказано выше, таким вариантом стала «страховка», которая превратилась в один из самых значимых элементов деловой стратегии STN после 12 июня 1783 года, когда граф де Вержен, французский министр иностранных дел, издал указ, согласно которому все ввезенные из‐за границы книги подлежали проверке в парижской палате синдиков, прежде чем продолжить свой путь к месту назначения. Эта мера ввергла провинциальную книжную торговлю в полный хаос. И дело было не только в том, что расходы на доставку выросли до величин совершенно непредставимых, если только речь не шла о книгах, которые и так везлись в Париж. Отныне гильдия парижских книготорговцев получала возможность тщательно выискивать пиратские издания в каждой партии товара, поступавшего от ее исконных врагов – заграничных пиратских издательств.

Столкнувшись с этой ситуацией, STN тут же начало интересоваться у своих постоянных корреспондентов из приграничных районов: не видят ли они возможностей для того, чтобы организовать новую страховую операцию. Франсуа Мишо из Ле-Веррьер, человек, время от времени бравшийся за переброску книг через границу, порекомендовал Иньяса Февра, книготорговца из Понтарлье, и Февр тут же вступил с STN в настолько активную переписку, что она заслуживает отдельного внимательного изучения, поскольку представляет собой невероятно богатый источник информации и о том, как складывалась карьера контрабандиста, и о контрабанде как «страховом» предприятии. По словам Мишо, Февр недавно нанял носильщика, у которого сложились превосходные отношения с начальником пограничного патруля. Порядочная взятка приведет к тому, что патруль не обнаружит в грузе ничего предосудительного, при том что возчики Февра могут переправлять из Ле-Веррьер в Понтарлье целые подводы книг. К несчастью, цена на эти услуги была запредельно высокой: в три раза больше, чем стоимость нормальной доставки из Швейцарии в Париж. Однако Февр мог помочь еще и с наймом носильщиков, которые по ночам горными тропами станут перебрасывать книги через границу; а когда товар окажется в безопасности, на его складе в Понтарлье, он сможет отправлять его дальше под видом обычных внутренних перевозок. Эта дальнейшая отправка требовала еще одной хитрости. Февр должен был собрать стопки в тюки по 150 фунтов и более, пометить их как книги (libri) и подписать прилагаемую к ним накладную (lettre de voiture), тем самым приняв на себя ответственность за их содержимое и подстраховавшись от внезапных проверок, которые могли устраивать дорожные агенты Генерального откупа. Понятно, что нельзя было избежать досмотра со стороны чиновников из гильдии книготорговцев, расположенной ближе прочих к месту назначения, но у Февра были свои способы решить и эту проблему; к тому же, как в STN уже знали по собственному опыту, книготорговцы из провинциальных гильдий зачастую с готовностью шли навстречу иностранным издательствам, только чтобы насолить парижанам.

Самая трудная часть пути была связана с пересечением границы. Носильщики с готовностью брались доставить практически любой груз, за исключением нескольких книг, которые находились под совсем уже строжайшим запретом (вроде антирелигиозного «Трактата о трех самозванцах»[41] или пасквиля под названием Anecdotes sur Mme la comtesse du Barry[42], содержавшего острые нападки на королевский двор) и которые они считали настолько опасными, что оплата оправдывала риск. Если STN давало гарантию, что груз не содержит ничего, кроме пиратских изданий безобидных книг, носильщики брались доставить его в Понтарлье из расчета 12 ливров за сотню фунтов – и, важнейшая деталь, бесплатную выпивку на постоялом дворе в Ле-Веррьер, прежде чем они отправятся в сторону границы. Мишо был бы рад помочь, но он мог выступить исключительно в роли агента по доставке. Для того чтобы обустроить это дело, «Обществу» нужно было достичь соглашения непосредственно с Февром. Фактически речь шла об отправке к нему в магазин одного из своих клерков, чтобы тот, выдавая себя за работника магазина, мог координировать контрабандную доставку[43].

Рекомендательных писем к Февру нёвшательцам не требовалось. Они имели с ним дело уже не первый год. В январе 1771 года они следующим образом охарактеризовали его в письме к своим парижским корреспондентам: «Человек очень пронырливый и предприимчивый, у которого, впрочем, ничего нет, кроме его познаний и хитростей»[44]. Февр провел некоторое время в Нёвшателе в качестве наемного работника в одном из книготорговых предприятий – возможно, у семейства Фош, с которым, судя по всему, он оставался в близких дружеских отношениях, – и затем открыл собственное дело: книжный магазин в Понтарлье. Его первые заказы у STN свидетельствуют о желании нажиться на livres philosophiques, в особенности на атеистической Système de la nature[45] д’ Ольбаша, которую он заказывал несколько раз. Помимо д’ Ольбаша, в число его неподцензурных любимчиков входили вольтеровские Questions sur l’ Encyclopédie[46], L’ An deux mille quatre cent quarante Мерсье[47] и «Девушка для утех» (La Fille de joie), перевод написанного в 1749 году эротического романа Джона Клеланда «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех». Есть серьезные сомнения в том, что все эти книги он продавал в Понтарлье. Насколько можно судить по обрывочным замечаниям в письмах самого Февра, его местная клиентура предпочитала благочестивые трактаты[48]. Население Понтарлье составляло около трех тысяч человек, и там не было сколько-нибудь значимых культурных институций. Городок жил доходами от франко-швейцарской торговли и не слишком разнообразного местного производства: бумага, древесина, сыр, железо плюс продажа лошадей-тяжеловозов местной франш-контийской породы. Письма Февра свидетельствуют о том, что он продавал книги другим книготорговцам – в Дижоне, Безансоне и Нанси, – вероятнее всего, просто потому, что у него была возможность снабжать их запрещенной литературой. Понтарлье он должен был прежде всего рассматривать как базу, которая позволяла ему выступать в роли посредника между швейцарскими издателями и розничными торговцами в Восточной Франции. И дело он вел отнюдь не на широкую ногу. Он часто наведывался на сельские ярмарки и постоянно был в пути, хватаясь за любую подвернувшуюся возможность, а с магазином в это время управлялась жена. Она же вела корреспонденцию, пока его не было дома, и, судя по всему, неплохо разбиралась в бухгалтерии и, шире, в том, как вести дела.

На этой почтовой открытке, вероятно, 1930‐х годов запечатлены контрабандисты, переносящие поклажу через франко-швейцарскую границу. Хотя фото почти наверняка постановочное, оно свидетельствует о том, что этот промысел не был задушен на протяжении двух столетий с того времени, как STN использовало швейцарских крестьян, чтобы переносить книги «Общества» на тайные склады во Франции

Контрабандные схемы Февра прекрасно работали на протяжении 1770‐х годов. Владелец постоялого двора в Ле-Веррьер по фамилии Жанне держал на швейцарской стороне границы склад, а Мишо помогал нанимать носильщиков и подкупать таможенных чиновников. Семейные связи существенно облегчали дело в Безансоне и особенно в Понтарлье, где заместитель инспектора (subdélégué) согласился не обращать внимания на то, что Февр привозил в город. В сентябре 1771 года Февр начал осуществлять разовые перевозки контрабанды для STN. Документально закрепленных страховых услуг он не предоставлял, но обещал безопасную доставку товара: «Не беспокойтесь за судьбу этих книг… Вообще ни о чем не беспокойтесь». Брал он не так уж много – 12 ливров за сотню фунтов, а носильщикам платил и того меньше. Они забирали пачки книг на постоялом дворе у Жанне и перебрасывали их на тайный склад Февра в Понтарлье за 25 су в день – обычная дневная плата неквалифицированного рабочего в Париже, а кроме того, получали обязательную крепкую выпивку. Один из первых тюков весил 109 фунтов, и они возражали: ноша в расчете на одного человека была слишком велика. В конечном счете им удалось заставить Февра снизить вес поклажи до 60 фунтов – и до 50, если на тропе лежал снег. По словам Февра, это были завсегдатаи кабаков в верхних долинах Юры и в большинстве своем особого доверия не заслуживали. Он жаловался на то, что ему приходится иметь дело с «жалкими пропойцами», которые требуют слишком много денег и слишком громко говорят о своей работе, когда приходят за выпивкой на постоялый двор Жанне[49]. Ходили слухи, что Генеральный откуп подсылает шпионов в распивочные заведения на швейцарской стороне, так что в конце концов Февр перенес базу предприятия в Ле-Веррьер, в дом некоего Монтодона. Его так ни разу и не поймали.

Впрочем, больших денег он тоже не заработал. Контрабанда была для него побочным источником дохода, а основное предприятие, легальная книготорговля, все глубже вязло в долгах. Не будучи в состоянии платить по векселям, которыми расплачивался с агентами своих поставщиков, таких как STN, он торговался и ссорился с кредиторами. В 1771 году у него началась судебная тяжба с Шарлем-Антуаном Шарме, хозяином самого значительного книжного магазина в Безансоне, а в переписке с «Обществом» он то и дело вступал в пререкания относительно той суммы, которую задолжал издательству. Угроза судебного преследования возникла и здесь, и для того, чтобы хоть как-то заставить его выплатить недостающее, издательство отказалось отправить ему последние два из девяти томов «Вопросов к „Энциклопедии“», за которые он уже заплатил и которые были очень ему нужны, поскольку без них он сам не мог получить деньги с клиента.

В январе 1772 года Февр объявил себя банкротом – то есть отнес сведенный бухгалтерский баланс к судебному приставу и приостановил платежи по долгам, тем временем пытаясь договориться с кредиторами и продолжая вести дела, насколько это было в подобных условиях возможно. Владельцы STN наняли адвоката в Понтарлье, пытаясь довести дело до суда, но Февр прислал им письмо, в котором нахально заявил, что взыскать с него не получится даже суммы на покрытие судебных издержек, даже если STN выиграет процесс. Ведь в этом случае он будет писать апелляцию за апелляцией и подвесит дело на веки вечные. Как он заметил в более позднем письме: «Не стоит слушать адвокатов и судейских чиновников, у которых главная забота – вытянуть деньги и втравить обе стороны в запутанные процессуальные действия, конца которым вы не увидите никогда».

Но главным было другое обстоятельство: «Обществу» нечего было у него конфисковать. Как и некоторые другие полуподпольные дельцы, которые не сумели рассчитать возможные риски, он заранее устроил своего рода развод, известный как «раздел телесный и имущественный», для того чтобы сохранить ту собственность, которой жена владела до вступления в брак. «Решение, которого она добилась, защитило меня от всех претензий со стороны кредиторов, – написал он в STN, – поскольку ни мебели в достаточном количестве, ни товаров, которые можно было бы взять в счет уплаты долга, у меня теперь нет. Вам следует принять это во внимание и не идти на риск потерять всю ту сумму, которую вам должны». Тем временем жена Февра продолжала заниматься торговлей и даже ездила – самостоятельно – с продажами по другим городам. Проиграв процесс в суде низшей инстанции, Февр и в самом деле подал апелляцию, а STN, как он и предупреждал, вынуждено было платить серьезные судебные издержки; в конце концов, по прошествии десяти лет, стороны согласились на мировую.

К середине 1783 года, через пять лет после путешествия Фаварже, «Общество» выразило готовность возобновить отношения с Февром, поскольку нуждалось в услугах опытного контрабандиста. Указ Вержена от 12 июня 1783 года породил такой жестокий кризис в книжной торговле, что STN больше не имело возможности рассчитывать только на случайные договоренности с теми или иными агентами по доставке, чтобы отправлять товар на французский рынок. Ему требовался профессиональный страховщик, пусть даже и прошедший через процедуру банкротства, так что осенью 1783 года «Общество» снова стало работать с Февром. После нескольких пробных доставок он выстроил надежную систему контрабанды и 23 января 1784 года подписал официальный договор со служащим STN, который проезжал через Понтарлье в качестве агента по продажам, представлявшего интересы своей фирмы. Ключевой пункт договора гласил: «Я, нижеподписавшийся [Иньяс Февр], гарантирую Типографическому обществу Нёвшателя в Швейцарии, что буду забирать все тюки с книгами, посылаемые г-ну Франсуа Мишо в Ле-Веррьере, а затем в течение двух месяцев доставлять их в Понтарлье за собственный счет и на свой страх и риск, получая по 15 французских ливров с сотни фунтов».

Февр должен был снять складское помещение в Понтарлье специально для того, чтобы хранить тюки с книгами, пока не подвернется возможность отправить их дальше, а в накладной ставить собственную подпись, чтобы в том случае, если груз столкнется во время этого, внутреннего, этапа перевозки с какими-то трудностями, вся ответственность лежала на нем самом. Впрочем, STN обязывалось не пересылать этим маршрутом книги, запрещенные строжайшим образом, за исключением пиратского (и расширенного) издания Description des arts et métiers[50], за которым французские власти охотились особенно рьяно (к чему их побуждал законный парижский правообладатель, Никола-Леже Мутар). Февр согласился заниматься доставкой «Описания» по особой таксе в 18 ливров за сотню фунтов. Издательство нанимало его же и для всех своих обычных перевозок, происходивших с получением таможенных квитанций, так что при случае он мог использовать легальные поставки в качестве прикрытия для поставок нелегальных. Если какие-то книги конфисковались, он должен был выплатить их полную стоимость в течение года. Страховые услуги, о которых издательство договорилось с Февром, в точности соответствовали соглашению, подписанному между STN и еще одним «страховщиком» по фамилии Гийон в 1772 году в отношении контрабандных перевозок в районе Клерво-ле-Лак. Судя по деловому тону, в котором выдержаны оба договора, они дают нам типичную картину контрабандной деятельности, по крайней мере в ее наиболее профессиональной форме, в качестве долговременного, тщательно продуманного предприятия.

Впрочем, в одном отношении страховка 1783 года отличалась от страховки 1773 года, поскольку указ Вержена от 1783 года более не позволял считать дело сделанным, если книги пересекали франко-швейцарскую границу. Февру предстояло принять меры еще и для обеспечения второй части маршрута, той, что вела от его склада в Понтарлье до конечных пунктов назначения в различных французских провинциях. Как уже было сказано, он вкладывал пачки книг, доставленные через границу носильщиками, в тюки, помеченные словом libri, после чего заполнял и подписывал накладную, так чтобы они проходили по ведомству внутренних перевозок и, следовательно, не было необходимости отправлять их в Париж в сопровождении с приложением квитанции (acquit à caution). Груз подлежал проверке в лионской или безансонской палате синдиков, однако Февр с помощью STN нашел в обоих городах надежных людей, способных решить вопрос с этой формальностью. К концу 1783 года он свел воедино все этапы такой страховой операции. Вопрос теперь был только в том, как созданная Февром сеть станет работать на практике.

Первым делом, оказалось непросто отыскать непьющих и заслуживающих доверия носильщиков и убедить их в том, что STN будет поставлять пиратские издания и никакой запрещенной литературы. (На самом деле, невзирая на оговоренные в контракте условия, STN использовало Февра для переброски своих самых опасных книг.) В конце концов он заверил STN, что подобрал надежную команду. Он знал несколько троп в обход пограничного пункта во Фрамбуре и во время первой, пробной переправки лично сопровождал носильщиков. Затем он стал смягчать суровость местных чиновников из Генерального откупа. Переговоры длились месяц, но в итоге Февр добился их согласия – за немалые деньги. Фиксированная такса в 8 луидоров (192 ливра) должна была выплачиваться им за то, что они не будут замечать его носильщиков, при условии, что те за раз будут доставлять не более 60 тюков. К несчастью для Февра, носильщики тоже оказались людьми достаточно ушлыми. Вместо поденной платы в 25 су они требовали теперь по 15 ливров с сотни фунтов плюс выпивка. «Можете отправлять мне все, что сочтете достойным срочной доставки, пока не пошли снега», – писал Февр в STN осенью 1783 года, которая выдалась долгой и теплой. Все эти договоренности стоили денег: «Мне придется выставить этим носильщикам вина и отдать 8 луидоров тем, с кем я договорился на той стороне, – пояснил он, имея в виду взятки людям из Генерального откупа. – Но за эти 8 луи я смогу проносить по 50–60 тюков и даже больше».

Тем самым Февр настаивал на увеличении собственных расценок, что вызвало очередные прения между ним и STN, пока наконец в феврале 1784 года не был достигнут компромисс. К тому времени Февр уже занимался контрабандной доставкой товара для других издателей, включая несколько издательских домов из Лозанны и Берна. Наполнив во Фрамбуре не один карман, он получил контроль над несколькими пограничными переходами, а затем еще и разработал новую технику сокрытия груза, предназначенного для провинциальных городов: прятал его в тюках, отправляемых в Париж.

К апрелю сколько-нибудь глубокого снега на перевалах почти не осталось. Носильщикам эти переходы по-прежнему давались нелегко, но однажды ночью они перебросили через границу целых шесть партий, еще шесть следующей ночью – и до конца месяца еще полдюжины. Тропы оставались настолько труднопроходимыми, что они передали вниз просьбу еще раз уменьшить вес поклажи – до сорока, максимум до шестидесяти фунтов на человека. К концу мая снег исчез совсем, а вместе с ним и некоторые из носильщиков, поскольку настало время весенней пахоты. Но Февр по-прежнему нанимал достаточно рабочей силы для того, чтобы обеспечить непрерывный поток поставок в Безансон, Лион, Труа и Реймс. Трудности, конечно, возникали на каждом шагу, но система работала. Работала до тех пор, пока не пришла беда. В начале августа 1784 года чиновники с фрамбурской пограничной станции перехватили пять тюков livres philosophiques, в которых среди прочего оказались бунтарские и порнографические книги Оноре Габриэля Рикети, графа де Мирабо. Шли они от «Фош-сын старший и Витель» (Fauche fils aîné et Witel), фирмы, основанной в Нёвшателе зятем Самюэля Фоша, Жереми Вителем, и его же старшим сыном, Жонасом. Рассорившись с Фошем-старшим, они открыли собственный книжный магазин и, последовав его примеру, стали печатать запрещенные книги. Мирабо в этом жанре являлся фигурой ключевой. В 1775 году, будучи заключенным в Шато де Жуа, который высился над границей невдалеке от Фрамбура на Юрской вершине в 3024 фута над уровнем моря, он тайком опубликовал Essai sur le despotisme[51] – у Фоша-старшего. В 1782 и 1783‐м Фош-младший и Витель соответственно выпустили в свет его Des lettres de cachet et des prisons d’ Etat[52] и Erotika Biblion[53]. Но контрабандная доставка у них была налажена плохо, а конфискация груза вызвала такой скандал, что маршрут через Фрамбур функционировать перестал.

Февр ко всей этой истории не имел никакого отношения, и тем не менее, по его собственным словам, «многие люди досадуют даже и на меня, хотя ни в каком возможном отношении я в этом деле не виноват». Он писал, что чиновники Генерального откупа теперь «начеку день и ночь». Единственное, что оставалось, – приостановить все операции. Носильщики не соглашались идти через границу ни на каких условиях, а «в Ле-Веррьер теперь полно шпионов и других негодяев, которые сдают людей за деньги». Книги STN, с его точки зрения, не были теперь в безопасности на складе у Мишо, даже в Ле-Веррьере, на швейцарской стороне границы, так что он приказал своим людям перенести их в потайное место на вершине горы. Там они и оставались до конца октября, когда страсти улеглись, и Февр достиг нового соглашения со своими друзьями из Генерального откупа (Ferme). Удалось ему договориться и с некоторыми из прежних носильщиков, в основном за счет дополнительной выпивки. Подкрепившись лишней дозой спиртного, носильщики легко справлялись с доставкой груза; агенты Ferme, ободренные увеличившимися взятками, старались их не замечать; и к ноябрю система опять работала как часы.

Однако летний простой сказался на финансовых обстоятельствах Февра. Он уже не мог прибегнуть к мошенническим схемам, вроде фиктивного развода с женой. Жена, кстати сказать, тоже работала изо всех сил и даже отправлялась вместе с дочерью в дальние поездки, чтобы уладить дела с книгопродавцами во Франш-Конте. Отвечая на весьма настойчивые требования STN уплатить долги, Февр умолял об отсрочке: «Носильщики держат меня в заложниках. Они вынудили меня увеличить оплату до 6 денье за фунт, и прибыли у меня не остается вообще никакой, с учетом тех сумм, что я вынужден платить людям, которые делают мне одолжение». В последнем случае речь, конечно же, шла о представителях Генерального откупа.

Часть взяток шла receveur, начальнику таможенной станции во Фрамбуре по фамилии Сент-Андре, и его коллеге, который занимал аналогичную должность на другом пропускном пункте Ferme, неподалеку от Понтарлье. Февр был хорошо знаком с ними обоими. Чтобы втереться к ним в доверие, он попросил STN выслать им по экземпляру переводного шеститомного романа Фанни Берни «Сесилия, или Мемуары наследницы»[54]. Вдобавок к этому STN расщедрилось на две бесплатные подписки на свой Journal helvétique[55]. Обе предназначались самому Сент-Андре, и в сопроводительном письме Остервальд особо указал, что это – подарок в знак благодарности за оказанные услуги: «Мы шлем Вам, сударь, тысячу благодарностей за ту любезность, которую Вы изволили выказать в отношении книг, что следуют от нас и проходят через вверенную Вам таможню». Несколько месяцев спустя, когда заново налаженная система контрабандной доставки заработала с прежней эффективностью, Февр запросил два экземпляра De l’ administration des finances[56] Жака Неккера, швейцарского банкира, который исполнял обязанности министра финансов Франции при Людовике XVI с 1776 по 1781 год. Ему вскоре предстоит обедать с Сент-Андре, пояснил Февр, а потому необходим соответствующий подарок. В крохотном мирке между Понтарлье и Фрамбуром все люди, принадлежавшие к образованной элите, прекрасно знали друг друга и читали одни и те же книги, вне зависимости от того, занимались они продажей этих книг или их конфискацией.

Для того чтобы обезопасить себя от тайных агентов Генерального откупа и одновременно успокоить носильщиков, успевших рассориться с Мишо, Февр перенес швейцарскую часть операции из Ле-Веррьер в Сен-Сюльпис, задействовав в качестве своих новых агентов старых конкурентов Мишо, братьев Мёрон. Параллельно с усовершенствованием прежней системы он разработал еще одну, построенную на другом маршруте. Маршрут был «безопасным, надежным» и пригодным для больших возов, хотя лошадей следовало подбирать сильных, поскольку дорога шла через высокогорье. И значит, вместо того чтобы складывать книжные листы в пачки по 50–60 фунтов, STN могло высылать их в тюках весом от 200 до 400 фунтов. (При случае издательство «забывало» о необходимости ограничивать вес груза, и Февр протестовал в ноябре 1784 года: «Один человек не в состоянии нести поклажу в 110 фунтов».) Теперь STN могло вернуться к упаковке в более привычные тюки, а Февр – обойтись без носильщиков. Единственной головной болью был снег, который в феврале 1785 года лежал слоем более трех футов, что делало дороги непроезжими. «Ни один возчик не осмелится ехать по ним на санях», – писал Февр. Горные дороги вышли из строя до конца апреля, и все это время STN отправляло во Францию как вполне легальные, так и пиратские книги (спрятанные в тюках между легальными) через таможенные пункты в долинах, получая там квитанции.

Значительная доля этих грузов шла через Пиона, который брал за доставку меньше, хотя по-прежнему отказывался браться за промысел страховщика-контрабандиста. Февр планировал зарезервировать за собой весь грузопоток STN, играя двойственную роль агента по доставке через таможню и «страховщика» (commissionnaireassureur), и снял складское помещение, в котором можно было размещать большое количество книг перед их переправкой через границу. Его контракт с STN и в самом деле закреплял за ним преимущественное право на перевозки во Францию. Особенно он нуждался в таможенных квитанциях, поскольку благодаря им он скрывал нелегальную литературу, которую перевозил для других издателей. Из его писем следует, что он, как и другие агенты по доставке, вроде лионца Жака Револя, вкладывал стопки запрещенных книг в большие тюки с книгами, которые власти не считали для себя опасными. Благодаря своим связям с таможенными чиновниками, Февр мог перепаковывать тюки в Понтарлье, прямо перед тем как они запечатывались; владельцам книжных магазинов, заказавшим через него доставку, оставалось придумать, как изъять нелегальные книги в нужный момент из тюков – или как сделать так, чтобы палаты синдиков не обращали на них внимания.

В ответ на все более и более резкие жалобы Февра на то, что издательство не выполняет условий соглашения, «Общество» предъявляло претензии в несоблюдении сроков поставок. Он отвечал, что старательно следовал графику на протяжении всего 1774 года, а в начале 1775‐го вынужден был задержать несколько операций по переброске только из‐за сильных снегопадов. Если объемы поставок будут недостаточно большими, настаивал он, его страховая операция лишится всякого смысла. Ему больше нет никакого проку от склада, который он снял за 33 ливра в год. Если STN не заплатит оставшуюся часть аренды, написал он 15 августа 1775 года, ему придется разорвать контракт, и они перестанут сотрудничать между собой.

Тогда STN полностью прекратило отправлять Февру книги. Само столкнувшись с финансовыми трудностями, оно вынуждено было резко сократить издательскую деятельность. Его счет был закрыт в январе 1776 года, издательству досталась скромная сумма в 300 ливров. Насколько можно судить из последних писем, хранящихся в его досье, книготорговое предприятие Февра продолжало существовать и после того, как он перестал возить контрабанду для STN. Фиктивная процедура развода не мешала его жене активно сотрудничать с ним вплоть до конца 1780‐х годов – как и дочери, успевшей к этому времени повзрослеть. Есть основания полагать, что контрабандой в интересах других издательств он занимался вплоть до 1789 года, сочетая «страховые» операции с обычной ловкостью рук при таможенном досмотре на пропускных пунктах.

Точно так же как Фаварже дает нам представление о типичных функциях торгового представителя, Февра можно рассматривать как образец контрабандиста. По его истории видно, как работавший в сфере книжной торговли мелкий предприниматель из маленького городка мог сводить концы с концами, если городок этот находился в серой зоне возле восточной французской границы. В ходе своего тур де Франс Фаварже всего на несколько дней в 1778 году, проверяя на месте, как функционируют каналы STN на французской границе, соприкоснулся с обстоятельствами этой истории и еще нескольких других, также имевших место в Верхней Юре. Перед ним стояло множество иных задач на следующих этапах его пути, и эти задачи имели отношение к огромному количеству других историй, каждая из которых была глубоко индивидуальной, при том что все они сплетались воедино как части общего предприятия по доставке книг читателям в этот весьма непростой период французской истории.

Глава 3

Лон-ле-Сонье. Как составить мнение о магазинах

Лон-ле-Сонье, первая остановка Фаварже после отъезда из Понтарлье, с деловой точки зрения оказалась совершенно бессмысленной. После утомительной поездки через Юрское плато, он остановился на постоялом дворе – вероятно, одном из обычных кишащих вшами заведений, которое завлекало путников вывеской: «Размещение для пеших и конных» (On loge à pied et à cheval). Лон представлял собой маленький город с рыночной площадью, куда съезжались за покупками немногочисленные обитатели этой бедной части Франш-Конте. В дневнике Фаварже записал следующее: «В Лон-ле-Сонье всего два книжных магазина. Один Делорма [печатника и книгопродавца], который торгует только теми книгами, которые выпускает сам. Габриэль – человек достойный, но бедный. В магазине нет ничего, кроме молитвенников и т. д., и все это не стоит и 500 ливров. Но я все-таки оставил у него каталог и проспект Description des arts. Если нам и стоит с ним работать, то исключительно за наличный расчет».

Перед нами типичная запись из дневника Фаварже: лаконичная и крайне емкая фиксация фактов, и во главу угла автор ставит тот аспект книжной торговли, который зачастую ускользает от внимания, – важную роль локальных рынков, где спрос определяли богослужебные и душеспасительные книги, школьные учебники, альманахи и издания-однодневки, вроде публичных объявлений[57]. С подобной продукцией STN дела не имело, а потому Фаварже смело характеризовал многие встреченные им по пути книжные магазины как не стоящие того, чтобы с ними возиться. Описывая товар, продававшийся в таких магазинах, он, как правило, пользовался определением usages, «для широкой публики»: имелись в виду молитвенники и разного рода благочестивые трактаты, но не книги по богословию. Он обычно ограничивался одной-двумя фразами относительно лавок подобного рода:

Гренобль: Фор – королевский печатник и выпускает только публичные объявления [placards]. Весь свой товар продал Бретту, который порядочными книгами [articles de librairie] не торгует.

Оранж: В Оранже нет никого, кроме человека по фамилии Жуи, по профессии он парикмахер, продает книги для широкой публики [livres d’ usage] и ничего сверх этого.

Тараскон: Кордоннеси и вдова Тасси объединились в один дом, с очень ограниченным предложением. Продают исключительно религиозные книги.

Ним: Бом, здешний печатник, очень хорош, но выпускает и продает только религиозные книги.

Кастр: Я виделся с мсье Робером, доктором богословия, печатником и книготорговцем. Но книги он продает только религиозные, которые сам же и печатает, так что вести с ним дела смысла нет.

Либурн: Моррен… хорош, но делом почти не занимается. Торгует религиозными книгами и почти ничего, кроме них, не продает.

Блуа: Шарль и Ф. Массоны, печатники, ведут дела вместе и работают только с религиозной литературой.

Орлеан: Вдова Рузо очень хороша; но торгует только религиозными книгами. Пердру – средних достоинств, нашел в нашем каталоге несколько товаров, которые пришлись ему по вкусу, но он хочет получить их в обмен и предлагает религиозную литературу, поскольку больше у него почти ничего нет.

Наблюдения Фаварже подтверждаются обзором, охватывавшим всех печатников и книготорговцев королевства и произведенным интендантами и их помощниками (subdélégués) в 1764 году, за десять с лишним лет до его путешествия. Отвечая на стандартный вопрос о том, какие книги издатели печатают, а торговцы продают, большинство указало некоторое количество художественной и научной литературы, но указало на преобладание литературы религиозной и книг, представлявших интерес для местных жителей. В луарском городе Блуа, например, та оценка, которую они вынесли в отношении Пьера-Поля Шарля и Жана-Филибера Массона, практически совпадает с оценкой Фаварже. Они сообщали, что оба, будучи как печатниками, так и книготорговцами, предлагают «разного рода книги для школ, служебные книги для епархии, учебники, конторскую продукцию, плакаты, объявления, извещения о похоронах и время от времени книги, которые печатаются с высочайшего соизволения». Интендант в Орлеане писал: «Книготорговцы предлагают только товар, обычный для их ремесла, состоящий из литературы, душеспасительных книг и молитвенников»[58].

То, что продавало STN, было литературой. Под этот всеобъемлющий термин подпадало множество жанров, которое в целом не имело ничего общего с тем, что стояло на полках в большинстве маленьких книжных лавок[59]. В городах, соразмерных Лон-ле-Сонье (6700 жителей), как правило, типографов было один или два. Они в изобилии печатали литургические книги для церковных нужд, объявления по заказам провинциальных властей, «фактумы» (резюме юридических документов) для судейских чиновников, векселя для торговцев и всякую другую продукцию на случай. Напечатанное они зачастую продавали в собственных лавках, существовавших при типографии, в особенности в тех случаях, когда могли похвастаться официальным двойным статусом книгопродавцев-печатников (libraires-imprimeurs). Владельцы местных магазинов торговали тем же товаром: в основном благочестивыми сочинениями и брошюрками на местные темы. Оборот у них были такой, что они вряд ли могли заинтересовать STN, да и книг, которые лучше всего расходились среди традиционной клиентуры STN, они не держали. Поставки STN шли по основным французским торговым путям, разбегаясь не слишком большим количеством ручейков по местным рынкам. Они были частью культурного движения, которое достигало самых отдаленных уголков страны, но не могло связать между собой локальные пространства книжной торговли так, чтобы литература и впрямь начала обращаться повсеместно. Несмотря на то что книгоноши распределяли тиражи серьезных изданий по капиллярной системе мелочной торговли, о чем пойдет речь в главе 10, единый книжный рынок полностью сложился во Франции только в самом конце XIX века[60].

Фаварже не очень-то вдавался в сожаления по поводу отсутствия спроса на книги STN в таких городишках, как Лон-ле-Сонье. Он считал это чем-то само собой разумеющимся и спешил сосредоточить внимание на городах, где были книжные магазины, хозяева которых торговали книгами общего спроса (articles de librairie). Однако ему требовалась некая шкала, в соответствии с которой он мог бы оценивать эти магазины. Как следует из приведенных выше замечаний, он делил их на три основные категории: «хорошие» (Бом, Моррен), «посредственные» (Пердру) и «недостойные» – то есть те, кого рассматривать как возможных клиентов не стоит (Делорм, Бретт, Жуи)[61]. Само STN также пользовалось этим принципом классификации в отчетах и в деловой переписке, хотя время от времени там попадаются другие термины, такие как «солидный», «посредственный» и «несолидный»[62]. Складывается впечатление, что и другие европейские купцы XVIII века активно пользовались этой трехступенчатой шкалой оценки платежеспособности клиентов – едва ли не повсеместно. (К 1850‐м годам торговые представители, работавшие на британских издателей, делили розничных книготорговцев на четыре категории, весьма похожие на те, которыми пользовался Фаварже: «хорошие», «порядочные», «сомнительные» и «плохие»[63].) Эта система оценок была весьма приблизительной и субъективной и едва ли могла всерьез помочь Фаварже, когда он приезжал в незнакомый город. Что именно должны были означать эти «хороший» и «посредственный», когда дело доходило до налаживания деловых отношений?

Едва успев прибыть в очередной пункт своего назначения, Фаварже сверялся с «Альманахом книготорговли» (Almanach de la librairie), торговым справочником, опубликованным в 1777 году, а затем переизданном, в расширенном и дополненном виде, в 1778‐м: там были перечислены все типографы и книготорговцы Франции, от города к городу[64]. «Альманах» помогал планировать дальнейшие действия и заодно служил чем-то вроде оценочной ведомости, в соответствии с которой можно было записывать полученную информацию. Так, приехав в Пуатье и сверившись с «Альманахом», Фаварже первым делом отправился к Фелису Фокону, типографу и книготорговцу, который получил статус «хорошего» партнера, хотя тот, будучи синдиком местной гильдии, возомнил о себе невесть что и не стал заказывать пиратские издания. Второй печатник, Бро, также получил в дневнике у Фаварже характеристику «хорошего», но и он никаких книг заказывать не собирался. Четыре книготорговца – Бобен, Гийемино, Жиро и Жоре – попали в дневник как «посредственные», все же прочие значившиеся в альманахе прошли по разряду «плохих».

Но «Альманах» зачастую давал неверные сведения[65], и в любом случае Фаварже, перед тем как зайти к кому-то в магазин, нуждался в информации куда более содержательной. По возможности он опирался на инструкции, вписанные в начале путевого журнала. В Бурк-ан-Бресе, например, он, согласно этим инструкциям, должен был «повидаться с месье Вернарелем и получить более подробную информацию относительно его платежеспособности». А в Шалон-сюр-Марн ему надлежало опасаться Сомбера: «До нас во множестве доходили дурные вести как о его характере, так и о финансовом его положении». Однако инструкции были весьма скудными, поскольку STN мало что знало о том, насколько надежными были его клиенты, обитавшие за сотни миль от Нёвшателя. Основная цель той поездки, в которую отправился Фаварже, как раз и состояла в получении этой информации, и поэтому ему прежде всего приходилось опираться на сведения, полученные прямо в пути. Полезнее всех оказался Жак-Франсуа д’ Арналь, зять управляющего STN Абрама Боссе де Люза и партнер в лионском банке «Помаре, Рийе, д’ Арналь и компания», через который STN вела свои тамошние финансовые расчеты. Д’ Арналь был предан Боссе и интересам STN. Его банк, весьма значимый узел в сети протестантских финансовых учреждений в Швейцарии и Франции, вел дела по всему королевству, в особенности в его южной части. Фаварже навестил д’ Арналя сразу, как только приехал в Лион; и прежде чем он покинул этот город, д’ Арналь помог ему улучшить рабочие условия поездки, снабдив контактами лиц по пути следования и рекомендательными письмами к ним – по большей части речь шла о купцах, чьим сведениям о «солидности» местных книготорговцев можно было доверять. Относительно надежную информацию Фаварже получал также от перечисленных у него в дневнике протестантских священников и агентов по доставке (commissionnaires), которые, как правило, обладали исчерпывающими знаниями о состоянии местной торговли.

Итак, перемещаясь по Франции из города в город и от одного рекомендованного ему лица к другому, Фаварже следовал линиям человеческой географии. Для него Франция представляла собой решетку пересекающихся личных связей. Кроме того, конечно же, это была вереница сменявшихся пейзажей, соединенных долгими и утомительными переездами по плохим дорогам. Через некоторое время он понял, что Остервальд, несмотря на свои глубокие познания в географии, неверно рассчитал степень доступности некоторых городов в Центральном массиве и ошибся на шестьдесят, если не на все восемьдесят лье, так что Фаварже попросту исключил из своего маршрута Ле Пюи и Манд. Однако представления о маршруте и личные контакты, выступавшие в роли соединительных звеньев, все же имели большее значение, чем физическое пространство. Тогда, как и сейчас, страны существовали как воображаемые, сконструированные сообщества, а не просто в качестве топографических реалий, разделенных четко прочерченными границами.

Благодаря «Альманаху», полученным в Нёвшателе инструкциям, рекомендациям и доверительным беседам, Фаварже, приезжая в очередной незнакомый город, знал, как ему действовать в интересах STN. Только однажды за все путешествие, в 1778 году, он пожаловался на отсутствие контактов среди местных жителей – в Рошфоре, где ему пришлось полагаться на информацию, полученную от хозяина постоялого двора. А еще у него были хорошее зрение и прекрасный слух, и он не давал им оставаться без дела. Он собирал слухи о характере и достатке каждого книгопродавца и знал, как оценить положение дел по внешнему виду магазина: это была способность, приобретенная в ходе предыдущих поездок. К примеру, в 1776‐м, то есть за два года до своего полномасштабного тур де Франс, он отправил в головную контору отчет о книготорговцах из Шалон-сюр-Сон, и этот отчет многое может сказать о его деловом подходе: «Лоран безнадежно плох. Месье Руайе [местный агент по доставке] сказал мне, что не одолжил бы ему и двенадцати су, пусть даже на час… Леспина по большей части торгует старыми книгами, но, во всяком случае, таковыми его магазин снабжен весьма неплохо. Репутация у него человека не вполне солидного… Модидье дома не оказалось. Я вручил каталог и проспект его сыну, который сообщил мне, что продажи у них случаются нечасто. И сам он, и магазин выглядели нисколько не привлекательнее, чем то было у Леспина, и о них также говорят, что люди они несолидные. Ливани солиден, по словам месье Руайе; по крайней мере, магазин его на вид производит хорошее впечатление и вполне обеспечен товаром. У него собирается читательское общество [cabinet littéraire], а сам он кажется человеком умеренным и хорошо разбирается в своем деле»[66].

Умение оценить магазин было ключевым качеством для торговых представителей подобных Фаварже. Они должны были знать, как вытянуть нужные сведения из хозяина постоялого двора, как заставить одного книгопродавца посплетничать о других и как выяснить компетентность владельца магазина, завязав с ним разговор о книгах. Прежде всего торговые представители обращали внимание на ассортимент и состояние выставленных книг. Ухоженный магазин со свежими изданиями на полках выдавал потенциально значимого клиента, тогда как общая неряшливость была знаком возможных проблем с оплатой векселей в должный срок. Так, например, некоему Сюру, хозяину книжного магазина в Экс-ан-Провансе, хотя и пользовавшемуся репутацией вполне надежного коммерсанта, Фаварже не выставил высшей оценки, поскольку в его ассортименте было очень мало недавно вышедших книг, что говорило о малых продажах. И наоборот, Ле Пуатье из Кастра без колебаний был отнесен к категории «хороших»: «Торговля у него, судя по всему, идет весьма оживленно, так как полки заполнены хорошо. На вид он вполне приличный человек [brave homme]… И ничего, кроме хорошего, я про него не слышал».

Финансовое благополучие как таковое, конечно же, играло не последнюю роль, поскольку STN хотело быть уверенным в том, что его покупатели смогут платить по счетам. И тем не менее в тех характеристиках, которые Фаварже давал людям и магазинам, немалый вес имели и соображения совсем иного порядка. Книгопродавец должен быть actif – то есть трудягой, энергичным и предприимчивым. Вот запись о Делье, владельце книжного магазина в городе Коньяк: «хорошая подборка на полках, производит впечатление весьма энергичного [très actif] молодого человека». Сходное мнение Фаварже высказывает в отчете о семействе Буше из Авиньона: «Предприимчивые люди, весьма солидный дом». Слишком большое количество детей в семье не приветствовалось. Орель получил наивысшую оценку из всех книготорговцев Валанса, однако Фаварже счел необходимым заметить: «Он обременен большим семейством и зарабатывает немного. Таким способом далеко не пойдешь». Боннар из Осера показался ему куда более многообещающим клиентом, поскольку лишних ртов у него в семье не было: «Он холостяк, выставляет хорошую подборку книг и кажется мне человеком порядочным [honnête homme]».

Карта показывает плотность распределения корреспондентов STN, как частных лиц, так и книготорговцев, по всей территории Франции. У STN были контакты почти повсюду, но при работе с книготорговцами «Общество» должно было знать, кому из них можно доверять как «солидным». Одной из задач Фаварже в его путешествии было добыть такую информацию. BPUN: Карта распределения корреспондентов STN по Франции

Как в своем дневнике, так и в письмах Фаварже охотно прибегает к этому определению, honnête homme, желая подчеркнуть, что речь идет о человеке честном, порядочном и заслуживающем доверия. Пользуется он им нечасто, поскольку книжная торговля кишмя кишит откровенными проходимцами, особенно в таких крупных городах, как Лион или Бордо, где бал, по его мнению, правили недобросовестность и двуличие. Только двое из множества авиньонских печатников и владельцев книжных магазинов – Фабр и Бонне – были удостоены эпитета honnête, а в городишках поменьше, вроде Апта, honnêteté не водилась и вовсе: «Я встретил одного купца из Апта, который рассказал, что книгами в городе торгует один-единственный человек, некий Сорре, которому он не доверил бы и шести ливров без опасения потерять половину, потому что тот либо обманет, либо будет не в состоянии вернуть деньги». Если не считать нескольких honnêtes gens, Марсель был еще хуже. Книжные магазины в городе имелись во множестве, но Фаварже сразу счел необходимым отметить, что троим из книгопродавцев он не доверил бы в долг и пяти су, а остальные, за исключением пятерых, «не заслуживают ни малейшего доверия».

В оценках, которые давал Фаварже, слово «доверие» (confiance) играло ключевую роль. Прежде всего, за ним стояло понятие допустимого коммерческого риска, однако помимо этого оно покрывало еще и довольно широкий спектр качеств сугубо этического порядка: честность, надежность, порядочность и прилежание. Доверием STN одаривало своих клиентов в тщательно рассчитанных дозах, поскольку всякий раз необходимо было точно знать, книги на какую сумму можно доверить тому или иному покупателю и сколько времени придется ждать платежа. В большинстве своем платежи приходили в форме векселей или других долговых обязательств, которые, как правило, подлежали погашению через двенадцать месяцев после получения товара. Но торговцы зачастую задерживали отправку платежных документов под самыми разными предлогами: в тюке оказались поврежденные листы, цена доставки оказалась непомерно высокой, задержки с получением товара привели к падению продаж, на рынке появилось другое, более дешевое издание и так далее. Для того чтобы не платить по обязательствам в срок, владельцы магазинов могли придумать еще больше причин. Однако и слухи об их манере вести себя с кредиторами распространялись быстро, а потому Фаварже добывал информацию не только об уровне материального благосостояния книготорговцев, но и о том, насколько своевременно они прежде платили по счетам. Так, он предупредил STN, чтобы в Осере оно осторожнее вело дела с двумя хозяевами местных книжных магазинов (включая Боннара, несмотря на общую положительную характеристику), поскольку ему удалось узнать, что «весьма неохотно расстаются с деньгами».

Доверие как форма кредитоспособности то росло, то падало – за исключением наиболее солидных книготорговцев, которые никогда не позволяли себе просрочить выплату по векселям. Если сроки платежей подходили одновременно по слишком большому числу векселей, торговец, которому недоставало солидности, мог попросту не найти нужных денег. В таком случае ему приходилось приостанавливать выплаты по всем платежам – специфическая форма банкротства (faillite в противоположность banqueroute, то есть полному краху). Из-за этого он мог разориться и угодить в тюрьму: участь, которой можно было избежать, договорившись с кредиторами о реструктурировании долга – иногда речь шла о доле в предприятии, иногда о списании части долга. Если владельцу магазина удавалось достичь соглашения, он мог продолжать заниматься своим делом и одновременно выплачивать долги – со всем возможным тщанием, дабы вернуть хотя бы некоторую часть доверия со стороны других игроков на этом рынке. Фаварже приходилось выяснять и такого рода обстоятельства. В Тулузе, например, Николя-Этьен Сан, небогатый, но пользующийся хорошей репутацией книготорговец, судя по всему, понемногу оправлялся после faillite, случившегося четыре года назад. Однако инструкции предупреждали Фаварже о том, что отправлять ему книги можно только в том случае, если он будет платить наличными, иначе риск будет слишком высок. Казамеа, хозяин книжной лавки в Монтобане, также объявивший о банкротстве, производил более выигрышное впечатление. Местные купцы отзывались о нем благосклонно, а другие издатели уже успели возобновить книжные поставки ему. Фаварже предоставил нёвшательскому начальству решать, стоит ли «распространять на него наше доверие». Лэр из Блуа пропустил так много платежей, что STN «лишило его своего доверия, и, по его собственным словам, вполне заслуженно». Впрочем, он пообещал платить наличными и вперед, если издательство пришлет ему недостающие тома нёвшательского издания «Энциклопедии» и «Описания искусств и ремесел», поскольку покупатели будут брать только полные комплекты.

Конечно, в идеале оптовый поставщик с готовностью ограничился бы только теми секторами торговли, где тон задавала порядочность (honnêteté) и все клиенты заслуживали confiance. Но подобных секторов не существовало; а потому, невзирая на все несовершенство человеческой природы – излюбленный предмет тех разговоров, к которым Фаварже прислушивался, – STN нуждалось в расширении продаж. «Обществу» тоже надо было платить по счетам. Больше всего денег уходило на бумагу – по меньшей мере половина всей стоимости производства для большинства изданий, – а бумагу приходилось покупать задолго до того, как книга будет напечатана, как ее продадут и получат за нее деньги. Каждую субботу мастер выдавал наборщикам и печатникам деньги, звонкой монетой. Время от времени приходилось покупать новые шрифты, и стоили они весьма недешево, а еще были бесконечные незапланированные траты, которые затем вносились в счета под рубрикой мелких расходов (menus frais). Денег отчаянно не хватало, и единственным их источником были продажи – или, точнее, платежи по продажам.

На первый взгляд может показаться, что пиратская издательская деятельность представляла собой легкий путь к обогащению. В конце концов, издатель печатает книги, которые уже доказали свою востребованность на рынке, так что ему остается только развезти их по розничным торговцам. Но как мы уже имели возможность убедиться, сама природа тогдашней книжной торговли – большие риски, нехватка в отдельных местах солидных клиентов, трудности с должниками, проблемы с доставкой и бдительность французских властей – постоянно грозила свести балансовые ведомости STN к самой грани финансового краха. К 1778 году, когда пришло время отправляться в большое путешествие, Фаварже уже научился на глаз определять степень надежности каждого книжного магазина. Однако успех его миссии в конечном счете зависел от того, насколько успешно пойдут у него дела с продажей книг и сбором долгов, а именно эти две задачи как раз и оказались почти невыполнимыми после того, как он оставил Лон-ле-Сонье и направился к следующему месту назначения, Бурк-ан-Бресу.

Глава 4

Бурк-ан-Брес. Продавая книги, собирая долги

Когда в июле 1778 года Фаварже спустился с Юрских гор на зеленые луга Бреса, он понимал, что ничего хорошего впереди его не ждет. Главное во всей провинции книготорговое предприятие, принадлежавшее Роберу и Готье из Бурк-ан-Бреса, недавно объявило о банкротстве – в том смысле, что оба партнера, Жак Робер и Пьер Готье, приостановили любые выплаты, в том числе и по векселю, выписанному за последнюю поставку от STN. Перед Фаварже стояла задача получить долг и отстаивать интересы STN при любом соглашении, которое Робер и Готье попытаются заключить с кредиторами. И как он должен был продавать выпущенные STN книги в Бурк-ан-Бресе, если самый значительный здешний клиент только что выбыл из игры?

Местный рынок отнюдь не выглядел многообещающим. Согласно правительственному обзору 1764 года, Бурк-ан-Брес был лишь маленькой точкой на культурной карте страны. Здесь было двое книгопродавцев, оба считались «порядочными людьми» (honnêtes gens) и торговали по преимуществу юридической и религиозной литературой. Они никогда не нарушали правил книжной торговли. Запрещенных книг они не держали, а никаких других книжных лавок во всей провинции не было. Торговый альманах 1777 года подтверждает эту оценку, что ничуть не удивительно. Даже сегодня первое, что приходит на ум большинству людей при упоминании о Бурк-ан-Брес, – это домашняя птица, откормленные куры и каплуны, основа здешней кухни. В XVIII столетии важнейшим продуктом местной экономики были все те же куры наряду с хлебом, лошадьми и коровами. Брес представлял собой сельскохозяйственную местность, приятную для глаз, холмистую, кое-где заболоченную, что, впрочем, никак не сказывалось на общем очаровании. В Бурке, здешней столице, насчитывалось всего семь тысяч жителей. Местная буржуазия, по большей части состоявшая из юристов и чиновников, прикрепленных к окружному суду, посещала концерты, театральные постановки и, начиная с 1783 года, посвященные наукам и искусствам заседания маленькой академии. В городе была своя культурная жизнь, причем довольно активная, но вот чего здесь явно не было, так это сколько-нибудь благоприятных условий для продажи книг, и в особенности таких, которые только что вышли из-под печатных станков в Швейцарии.

Бурк-ан-Брес – единственный город на пути Фаварже, относительно которого в документах содержатся хоть какие-то сведения о людях, имевших привычку заглядывать в книжные магазины. Конечно же, напрямую Фаварже дела с ними не имел. Он продавал книги владельцам магазинов, и поскольку те были специалистами в своем деле, то и разговор о продажах он вел в сугубо профессиональном ключе. Вооружившись проспектами и последним каталогом STN, где значилось три сотни названий, он заходил в магазин и спрашивал, нельзя ли ему переговорить с хозяином. Иногда прием его ждал весьма холодный, как в Арле, где Годьон, единственный на весь город книготорговец, наотрез отказался иметь дело со швейцарскими издателями и с той нелегальной литературой, которую они печатают. В больших городах вроде Лиона или Бордо патриции от книготорговли порою вели себя с Фаварже весьма надменно. По их манерам он сделал вывод: они слишком чванливы и самодовольны, чтобы найти время для разговора не только с ним, но и с агентами других издательств. Если ему все-таки удавалось сунуть им в руки каталог, они, случалось, откладывали книжку в сторону и предлагали ему зайти еще раз, когда у них будет немного свободного времени, – но не раньше, чем они отобедают, на что у них обычно уходила едва ли не вся вторая половина дня.

Обычные владельцы книжных магазинов, как правило, вели себя вежливо, но въедливы были до крайности. Они тщательно изучали принесенные Фаварже образцы книг и проспекты на предмет качества бумаги и печати[67]. Особое внимание уделялось ценам. Стандартная оптовая цена, которую STN установило практически для всех своих изданий, равнялась 1 су за лист. Соответственно, владелец магазина платил 20 су, или один турский ливр, за том in octavo, состоящий из 20 листов, которые, будучи сложены и разрезаны, превращались в 320 страниц. Изучив каталоги разных издательств, прижимистый книготорговец знал цены на все ходовые книги. Как мы увидим позже, оптовые торговцы зачастую конкурировали между собой, продавая одни и те же книги; так что незначительные расхождения в ценах могли привести к очень существенной разнице в отношении со стороны розничных продавцов. Если хозяину магазина казалось, что ту же самую книгу он может купить дешевле у другого поставщика, он вполне мог начать торговаться с Фаварже, пытаясь сбить цену, – а то и просто указывал ему на дверь.

Несмотря на унифицированный порядок цен на книги STN, пространство для маневра было, и весьма существенное, поскольку те условия, на которых осуществлялась продажа, значили едва ли не столько же, сколько и сами цены. Заказав дюжину экземпляров по обычной цене, торговцы часто требовали тринадцатый в подарок. Некоторые настаивали даже на бесплатном седьмом экземпляре. Другие пытались оплатить часть счета натурой (то есть отдать STN какое-то количество книг из собственных запасов), а третьи – долговыми обязательствами, отодвинув дату предъявления к оплате на срок как можно более долгий. Многие хотели, чтобы STN взяло на себя не только расходы по доставке до самого Лиона, но даже и все риски, связанные с тем, чтобы книги благополучно прошли через лионскую палату синдиков. Слова franco Lyon – то есть бесплатная доставка до Лиона – рефреном звучали в отчетах Фаварже, а также в письмах, которые приходили в STN от книготорговцев Южной Франции. На западе и в долине Луары речь примерно с той же периодичностью шла о franco Orléans, бесплатная доставка до Орлеана. Наиболее «солидные» книготорговцы – то есть наиболее платежеспособные – были самыми неуступчивыми. Труднее всего Фаварже пришлось с Годом в Ниме, Павье в Ла-Рошели, Бержере в Бордо и Летурми в Орлеане. Что же касается Фелина, солидного предпринимателя из Юзеса, то в конце концов Фаварже удалось выжать из него заказ – но не получилось изменить ни на йоту тех условий, которые тот поставил с самого начала: «Переговоры я провел до крайности неудачно. Полный тупик. Он ничего нам не уступит».

Чего же в таком случае можно было ожидать в Бурк-ан-Бресе? С тамошними книгопродавцами Фаварже познакомился во время своей предыдущей поездки, в 1776 году. Двое из них, Конт и Бессон, продавали слишком мало «книг, которые можно назвать литературой», чтобы на них вообще имело смысл тратить время. Третий, Вернарель, казался вполне солидным: «книги хорошо подобраны, говорят, что человек он вполне обязательный [rangé] и платит в срок». В конце концов STN отправило Вернарелю несколько партий товара, но основным его партнером в Бурке была фирма Робера и Готье, которая, как уже было сказано выше, представляла собой самое важное книготорговое предприятие города, хотя в официальных документах не упоминалась ни разу и даже отсутствовала в «Альманахе книготорговли». Чтобы оценить положение дел, Фаварже обратился к местным источникам информации и выяснил, что репутация у обоих партнеров не слишком надежная: «Говорят, что они не слишком хороши. Денег они зарабатывают предостаточно, однако по долговым обязательствам платят неохотно. Говорят, что первый [Робер] – человек необязательный»[68].

Историю Робера и Готье трудно сложить воедино, хотя по разным углам архивов и можно собрать достаточно отдельных фрагментов, чтобы составить картину того, как работала их фирма. Помимо прочего, эта история свидетельствует о том, что книжный мир в тихом провинциальном центре в отдаленной части страны был куда менее консервативным, чем можно было бы ожидать. В различные моменты периода с 1772 по 1785 год компаньоны сошлись, потом рассорились и заново наладили отношения. Штаб-квартира у них располагалась в Бурк-ан-Бресе, но торговые операции фирма проводила в самых разных городах и городках, от Белле, расположенного в сорока пяти милях к юго-востоку от Бурка, до Бельфора, до которого было сто шестьдесят пять миль и который притулился в самом дальнем северо-восточном углу Франш-Конте[69]. Книготорговые предприятия с целой сетью локальных представительств при Старом режиме были вне закона. Владельцам магазинов дозволялось вести дела только в одном конкретном городе, подпадающем под юрисдикцию ближайшей палаты синдиков (chambre syndicale). Робер и Готье открывали лавки везде, где могли отыскать читающую публику, и выяснили, что читателей интересует широкий ассортимент современной литературы, причем в значительной мере нелегальной.

К сожалению, из писем Робера и Готье мало что можно узнать об их повседневной деятельности. Судя по всему, они использовали Бурк-ан-Брес как базу своего предприятия (с буркскими буржуа у них были крепкие связи, включая некоего «Робера», который – весьма кстати – занимал какую-то должность в Генеральном откупе) и продавали книги в других городах, разъезжая с ярмарки на ярмарку подобно странствующим торговцам (marchands forains), но с элитным товаром. В дороге они были постоянно. Франш-Конте они изъездили вдоль и поперек и добирались иногда даже до самого Пломбьер-ле-Бэна (возможно, для того, чтобы отвезти книги модным врачам, которые работали там на водных курортах) и до Страсбурга (ради сделок на тамошней книжной ярмарке, одной из крупнейших во всей Восточной Франции). В письме, которое Жак Робер прислал из Салена, говорится, что он везет тюки с книгами на повозке по сельским дорогам. Однако, в отличие от обычных разносчиков, Робер и Готье вели дела с большим размахом – с гораздо большим, чем позволяли их средства. Они обанкротились в 1778 году, незадолго до приезда Фаварже, и в бумагах, относящихся к процедуре банкротства, указано, что имевшиеся у них книги были оценены в 55 230 ливров и что получены эти книги были от девятнадцати разных оптовых поставщиков в Париже, а также от издателей из Лиона, Женевы и Нёвшателя.

О характере их деятельности можно судить по их переписке с STN. Первое письмо, написанное Робером из Сен-Клода 6 июня 1772 года, касалось локального прецедента происшествия, иска против аббатства Сен-Клод, поданного крестьянами, которые жаловались на непомерные феодальные повинности, наложенные на них монахами. Нанятый крестьянами адвокат, Шарль-Габриэль-Фредерик Кристен, превратил процесс в масштабную кампанию против пережитков феодализма и обратился к общественному мнению с помощью брошюры, напечатанной им в STN, с громоздким названием «Рассуждение об основании аббатства Сен-Клод, его хрониках, легендах, уставах, незаконных захватах земель и о правах обитателей тамошних мест» (Dissertation sur l’ établissement de l’ Abbaye de Saint-Claude, ses chroniques, ses légendes, ses chartes, ses usurpations, et sur les droits des habitans de cette terre). Робер, лично знакомый с Кристеном, хотел получить сто экземпляров и выразил надежду, что эта первая сделка может стать началом устойчивых коммерческих связей, особенно в том случае, если STN сможет найти надежный маршрут для переправки книг через границу. Он очень хотел бы заказать «потаенные книги, такие как L’ Espion chinois[70], L’ Académie des dames[71], Dom B…[72], Messaline[73], La Religieuse en chemise[74] и прочие в подобном жанре». Жанр можно обозначить как порнографический. (Сам термин «порнография» не имел широкого распространения вплоть до XIX века. Книготорговцы XVIII столетия использовали в данном случае такие определения, как scabreux или libre.) Само STN таких книг не печатало, но получало от других издательств в обмен на собственные книги. Вскоре «Общество» уже обменивалось письмами с Робером – относительно того, как доставить ему те или иные книги.

Путь «страховочной» доставки, осуществлявшейся на франко-швейцарской границе Гийоном-старшим. Скотт Уокер. Картографический отдел Гарвардской библиотеки

Робер порекомендовал систему «страховки», которую STN освоило несколько позднее с помощью Февра из Понтарлье, и даже подыскал подходящего исполнителя: Гийона-старшего, который действовал из Клерво-ле-Лак, высокогорной юрской деревушки невдалеке от Женевы, но уже по французскую сторону от границы[75]. У Гийона была возможность нанимать целые команды из местных крестьян для того, чтобы те на своих плечах переносили пачки книг на его склады в Клерво; затем он переупаковывал товар как груз для внутренних перевозок и отправлял по нужным адресам во Франции. Как только будут налажены безопасные маршруты, писал Робер, дела быстро пойдут в гору. Он уже успел послать в STN второй заказ, попросив прислать ему еще одну партию «философских трудов и непристойных романов». Заказ включал дюжину экземпляров атеистического трактата «Система природы» д’ Ольбаша, дюжину – утопического романа «Две тысячи четыреста сороковой год» Луи Себастьена Мерсье и полдюжины – скандального пасквиля Le Gazetier cuirassé[76].

Первый груз прибыл благополучно. Робер заказал еще, сосредоточив теперь внимание не на livres philosophiques, а на книгах легальных, но изданных пиратским образом. Он отправил платеж и даже предложил доставлять грузы STN другим книготорговцам из своего форпоста в Лон-ле-Сонье до Шалон-сюр-Сон. Но в 1773 году контрабандное предприятие Гийона прекратило существование. Начались сложности со взаимопониманием (письма без ответа, грузы, доставленные не туда и не вовремя), пограничный патруль арестовал группу носильщиков, а епископ Сен-Клода пригрозил, что начнет отправлять контрабандистов на галеры. Робер не заказывал книг до сентября 1774 года. К тому времени STN открыло маршрут через Лион, а Робер нашел способ получать небольшие упаковки из Мейрена, деревни на окраине Женевы, через тех самых агентов Генерального откупа, которые должны были патрулировать границу. Из великого множества книг, в которых нуждались его клиенты, он особо выделил апокрифические «Мемуары Людовика XV», скандальное описание французской придворной жизни в эпоху короля, умершего всего четыре месяца назад: «Пришлите как можно быстрее шесть таких книг».

Заказы и поставки шли сплошной чередой на протяжении трех следующих лет, время от времени перемежаясь обычными в тогдашней книжной торговле претензиями сторон друг к другу – касательно задержек с доставкой тюков, испорченных листов, несогласия с выписками по счетам и договоренностей об оплате. Несмотря на все эти мелкие шероховатости, отношения выглядели вполне дружескими. Робер и Готье, которые, как правило, предпочитали действовать из Бельфора, в ходе своих поездок останавливались в Нёвшателе, а STN продолжало отправлять в Бельфор, в Лон-ле-Сонье и в Бурк-ан-Брес партию за партией книг, пока в 1778 году, незадолго до того, как Фаварже тронулся в путь, предприятие Робера и Готье не обанкротилось.

В первый раз STN выказало серьезную озабоченность происходящим в письме от 27 ноября 1777 года: беспокойство было вызвано отсутствием ответа на несколько предыдущих писем и неоплаченным счетом. Затем последовали несколько месяцев полного молчания. Потом, уже в марте 1778 года, в STN узнали о том, что Робер и Готье приостановили все платежи. Робер представил балансовый отчет в парижский коммерческий трибунал (Juges et consuls) 23 июля 1778 года. Это было совершенно неправильно, с точки зрения нанятого издательством в Бурк-ан-Бресе юриста, поскольку сама компания была расположена в Бурке[77]. После того как юрист пригрозил подать на компанию в суд округа (bailliage), Робер и Готье попытались договориться с STN, предложив выплатить все свои долги, но только с отсрочкой на четыре года и без процентов. Это неприемлемо, ответили из STN: беспроцентная выплата была эквивалентна списанию пятой части долга (четыре года по пять процентов). Под постоянным давлением со стороны буркского адвоката Робер и Готье в конце концов заплатили по счетам. Сумма долга составила всего 311 ливров, и буркское соглашение сторон стало предисловием к основному событию – судебному постановлению, принятому в Париже.

Парижский суд рассмотрел дело по обвинению, выдвинутому против Робера и Готье их кредиторами, 29 июля 1778 года. Хотя среди дошедших до нас документов не сохранилось судебное заключение по этому делу, оно, вероятно, походило на большинство других решений по делам о банкротстве – то есть кредиторы, видимо, согласились на списание некоторой части долга и постепенную выплату оставшихся денег в течение долгого срока, что позволяло Роберу и Готье продолжить ведение дел. К счастью, среди документов есть балансовый отчет компании, дающий необычайно подробное представление о коммерческой деятельности провинциального книготорговца[78]. Он свидетельствует о том, что Робер и Готье проводили весьма масштабные операции. Долги составили 58 618 ливров, активы 70 905 ливров. Очевидно, баланс внушал кредиторам достаточную уверенность, чтобы пойти на отсрочку выплат по векселям вместо того, чтобы вынуждать Робера и Готье продать все и закрыть дело. Активы включали в себя книги, оцененные в 55 230 ливров, и долги клиентов перед фирмой, 15 675 ливров, – актив не очень надежный, поскольку задолженности зачастую оставались непокрытыми.

Дебет показывает, что Робер и Готье получали книги от девятнадцати парижских поставщиков, включая самые престижные издательские дома: Десен, Эстьен, Сейян, Мутар, Кнапен, Панкук и Дидо. Кроме того, поставки шли от трех оптовых компаний в Лионе и от трех швейцарских издателей: от Габриэля Крамера и Жана-Самюэля Кайе из Женевы и от Самюэля Фоша из Нёвшателя (STN среди кредиторов не упомянуто, поскольку с ним вопрос о долгах уже был решен в Бурке). Большим количеством парижан можно объяснить то обстоятельство, что разбирательство велось именно в Париже, где, по слухам, у Жака Робера была собственная квартира: на улице Фоссе в квартале Сен-Жермен-де-Пре. Впрочем, самые значительные суммы компания задолжала лионским и швейцарским поставщикам, от которых, вероятнее всего, и получала основной объем книг.

Как следует из списка активов в балансовом отчете, на складах у Робера и Готье хранились книги сорока наименований, причем запрещенные среди них отсутствуют – может быть, потому, что на этом полупубличном процессе ни о чем подобном упоминать было нельзя. Этот список, судя по всему, не является полной описью товара, хранившегося на складах компании, поскольку в нем значатся только те книги, которых на складе было много, как правило, от сотни экземпляров и больше. Вероятно, в него попали разного рода livres d’ assortiment, равно как и livres philosophiques. Однако он дает общую картину товаров, которыми торговали Робер и Готье. Книги здесь были из самых разных тематических областей.

По большей части это были такие солидные многотомные издания, как «Максимы французского права» (Maximes du droit français, в шести томах, оцененных в 12 ливров за полный комплект), «Краткое изложение древней истории месье Роллена» (Abrégé de l’ histoire ancienne de Monsieur Rollin[79], пять томов, оцененные в 10 ливров) и «Французский театр» (Théâtre français, антология в четырнадцати томах, оцененная в 48 ливров). Легкой литературы было совсем немного, и даже в разделе изящной словесности значатся несколько многотомников: сочинения Мольера в шести томах, Руссо в двенадцати и популярного драматурга Алексиса Перона – в семи.

Список людей, которые, в свою очередь, задолжали Роберу и Готье, предоставляет редкую возможность бросить взгляд на клиентуру розничного торговца. В списке тридцать три фамилии. В это число входят двенадцать книжных магазинов, в основном таких мелких розничных предприятий, как у Февра в Понтарлье или Консидерана в Сален-ле-Бэне. Остальные покупатели – это те, кто приобретал книги для себя, когда Робер и Готье возили свой товар из города в город. Среди прочих здесь значатся «г-н Рего, юрист в Лон-ле-Сонье», «г-н Жак, поверенный в Треву», «г-н аббат Паэрье в Колиньи», «г-н Воше, врач в Пон-ле-Сонье» и «г-н Моро, городской советник в Маконе». Те, у кого после фамилии не был вписан населенный пункт, скорее всего, покупали книги в Бурке. Профессиональный статус здесь тоже указан, и картина складывается такая:

Делать общие выводы на основании такой узкой выборки, конечно, не стоит, но по-своему она небесполезна и достойна размышлений, поскольку дает нам редкую возможность присмотреться к движению книг не только от издателя-оптовика к книготорговцу, но и от книготорговца к отдельным читателям. Большинство покупателей Робера и Готье принадлежало к провинциальному среднему классу. Офицеры, скорее всего, были дворянами, как тот клиент, который остался должен самую большую сумму: «маркиз де Вьен, офицер … 1120 ливров». Прочие принадлежали к смешанной элите, которую в XIX веке назвали бы «именитыми людьми». Ни ремесленников, ни рабочих среди них не было.

Когда Фаварже приехал в Бурк-ан-Брес 11 июля 1778 года, дело уже было урегулировано в Париже. Инструкции, полученные им от STN, требовали внимательно изучить, каково состояние дел у Робера и Готье, однако нужную информацию оказалось не так-то просто собрать. В конторе не оказалось никого, кроме клерка, а тот ничего не хотел говорить о книжных запасах фирмы и даже не дал Фаварже свежий каталог. Единственным, что представителю «Общества» удалось у него получить, был список из десяти наименований книг, которые Робер и Готье готовы были отправить в STN в счет оплаты долговых обязательств. От сделки Фаварже отказался. Попытка вывести на откровенный разговор кого-то из местных торговцев также не увенчалась успехом, «поскольку, – писал своему начальству Фаварже, – здесь все стараются держать в тайне». До него, однако, дошли слухи, что, несмотря на приостановку платежей, дела у компании идут не слишком-то плохо. Согласно тем же слухам, Робер, который уехал договариваться с кредиторами в Париж, предложил им полную выплату долга, но без процентов и с отсрочкой на четыре года, – либо компенсацию книгами, которых у компании было вполне достаточно.

В документах суда по банкротству точные условия соглашения не упомянуты, однако Робер и Готье вернулись к привычной деятельности задолго до весны 1781 года, которой датированы их новые письма в архиве STN: часть этих писем получены из Бельфора, а часть из Бурка. Похоже, что два основных филиала компании взаимодействовали между собой не слишком тесно. В мае 1781 года Готье написал из Бельфора, что ему нужно пятьдесят экземпляров Vie privée de Louis XV[80]. В июне того же года Робер прислал из Бурка претензию, что он заказывал ту же книгу гораздо раньше, а в итоге она поступила слишком поздно для того, чтобы продвигать ее на рынке. Когда очередная партия от STN не пришла вовремя, он заказал ту же книгу у другого поставщика и продал почти 150 экземпляров. Корреспонденция того же рода – заказы вперемежку с претензиями и переговорами об условиях доставки – продолжалась на протяжении трех последующих лет. Если речь заходила о спросе на книги, Робер (как правило, из Бурка) и Готье (чаще всего из Бельфора) выказывали особый интерес к «Отчету, поданному королю» (Compte rendu au roi), принадлежащей перу Жака де Неккера апологии собственной деятельности на посту министра финансов, опубликованной в 1781 году и вызвавшей волну острополемических памфлетов (см. главу 12), и к трудам Руссо. Готье пояснял, что книги Руссо предназначены для постоянных покупателей из бельфорского гарнизона: «Руссо нужен срочно. Это книги для офицеров, которых переводят [в другой гарнизон] в следующем месяце». Но STN так и не возобновило полномасштабных торговых отношений с Робером и Готье. Обжегшись раз, оно предпочло не вносить их снова в число покупателей, заслуживающих доверия. Ответом на запрос о большой партии книг в сентябре 1784 года был отказ, и после этого случая ни единой отправки товара для Робера и Готье не было.

Может быть, остановка Фаварже в Бурк-ан-Бресе и не была успешной с точки зрения продажи книг и получения денег за предшествующие поставки. Но те сведения, которые ему удалось собрать, многое способны прояснить в контексте переписки Робера и Готье с STN относительно того, как шла книжная торговля в провинциальном городе. Заказов в письмах из Бурк-ан-Бреса вполне хватает для того, чтобы составить примерный профиль торговых интересов Робера и Готье[81].

Согласно этим записям о заказах, самой востребованной книгой было «Рассуждение об основании аббатства Сен-Клод», поскольку эта книга имела самое прямое отношение к местным делам. Продажи по всей остальной Франции были весьма скромными. Среди книг, чьи названия чаще прочих встречались в заказах, были также «Отчет, поданный королю» Неккера, «Частная жизнь Людовика XV» и труды Руссо. Чего там почти не бывало, по крайней мере в сколько-нибудь заметных количествах, так это фривольных livres secrets, о которых шла речь на самой начальной стадии переписки. Может быть, Робер и Готье уже успели создать большие запасы таких книг, но возможно и другое: они могли заказывать их у таких специалистов по запрещенной литературе, как Жан-Самюэль Кайе из Женевы и Самюэль Фош из Нёвшателя, напротив имен которых в банкротском списке кредиторов стоят едва ли не самые значительные суммы. Помимо «Частной жизни Людовика XV», Робер и Готье заказывали и другие строжайше запрещенные книги, и прежде всего книги, связанные с Просвещением: «Система природы» д’ Ольбаша, философский роман Мармонтеля Bélisaire[82] и Tableau de Paris[83] Мерсье, пеструю подборку очерков о столичной жизни, целиком пропитанную руссоистскими идеями. Впрочем, запрещенные книги вовсе не были основным товаром у Робера и Готье. Пальму первенства держали травелоги (Voyages dans les Indes Orientales[84] Иоганна Лукаса Никампа, Lettres d’ un voyageur anglais Мартина Шерлока[85]), беллетристика («Эссе о характере, нравах и духе женщин разных веков», Essai sur le caractère, les moeurs et l’ esprit des femmes dans les différents siècles Антуана-Леонарда Тома[86], Les Jardins Жака Делиля[87]) и кое-какая детская литература (Annales de la vertu, ou cours d’ histoire à l’ usage des jeunes personnes К. С. Ф. Дюкре, графини де Жанлис[88]). Общая стратегия состояла в том, чтобы заказывать как можно больше книг, но каждую брать буквально в нескольких экземплярах, так чтобы хранившийся на складах ассортимент как можно точнее отвечал возможным потребностям покупателей. «Мы заказываем книги в соответствии с тем, сколько можем продать», – объясняли они.

Эта стратегия, как выяснил в ходе своего путешествия Фаварже, была типичной для провинциальных книготорговцев. Он сделал все, от него зависевшее, чтобы в тех маленьких городках, с которых началось его путешествие, изданные STN книги нашли своих покупателей. Следующая его остановка была в Лионе, большом городе и динамично развивавшемся центре издательского дела, где ему предстояло столкнуться с совершенно другими задачами.

Глава 5

Лион. Предприниматели и пираты

Прежде чем отправиться в поход по лионским книжным магазинам, Фаварже внимательно изучил инструкции, вписанные в его путевой журнал директорами STN. Он знал, что ему предстоит иметь дело едва ли не с самой неподатливой клиентурой во всем книжном мире тогдашней Франции. В Лионе, втором по величине городе королевства и мощном книгоиздательском и книготорговом центре еще со времен Средневековья, обитало множество людей, живших доходами от печатного слова, – издателей, типографов, владельцев книжных магазинов, переплетчиков, мелочных торговцев, литейщиков шрифтов, торговцев бумагой, агентов по доставке, контрабандистов и авантюристов разного рода. Среди всех этих ремесленников и предпринимателей вечно затевались большие и малые интриги, и в июле 1778 года некоторые из них угрожали превратиться в серьезную проблему.

Отличительной чертой издательского дела в Лионе был вкус к пиратству[89]. Город служил чем-то вроде литника для тех дешевых пиратских изданий, которые закачивались швейцарскими издателями на самые разные французские рынки. Книги рекой текли по столбовой дороге между Женевой и Лионом еще с начала XVI века; в веке XVIII в этот поток стали вливаться новые полноводные ручьи, с истоками в лозаннских, ивердонских и нёвшательских издательствах. Бернские и базельские издательские дома предпочитали северные пути, а STN, как уже было сказано, тоже пыталось, и порой небезуспешно, открыть новый маршрут – прямо в Париж через Безансон и Дижон. И все-таки главными воротами на французский рынок оставался Лион. И дело было не только в том, что здесь сходились прекрасные сухопутные и речные трассы; здесь было множество искусных в своем деле маклеров, которые могли существенно облегчить заключение сделок, в особенности если дело касалось пиратских изданий.

Лион. Гравюра из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд. 1817. Библиотека кантона Юра, далее BiCJ

Бурный рост пиратства стал ответом на фактическую монополию в издательском деле, установленную парижской гильдией книготорговцев еще в конце XVII столетия[90]. Опираясь на политику централизации, последовательно проводившуюся в царствование Людовика XIV, парижане скупили бóльшую часть привилегий на издание книг, помогали властям осуществлять полицейский надзор над этой отраслью торговли, оставили на долю провинциальных типографий в основном продукцию местного значения и объявления и господствовали на национальном рынке благодаря сети книготорговцев-перекупщиков, своих клиентов. Неспособные конкурировать с парижанами, провинциальные издатели перешли на торговлю пиратскими изданиями (contrefaçons), иногда печатая их сами, но чаще ввозя из‐за границы. К 1750 году эти дешевые пиратские издания наводнили все французские провинциальные рынки, а лионские книготорговцы наладили прочную систему сотрудничества со швейцарскими издателями.

Правительство предприняло попытку реформировать правила книготорговли, опубликовав 30 августа 1777 года целую серию эдиктов (ключевые указы отсылали к законам 1618, 1643, 1686 и 1723 годов)[91]. Реформы слегка сместили баланс в пользу провинциальных книготорговцев, ограничив монополию парижан на привилегии на издание, но, самое главное, они позволили принимать меры против торговли пиратскими изданиями. Пиратство приобрело такие масштабы, признавало правительство, что в магазинах у некоторых книготорговцев выставлены едва ли не сплошь одни contrefaçons. Конфискация всех этих книг – если бы подобная операция и впрямь была осуществима на практике – нанесла бы сокрушительный удар по множеству торговых предприятий, и потому правительство объявило временную амнистию, период, в течение которого владельцы книжных магазинов могли заявить о своих запасах пиратских изданий, проштамповать каждый экземпляр в ближайшей палате синдиков, легализовать их таким образом и затем распродать. Но после указанной даты, которая варьировалась в зависимости от конкретного города, все непроштампованные книги должны были отслеживаться и конфисковываться. Новым палатам синдиков надлежало присоединиться к уже существовавшим в общенациональной кампании по борьбе с пиратством. Будут ли эдикты 1777 года действительно эффективным оружием против пиратских изданий, оставалось неясным, и не только потому, что государство часто не доводило до конца начатые реформы, но и в силу того, что учреждения, отвечавшие за книжную торговлю, оказались завалены протестами, немедленно хлынувшими со всех концов королевства. И одна из целей поездки Фаварже состояла в том, чтобы оценить эффективность новых мер, а об этом следовало судить по положению дел на лионском книжном рынке.

Легальный лионский рынок контролировался несколькими богатыми домами, которые издавали собственные книги, должным образом защищенные привилегиями. Но большинство лионских книгопродавцев жили доходами с пиратских изданий, и значительная часть этой публики торговала среди прочего и livres philosophiques. Они яростно конкурировали между собой, заключали и расторгали союзы и постоянно меняли тактику, приспосабливаясь к новым условиям: подвижности в экономике (Лион был важным центром торговли долговыми обязательствами) и публиковавшимся чуть не каждый год указам правительства. Не прекращая внутренних распрей, лионцы часто объединяли усилия для войны с внешним врагом: книготорговой гильдией Парижа, за которой стояли версальские реформаторы[92]. Впрочем, история издательского дела при Старом режиме не сводится ни к противостоянию между парижанами и провинциалами, ни к конкуренции между легальными и пиратскими изданиями. Книготорговцы пытались использовать любую возможность, которая только подворачивалась им под руку. Некоторые парижские оптовики втихомолку заказывали нелегальные книги в Нидерландах и в Швейцарии. А некоторые провинциальные фирмы печатали собственные пиратские версии этих популярных книг и продавали их дешевле, чем полученные от иностранных поставщиков. Альянсы и группировки то и дело распадались и складывались по-новому, меняя расстановку сил. Лионцы славились пронырливостью, и, с точки зрения STN, за ними нужно было особенно внимательно наблюдать.

Директора STN долгие годы вели дела с лионскими книготорговцами: посылали им книги и сами наведывались к ним в магазины. В ходе подготовки к деловому турне 1773 года один из директоров, Жан-Эли Бертран, набросал целую галерею портретов, кратких характеристик в путевом журнале, аналогичном тому, что постоянно имел под рукой Фаварже[93]. Некоторые из книготорговцев так и остались для него полной загадкой – например, Ж. М. Брюйссе, «человек холодный и хитрый». Кто-то пытался прыгнуть выше головы: «Братья Периссе, умные, не лишенные литературных амбиций». Кто-то выказал откровенную враждебность: «Брюйссе-Понтю будет иметь с нами дело разве что в самом крайнем случае». Большинство книготорговцев производило впечатление людей ушлых, хотя изредка попадались и такие, кто пренебрегал своими деловыми обязанностями, как в случае с Бернаром Фланденом: «Его нужно постоянно держать в тонусе, поскольку ленив он чрезвычайно». Некоторые манерничали, как Ж. М. Барре: «Разыгрывал передо мной человека пресыщенного», – или пытались выдать себя за персону более значимую, чем являли собой в действительности, вроде Селье: «Он – пустое место, берет книги в долг, но изображает из себя книготорговца». Многие не заслуживали доверия и, соответственно, делиться с ними конфиденциальной информацией не следовало; так, в случае с магазином «Клод-Мари Жакно, отец и сын» Бертран рекомендовал «просто зайти к ним, но не вступать в излишние разговоры». Они нарушали договоренности, скрывали истинное положение своих дел и закрывали долги, разыгрывая ложное банкротство на манер фирмы «Вдова Регийя и сын»: «Не сообщайте им ничего, за исключением того, что порекомендует месье Бой де ла Тур [лионский негоциант, представлявший интересы STN при урегулировании ситуации с банкротством вдовы Регийя в 1771 году]».

Прежде чем пуститься в странствия по магазинам, Фаварже несколько раз перечитал указания, которыми директора STN исписали первые страницы его дневника. В первом же письме, которое он получил в Лионе от руководства, ему настоятельно напомнили о важности предварительной подготовки: «Прежде чем отправиться с визитами, внимательно перечитайте все замечания относительно Лиона, так чтобы никто из них не смог застать вас врасплох, и не торопитесь, сколько бы времени это ни заняло». В инструкциях Фаварже мог найти нужный совет на каждый случай, на каждый свой шаг от магазина к следующему за ним магазину[94].

Среди множества поручений Фаварже два стояли особняком: переговоры, связанные с участием STN в публикации «Энциклопедии» in quatro и с прохождением контрабандных книг через лионскую палату синдиков. Самые большие сложности были связаны со спекуляцией «Энциклопедией» и с тем лионским книготорговцем, который отвечал за ее организацию, Жозефом Дюпленом[95]. Как уже упоминалось в главе 2, STN заключило партнерское соглашение на перепечатку «Энциклопедии» с Шарлем-Жозефом Панкуком, влиятельным парижским издателем, который приобрел печатные доски – и, следовательно, по его собственным уверениям, полные права на оригинальное издание. К этому времени скандал, вызванный «Энциклопедией» в 1750‐х годах, уже успел улечься, и Панкуку удалось убедить французское правительство разрешить новое издание. Но тут в дело вмешался нахальный и беспринципный делец по фамилии Дюплен и обошел Панкука, начав подписку на дешевое пиратское издание, которое в конечном счете вылилось в тридцать шесть томов текста и три тома иллюстраций in quatro. Поначалу Панкук решил выдавить in quatro с французского рынка, прибегнув к помощи покровителей из французского правительства. Однако подписка на издание in quarto шла так бойко, что вместо того, чтобы воевать с Дюпленом, Панкук и STN решили к нему присоединиться.

BPUN: титульный лист «Энциклопедии»

Между 1777 и 1780 годами «Энциклопедия» in quatro выдержала три «издания», как называли их сами издатели, хотя с точки зрения современной библиографической традиции, которая привыкла различать издания и допечатки тиража, называться это должно было несколько иначе. Дюплен начал с тиража в 4000 экземпляров (в действительности с 4400, или с восьми пачек, «стоп», и шестнадцати «дестей», двадцатых долей «стопы» на каждый лист текста, включая дополнительные листы (chaperon), компенсировавшие типографский брак (défets)). По мере того как росло число подписчиков, он увеличил тираж до 6000 экземпляров (в действительности до 6150, но в переписке между собой издатели пользовались округленными цифрами) и допечатал те листы, которых недоставало из‐за разницы с исходным тиражом, что и дало, если пользоваться его собственной терминологией, которая нашла отражение в типографских контрактах, два «издания». Но даже и после этого подписка росла не по дням, а по часам. Поэтому Дюплен, Панкук и STN пришли к соглашению о запуске в производство «третьего издания» в 2000 экземпляров (в действительности четыре стопы и пятнадцать дестей на лист, или 2375 экземпляров). В конце концов, за вычетом типографского брака, консорциум, сложившийся вокруг издания in quatro, напечатал 8011 полных комплектов издания. И если поначалу история с изданием «Энциклопедии» in quatro представляла собой только авантюрную пиратскую спекуляцию, то со временем издание превратилось в солиднейшее предприятие с оборотом в миллион ливров – самое рентабельное, с точки зрения пайщиков, за всю историю книгопечатания.

Спрос на «Энциклопедию» оставался настолько массовым, что два лионских печатника, Жан-Мари Барре и Жозеф-Сюльпис Граби, люди того же пошиба, что и Дюплен, в самом начале 1778 года решили выпустить пиратское издание самого пиратского издания. Чтобы доказать серьезность своих намерений, они напечатали шесть листов (сорок восемь страниц in quatro) тиражом в 2000 экземпляров и заявили Дюплену, что лишь сумма в 27 000 ливров заставит их прекратить начатое. Это были колоссальные деньги – рядовой типограф зарабатывал примерно столько за всю свою жизнь, – но Дюплен после долгих терзаний согласился ее уплатить. Три пирата подписали официальный пакт о ненападении; Барре и Граби отдали уже напечатанные листы; Дюплен уплатил выкуп. Даже по лионским стандартам это была совершенно невероятная сделка, но как позже заметил Панкук (ему и «Обществу» пришлось одобрить эту сделку в качестве партнеров Дюплена), «если ты не можешь уничтожить пиратов, наилучшая стратегия состоит в том, чтобы с ними договориться».

В это же самое время еще два пиратских издательства, из Берна и из Лозанны, предприняли точно такую же атаку. Они попытались совершить набег на французский рынок при помощи дешевой перепечатки текста «Энциклопедии» in quarto, но уже в формате in octavo – то есть опять же осуществить пиратское издание пиратского издания. Впрочем, следует оговорить еще одно обстоятельство: сам тот факт, что Панкук обладал привилегией на издание оригинала, сообщал его многотомнику некоторую долю легитимности, по крайней мере французские власти очевидным образом его терпели. «Энциклопедическая» война между in quarto и in octavo разразилась в тот самый момент, когда Фаварже отправился в путешествие по Франции. Он продавал подписки на in quarto и, куда бы ни занесла его судьба, старался помешать продажам in octavo. Во время первой же своей остановки, в Понтарлье, он выяснил, как противная сторона переправляет свои in octavo через границу. Как уже говорилось выше, эта информация оказалась весьма ценной, поскольку, едва получив ее, Панкук известил французские власти, и те конфисковали достаточно тюков с книжными листами, чтобы лишить издателей «Энциклопедии» in octavo какой-либо прибыли и чтобы французские читатели утратили интерес к подписке на это издание. Издатели in octavo ушли с французского рынка в 1779 году и выжили только за счет того, что удовлетворяли спрос на недорогое издание «Энциклопедии» в остальных странах Европы; в конце концов в январе 1780 года они заключили мир с группой издателей in quarto, подписав официальное соглашение.

По мере того как разворачивалась война с внешними врагами, Панкука и STN больше всего беспокоила возможность предательства в рядах самого консорциума, поскольку деятельность Дюплена выглядела все более и более подозрительной. Он вел дела всего предприятия, бóльшую часть которых держал в тайне, и не предоставлял полных отчетов о счетах. Его партнеры начали собирать информацию и постепенно пришли к выводу, что их обманывают в каких-то совершенно умопомрачительных масштабах. Проведя немалую детективную работу и распутав множество клубков, они получили доказательства того, что Дюплен присвоил по меньшей мере 48 000 ливров. Эти доказательства они предъявили ему в январе 1780 года в ходе общей встречи в Лионе, которая наконец позволила расставить все точки над i. Дюплен отчаянно сопротивлялся, но в итоге вынужден был капитулировать и согласился компенсировать партнерам всю недостачу прибыли – если они не станут выносить сор из избы, в каковом состоянии вся эта история и оставалась два века, пока не всплыла в архивах STN.

Впрочем, в июле 1778 года, когда Фаварже заехал к Дюплену, предугадать развязку этой авантюры с in quarto было невозможно. Интриги сторон, одни в ответ на другие, еще не привели к кризису, но было ясно, что с каждым новым поворотом в ходе спекуляции «Энциклопедией» на кону оказываются очень большие деньги. Фаварже, будучи клерком в конторе «Общества», с самого начала отслеживал ее ход и прекрасно отдавал себе отчет в том, что с Дюпленом надо держать ухо востро. В то же самое время ему предстояло сосредоточиться на самой насущной для его фирмы заботе: «Общество» стремилось взять на себя в этом деле больше типографской работы, чем прежде. STN вдвое увеличило площадь печатной мастерской и наняло двадцать новых работников для того, чтобы приступить к широкомасштабному выпуску «Энциклопедии», однако Дюплен разместил основную часть заказа у других типографов, в Женеве, Гренобле, Треву и Лионе, общая производственная база которых составляла пятьдесят три типографских станка. Согласно контракту с партнерами по изданию in quarto, Дюплен должен был использовать доход от подписки для того, чтобы оплачивать типографскую работу по заранее оговоренным расценкам. Он присваивал разницу между установленной платой и тем, что в действительности платил печатникам. Работать по такому существенно заниженному тарифу STN, конечно, не согласилось бы, и поэтому-то Дюплен и не стал поручать нёвшательским издателям основную часть подряда. К тому времени, как Фаварже оказался в Лионе, Дюплен заказал STN всего лишь три тома, и в Нёвшателе как раз успели закончить работу над третьим. Если бы он отказался доверить «Обществу» печать еще одного тома – что было весьма вероятно, если принять во внимание размеры его собственной прибыли от разницы в ценах на печать, – то STN пришлось бы увольнять рабочих и безо всякого применения держать на складах огромное количество дорогостоящей бумаги.

Издательство вложило в покупку этой бумаги собственные средства и рассчитывало покрыть расходы из той прибыли, которую получит, переправив готовые тома в Лион. Однако Дюплен уже несколько раз намекал в письмах, что откажется платить по тем векселям, которые выслал STN в обмен на первые два тома и сроки платежей по которым приближались по мере того, как печатался том третий. В качестве предлога он использовал неудовлетворительное, с его точки зрения, качество бумаги и задержки с поставками. Он пререкался и торговался при любой возможности, поскольку каждый том в трех тридцатишеститомных «изданиях» увеличивал для него возможность присвоить разницу в ценах и напрямую торговать готовыми книгами. Фаварже не мог положить конец хищническому поведению Дюплена. Он был всего лишь клерком, а не одним из компаньонов в STN или участников консорциума по изданию in quarto; но он мог попытаться найти способы уменьшить ущерб и увеличить доходы своих нанимателей.

Его наипервейшая задача, согласно инструкциям, записанным в журнале, состояла в том, чтобы добыть информацию об истинном положении дел с in quarto, поскольку Дюплен держал все сведения об этом предприятии в такой строгой тайне, что о реальном ходе событий в STN почти ничего не знали: «Зайдите к мсье Дюплену и попытайтесь выяснить, но только так, чтобы интерес ваш не был особо заметен, как обстоят дела с печатью томов „Энциклопедии“; сколько станков задействованы в Лионе и в прочих местах; началась ли работа над третьим изданием и каков его тираж». Инструкции по этой теме были весьма объемными и подробными до крайности. Фаварже должен был внимательнейшим образом вслушиваться в каждое произнесенное Дюпленом слово, не выдавая при этом видов STN на получение большего количества томов для печати. Но ему надлежало настаивать на том, что качество типографского исполнения и использованной бумаги высокое, работа по корректуре гранок проведена тщательно и притязания STN на более существенную часть подряда вполне обоснованны. Ведь издательство было одним из партнеров в предприятии по выпуску «Энциклопедии» и серьезно увеличило свои ресурсы специально под этот проект.

Как следует подготовившись к грядущей схватке, Фаварже пришел в штаб-квартиру Дюплена в сопровождении Жана-Франсуа д’ Арналя, который вел финансовые дела STN при взаимодействии с Дюпленом. Д’ Арналь оказал важную поддержку, поскольку был хорошо осведомлен об издании «Энциклопедии». Конечно, и сам Фаварже знал все необходимые тонкости, и не только из полученных в Нёвшателе инструкций, но и благодаря тому что помогал вести коммерческую корреспонденцию STN. Через его руки проходили и письма от Дюплена, тон которых был откровенно враждебен и напрочь лишен элементарной вежливости, принятой в деловой переписке. К немалому удивлению Фаварже, ему был оказан радушный прием. Дюплен производил впечатление милейшего человека. Он был в восторге от качества последней напечатанной STN книги и безо всяких экивоков пообещал заказать издательству еще один том, увеличенным тиражом в 6000 экземпляров. И даже более того, он сказал, что готов отдать «Обществу» три тома из третьего издания, производство которого только что началось. По сути, он дал понять, что выпустит этот многотомник на рынок с выходными данными STN, так, словно оно и осуществило все издание целиком. (Первые два «издания» вышли под именем женевского печатника Жана-Леонарда Пелле, а сам Дюплен остался в тени, спрятавшись за фальшивым адресом на титульной странице.) Посредством этой уловки Дюплен надеялся резко поднять продажи, поскольку уже пошли слухи, что Пелле печатает книги на плохой бумаге и что издания его полны ошибок.

Поразительная перемена, происшедшая с Дюпленом, имела причины, о которых Фаварже не догадывался. Во-первых, Дюплен совершил весьма неприятную ошибку при расчете необходимого количества томов in quatro. Главный типограф уверил его, что семнадцать томов исходного издания in folio плюс четырехтомное «Приложение», также изданное in folio (отдельное издание, осуществленное в 1776 и 1777 годах), можно втиснуть в двадцать девять томов in quatro. В действительности они едва-едва уместились в тридцать шесть. По условиям подписки Дюплен (скрывавшийся за подставной фигурой Пелле) должен был получить всего по 344 ливра за полный комплект – то есть по 10 ливров за каждый из двадцати девяти основных томов и по 18 ливров за каждый из трех томов с иллюстрациями. Если бы за каждый из добавочных семи томов можно было брать по те же 10 ливров, цена поднялась бы до 414 ливров, однако Дюплен был скован условиями контракта с подписчиками и не мог поднимать цену выше определенной суммы. В конце концов он решил эту проблему, взяв с подписчиков дополнительную плату за четыре из семи добавочных томов – без каких бы то ни было объяснений такого шага. Затем, в проспекте к третьему изданию, он объявил, что STN выпустит тридцать шесть томов общей стоимостью в 384 ливра, то есть по той же цене, по которой шли два первых «издания». И таким образом снял с себя ответственность за накрутку цены, попросту поменяв подставную фигуру.

Во-вторых, у Дюплена начались серьезные проблемы с наличностью. Он раздал такое количество заказов на печать, что готовые тома приходили быстрее, чем он успевал получать деньги от подписчиков. Подписку по большей части покупали владельцы книжных магазинов, которые затем продавали «Энциклопедии» своим клиентам по розничным ценам. Но книготорговцам требовалось время для того, чтобы собрать причитавшиеся им деньги, и они, конечно же, не слишком торопились отправлять их Дюплену, когда получали. По этой причине ему постоянно не хватало наличных денег на то, чтобы расплатиться по векселям, которые он выдавал печатникам в качестве платы за работу. На адрес STN он выслал два обязательства на общую сумму в 2019 ливров – за работу над 6‐м и 15‐м томами первых двух «изданий», – но заплатить по ним в указанный срок не смог или не захотел. Денег на то, чтобы платить за третий том, заказанный «Обществу», – под номером 24 – у него тоже не было, при том что издательство уже заканчивало работу над книгой. Однако Дюплену удалось найти весомый аргумент для того, чтобы издательство согласилось на отсрочку платежа: он отдаст им на печать больше томов – том 35 первых двух «изданий», а также, в перспективе, еще несколько томов из третьего, которое (и этот момент, вне всякого сомнения, должен был сделать предложение неотразимо привлекательным) должно увидеть свет с выходными данными STN.

Дюплен и «Общество» пришли к согласию на этот счет заочно, в письмах, которыми они обменивались, покуда Фаварже трясся на лошади по дороге к Лиону. Так что дело было улажено еще до того, как он появился на пороге принадлежавшего Дюплену магазина. После того как Дюплен рассказал об увеличении участия STN в типографских работах и о намерении заменить выходные данные на титуле третьего «издания», Фаварже понял, по каким причинам его встретили здесь так тепло. Дюплен просто не был в состоянии уплатить по векселям, выписанным на необычайно крупные суммы. Дополнительные типографские заказы должны были стать компенсацией за отсрочку по платежам. Это quid pro quo, этот обмен казался вполне разумным, поскольку Дюплен честно сказал, какую выгоду получал от печати каждого тома в Лионе: 1500 ливров. Еще он ссылался на то обстоятельство, что STN, в отличие от других типографий, было партнером в общем предприятии. А партнеры должны справедливо распределять между собой бремя расходов на производство товара. К тому же STN всегда может рассчитывать на помощь со стороны д’ Арналя, во власти которого было распорядиться хранившимися в его портфеле долговыми обязательствами таким образом, чтобы покрыть увеличившуюся задолженность Дюплена. В конце концов, д’ Арналь, будучи зятем Боссе, связан с STN и семейными узами.

Вопреки ожиданиям Фаварже, он прекрасно поладил с человеком, который позже окажется во всей этой истории с изданием «Энциклопедии» главным негодяем. Дюплен заверил его, что угроза со стороны пиратского in quatro Барре и Граби успешно устранена, а Фаварже поделился с ним своим открытием касательно того, как лозаннские и бернские пираты переправляют тюки изданных ими in octavo во Францию. Эта новость, судя по всему, привела Дюплена в восторг. «Здесь нужно будет подсуетиться, – воскликнул он. – Я этим займусь, и, честное слово, они очень удивятся, когда власти начнут конфисковывать у них одну партию за другой». В отчете об этой встрече, отправленном домой в Нёвшатель, Фаварже признался, что картина собственной деятельности во главе проекта, которую обрисовал Дюплен, показалась ему убедительной. Однако – и он счел необходимым особо оговорить это обстоятельство – от полученных инструкций он не отклонялся: «Слава Богу, я выполнил все пункты ваших инструкций без исключения, что само по себе непросто, если вы долго находитесь в обществе этого человека».

В течение следующей недели Фаварже каждый день обсуждал с Дюпленом дела, связанные с «Энциклопедией». Дюплен напечатал проспект к третьему изданию и циркулярное письмо, призывающее владельцев книжных магазинов начать сбор подписки. Оба текста Фаварже счел приемлемыми и отправил их в Нёвшатель на утверждение – которое в скором времени и было получено. В проспекте новое издание с грифом STN выглядело особенно привлекательным, а сам Фаварже существенно прибавлял солидности в качестве продавца «Энциклопедии». Он взял с собой некоторое количество экземпляров, погрузил их вместе с каталогом STN, а также проспектами новых изданий Библии и «Описания искусств и ремесел» в седельную сумку и в течение следующих четырех месяцев раздавал их везде и всюду, куда бы ни приводила его дорога. Однако, прежде чем трогаться в путь, ему предстояло управиться с множеством других дел в самом Лионе.

Одна из самых важных сторон всей миссии Фаварже заключалась в том, что он должен был вовлекать книготорговцев в разговор на профессиональные темы, чтобы понять, какие именно книги следовало бы перепечатать пиратским способом, и сообщить о своих предположениях в STN. Какие издания принесут самую большую прибыль? Как и десятки других издательств, существовавших возле французской границы, STN каждодневно решало этот вопрос. Окончательные решения члены правления могли принимать, опираясь на сведения, полученные из коммерческой переписки, и на собственную интуицию. Торговый представитель должен был снабжать их первоначальными сведениями, улавливая в досужей с виду болтовне с книгопродавцами малейшие намеки на нужную информацию. Первая из множества рекомендаций, собранных Фаварже за время путешествия, пришла от Вернареля, в Бурк-ан-Бресе. Он посоветовал STN перепечатать одно краткое изложение, только что вышедшее в Париже и, судя по всему, могшее вызвать немалый интерес у читателей, очарованных революцией, которая произошла два года назад в Америке: «Законы и установления Пенсильвании, переведенные с английского и посвященные доктору Франклину» (Les lois et constitutions de Pennsylvanie, traduit de l’ anglais et dédié au docteur Franklin). Вернарель заверил Фаварже, что новое издание этой книги будет хорошо продаваться. Если STN возьмется ее печатать, он будет готов сделать большой предварительный заказ и даже поможет «Обществу» получить текст, отправив в Нёвшатель один из тех шести экземпляров, что уже заказал у исходного издательства. Передав информацию домой, Фаварже на протяжении всего оставшегося пути прощупывал мнения книготорговцев насчет этой книги. В Лионе ни один из них о ней даже не слышал и не проявил к ней ни малейшего интереса. Приехав в Гренобль, Фаварже обнаружил, что у Бретта, самого значительного из здешних книготорговцев, в магазине было несколько экземпляров «Законов и установлений Пенсильвании», но покупать их никто не желал. Сам Бретт был о книге весьма невысокого мнения: «Какая-то мешанина из законов, и больше ничего». Больше Фаварже об этом издании ничего не слышал, пока не добрался до Марселя. Реакция владельцев здешних магазинов также оказалась негативной, так что проект пришлось похоронить.

Лион был наилучшим местом для сбора информации подобного рода, но Фаварже столкнулся с тем, что здешние книгопродавцы предпочитали держать рот на замке. Они сами охотно занимались пиратством, а летом 1778 года основной темой для разговоров были продажи «Энциклопедии» in quatro. Тем не менее Фаварже удалось выяснить, что Жан-Мари Барре, один из самых отчаянных лионских пиратов, так и не сумел распродать свое издание шестнадцатитомного «Курса занятий для обучения принца Пармского» (Cours d’ étude pour l’ instruction du prince de Parme)[96] Кондильяка. В STN отправилось письмо с предложением отказаться от идеи репринтного издания этого итогового свода просвещенческой мысли. Гораздо более привлекательной выглядела перспектива еще раз издать произведения мадам Риккобони[97]: «Копия парижского издания наверняка пойдет хорошо: на эти книги всегда есть спрос». Фаварже и дальше будет собирать такие, столь необходимые для дела сведения, – до самого окончания своей поездки. Хозяева авиньонских книжных магазинов рекомендовали «Словарь великих людей» (Dictionnaire des grands hommes)[98]. В Орлеане Летурми предложил «Письма Евлалии» (Les Lettres d’ Eulalie), роман Клода-Жозефа Дора[99]; Куре из Вильнёва предпочел бы Les Jeux et amusements de la petite Thalie[100], книгу для детей, «которая, по его словам, очень хороша, – то есть хорошо продается». Если говорить о потенциальных бестселлерах, то наибольшее воодушевление у книгопродавцев вызывала «Исповедь» Руссо. Слухи о ее существовании и о том, что среди бумаг Руссо остались другие неопубликованные произведения, пошли сразу после того, как 2 июня 1778 года философ умер. В августе, когда Фаварже приехал в Марсель, его расспрашивал об «Исповеди» едва ли не каждый встречный, о чем он тут же и написал в Нёвшатель. «Налицо твердое убеждение в том, что рукопись существует, если не в Париже, то, может быть, в Голландии. Можно было бы напечатать и 3000 экземпляров такой книги. Если бы нам удалось быстро ее заполучить и оповестить о том всех наших лучших корреспондентов циркулярным письмом, они все ее купят, и даже за наличные». Несмотря на все старания, STN так и не удалось заполучить рукописи Руссо, так что в конце концов пришлось ограничиться перепродажей пиратских книг, выпущенных другими издательствами.

Также в Лионе Фаварже было поручено узнать, можно ли заказать там новый шрифт для третьего издания «Энциклопедии» и договориться с полудюжиной поставщиков бумаги, которые могли бы обеспечить ее беспрерывную доставку в необходимых объемах. Еще он обошел едва ли не каждого из тридцати восьми лионских книгопродавцев: улаживал вопросы с оплатой и принимал новые заказы. Помногу они у STN не заказывали, поскольку, во-первых, комплектовали свой ассортимент в основном за счет книг, выпущенных в Женеве и Лозанне, а во-вторых, и сами активно занимались пиратством. Зато они охотно охотно вступали в обменные операции с швейцарскими издательскими домами. В письмах Фаварже в STN то и дело попадаются длинные и подробные описания очередного такого предложения: торговцы были не прочь поменять некоторое количество книг из своих запасов на соответствующее количество книжных листов, отпечатанных в STN. Попутно он делал замечания касательно самих торговцев и того, как они ведут дела. Наблюдения подобного рода было особенно важно делать в Лионе, на что указывали инструкции Фаварже: «Приложите все возможные усилия для того, чтобы записывать все, что вы узнаете о книготорговцах, исходя из сведений, которые вам удастся собрать». В характеристиках, данных владельцам лионских книжных магазинов, Фаварже был краток и напрочь лишен сентиментальности. Вот его мнение о Жакно: ненадежный, «меч обоюдоострый; я бы поостерегся связываться с ним надолго и всерьез». Фланден: торгуется до последнего и «обладает собачьим нюхом на стоимость каждой книги». О братьях Периссе: крайне скрытные, «карты они привыкли держать ближе к орденам, эти господа, но согласились, что в Лионе не печатается ничего, кроме всяческих безделок и „Энциклопедии“ in quatro». У каждого книготорговца имелись свои особенности, и с большинством из них было крайне трудно найти общий язык: «Я пробыл в этом городе достаточно долго, но тут, если ты выражаешь намерение пообщаться с этими господами, у них никогда не находится времени на то, чтобы тебя выслушать. Складывается впечатление, что каждому из них приходится управлять целой империей, тогда как в действительности они почти ничем не заняты».

Резкий спад торговой активности Фаварже отчасти объяснил тем бумом, который возник вокруг «Энциклопедии» и оттянул средства от торговли всеми прочими книгами: «Все, у кого были хоть какие-то свободные деньги и кто готов был вкладывать их ежемесячно или ежегодно в книги, вложили их в „Энциклопедии“ in quatro». Но основная проблема заключалась в полной неопределенности относительно того, как будет проходить объявленная правительством кампания по искоренению торговли пиратскими книгами. Проштамповка контрафактных изданий еще не началась, и когда Фаварже навестил местную палату синдиков, то не обнаружил там никакого энтузиазма по проведению в жизнь эдиктов 1777 года. «Я провел вторую половину вчерашнего дня в палате синдиков, – пишет он 15 июля. – И не понимаю, как эта несчастная затея с печатями может претвориться в жизнь без жуткой путаницы». Ему довелось стать свидетелем конфискации целой партии (не принадлежавшей STN) пиратского издания трудов Анри-Франсуа д’ Агессо, французского канцлера времен Людовика XV, но оказанным ему приемом тем не менее он остался доволен: «За то время, которое я провел в этом судилище инквизиции, мне удалось повидаться едва ли не со всеми синдиками, которые держались со мной вполне благопристойно».

Предпринимательство, Просвещение, пиратство, спекуляция – в Лионе все это переплелось между собой настолько туго, что Фаварже продлил свое пребывание в городе. Он не мог уехать, не разрешив еще одной ключевой проблемы, которая также имела прямое отношение к главным целям его визита: нужно было изыскать способ проводить книги через это «судилище инквизиции».

Глава 6

Лион. Внутренняя контрабанда

Итак, визит Фаварже в палату синдиков был связан еще с одной задачей, которую ему необходимо было решить за время пребывания в Лионе, едва ли не столь же важной, как переговоры относительно «Энциклопедии»: он должен был договориться о контрабандных перевозках. Как уже было сказано в главе 2, нёвшательцы отправляли свои тюки через Фрамбур и Понтарлье или через другой какой-нибудь пограничный переход, где таможенные чиновники запечатывали их и выдавали таможенные квитанции (acquits à caution). Затем агенты по доставке перевозили их в Лион для досмотра в палате синдиков. Закончив досмотр, степень тщательности которого целиком зависела от самих синдиков, они выписывали свидетельство о разгрузке, а возчик возвращал этот документ вместе с квитанцией на тот таможенный пункт, где документ был выписан, в качестве доказательства, что в тюке не было ни пиратских, ни запрещенных изданий. Агент по доставке, а им чаще прочих оказывался Жан-Франсуа Пион из Понтарлье, выступал в роли страховщика, гарантировавшего возвращение учтенной acquit, и должен был выплатить весьма существенный штраф в том случае, если этот возврат не происходил до оговоренной даты. Несмотря на большое количество бумажной работы, эта система в целом функционировала более или менее эффективно как сдерживающий фактор на пути книжного пиратства – конечно, при условии что инспекторы из палаты синдиков, которых время от времени сопровождал полицейский чиновник, исполняли свою работу с должным рвением. Понятно, что рвение убывало в той мере, в какой они вступили в сделки с представителями зарубежных производителей. Однако преступный сговор и соучастие в нелегальных поставках никогда не были делом простым и безопасным. Владельцы книжных магазинов, которые одновременно служили синдиками, а также их коллеги часто ссорились со швейцарскими издателями, или оказывали одним из них предпочтение перед другими, или защищали собственные пиратские издания от конкуренции из‐за рубежа, или продвигали на рынке оригинальные издания в противовес пиратским, или пугались, что их накажут за соучастие в преступной деятельности, или (хотя и очень редко) просто испытывали отвращение к противозаконным махинациям. Несмотря на то что STN старательно заводило друзей среди провинциальных книготорговцев, оно не могло рассчитывать на автоматическое прохождение своих грузов через палаты синдиков, полагаясь только на их добрую волю или даже на взятки, которые те время от времени получали. Здесь была нужна помощь профессионала в подобных делах.

Вскоре после того, как Фаварже приехал в Лион, STN наняло Жака Револя, чтобы он проводил тюки с книгами через палату синдиков, а затем рассылал их по конечным адресам по всей территории Франции. Один из постоянных покупателей намекнул, что у Револя есть способы вовсе избегать досмотра. Издательство заинтересовалось этой возможностью и постаралось прощупать Револя на предмет его истинных талантов в сфере контрабанды, облачив расспросы в дипломатичные формулировки, и в то же время завлекало его грядущей возможностью начать работать по-крупному[101]. Как и в случае с Февром и другими приграничными контрабандистами, оно хотело, чтобы Револь принял на себя обязанности «страховщика», то есть согласился компенсировать полную стоимость груза в случае его изъятия. В письме, подписанном «Револь и Компания», тот ответил, что в последнее время палата синдиков закрутила гайки во всем, что касается книжной торговли, поскольку правительство потребовало усиленного проведения в жизнь новых эдиктов по искоренению пиратства. Револю и в самом деле удалось найти «надежные способы» избегать досмотра, но это вызывало много хлопот и расходов, а потому, «при всей возможной экономии, вам это обойдется в сумму от 4 до 5 ливров за сотню фунтов». У него были связи с Дюпленом, и он мог использовать поставки «Энциклопедии» in quatro, против которых правительство не возражало, и прятать в тюках листы запрещенной литературы. Ключевой труд эпохи Просвещения, книга, которая вызвала колоссальный скандал в 1750‐х, после чего была строжайше запрещена, теперь, в 1770‐х, использовалась в качестве прикрытия для того, чтобы распространять новую волну нелегальной литературы.

Предложение Револя звучит интересно, ответили из STN, но в состоянии ли он гарантировать, что книги попадут к французским покупателям, где бы те ни жили? Если дело обстоит именно так, то издательство согласно платить 4 ливра за доставку сотни фунтов путем «страховки». В своем ответе Револь предпочел избежать слова «страховка», хотя пообещал в целости и сохранности доставлять грузы STN тем книготорговцам, которых издательство упомянуло и которые жили в Марселе, Бордо, Лудёне и Осерре. Несколько первых партий STN отправило в июне 1778 года. С ними тут же случилась задержка, поскольку они не были вложены в тюки с «Энциклопедией», как того требовал Револь. Тем не менее он пообещал позаботиться обо всех застрявших на полпути грузах и провести гораздо большее их количество через палату синдиков посредством поставок, что шли от STN Дюплену: «Мы можем заверить вас, что располагаем надежными складскими помещениями; и если вы намерены задействовать возможности, связанные с „Энциклопедией“, вы можете использовать всего один тюк для того, чтобы замаскировать четыре других, обложив их нужными листами по краям и сверху». Револь заверял, что сможет «легко» проводить товары через палату, если STN будет поставлять их в тюках с томами этого издания. Дюплен нанял его для того, чтобы заниматься всеми прибывавшими грузами свежеотпечатанных томов «Энциклопедии», которые «чрезвычайно редко подвергаются досмотру в палате синдиков, а если и подвергаются, никто не заглядывает внутрь тюков, а просто осматривает их по бокам».

Сомневаться в том, что Револь обладал соответствующими возможностями и был хорошо информирован, не приходилось – но вот насколько ему можно было доверять? Мог ли он взять на себя страховку и был ли способен управиться со всем объемом поставок после того, как STN закончит печатать свои тома «Энциклопедии»? Ответ на эти вопросы должен был найти именно Фаварже.

Первое, на что Фаварже не мог не обратить внимание, когда поближе познакомился с «Револем и Компанией», так это на то, что «Компания», собственно, состояла из самого Револя и его жены. «Месье Револь, у которого нет других сотрудников, кроме его же собственной жены, здесь никому не известен. Он еще молодой человек, совсем небогатый и очень самонадеянный. Конечно, он умен, но на него не стоит во всем полагаться».

Самозваные commissionnaires зачастую открывали собственное дело, не имея ничего, кроме сообразительности и связей. Револь, судя по всему, овладел начатками ремесла, пока работал в качестве экспедитора на Дюплена, у которого были тысячи заказов на «Энциклопедию» и которому требовались надежные люди, чтобы со всем этим справиться. Они были одноклассниками, с ними же учился Амабль Леруа, еще один из подручных Дюплена. Приобретенные в этой должности связи Револь как раз и намеревался использовать для того, чтобы заменить того агента по доставке, с которым обычно работало STN, – фирму «Клоде, отец и сын».

Клоде были солидными и ответственными commissionnaires и прекрасно справлялись с поставками от STN в Лион на протяжении двух предыдущих лет, но после того, как французские власти объявили о новых мерах против книжного пиратства, они сочли риск чересчур высоким. В инструкциях, записанных в дневнике Фаварже, подчеркивалась необходимость сохранять с Клоде самые сердечные отношения, но «Револь и компания» именовались «нашими новыми commissionnaires». Фаварже надлежало вытянуть из Револя информацию о том, как избегать конфискаций в любых французских палатах синдиков, а не только в лионской, и все детали он должен был тщательно записывать – даже, если то будет необходимо, «под их диктовку, слово в слово, после чего отправить нам».

Когда Фаварже удалось-таки вывести Револя на разговор о тонкостях контрабанды, он многое сумел узнать об этом непростом ремесле. Револь наотрез отказался принимать на себя формальные обязанности «страховщика» и продолжал настаивать на том, чтобы основная часть тюков с «Энциклопедией» использовалась в качестве прикрытия для нелегальных поставок. Но у него был вариант доставки нелегальной литературы и на тот случай, если таких тюков под рукой не находилось. Возчикам следовало оставлять груз, следовавший в Париж и на север, по указанному адресу в лионском пригороде Круа-Русс, а те грузы, которые нужно было везти на юг,находилосьпо другому адресу, за воротами Сен-Клер. После этого Револь должен будет снимать печати, открывать тюки, вынимать нелегальные книги, вкладывать вместо них что-нибудь невинное, вновь запаковывать тюки и снабжать их поддельной печатью. Запас легальных книг всегда лежал у него на складе, и он обещал подбирать их точно по весу вынутых из тюков книг. В накладных указывался точный вес груза – поскольку, в качестве дополнительной меры по борьбе с пиратством, тюки в палате синдиков взвешивались. Благодаря этой уловке, перебранные тюки должны были проходить через палату без затруднений, а Револь затем мог переправлять запрещенную литературу заказчику под видом внутренних перевозок, которые редко досматривались по пути следования, особенно если в накладных значились галантерейные товары. Поскольку проверкой могли заняться еще и местные палаты синдиков неподалеку от конечного места назначения, Револь обещал задействовать связи среди тамошних commissionnaires, которые должны были гарантировать безопасную доставку напечатанных STN книг покупателям. У Револя даже была возможность достать несколько учтенных таможенных квитанций прямо в Лионе, не прибегая к трюкам с переупаковкой тюков, – конечно, если получится подкупить одного из инспекторов. В этом случае груз мог спокойно дожидаться в Понтарлье нужного времени, после чего отправляться прямо по назначению. Всю эту операцию Револь мог провернуть обычной почтой. Впрочем, такой план ни разу не был успешно реализован. Зато противозаконная манипуляция с тюками стала основным из его мошеннических средств.

У Револя ушло некоторое время на то, чтобы выстроить всю систему, и детали операции выяснялись в процессе, в ходе переписки с STN, которая в итоге составила досье объемом в 125 писем. Если исходить из романтического представления о контрабанде как о деятельности, требующей отчаянной смелости, то от этих писем может пробежать холодок по коже, но на фоне той корреспонденции, которую STN получало от других контрабандистов и посредников, они не выглядят чем-то исключительным. Для издателей и книготорговцев XVIII столетия определенная доля противоправной деятельности была непременной составной частью профессии. Поиск «страховщиков» STN начало сразу, как только стало поставлять книги во Францию, и с некоторыми из них поддерживало непрерывную переписку. Когда Жан-Эли Бертран записывал у себя в путевом журнале инструкции, которым должен был следовать во время деловой поездки в 1773 году, он отметил, что «страховщиков в наши дни много, и они сидят без работы», и обозначил намерение отыскать «солидного страховщика» в Сен-Сюльписе и еще одного в Ле-Веррьере, чтобы наладить надежный канал переброски выпущенных STN книг через границу в Понтарлье. Но пересечение границы было всего лишь первым шагом на долгом и извилистом пути, который мог привести в любой уголок королевства. Если придумать способ, позволяющий обходить досмотры в палатах синдиков, то пиратские и даже запрещенные издания можно будет вкладывать в грузы с обычными книгами, и эта подпольная система доставки будет встроена в систему обычных торговых путей. Именно по этой причине Лион превратился в ключевое звено, связывавшее между собой издательскую и книготорговую индустрию Швейцарии и Франции.

В силу особой важности этого звена STN уделяло тамошним своим агентам ничуть не меньше внимания, чем приграничным контрабандистам. Револь был лишь самым последним в длинной цепочке лионских commissionnaires «Общества», которая уходила в прошлое, от отца и сына Клоде через Андре Шоделли к Жану Шаубу и нескольким другим. У каждого из них были свои выигрышные стороны. Шауб знал, как можно раздобыть поддельные таможенные квитанции и обойти палату синдиков, перегружая тюки на постоялом дворе под названием «У трех склянок» в Ла Гильотьер, неподалеку от Лиона. Шоделли обзавелся покровителями среди синдиков. То же самое сделал и Клоде, и даже выступал какое-то время в роли страховщика; он брал по 6 ливров с сотни фунтов, его чистая прибыль из этих денег составляла от 30 до 40 су. Но в каждом из этих случаев услуги агента по доставке однажды прекращались: из‐за того, что сменился состав синдиков, из‐за того, что во время проверки какая-нибудь несчастливая случайность привела к обнаружению запрещенных книг, или из‐за того, что в одной из ключевых точек маршрута резко возрастала бдительность властей. Револь преуспел больше других и продержался дольше, чем остальные агенты STN, а кроме того, в его досье содержится самое большое количество важных сведений о контрабанде как о самой значительной части в системе распространения книг. Перечислив Фаварже те услуги, которые он сможет оказывать STN, Револь перешел к переговорам об условиях. Во-первых, он ясно дал понять, что не станет браться за дело до тех пор, пока STN не предоставит в его распоряжение все свои грузы, а не только те, в которых содержится нелегальная литература. Это значило, что с Клоде придется расстаться. Во-вторых, ему были нужны возчики, которые в точности станут выполнять его указания. Они должны будут сгружать тюки на постоялом дворе Бутари, в полулье от лионского пригорода Сен-Клер, а затем доставлять таможенную квитанцию и документ о погрузке лично Револю, с тем чтобы тот мог заняться подделкой бумаг. С его точки зрения, главная опасность заключалась в некомпетентности Пиона, который нанимал возчиков в Понтарлье и зачастую не давал им точных инструкций или забывал известить Револя почтой (в данном случае использовался технический термин lettre d’ avis, письмо с оповещением).

На все эти условия STN согласилось, и к концу апреля Револь уже успел доставить клиентам несколько тюков, после того как груз какое-то время отлеживался на его секретном складе неподалеку от Лиона. Он попросил «Общество» прислать ему 300–400 фунтов обычных книг, чтобы у него всегда был под рукой их запас для маскировки тюков с неподцензурной литературой. Он предупредил, что Пион завышает транспортные расходы: доставка от Понтарлье до Лиона стоила 3 ливра и 15 су за сотню фунтов, а не 4 ливра и 10 су, как запрашивал Пион. Труды самого Револя потребовали больше времени и денег, нежели он сам рассчитывал, поскольку ему приходилось перебрасывать книги со склада на другой берег Соны. «Нам пришлось разобрать тюк S66 и перепаковать его в три отдельных пачки подобающего веса для того, чтобы один человек пронес каждую дороге, по которой не может пройти телега, на другой берег реки Соны, к дороге на Роан или на Париж». Если все его требования будут соблюдены, заверил он STN, грузы далее будут идти безо всяких проволочек.

Конечно же, такого рода услуги стоили денег, и суммы пришлось тратить более крупные, чем планировал Револь: помощь от «людей, заслуживающих нашего доверия», означала, что этим людям придется платить. Плата в 5 ливров за сотню фунтов, которую он брал (а не 4 ливра, как исходно предполагало STN), едва покрывала его собственные расходы – по крайней мере, так утверждал он сам. Он на самом деле жаловался в письмах, что не получает совсем никакой прибыли, так что он, пожалуй, оставит все это дело, если условия в ближайшее время не улучшатся. В правлении STN прекрасно сознавали, что подобные разговоры не следует понимать буквально. Револь постоянно искал повод повысить свои расценки, а предприятие его процветало. Он работал еще с несколькими швейцарскими издателями, включая Типографическое общество Берна и Самюэля Фоша из Нёвшателя. «Все идет хорошо», – заверил он STN в январе 1779 года. В течение четырех последующих лет он проводил через палату синдиков тюк за тюком без каких бы то ни было серьезных осечек. Его успех доказал, что обойти меры, учрежденные эдиктами 1777 года, и в самом деле возможно.

Нагруженный воз на мосту, изображенный Жаном-Жаком де Буассье. Ж.-Ж. де Буассье. Гарвардский художественный музей. Дар Белинды Л. Рэндел. Из собрания Джона Уита Рэндела, R4105. Imaging Department © President and Fellows of Harvard College

Конечно, без небольших накладок не обходилось. Поставки в Марсель иногда задерживались из‐за разлива Роны. Время от времени у Револя возникали сложности с подделкой свинцовых печатей на тюках. Когда постоялый двор Бутари перешел в другие руки, ему пришлось договариваться о новых складских помещениях. Потом возникла непредвиденная ситуация, когда какие-то таможенники вдруг отследили воз, груженный контрабандным муслином, всего в полутора лье от Лиона. Под штуками ткани Револь спрятал кое-какие запрещенные книги. Хотя он уже успел провести их через палату синдиков, они все равно были конфискованы заодно с куда более дорогим, чем они, текстилем. Понадобилось несколько месяцев дергать за разные ниточки, чтобы в конце концов их выручить. А когда предприятие расширилось, Револь счел необходимым нанять клерка, но тот в скором времени сбежал с векселем на сто ливров.

Ко всему этому прибавлялась головная боль, вызванная необязательностью Пиона, который часто забывал предупредить Револя письмом о скором прибытии воза с книгами. Иногда он не давал возчикам необходимых указаний о том, на каких именно постоялых дворах неподалеку от Лиона им надлежит оставлять груз, и возчики доставляли его прямиком на лионскую таможню, а оттуда в палату синдиков, где возникала более чем серьезная опасность конфискации. Револю удалось вызволить один такой тюк, поскольку, проводя через палату бесчисленные партии «Энциклопедии», он успел завязать отнюдь не бескорыстные отношения с синдиками. В другом подобном же случае он выручил партию пиратских книг, потому что синдик, которого назначили этот груз проверять, «один из наших друзей. Как, впрочем, и почти все остальные». Эту возможность обратиться за дружеской помощью Револь приберегал на черный день, когда она могла оказаться необходимой, и подпитывал дружбу взятками. И все же он не мог рассчитывать на то, что синдики просто закроют глаза на те товары, которые им надлежало досматривать. Поэтому он отправлял к ним перепакованные тюки, в которых сверху лежали легальные книги и на которых он подделывал печать. Когда речь не шла о том, чтобы доставить по месту назначения нелегальную литературу под прикрытием листов «Энциклопедии», такая махинация была его обычным трюком и хорошо ему удавалась, если только он располагал достоверными сведениями. Почтовая служба на маршруте Лион – Понтарлье – Нёвшатель работала как часы. Револь регулярно получал от STN указания вместе с копиями погрузочных накладных, а нанятые компанией агенты по доставке предупреждали его, когда груз отправлялся в путь с перевалочных станций вроде Понтарлье. Путь через Понтарлье был дешевле и на четыре-пять дней короче, чем путь через Женеву. Впрочем, и тут была своя сложность: Пион.

Лошади у Пиона были самые лучшие, а цены на доставку он назначал ниже, чем у прочих агентов по доставке, работавших в приграничных районах, но он по-прежнему подводил партнеров. Самая катастрофическая из его ошибок, согласно письму, отправленному Револем 19 мая 1779 года, состояла в том, что он отправил двенадцать тюков с книгами в Лион, не известив об этом самого Револя, так что возчик доставил груз прямиком к таможенной конторе для досмотра представителями местной палаты. Под покровом ночи и с помощью «силы», о природе которой он предпочел не распространяться, Револь сумел спасти книги «от кораблекрушения». Но он был в ярости. «Месье Пион – мерзавец», – восклицал он в письме, где сама спасательная операция была охарактеризована как «одно из самых отважных предприятий, когда-либо осуществленных». Он утверждал, что Пион отправил ему письмо задним числом, пытаясь скрыть свою вопиющую халатность, и даже воз не сумел нагрузить как подобало, из‐за чего многие листы оказались повреждены дождем. Правление STN обратилось к Пиону с суровыми упреками, приложив к своему посланию копии писем Револя. Пион в ответном письме отрицал все выдвинутые против него обвинения и принялся защищать свое профессиональное достоинство тоном оскорбленной добродетели: «Я не имею чести быть знакомым с господами Револем и Компанией, кроме как по переписке, но копии их писем наводят меня на мысль о том, что они стремятся показать все в черном цвете или же серьезно преувеличивают ущерб, пытаясь придать себе важности»[102]. Его доводы STN сочло неубедительными и полностью разорвало с ним деловые отношения, по крайней мере на несколько месяцев: затем их пришлось возобновить, поскольку главный конкурент Пиона, братья Мёрон из Сен-Сюльписа, оказались не в состоянии найти достаточное количество лошадей для того, чтобы обеспечить бесперебойные поставки.

Револь отомстил Пиону, придержав несколько учтенных таможенных квитанций, которые получил от возчиков, доставивших другие грузы, отправленные этим же агентом. Квитанции нужно было вернуть в таможенную контору во Фрамбуре к определенной дате, в противном случае Пиону, чье имя было в них проставлено, пришлось бы уплатить штраф в 2000 ливров. По мере того как срок приближался, Пион слал все более и более гневные письма и STN, и Револю, на которого они не производили никакого впечатления: «Он просто самозванец… Ему настолько лень писать письма, что мы, как правило, получаем от него извещение об отправке через 8–15 дней после того, как получили груз, что само по себе может причинить серьезный ущерб». В конечном счете Револь вернул квитанции к нужному сроку, и инцидент был исчерпан. Этот конфликт был заурядным происшествием, однако он дает нам представление о том, что напряженность, возникавшая между партнерами, всегда грозила разорвать социальные связи, которые необходимо было сохранять для успешного хода контрабандных операций.

В отношениях Револя с STN период наибольших доверия и сердечности наступил летом 1780 года. К июню он осуществил множество успешных поставок и в общей сложности заработал 1991 ливр. Он познакомился с членами совета директоров STN лично, во время деловой поездки, маршрут которой в августе пролег через Нёвшатель. Судя по тону его последующих писем, поладили они между собой весьма неплохо. Они наверняка обсуждали двуличие и вороватость Дюплена в роли руководителя предприятия по изданию «Энциклопедии», поскольку по возвращении в Лион Револь написал, что там только что скончалась мадам Дюплен: «Словно бы небесная кара настигла его, наказав за алчность и жажду золота, которую он утоляет за счет всех вокруг». Остервальду Револь послал шоколадных конфет, дочери Остервальда отрез ткани, а Боссе – вина. Кроме того, он докладывал о лионских пиратских изданиях. Так, в январе 1781 года он написал: «„Французский театр“, изданный Граби, кажется, входит в моду».

Однако уже к марту STN начало выражать недовольство проволочками и некоторыми финансовыми обстоятельствами. Револь не повышал те расценки на свои услуги, о которых договорился с «Обществом», но с покупателей брал все больше и больше, и те отвечали на это гневными письмами как на адрес STN, так и на его собственный адрес. К 1782 году жалобы пошли таким потоком, что жаловаться стал и сам Револь: «Постоянные упреки, причем несправедливые – это становится положительно невыносимым». Он ставил на вид «Обществу», что правление недооценивает тот риск, которому он подвергает себя, и ту опасность, которую представляет возможная конфискация груза не только в Лионе, но и где-либо еще во Франции. «Общество» наверняка понесло бы большие убытки, если бы не способность Револя привлекать к делу агентов по доставке и «тайных друзей», которые были у него на всех основных маршрутах. Он заявлял, что чувствует себя настолько уязвленным, что уже готов и вовсе бросить это дело (однако нам надо делать скидку на риторическую патетичность его писем). В STN даже понятия не имеют о том, чем он рискует, уберегая тюки с книгами от досмотра. «Полученная прибыль ни в какое сравнение не идет с теми трудностями и заботами, которых все это требует. Вознаграждением нашим может стать lettre de cachet [ордер на арест]!»

Эта ссора была улажена в июле 1782 года. Благодаря неким неназванным «новым договоренностям», написал Револь, он сможет обмануть год от года нараставшую бдительность французских властей и снизить при этом расценки, а также уменьшить сроки доставки. Он реорганизовал свое предприятие и дал ему новое название, Revol, Geste et Compagnie, из чего можно заключить, что у него появился партнер. Однако новая тактика особого успеха не принесла. В феврале 1783 года Револя поймали с большой партией книг, запрещенных по политическим причинам, включая радикальный трактат Мирабо «О королевских ордерах на арест и о государственных тюрьмах» (Des Lettres de cachet et des prisons d’ Etat) и два политических пасквиля, «Анналы Людовика XV» (Les Fastes de Louis XV)[103] и «Обворованный шпион» (L’ Espion dévalisé)[104]. Ни одна из них не принадлежала STN, но ситуация была крайне серьезной, поскольку поставки через Револя прекратились. Он слег в постель, страдая от «весьма опасного недуга», вызванного случившимся с ним несчастьем. Фаварже, который в это время был в деловой поездке в Женеве, написал, что, по слухам, потери Револя оцениваются в 10 000 ливров: «Для него это не пустяки. Поговаривают, что он может не оправиться от болезни… Нам следует считать, что лионский маршрут мы потеряли». Как и когда Револь пошел на поправку, нам неизвестно, однако маршрут через Понтарлье и Лион так и остался закрытым, поскольку 12 июня 1783 года французское правительство издало указ, о котором речь уже шла во второй главе, с требованием, чтобы все ввезенные в страну книги проходили досмотр в парижской палате синдиков, каким бы ни был финальный пункт назначения.

Столкнувшись с этим препятствием, Револь и STN прекратили совместную деятельность, и переписка между ними свелась к долгим и нудным бухгалтерским спорам. Револь утверждал, что STN должно ему за уже оказанные услуги 2400 ливров; издательство придерживалось цифры в 1800 ливров; он выразил готовность скостить 300 ливров; и в конечном счете в июле 1784 года стороны сошлись на 2100 ливрах. Из этой суммы Револь на 771 ливр приобрел экземпляры «Энциклопедии», которые уже лежали у него на складе. Таким образом, окончательный платеж STN Револю составил 1329 ливров, что примерно соответствовало заработку обычного рабочего за четыре года.

Исходом этим он остался недоволен, насколько можно судить по его письму от 4 июля 1784 года, которое заслуживает, чтобы его привели целиком:

Вы должны понимать, что эти деньги – недостойная компенсация за все наши злоключения, заботы и услуги по складскому хранению. Ее едва достанет, чтобы возместить ту сумму, что нам пришлось заплатить, спасаясь от бедствия, постигшего нас, когда мы старались обеспечить доставку ваших грузов. Истина в том, что мы – из добрых чувств к месье Ле Баннере [то есть к Остервальду] – рисковали свободой, жизнью, здоровьем, деньгами и репутацией.

Свободой: Ибо только благодаря вмешательству наших друзей нам удалось избежать тюремного заключения по lettre de cachet.

Жизнью: Ибо мы имели несколько столкновений с таможенными агентами и принуждали их, с оружием в руках, вернуть конфискованные ящики (в одном случае таковых было двенадцать, и все от вашей фирмы, и в противном случае они бы пропали безо всякой надежды их вернуть).

Здоровьем: Сколько ночей мы провели во власти бушующих стихий, в снегу, преодолевая разлившиеся реки, порой же и вовсе по льду!

Деньгами: Каких только денег не тратили мы, в самых разных ситуациях, чтобы облегчить путь поставок, чтобы избежать наказания и усмирить страсти?

Репутацией: Ибо в итоге слава о нас идет как о контрабандистах.

Этот рефрен Револь повторил в письме от 22 июля 1784 года, в котором заявил о своей решимости никогда больше не работать с STN. Больше в издательство писем от него не приходило – до 29 января 1788 года, когда он ответил на запрос STN относительно слухов, что он будто бы вернулся к прежнему роду занятий. Он написал, что многие издатели умоляли его предпринять подобный шаг, но он отказался. Слишком свежи полученные раны. «Навряд ли вы забыли, месье, о том, сколько бед обрушилось на наши головы – состояние здоровья, репутация, серьезные потери в деньгах и великое множество горестей». Кроме того, он был уверен, что за ним следят.

И все же… если STN сможет доставить груз в Макон или в Шалон-сюр-Сон, Револь обещал, что найдет способ легализовать его, проведя через Лион. В издательстве не стали спешить и хвататься за это предложение, хотя восемь месяцев спустя он сообщил, что может отправлять грузы во Францию, маскируя их под транзитные поставки в Авиньон. Один тюк STN в Авиньон все-таки отправило в ноябре 1788 года. Операция прошла без каких бы то ни было сложностей, и Револь написал, что с готовностью возьмется за дальнейшие поставки. Но на этом переписка между ними оборвалась, а разразившаяся вскоре Французская революция, объявив свободу печати, и вовсе разрушила самые основы деятельности тех предприятий, что доставляли книги читателям во времена, когда подобные свободы казались немыслимыми.

Глава 7

Авиньон. Обмен товарами

Покинув Лион, Фаварже направился к тучным рыночным пажитям на юге Франции. Сперва он завернул в Гренобль, затем двинулся вниз по долине Роны, главному здешнему торговому пути еще с римских времен. В отличие от наших дней, когда уровень воды в Роне поддерживается более или менее постоянным при помощи дамб и шлюзов, в XVIII столетии эта река была крайне норовистой и то разливалась, то почти пересыхала в зависимости от времени года. Фаварже ничего не сообщает нам ни о ее красотах, ни о расположенных вдоль нее великолепных городах, однако названия этих городов то и дело встречаются в его отчетах, в порядке следования: Вьен, Валанс, Монтелимар, Оранж, Авиньон, Арль, Монпелье, Экс-ан-Прованс (к востоку от Роны), Ним (к западу), и в итоге его маршрут упирается в Средиземное море в Марселе[105]. Для современного читателя, который путешествовал по Югу Франции с Guide Michelin или Guide Bleu[106] в руках, само это название вызывает в памяти виноградники, замки, римские руины, церкви в романском стиле, сводчатые галереи вдоль улиц и городские площади, утопающие в тени платанов. Фаварже, как всегда, сосредоточенный на деле, ограничился в отчетах для STN вопросами книжной торговли; впрочем, он упоминает о жаре – август выдался знойным – и о своей лошади, про которую он с гордостью пишет, что она хорошо держится под палящим солнцем.

Но внимания Фаварже требовало множество тем, относившихся к книжной торговле, и, прибыв 1 августа в Авиньон, он сосредоточился на той стороне дела, которая была крайне значимой для успеха издательской деятельности в XVIII веке, хотя в наши времена забыта едва ли не полностью[107]. Это была меновая торговля (commerce d’ échanges), принятая среди издателей, обменивавших собственные книги на выборку из книг дружественного издательства, равную по цене. Если издатель печатал, скажем, тысячу экземпляров книги, он часто обменивал сотню из них или даже больше на другие издания, делая выбор по каталогам или по сведениям из деловой переписки. Таким образом он снижал коммерческие риски, так как его книга могла настолько плохо распродаваться, что расходы на бумагу и печать не окупались, или же ее сбыт могло подорвать пиратское издание, которое оказывалось на прилавках раньше. В то же время он вносил разнообразие в свой товар. Благодаря обменам он создавал запас livres d’ assortiment, то есть книг, которыми мог торговать как оптовый поставщик, в добавление к livres de fonds, то есть книгам, которые издал сам.

Авиньон. Гравюра из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд. 1817 (BiCJ)

В сделках такого рода деньги из рук в руки не переходили – соображение немаловажное, если учесть, как непросто было порой получить наличные. Книгопечатник заносил эти приобретения в специальные comptes de changes в своих бухгалтерских книгах, помечая количество листов в каждом издании. Обмены обычно происходили из расчета листажа, хотя и здесь возникали свои проблемы, поскольку листы одного формата могли различаться по стоимости, в зависимости от качества бумаги и печати. Некоторые издатели предпочитали менять книги, исходя из их оптовой цены, но и тут были свои сложности, поскольку они порой расходились в оценке рыночной стоимости той или иной книги. Как уже было сказано в четвертой главе, STN установило стандартную оптовую цену в один су за лист практически для всех своих книг, так что стандартный томик in octavo объемом в двадцать листов (320 страниц) стоил клиенту 20 су, или 1 турский ливр. Таким образом, в своей рыночной политике оно было последовательным, велась ли торговля исходя из оптовых цен или из листажа, хотя «Общество» предпочитало второй вариант, поскольку его партнеры по сделкам часто пытались завышать цены на свой товар.

Меновая торговля была весьма важной составной частью книжной индустрии XVIII века. Какая бы то ни было оценка ее масштабов невозможна, поскольку у нас попросту нет соответствующих документов. Но, судя по архивам STN, можно предположить, что такая практика была широко распространена, особенно среди швейцарских и авиньонских типографов. Поскольку на обмен шла значительная доля печатной продукции, издатели со временем неизбежно превращались в оптовых торговцев. Они составляли объемистые описи, если судить по тем каталогам, которые рассылались почтой. А поскольку сеть взаимообмена была настолько обширной, зачастую выходило так, что несколько типографий предлагали одно и то же издание одной и той же книги, вне зависимости от того, сами они ее напечатали или нет. Если клиент заказывал книгу, которой не было у издателя, тот иногда заполучал ее посредством обмена по случаю. В результате сложился общий корпус литературных текстов, основанный на читательском спросе и поддерживавшийся издательскими домами, которые на постоянной основе торговали между собой. Торговые практики STN не слишком отличались от аналогичных практик Société typographique de Lausanne или Société typographique de Berne. Эти три фирмы время от времени вступали в альянсы и даже осуществляли совместные пиратские издания, деля между собой риски, расходы и прибыль. Их каталоги, которые выходили как минимум раз в год, очень походили друг на друга, и они не сбивали друг другу цены на рынке, поскольку каждый дом обладал собственной клиентской сетью среди розничных торговцев.

Между тем соперничество было настолько отчаянным, особенно в секторе пиратских перепечаток, что врагов у издателей могло быть больше, чем друзей, а при внезапном изменении ситуации на рынке союзники легко могли превратиться во врагов. Способов обмануть партнера было множество. Скажем, при обмене по листажу одна из сторон могла отправить другой листы, напечатанные на плохой бумаге стертым шрифтом и с большими интервалами между строк, так что производство этих книг не требовало больших затрат. Кто-то исключал из обменного списка те книги, которые продавались лучше всего, или утаивал находившуюся у него в печати книгу, чтобы самому воспользоваться спросом на нее до обмена. Livres philosophiques предполагали более серьезные риски и продавались по более высоким ценам, чем пиратские издания книг разрешенных или находившихся под не слишком строгим запретом. Так что и обменивали их по более высокому курсу: как правило, один лист livre philosophique шел за два листа обычной книги.

Базовых знаний в области меновой торговли Фаварже должен был набраться еще в те времена, когда осваивал ремесло на складах и в конторах STN в Нёвшателе. Однако STN не доверяло ему самостоятельно вести обменные операции до тех пор, пока он не стал искушенным торговым представителем, знавшим по собственному опыту, как ведут подобные дела другие издатели. Переговоры требовали специальных знаний и навыков: нужно было добыть информацию о книжных запасах какого-либо издателя, оценить рыночный потенциал тех книг, что он готов был предложить для обмена, понять, насколько он заслуживает доверия во всем, что касалось добросовестного исполнения взятых на себя обязательств (типограф всегда мог найти способ прицепиться к расценкам на доставку, попорченным листам, задержкам и так далее). Обмен предполагал такой объем профессиональной информированности, что осуществлялся, как правило, только на самом высоком уровне, через деловую корреспонденцию между директорами издательских домов. Поскольку члены совета директоров STN состояли в переписке с издателями со всех концов Европы, они видели общую картину предложения и спроса. Однако даже им не дано было предугадать, станет ли тот или иной издатель скрывать информацию о своих реальных книжных запасах, предназначенных для продажи, а не обмена; не планирует ли он продавать книги, полученные от STN по заниженным ценам, и тем самым снизить собственные продажи самим «Обществом»; не задержит ли он поставку своей части обмененных книг, чтобы первым выйти на рынок с изданиями, которыми намерены торговать оба дома. Для того чтобы остаться в выигрыше от таких сделок по обмену товаром, издатель нуждался в инсайдерской информации о том, что происходит в наиболее активных центрах книжной торговли, таких как Лион и Руан, где sociétés typographiques отчаянно конкурировали между собой, стремясь каждый удовлетворить спрос на дешевые пиратские издания французских книг. И никто не мог справиться с этой задачей лучше, чем торговый представитель, который мог ходить по городским книжным магазинам, собирая слухи и вынюхивая сведения о том, кто, что и как печатает.

Именно такого рода разведка и была одной из основных целей предпринятого Фаварже тур де Франс, но прежде чем ему доверили столь деликатную миссию, он, конечно, должен был набраться соответствующего опыта. Более короткая поездка, в которую он как представитель STN отправился в 1776 году, позволила ему овладеть основами ремесла, так что, пожалуй, имеет смысл прервать рассказ о его путешествии в 1778 году для того, чтобы посмотреть, как он учился обмену книг за два года до описываемых событий[108]. Первый важный урок он получил в августе 1776 года в Лозанне, где наладил добрые отношения с Жаном-Пьером Эбашем, крупным тамошним издателем и союзником STN. Эбаш по-дружески известил его о том, что лионский книготорговец по имени Жан-Мари Барре тайком печатает пиратское издание «Курса занятий для обучения принца Пармского» Кондильяка, великого компендиума просветительской мысли, который был опубликован в 1775 году в Париже с фальшивым пармским адресом в выходных данных. Если верить слухам – а информация пришла от итальянского книгопродавца к Жюлю-Анри Потту, еще одному из лозаннских издателей, а уже через Потта к Эбашу, – книга может иметь успех, но и ошибок в ней будет предостаточно, поскольку оригинальную рукопись в Италии конфисковала полиция. Фаварже сообщил эти сведения начальству и занес их в журнал, чтобы оказаться во всеоружии, когда позже, в Лионе, настанет время переговоров по обменным операциям с Барре. Тем временем до него дошел слух о потенциальном бестселлере, о «Разделе Польши» (Le Partage de la Pologne. Лондон, 1775), книге, написанной на актуальную в тот момент тему, которой был Первый раздел Польши в 1772 году. Авторство этого сочинения приписывалось (ошибочно) Фридриху Великому. Работу над перепечаткой этого издания якобы только что закончил лозаннский типограф Франсуа Грассе, пройдоха и склочник, который часто ссорился с STN. Когда Фаварже зашел к нему в первый раз и поинтересовался, что тот в последнее время выпустил в свет, Грассе ответил: «Ничего нового». Но после того как сведения об этом тайном переиздании все-таки просочились – вероятнее всего, через кого-то из работников или конторских клерков, поскольку Грассе постоянно конфликтовал с людьми, которых нанимал на работу, – Фаварже вернулся и потребовал обменять ему сто экземпляров. Отказ означал бы прямую конфронтацию с STN, и Грассе отправил в Нёвшатель запрошенную сотню экземпляров.

Окрыленный первым успехом, Фаварже отправился в Женеву и продолжил охоту уже на тамошних пиратов. Одним из первых ему подвернулся под руку младший брат Грассе, Габриэль, человек куда более приятный, но менее надежный в качестве делового партнера. Младший Грассе предложил livres philosophiques по откровенно заниженной цене: три листа к двум из запасов STN, причем предложение включало философско-порнографическую «Терезу-философа» (Thérèse philosophe[109]), которая как раз была у него в работе. Но было и еще более сильное искушение: он сказал Фаварже, что вскоре ему пришлют для печати три новых произведения Вольтера. Вольтер, обитавший совсем неподалеку, в Фернее, и впрямь часто передавал таким маргинальным издателям, как Грассе, маленькие анонимные памфлеты, которые сам называл своими petits pâtés, «маленькими пирожными», тогда как более основательные труды приберегал для другого женевского Габриэля, «ангела Гавриила» Крамера. Ничего конкретного об этих книгах Грассе говорить не хотел, не сообщил даже названий, но при мысли о том, что можно получить по обмену труды самого известного писателя Европы, у Фаварже потекли слюнки: «Они будут прекрасно продаваться». Кроме того, Фаварже передавал директорам STN новости о том, что готовят к продаже другие специалисты по livres philosophiques. Пьер Галле скоро выпустит еще две порнографические книги, а Жак-Бенжамен Терон того и гляди выбросит на рынок новое издание «Об уме» (De l’ Esprit), знаменитый антирелигиозный трактат Гельвеция[110], вместе с еще одним откровенно атеистическим трактатом, написанным кем-то из окружения д’ Ольбаша, «Опыт о предрассудках» (Essai sur les préjugés). Никаких договоров по обменам на эти книги Фаварже заключать не стал. Вместо этого он, может быть, просто в силу обычной для начинающего профессионала неуверенности в собственной компетентности, передал всю найденную информацию начальству и предоставил им самим принимать решения.

Фаварже продолжал прощупывать почву относительно возможных обменных операций всюду, куда приезжал по дороге, особенно в Лионе – этот крайне значимый для книжного дела центр он также посетил в 1776 году. Впрочем, как было четко прописано в полученных им инструкциях, с лионцами он должен был держать ухо востро. Они постоянно враждовали между собой, пытались втравить в эту вражду швейцарские издательские дома и внезапно меняли союзников. Так что Фаварже стал вести себя осторожнее. Но он не мог себе позволить робость, и, к большому его облегчению, первая же серьезная схватка закончилась в его пользу. Вооружившись полученной от Эбаша информацией о том, что Барре тайком от всех печатает «Курс занятий» Кондильяка, он заявился к Барре в типографию и потребовал предоставить для обмена крупную партию нового издания. Будучи захвачен врасплох, Барре согласился обменять 250 экземпляров на те книги, которые предлагало STN. Но, к сожалению, когда Фаварже показал ему список книг, которые готово было предложить STN, Барре заметил отсутствие в нем издания, которое в Нёвшателе только что напечатали и о котором он знал от своих информантов: «Переписки папы Ганганелли» (Correspondance du pape Ganganell), бестселлера, позволявшего читателю получить представление о временах папы Климента XIV, который в 1773 году запретил орден иезуитов и умер год спустя. Его письма заворожили читающую публику во Франции, где запрет ордена вызвал яростную полемику. Исключая «Переписку» из перечня книг для меновой торговли, STN рассчитывало продать весь тираж за наличные и тем самым получить максимальную прибыль, однако Барре потребовал обменять ему сто экземпляров этого издания. Фаварже был пойман с поличным. Он утаил весьма привлекательный товар из каталога, и поймали его в тот самый момент, когда он загнал в угол Барре, уличив его в точно таком же поступке, – поэтому он не имел возможности отказаться от обмена. «Этот случай – чистое мучение для меня, – написал он в августе 1776 года начальству в Нёвшатель, – но он был в курсе того, что книгу мы напечатали, и я не мог этого отрицать». Однако это была взаимовыгодная сделка, а под конец в ней возник еще один поворот, который и вовсе превратил ее для STN в сделку по-настоящему выигрышную. Из деловой переписки с партнерами STN Фаварже знал, что Юбер-Мартен Казен, один из крупнейших реймсских книготорговцев, хотел купить большую партию Кондильяка и настаивал на том, чтобы она была переправлена из Нёвшателя в Лион, его тамошнему агенту – на страх и риск STN и безо всяких дополнительных расходов на доставку. Фаварже со всей возможной поспешностью послал Казену письмо и предложил те самые книги, которыми только что разжился у Барре, не упомянув о том, откуда они в Лионе появились. Таким образом, он не только совершил крайне прибыльную сделку, но еще и сэкономил для STN серьезную сумму, которую в противном случае пришлось бы потратить на перевозку книг через границу, да еще и продемонстрировал важному деловому партнеру способность своей фирмы к быстрому и беспроблемному исполнению заказов. Эта трехсторонняя сделка была достаточно типичной для меновой торговли, а для самого Фаварже она превратилась в настоящий маленький триумф: он отправил в головную контору копию своего письма к Казену, чтобы задуманная и осуществленная им комбинация не осталась незапротоколированной и чтобы засвидетельствовать свою расторопность в качестве торгового представителя уже в начале этого поприща.

Когда, два года спустя, Фаварже приехал в Авиньон, он уже обладал достаточным опытом, чтобы напрямую вести дела с самыми уважаемыми пиратами на книжном рынке времен Старого режима. Авиньон был настоящим пиратским раем. Французский по культуре и окруженный со всех сторон территорией Франции, он принадлежал папскому престолу. В XIV веке, во время тогдашних церковных смут, папы сделали его своей столицей; потом они вернулись в Рим и передоверили городские дела итальянскому вице-легату, который, как правило, на все предпочитал смотреть сквозь пальцы. Привилегии, которые распространялись на книги, напечатанные во Франции, в этом папском анклаве утрачивали силу, и авиньонские издатели могли перепечатывать их сколько душе угодно, а потом распродавать по всему французскому королевству по ценам куда более низким сравнительно с оригинальными изданиями. К 1769 году Авиньон мог похвастаться двадцатью двумя издательскими и типографскими фирмами и четырьмя десятками действующих типографий – цифры просто невероятные для города, в котором обитало 24 000 жителей[111]. По объему продаж здешние издатели вполне могли равняться с лучшими домами Лиона и Руана и составляли серьезную конкуренцию швейцарским пиратам. Впрочем, с последними они сотрудничали, если видели в этом выгоду для себя. Подобно швейцарцам, они старались минимизировать риски и расширяли свой ассортимент, предлагая крупные партии собственных книг для обмена на то, что печатали издательства-партнеры. Обмен с Швейцарией требовал времени и денег на доставку, однако перевозки вверх и вниз по Роне были относительно дешевы: 40–50 су за сотню фунтов от Лиона до Авиньона и 5 ливров (100 су) вверх по течению от Авиньона до Лиона[112].

Впрочем, к тому моменту, как в Авиньон приехал Фаварже, ситуация изменилась: эдикты 1777 года грозили положить конец золотому веку авиньонского пиратства. В долговременной перспективе новые правила игры не обещали ничего хорошего, так что авиньонские издательства решили сделать ставку на последствия кратковременные: поставлять на французский рынок свои contrefaçons, проштамповав их так, как того требовали новые нормы. Для того чтобы сделать это, им было необходимо убедить французские власти в том, что они являются французскими, а не иностранными издательствами. Несмотря на то что в Папском дворце удобно обустроился легат со своей итальянской свитой, сам город не слишком отличался от других провинциальных центров Южной Франции. Местные жители говорили на провансальском языке и жили в основном за счет торговли и промышленного производства: помимо книг, здесь изготовляли шелковые ткани, и в этой сфере трудилось около 500 наемных работников. Элита говорила по-французски и активно участвовала в культурной жизни, сформировавшейся вокруг французских же институтов: университета, академии, театра, салонов, кафе и книжных магазинов. Собственно, и сам Авиньон уже успел стать частью Франции после того, как в 1768 году, желая оказать давление на папский двор в ходе конфликта вокруг эдикта Климента XIV о запрещении ордена иезуитов на территории королевства, Людовик XV аннексировал этот анклав. Смена суверена не слишком ощутимо сказалась на деятельности печатников и книгопродавцев: они продолжали зарабатывать на жизнь прежними методами, особенно после того, как в 1774 году Авиньон официально был восстановлен в статусе папского анклава. Но одним из последствий эдиктов 1777 года было основание новой палаты синдиков в соседнем Ниме. Когда, годом позже, Фаварже прибыл в Авиньон, она еще не функционировала, но в любое время могла начать конфискацию книг, которые в огромных количествах вывозились за пределы города. А если бы директор французского Управления книготорговли решил, что авиньонцы – иностранные подданные, они лишились бы даже той временной передышки перед неизбежными конфискациями, которую обещала возможность проштамповать свои книжные запасы. Конечно, авиньонские издатели всегда могли переключиться на контрабандную торговлю, как этим занимались их швейцарские коллеги, но в том случае, если французские власти вознамерились бы довести новую политику по борьбе с пиратскими изданиями до конца, пострадали бы все.

Такова была ситуация на тот момент, когда в 1778 году Фаварже отправился в обход по авиньонским книжным магазинам, понятия не имея, встретят ли его здесь как союзника или как врага – то есть как представителя конкурирующей пиратской фирмы. Первое впечатление было отнюдь не радостным. «Я так и не смог выяснить, что здесь печатают, – написал он в головную контору 8 августа, – потому что куда бы я ни пошел, за мной внимательно наблюдают». Самый авторитетный в городе книготорговец Жан Луи Шамбо разговаривал с ним «весьма иронично»; в других книжных магазинах его также встречали с прохладцей. Но к этому времени STN имело дело с авиньонцами далеко не первый год, а Фаварже приехал заключать сделки. Чтобы сориентироваться, он обратился за консультацией в фирму «Вдова Луи Буше и компания», которая торговала шелком и которую рекомендовал лионский банкир STN, «Д’ Арналь и компания». Как собратьям-протестантам, им можно было доверять вполне, и они действительно снабдили Фаварже откровенными характеристиками каждого из авиньонских книготорговцев. Вооружившись этим знанием, он нанес визиты двенадцати из них. Перечисляя в журнале их имена в сопровождении кратких пояснительных записок, он обозначал их в соответствии с теми привычными категориями, к которым всегда прибегал для того, чтобы оценить степень надежности и солидности потенциального партнера: «хороший», «посредственный» и «недостойный». «Недостойных» он попросту сбрасывал со счетов и описывал только тех, кто был потенциально пригоден для меновых операций[113]. Вот типичная заметка об одном из «посредственных» издательских домов:

Братья Бонне, посредственные, имеют весьма твердую репутацию, что в Авиньоне редкость. Подобно прочим не станут делать заказов за наличные. У них есть издание трудов месье Бюффона в 14 томах, большие in octavo со множеством иллюстраций; проповеди Масийона[114] в 13 томах, маленькие in duodecimo [в одну двенадцатую листа] – оба издания неплохо исполнены, менять их они намерены лист на лист, лист с иллюстрацией один к двум, на: 50 [экземпляров сочинений] Мольера, 50 [экземпляров сочинений] Пирона[115], 50 [экземпляров сочинений] Дора… Этот обмен представляется мне делом стоящим.

Заметки, набросанные в журнале Фаварже, и более подробные отчеты, которые он отправлял своим работодателям в письмах, могут дать достаточно яркую калейдоскопическую картину книгоиздательского дела в Авиньоне в 1778 году, но для того, чтобы как следует разобраться в том, что там происходило, имеет смысл изучить хранящиеся в архиве STN и покрывающие период с 1771 по 1787 год досье на каждое тамошнее издательство. Самое интересное из них – досье на Жака Гарригана, преуспевающего печатника, одну из центральных фигур в здешнем книжном деле. Фаварже отнес Гарригана к категории «посредственных», но, скорее всего, недооценил, поскольку Гарриган принадлежал к известной семье местных типографов и книготорговцев; он был синдиком в здешней гильдии книготорговцев. Кроме того, в его корреспонденции, в отличие от писем других авиньонцев (например, Антуана Гишара), невозможно найти ни малейшего намека на какие бы то ни было финансовые затруднения.

Гарриган не состоял в деловых отношениях с STN до того, как в августе 1778 года в Авиньон приехал Фаварже. В ходе переговоров о возможном сотрудничестве они согласились на пробный обмен, который, в случае успеха, мог бы стать образцом для дальнейших сделок. Вместо того чтобы вести подсчеты исходя из листажа, они решили взять за основу оптовые цены, которые, кстати, в списке Гарригана разнились между собой весьма существенно. Все риски и расходы по доставке своего товара до южных предместий Лиона возьмет на себя «Общество», а Гарриган сделает то же самое в отношении своего товара, и для него конечным пунктом станет Вьен, к юго-востоку от Лиона. Гарриган предложил четыре справочных издания, напечатанных в его типографии: Dictionnaire de l’ Académie française, Le maître italien, Dictionnaire domestique и Mémoires du clergé. Взамен он хотел двадцать четыре товара из каталога STN, включая многотомные издания пьес (тридцать экземпляров «Полного собрания сочинений» (Oeuvres complètes) Алексиса Пирона и тридцать – «Сочинений» Мольера), протестантскую литературу (двадцать пять экземпляров «Псалмов Давида»), исторические книги и травелоги (двадцать пять Histoire de l’ Amérique[116] Уильяма Робертсона и двадцать Voyage à l’ Isle de France[117] Бернардена де Сен-Пьера), а также популярный медицинский компендиум «Советы народу о здоровье» (Avis au peuple sur sa santé)[118] Самюэля-Огюста Тиссо. За STN оставалось право выбрать из предложенных им книг равное по стоимости количество экземпляров.

Предложением этим «Общество» не воспользовалось, но два года спустя, в сентябре 1780 года, Гарриган – или, вернее, его сын Жан-Мари, который вел всю корреспонденцию и подписывал письма «за моего отца», – предложил аналогичный обмен с заранее оговоренным условием, что каждая из сторон на свой страх и риск и за свои деньги будет доставлять товар Жаку Револю, лионскому агенту STN. Нёвшательское издательство согласилось на эти условия и отправило Револю книг на 891 ливр в обмен на изданный Гарриганом «Словарь Французской академии» (Dictionnaire de l’ Académie française[119]). На каждом из Dictionnaires стоял штамп, который означал, что, в полном соответствии с эдиктами 1777 года, книга прошла процедуру легализации в палате синдиков. Револь заподозрил, что штампы поддельные. Гарриган заверил STN, что они настоящие, а потому Револь попросту отослал книги на досмотр в лионскую палату, чтобы впоследствии переправить их в Нёвшатель. Однако тамошний инспектор изъял их по подозрению в подделке печати – а это обвинение было куда серьезнее, чем обвинение в пиратстве, и Револь не преминул тут же известить об этом «Общество»: «Если это правда, Гарриган окажется в большой беде. Если бы нечто подобное произошло с французским книготорговцем, тому следовало бы считать себя счастливчиком, если бы он отделался ссылкой на галеры». В конце концов штампы были признаны подлинными, и сделка была завершена. Это не помешало Револю по-прежнему числить Гарригана «непростым клиентом, да еще и склочником», но STN готово было и дальше вести с ним дела.

В июне 1781 года Гарриган предложил следующую сделку. Теперь он счел необходимым заранее оговорить сразу два условия: качество бумаги и печати должно быть не хуже, чем в прошлый раз (он не примет ни единого листа, напечатанного на серой бумаге), а какие бы то ни было задержки с поставками должны быть полностью исключены (иногда один из партнеров по обмену предпочитал придержать товар, чтобы иметь возможность сбыть те же книги другим клиентам, покуда спрос на них не упал). Нёвшательское издательство ответило согласием и запросило еще тридцать один экземпляр двухтомного «Словаря Французской академии», который из всех выпущенных Гарриганом книг продавался стабильнее всего. Он отправил эти экземпляры по специальной цене в 18 ливров за комплект – при том что стандартная оптовая цена составляла 24 ливра. Кроме того, STN заявило о готовности осуществить пробную закупку еще двух репринтных изданий, недавно вышедших в его типографии: «Карманного географического словаря» (Dictionnaire géographique portatif), справочника, написанного Жаном-Батистом Ладвока, известным также как Аббат Возьен, и расширенного издания детского учебника «Друг детей, для использования в сельских школах» (L’ Ami des enfants à l’ usage des écoles de la campagne) Фридриха Эберхарда фон Рохова[120]. Оба появились в каталоге STN, датированном следующим годом, и продавались неплохо.

Установив прочные торговые отношения с «Обществом» и проведя несколько удачных обменных операций, Гарриган начал выказывать интерес к приобретению запрещенных книг. В особенности его привлекал радикальный трактат Рейналя по всемирной истории «Философская и политическая история европейских установлений и торговли в обеих Индиях» (Histoire philosophique et politique des établissements et du commerce des Européens dans les deux Indes)[121], только что приговоренный в Париже к публичному сожжению, а потому пользовавшийся ажиотажным спросом, а также две фривольные книги о жизни при дворе Людовика XV, «Частная жизнь Людовика XV» Бартельми-Франсуа-Жозефа Муфль д’ Анжервиля и «Английский шпион, или Тайная переписка между милордом Всёвижу и милордом Всёслышу» (L’ Espion anglais, ou correspondance secrète entre Milord All’ eye et Milord All’ ear) Матье-Франсуа Пиданса де Меробера[122]. А еще он упомянул, что торговал с Самюэлем Фошем, бывшим партнером STN, который теперь вел самостоятельное дело и наладил масштабную продажу livres philosophiques. Подобного рода литература, может быть, и не составляла большей части книжных запасов Гарригана, но ему явно хотелось ею обзавестись. В письме от 20 сентября 1782 года он спрашивал об откровенно порнографическом издании: «Сможете ли вы достать для меня Foutromanie[123]?» Вообще, складывается впечатление, что авиньонские издатели, выпуская в собственных типографиях пиратские перепечатки подцензурных книг, с готовностью меняли их на книги запрещенные – у своих швейцарских партнеров.

Обменные операции продолжались к обоюдной выгоде до середины 1783 года, если не считать одного-единственного инцидента в ноябре 1781-го. Револь заболел и не смог провести через лионскую палату партию товара, в которой были книги, предназначенные для обмена с Авиньоном. Партию могли конфисковать, но синдик, давний помощник STN, спас ее, отправив обратно в Нёвшатель. Однако вышедшая из‐за этого отсрочка показалась Гарригану нечистой игрой, и он тут же разразился гневным письмом: «Я с нетерпением жду от вас соответствующего распоряжения в адрес месье Револя, дабы он отправил мне этот тюк в соответствии с нашим соглашением; и если после соответствующей отсрочки не получу желаемого, я потребую от вас, господа, полную стоимость того, что сам вам отправил. За все то время, что мне приходилось заниматься обменами, я еще не сталкивался с подобной безответственностью. Я первым, со всем доверием, отправил вам свой товар. Не заставляйте меня сожалеть об этом».

Ключевым словом в этой возмущенной тираде было «доверие». Для того чтобы операция действительно имела смысл, каждая из сторон должна была отправить свою половину сразу после того, как заключалось соглашение. Если одна из сторон задерживала отправку, у нее появлялась возможность торговать оставшимися экземплярами тех книг, что были предложены на обмен, и воспользоваться первичным покупательским спросом прежде, чем другая сторона успеет выйти на рынок с точно таким же товаром. Оптовики, подобные Гарригану и STN, зачастую торговали в одних и тех же городах, и прежде всего в долине Роны и в Южной Франции. Местные рынки, пускай и не слишком многочисленные, были достаточно обширными для того, чтобы разные поставщики могли предлагать на них одни и те же книги, но пиратские издательства, каждое из которых пыталось первым донести до читателя дешевый репринт, отчаянно конкурировали здесь между собой. Время от времени они заключали союзы, но подобного рода консорциумы не имели смысла, если не были основаны на взаимном «доверии» как на ключевом аспекте всей книжной торговли.

После того как STN объяснило причины досадной случайности, имевшей место в Лионе, Гарриган вернулся к обменной деятельности и принял более сердечный тон. «Давайте же доверять друг другу и по возможности избегать задержек с поставками», – написал он 1 марта 1782 года. Последующая переписка дает представление о том, какие именно книги он хотел получить от «Общества» и какие готов был предложить в ответ. Благодаря ей перед нами вырисовываются контуры его собственного предприятия. Конечно же, Гарриган менялся книгами не только с «Обществом», но и с другими издательствами, и прежде всего с Самюэлем Фошем из Нёвшателя и с Жаном Абрамом Нуффером из Женевы, так что обменные операции с STN позволяют увидеть только часть общей картины[124]. Но даже частичная выборка дает представление относительно общих тенденций.

27 марта 1782 года Гарриган предложил двадцать пять экземпляров «Словаря Французской академии» из небольшой оставшейся партии (этот словарь он выпускал несколько раз, но спрос, судя по всему, по-прежнему сохранялся), сто экземпляров «Друга детей» и сотню – «Карманного географического словаря» Возьена, который скоро должен был выйти у него из печати, – в обмен на пятьдесят экземпляров выпущенного STN «Английского шпиона», шесть собраний сочинений Мольера и еще по шесть – Клода-Жозефа Дора и Алексиса Пирона. 6 мая он предложил сверх уже заявленного тридцать экземпляров «Трех веков французской литературы» (Les Trois siècles de la littérature française) Антуана Сабатье[125] и запросил следующие издания STN:

тридцать экземпляров La Raison par alphabet Вольтера[126];

двадцать – «Газетчика в доспехах» Шарля Тевено де Моранда;

двенадцать – Le Bon-sens Поля-Анри Дитриша Тири, барона д’ Ольбаша[127];

двенадцать – Consolation de l’ âme fidèle Шарля Дрелинкура[128];

двенадцать – «Пищи духовной» (La Nourriture de l’ âme) Жана-Родольфа Остервальда[129];

пятьдесят – «Краткого курса священной истории и катехизиса» (Abrégé de l’ histoire sainte et du catéchisme) Жана-Фредерика Остервальда[130];

двенадцать – «Благочестивых молитв» (Prières de piété);

двенадцать – «Начал и путей истинной добродетели» (Les Commencements et les progrès de la vraie piété) Филипа Доддриджа[131];

шесть – «Теологии Священного писания» (Théologie de l’ Ecriture sainte);

двадцать пять – «Псалмов»;

и шесть – «Новых проповедей на разные тексты Святого Писания» (Sermons nouveaux sur divers textes de l’ Ecriture sainte)[132].

Эта смесь протестантского благочестия и просветительской антирелигиозности современному читателю может показаться противоречивой, однако в заказах книготорговцев подобное сочетание – не редкость. Другой авиньонский издатель, Пьер Жозеф Роберти, закупил пятьсот экземпляров «Борделя, или Наказанного Жана-ё…ря» (Le Bordel, ou le Jean-foutre puni)[133] вместе с протестантскими книгами у другого поставщика и объяснил STN: «Только протестантская литература этого рода может побудить меня к обмену на те книги, которые я вам предложил. Вы знаете, сколь опасно печатать сейчас подобные и каких расходов они требуют»[134]. Вполне очевидно, что Гарриган продавал религиозные книги гугенотам Южной Франции, а всем прочим покупателям предлагал атеистическую литературу.

Обменные операции шли без неожиданностей, и стороны решили сверить бухгалтерские записи в августе 1782 года. Затем, после того как счета были сведены, они начали отношения заново. Гарриган заявил, что у него «в работе новая хорошая книга»: Les Liaisons dangereuses[135], один из тех немногих романов, из упоминающихся в обменных списках, которые до сих пор продолжают читаться и которые, несмотря на выраженный акцент на скандальной любовной интриге, не были совсем уж строго запрещены в XVIII веке. Кроме того, он предложил «Сады» (Les Jardins), сентиментальную поэму о красоте природы Жака Делиля, и «Краткое описание Ямайки» (Description abrégée de la Jamaïque), небольшой географический трактат Жана-Клода Пиньерона. От STN он надеялся получить двенадцать экземпляров двадцатипятитомного собрания сочинений Руссо, двадцать четыре экземпляра его «Исповеди», двенадцать – книги «Новые открытия русских, сделанные между Азией и Америкой» (Nouvelles découvertes des Russes entre l’ Asie et l’ Amérique), описания российской территориальной экспансии, принадлежавшего перу Уильяма Кокса[136], и еще сотню «Английского шпиона». По завершении этой сделки Гарриган написал, что больше всего ему бы хотелось получить новое издание «Философской истории» Рейналя, а также очередные партии «Частной жизни Людовика XV» и «Английского шпиона». Хотя STN собиралось издавать Рейналя в 1783–1784 годах в сотрудничестве с Жаном Абрамом Нуффером, в ответном письме к Гарригану оно просто поставило его в известность, что в 1782 году подобное издание не планируется. Он написал еще раз 4 октября: «Жаль, что вы не станете заниматься „Философской историей“. Зачем упускать такую возможность? Вот если бы вы ее напечатали, да еще и „Частную жизнь“ в придачу! Я бы сразу взял по сто экземпляров того и другого». Он даже предложил вложиться в издание «Истории»: «Я готов вложить в стоимость производства 500 экземпляров». Три недели спустя он отозвал свое предложение, поскольку получил желаемые сто экземпляров по обмену с другим швейцарским издательством. Тем временем сам Гарриган затеял очередное переиздание «Словаря Академии» и в марте 1783 года провел еще одну меновую операцию с STN, на сей раз на сумму в 543 ливра. Гарриган предложил «Обществу» 181 экземпляр «Карманного географического словаря», а STN, в свою очередь, отправило ему следующие книги:

шесть экземпляров «Полного собрания сочинений» Алексиса Пирона;

тринадцать – восьмого тома тех же «Сочинений» Пирона (отдельный том, в который были включены Poésies libres[137]);

двенадцать – Oeuvres posthumes de Jean-Jacques Rousseau[138];

двадцать четыре – «Новых открытий русских» Уильяма Кокса;

двенадцать – «Права народов» (Le Droit des gens) Эмера де Ваттеля[139];

двенадцать – «Основ истории Франции» (Eléments de l’ histoire de France) Клода-Франсуа-Ксавье Мильо;

двенадцать – «Основ истории Франции» (Eléments de l’ histoire d’ Angleterre) Клода-Франсуа-Ксавье Мильо[140];

пятьдесят – «Трех пьес Мерсье» (Trois pièces de Mercier) (возможно, «Веронские могилы» (Les Tombeaux de Vérone), «Разгром Лиги» (La Destruction de la Ligue)[141] и «Житель Гваделупы» (Habitant de Guadeloupe));

и двадцать четыре – Les Liaisons dangereuses Пьера-Амбруаза-Франсуа Шодерло де Лакло (судя по всему, Гарригану просто нужны были дополнительные экземпляры этого романа, поскольку собственное издание он уже распродал).

Этот обмен также был завершен вполне успешно, хотя Гарриган и жаловался на «трудности, доставляемые агентами по доставке, и в особенности господином Револем, который заставил меня пережить множество неприятных моментов».

После того как обменные операции с неизменным успехом проходили на протяжении нескольких лет, два издательства выстроили между собой едва ли не идеальные доверительные отношения. Гарриган сообщал STN, какие книги были у него на данный момент в работе, и продолжал время от времени давать рекомендации: что именно нёвшательцам имеет смысл перепечатать пиратским образом. В марте 1783 года он подталкивал их к переизданию «Путешествия к Южному полюсу и вокруг света» (Voyage au Pôle austral et autour du monde) Джеймса Кука, этой «великолепной книги». «Не стану скрывать от вас своих намерений: если вы этого не сделаете, я напечатаю книгу сам в 7 томах in duodecimo. Но делать этого, не получив вашего на то согласия, я не стану».

Сделки по обмену резко прекратились в июне 1783 года, когда Вержен[142] издал указ с требованием, чтобы все ввезенные во Францию книги переправлялись для проверки в Париж, вместо того чтобы проходить досмотр в провинциальных палатах синдиков. Доставка книг из Нёвшателя в Авиньон должна была, таким образом, проходить через Париж, что привело бы к огромному росту путевых расходов; к тому же парижские инспекторы, главные и принципиальные враги заграничных пиратских издательств, наверняка конфисковали бы любую незаконную литературу.

Все перемещения товара между STN и Гарриганом – а также всеми прочими партнерами в Авиньоне – летом 1783 года сошли на нет. Два года спустя Гарриган написал о своем желании возобновить сотрудничество. Из STN ответили, что и сами с радостью вернулись бы к прежним отношениям, но не видят возможности обойти действие указа Вержена, этого «фатального обстоятельства», вставшего между недавними деловыми партнерами. По подсказке Гарригана они прощупали возможность использовать женевское издательство «Бард, Манже и Ко» для того, чтобы переправлять тюки с книгами тайком, не привлекая внимания со стороны королевских чиновников. Однако Бард ответил им, что женевским издателям, равно как и нёвшательским, нелегальный доступ на французский книжный рынок отныне закрыт.

Тем временем авиньонцы сами установили на своих границах непреодолимую преграду. В 1778 году они обратились к Лекамю де Невилю[143], чиновнику, отвечавшему в Париже за всю книжную торговлю, с просьбой относиться к ним как к французам, и Фаварже написал начальству, что в городе надеются на то, что эта просьба будет удовлетворена: «Они тешат себя надеждами, что их пиратские книги будут проштампованы так же, как и в других французских городах. Они обратились к мсье де Невилю, который, судя по их же словам, выслушал их благосклонно». И тем не менее Фаварже был уверен в неизбежности кризиса. «Поскольку Авиньон со всех сторон окружен Францией [, как они сами говорят], продавать они ничего не смогут, и эта отрасль производства полностью отомрет, разорив их всех. Но сейчас они изо всех сил торопятся напечатать пиратским образом все, что могут, – покуда есть такая возможность».

Однако Невиль отдавал себе отчет в том, что изрядная доля пиратских изданий, наводнивших Францию, печатается именно в Авиньоне. Поэтому он приказал считать эту территорию иностранной и максимально ужесточить досмотр всех поступающих оттуда товаров. Мартовский эдикт 1785 года учредил новую палату синдиков в Ниме, специально для того, чтобы проверять каждый вывезенный из Авиньона книжный тюк. Доля конфискованной литературы резко возросла. Авиньонские издательства стали разоряться – или просто сворачивать свою деятельность – одно за другим. К 1786 году в Авиньоне работало всего двадцать пять печатных станков – менее половины от тех шестидесяти, что производили пиратскую продукцию в 1760 году, на пике книжного бума[144]. И к началу Революции от здешней пиратской индустрии не осталось и следа.

Глава 8

Ним, Монпелье, Марсель. Борьба за выживание на Юге

Ним

После того как Фаварже уехал из Авиньона, дела у него пошли несколько лучше. Он, как мог, переносил августовскую жару, а лошадь его шла так, как будто покинула Нёвшатель только вчера. Единственной его проблемой оставалась весьма неприятная форма чесотки. Зуд, сопровождавшийся, как правило, красной сыпью и даже волдырями, бывал порой совершенно непереносим. В наши дни чесотка легко вылечивается при помощи перметриновой мази, инсектицида, который за двенадцать часов убивает вызывающих это заболевание клещей, хотя сам зуд может сохраняться еще две и даже три недели. Но Фаварже приходилось полагаться на медицину своей эпохи. Проконсультировавшись с врачом в Ниме, он решил следовать стандартной в те времена процедуре лечения: «Мне придется сделать кровопускание, а на следующий день очистку организма [при помощи клизмы]».

Он понятия не имел, где и как подхватил эту напасть. Современные дерматологи, как правило, полагают, что чесоточный клещ может передаваться через постельное белье, полотенца и мебельную обивку. В отличие от опрятных швейцарских гостиниц, французские постоялые дворы в XVIII веке были грязными до крайности. Как раз в то время, когда Фаварже ездил по Южной Франции, один французский путешественник охарактеризовал их как «самые настоящие выгребные ямы. Все, что там предлагают в качестве еды, отвратительно. Дом, хозяин, хозяйка, лестница, мебель – все, вплоть до последней служанки, одинаково плохо. Прибавьте к этому самые жесткие на всем свете кровати, самые грязные и дурно выстиранные простыни, а также стены и камины, едва ли не сплошь исписанные наиглупейшими непристойностями… Грязь есть порок общенациональный»[145]. Фаварже на условия проживания на французских постоялых дворах не жаловался, но чесотку, вероятнее всего, подцепил на одном из них от несвежего постельного белья. Как правило, чесоточные клещи не живут более трех суток, так что заболевание должно было исчезнуть само собой (после неизбежных мучений от постоянного зуда). Во всяком случае, в последующих письмах он о нем не упоминает.

Ним. Гравюра из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд. 1817 (BiCJ)

Не упоминает он также – чтобы не отклоняться от возложенной на него задачи – и о каких бы то ни было особенностях тех городов, через которые проезжает, за исключением книжных магазинов, а чаще всего об отсутствии оных. После Авиньона количество книжных магазинов на единицу площади в долине Роны и на южном побережье Франции резко уменьшилось, если судить по письмам Фаварже и по «Альманаху книготорговли», который он возил с собой[146]. Книжные магазины он выискивал повсюду, но не обнаруживал их даже в городах, которые на современных картах кажутся довольно значительными, таких как Шомерак, Прива, Вивьер и Карпантра. Он обнаружил всего по одному книготорговцу в Монтелимаре, Апте и Оранже (да и тот, в Оранже, по профессии был изготовителем париков и пытался извлечь дополнительный доход из торговли литургической литературой), также одного в Юзе и одного в Тарасконе. Никто из них не вел дела настолько успешно, чтобы позволить себе заказывать книги из Нёвшателя. Фактически, помимо религиозной литературы и местных изданий-однодневок, они не продавали почти ничего. Зато в Арле было два книжных магазина, в Валансе три, а в Экс-ан-Провансе целых четыре. Но когда Фаварже ознакомился с предлагавшимися в этих магазинах книгами, он обнаружил полное отсутствие новинок (nouveautés); исключением стал только магазин братьев Давид, самый большой из четырех в Экс-ан-Провансе. По шкале «солидности» Фаварже поставил братьям Давид наивысшую оценку, хотя они сами сказали ему, что розничные продажи у них «настолько незначительные, что они продают лишь один-два экземпляра каждой новой книги».

Добравшись до берегов Средиземного моря и изучив пересекавшие эту местность торговые пути, Фаварже не обнаружил признаков процветающей книжной торговли. В Тулоне было всего три книжных магазина, и их владельцы заверили его в том, что у них редко покупают что-либо за исключением книг по морскому делу. В Пезенасе и Безьере тоже было по три, и наиболее перспективным из всех Фаварже показался Фюзье из Пезенаса: он оформил несколько подписок на «Энциклопедию», заказал три комплекта собрания сочинений Вольтера в сорока восьми томах и попросил дополнить заказ таким количеством других книг, чтобы в итоге получился тюк на 300–400 фунтов. В Безьере магазин «вдовы Одозан и сына» получил оценку «неплохого»: там подписались на шесть комплектов «Энциклопедии», хотя Фаварже не ожидал, что они вообще станут делать какой-либо заказ. Единственный каркассонский книготорговец, Раймон Эриссон, заслужил репутацию «очень хорошего», хотя торговля у него шла не слишком бойко и Фаварже так и не удалось добиться от него ни единого заказа. В других значимых городах – Ганже, Агде, Нарбонне, Лодеве – книжных магазинов не было вообще.

Каждый из этих городов может похвастаться роскошными достопримечательностями – средневековыми замками, готическими церквями, городскими особняками эпохи Возрождения, – но, как и прежде, в дневнике Фаварже не остается ничего, кроме разочарованных заметок о том, что продавать здесь книги просто некому. Впрочем, особого внимания заслуживают три исключения: Ним, Монпелье и Марсель. Спрос на современную литературу был сосредоточен именно в этих трех городах, а лучшие здешние книготорговцы господствовали на всем региональном рынке. С каждым из них STN охотно вело дела, и каждый преследовал одну и ту же цель: захватить как можно большую часть рынка и вытеснить остальных. Результатом была всеобщая борьба за выживание, ход которой можно довольно подробно проследить как по письмам Фаварже, так и по корреспонденции всех этих торговцев, состоявших в регулярной переписке с STN на протяжении 1770‐х и 1780‐х годов.

Сначала Фаварже остановился в Ниме. Книжный рынок там процветал благодаря двум факторам: шелку и протестантам. Выработка шелка и другой текстильной продукции привела к невиданному росту местной экономики в середине XVIII века, а многочисленная протестантская община, которая в 1778 году составляла до трети от 39 000 жителей Нима, жадно скупала книги: в основном Библии и литургическую литературу, но и просветительские трактаты также пользовались спросом. Протестантизм, как религия книги, создавал плодородную почву для восприятия философских идей. О том, как взаимодействовали эти направления в культуре, можно судить по письмам нимских книготорговцев.

Впрочем, как и в большинстве провинциальных центров, очень немногие местные книжные магазины торговали настолько успешно, чтобы их хозяева могли регулярно заказывать книги у иностранных издателей. Двое из них, Мишель Год и Бюше (имя в документах не сохранилось), пользовались большим влиянием, чем все прочие. Говорить о каких-либо «бизнес-планах» применительно к XVIII веку было бы анахронизмом, но действовали эти двое в совершенно противоположных манерах: Год держался консервативных методов в размещении заказов и оплате счетов, а Бюше рисковал и играл по-крупному.

Войдя в магазин Года на главной улице (grande rue) в самом сердце Нима, Фаварже оказался на дружественной территории. Повсюду стояли протестантские книги. Сам Год, вероятно, был гугенотом и угождал своей протестантской клиентуре. Его письма, которые с 1771 года регулярно приходили в STN, показывают его как человека строгих правил, благоразумного, готового торговаться за каждый грош, но безукоризненно честного во всем, что касалось выплат по счетам и бухгалтерского учета. Получив очередную партию книг, клиенты STN, как правило, расплачивались долговыми обязательствами (векселями или другими какими-нибудь расписками), срок погашения которых обычно истекал через двенадцать месяцев. Для каждого из клиентов STN вело отдельный учет долгов. Время от времени баланс сводился и сверялся с записями клиента: издательство отправляло ему отчет со своей версией дебета и кредита, а он должен был в ответ прислать свой собственный отчет (contre compte). Если между двумя версиями обнаруживались расхождения, начинались переговоры, после которых клиент присылал обязательство погасить недостающую часть долга. Впрочем, перед открытием нового счета стороны зачастую с головой уходили в споры относительно былых расхождений, и эти споры многое могут сказать о характере как самого книготорговца, так и его предприятия. Например, Год, подводя счета за 1772 год, исправил несколько допущенных STN ошибок, включая одну выгодную для него самого. В 1774 году уже STN показалось, что оно подловило на ошибке Года. В его адрес было отправлено гневное письмо, и после обмена ледяными ремарками речь даже зашла о том, что его могут привлечь к суду. Но Год не собирался идти на попятный, ссылаясь на свою «честность, которая значит для нас больше, чем все угрозы этого мира». В конце концов выяснилось, как вынуждено было признать STN, что он был прав. Такая принципиальность производила на Фаварже куда большее впечатление, чем пустопорожняя болтовня, с которой он сталкивался во многих других магазинах. Собрав необходимую информацию у местных купцов, он написал в головную контору, что фирма «Год, отец и сын» продолжает пользоваться безупречной репутацией, и порекомендовал открыть для них новый счет. Конечно, обсуждать детали каждой сделки с Годом и сыном было очень непросто, но он бы предпочел их всем остальным книгопродавцам города: «Я бы с огромной радостью возобновил отношения с ними. Люди они весьма симпатичные».

Эта личная расположенность могла усиливаться чувством кальвинистской солидарности. Вскоре по прибытии в Ним Фаварже сходил послушать проповедь «в пустыне» Поля Рабо, самого авторитетного из всех лидеров гугенотской диаспоры. К тому времени, как Фаварже приехал в Южную Францию, протестантов преследовать перестали, но в их сообществе была жива память о тех зверствах, которые им пришлось пережить после отмены Нантского эдикта в 1685 году, когда они были лишены всех гражданских прав, что, в свою очередь, привело к восстанию камизаров и к гражданской войне 1702–1715 годов. Когда гонения возобновились, между 1745 и 1753 годами, Рабо вынужден был скрываться, поскольку речь шла о жизни и смерти. Один из ключевых пайщиков STN, Фредерик-Самюэль Остервальд, знал его лично, и Рабо, так же как и его сын, Жан-Поль Рабо де Сент-Этьен, который в 1789 году станет весьма заметной фигурой в Национальной ассамблее, обещали Фаварже поспособствовать продаже выпущенных STN Библий, а также снабдили его дополнительным списком адресов гугенотских священников, обитавших в местах, где ему еще предстояло побывать: эти люди при случае могли оказать ему помощь и привлечь покупателей.

В первом же заказе, который мы встречаем в письмах Года, значатся 105 экземпляров Библии – то есть кальвинистской Библии, дополненной комментарием Жана-Фредерика Остервальда (родственника Фредерика-Самюэля): во Франции эта книга была запрещена. Везти ее через Лион было слишком рискованно, и Год предложил STN использовать сухопутный маршрут на Турин, а затем на Ниццу и Марсель, где у него был заслуживавший доверия агент. Не смущаясь возросшими ценами, он вскоре заказал еще сто Библий и к ним большую подборку разнообразных светских книг, среди которых особо выделил «Философскую и политическую историю европейских установлений и торговли в обеих Индиях» Рейналя. Он написал, что эта книга продается очень хорошо. И если STN взялось бы напечатать ее пиратское издание, он бы взял пятьдесят экземпляров. Этой возможностью «Общество» не воспользовалось (тем самым совершив, как выяснилось позже, одну из своих самых серьезных ошибок), поэтому Год пополнил книжные запасы у более предприимчивого лионского пирата. Пять месяцев спустя STN, неспособное самостоятельно удовлетворить спрос других своих клиентов на это издание, начало регулярно получать по обмену крупные партии «Философской истории» уже от него самого.

Год, ничуть не колеблясь, заказывал по пятьдесят, а то и по сто экземпляров одной и той же книги, если полагал, что продажи будут хорошими. Подобными оборотами могли похвастаться очень немногие из числа провинциальных книготорговцев, – и его предприятие продолжало расширяться на всем протяжении 1770‐х годов. Согласно одному из тогдашних источников, его годовой оборот доходил до 600 000 ливров[147]. Предприятие было семейное: фирма «Год, отец и сын» в 1773 году была реорганизована в «Год, отец, сын и А. Год», а в 1774‐м в «Год, отец, сын и Ко». Продолжая придерживаться в деловой переписке анонимного nous, «мы», Год-отец (Мишель) сообщал между делом некоторые детали личного характера. В письме от 18 октября 1774 года он упомянул о недавней женитьбе своего сына Жака, а в письме от 22 августа 1781 года сослался на «Сана, нашего шурина» – то есть на Николя-Этьена Сана, крупнейшего тулузского книготорговца, с которым он кооперировался при заказе книг. В других письмах встречаются упоминания о покупке нового дома и обустройстве нового склада. От этих писем веет атмосферой преуспеяния, хотя после 1775 года и начинаются постоянные жалобы на общее состояние экономики.

Год и сам печатал книги, в основном серьезные труды, и только легальные, вроде La Science parfaite des notaires[148], Dictionnaire de physique[149] или Histoire de l’ Eglise gallicane[150]. Кроме того, он вел масштабную оптовую торговлю, пользуясь близким соседством с Бокером, где проходила ярмарка, на которую съезжались издатели и книготорговцы со всей Франции, а также из множества других европейских стран. Следовательно, подобно авиньонским и швейцарским предпринимателям, совмещавшим издательский и книготорговый бизнес, он обменивал значительную часть выпущенных им книг на равные по стоимости партии книг других издательств, в числе которых были и швейцарские издательские дома. Таким образом, увеличивая разнообразие книжного ассортимента в своем магазине, он еще и выстраивал сеть деловых альянсов. Делая заказы, он отдавал предпочтение своим союзникам – помимо STN в их число входили Барден из Женевы, Эбаш из Лозанны, Грассе из Лозанны и Типографическое общество Берна. Как правило, он оплачивал половину стоимости заказа посредством обмена, а вторую половину векселями, которые неукоснительно погашал в нужный срок. Поскольку швейцарские издательства также активно обменивались между собой, Год имел возможность получить практически любую книгу от того издателя, от которого хотел, а также передавать заказы поставщикам, предлагавшим наилучшие условия, не рискуя потерять доступ к основному корпусу имевшейся в наличии литературы. Иногда он даже позволял себе роскошь заказать одну и ту же книгу у нескольких швейцарских домов, чтобы снизить риск в случае конфискации и проволочек с доставкой груза.

STN научилось отдавать должное деловой хватке Года вскоре после того, как вступило с ним в переговоры о продажах и способах доставки. Не желая рисковать грузом, он настаивал на том, чтобы нелегальную литературу (в основном протестантские книги) переправляли по медленному и дорогому маршруту на Турин и Ниццу. Отправив таким образом несколько партий книг, STN предложило в дальнейшем доставлять ему грузы через Лион, сперва проведя их через границу по «страховой» стоимости в 16 процентов от общей суммы заказа. Год сбил цену до 12 процентов. Потом страховая система столкнулась с трудностями, и STN в очередной раз принялось подыскивать надежного агента по доставке, который смог бы проводить книги через досмотр в лионской палате синдиков. В июне 1773 года «Общество» сообщило, что проблема решена, и Год, который только что заказал двадцать пять Библий и пятьдесят Псалмов, удвоил заказ. Но, к несчастью, груз застрял на швейцарско-французской границе, и в конце концов его пришлось везти через Турин. Год пожаловался на задержку, повторяя, что не желает допускать какие бы то ни было риски, и предупредил STN, что французские власти считают протестантскую литературу абсолютно неприемлемой и относятся к ней так же свирепо, как к самым аморальным, бунтарским и антирелигиозным книгам. Если издательство хочет вести с ним дела, твердо заявил он, то оно должно смириться с мыслью о необходимости проводить грузы через Лион за свой счет.

На протяжении четырех последующих лет, вплоть до приезда Фаварже, STN совершенствовала свой лионский маршрут, а Год продолжал заказывать у издательства книги, невзирая на то, что с отдельными партиями время от времени случались неприятности. После того как в 1778 году STN выстроило отношения с Жаком Револем как своим лионским агентом, пропускная способность маршрута должна была увеличиться – по крайней мере, так казалось всем заинтересованным сторонам. Так что, входя в магазин Года, Фаварже рассчитывал, что здесь ему удастся заключить солидную сделку. Год хотел получить книги Мольера, Алексиса Пирона и Клода-Жозефа Дора, которых у STN было вполне достаточно. Сам он только что переиздал «Словарь Французской академии», спрос на который со временем не падал, напечатав его у Пьера Бома, одного из двух нимских типографов. Он предложил покрыть половину стоимости заказа своими «Словарями», а вторую – обычным путем. Но Год, так же как и Гарриган, обменивал книги, исходя из тех цен, которые устанавливал на каждое конкретное издание, а не из листажа, как предпочитало STN. Когда Фаварже подсчитал соотношение цен на те книги, которые менял, стало ясно, что STN при такой схеме оплаты недополучит прибыль. Со своей стороны, Год заявил, что большинство необходимых ему изданий он сможет получить через другие швейцарские дома, с которыми состоял в хороших отношениях и часто менялся книгами. Не будет обмена, не будет и сделки – с таким аргументом Фаварже пришлось столкнуться во время переговоров с Годом. Найти какой бы то ни было выход из этой патовой ситуации он не смог, а потому покинул магазин Года в тот августовский день, ни о чем не договорившись. Переписка между STN и Годом продолжалась еще пять лет, но нёвшательское издательство так и не смогло вернуть его в число постоянных клиентов. Год получал все нужные ему книги, включая издания самого STN, от других швейцарских поставщиков, и задолго до того, как от него перестали приходить большие заказы, STN стало заключать бóльшую часть своих сделок в Ниме с Бюше, вторым из здешних крупных книготорговцев.

Если как следует присмотреться к заказам Года (а с ними, равно как и с заказами других книготорговцев, с которыми встречался Фаварже, можно во всех подробностях ознакомиться на сайте, сопровождающем эту книгу), станет ясно, что основу его делового предприятия составляли протестантские книги. Четыре главных книги в списке изданий, которые он чаще всего заказывал, – Псалмы, Библия, «История Ветхого и Нового Завета» (Histoire du Vieux et du Nouveau Testament) Клода де Ланга и «Истинный причащающийся» (Le Vrai Communiant) Даниэля де Сюпервиля. Кроме того, Год заказывал в большом количестве богослужебные книги и трактат Кондорсе о религиозной терпимости, Réflexions d’ un Catholique sur les lois de France relatives aux Protestants[151]. Литература Просвещения неизменно дополняла религиозные книги, излюбленные Годом, который с самого начала своих отношений с STN вместе с женевской Библией запрашивал труды Руссо и «Философскую историю» Рейналя. Его заказы включали в себя отдельные произведения Вольтера наряду с тремя экземплярами сорокавосьмитомного собрания сочинений последнего, «Картины Парижа» Мерсье, «Опасные связи» (Les Liaisons dangereuses) и множество других книг, самых разных. Год никогда не заказывал атеистической литературы или нелегальных политических трактатов, да и пасквиль, направленный против королевского двора, встречается в его списках только однажды: «Подлинные воспоминания госпожи графини Дюбарри» (Mémoires authentiques de Mme la comtesse du Barry). Насколько представляется возможным отследить хоть какую-то логику в той пестрой смеси из самых разных книг, которые он заказывал, она выдает предпочтение, оказывавшееся им протестантской литературе и авторам умеренного, вольтерьянского крыла в Просвещении[152].

С точки зрения STN, Бюше очень походил на Года. Дела он вел на широкую ногу, как в оптовом, так и в розничном секторе торговли; заказывал книги у многих поставщиков, особенно в Авиньоне и в Швейцарии; разнообразил ассортимент посредством обменных операций и занимался той же самой литературой – прежде всего книгами для протестантов. Сотрудничество с ним, как казалось, давало доступ к привлекательному рынку сбыта. Однако в отношении Бюше STN проявило излишнюю доверчивость и после пятилетнего сотрудничества обнаружило, что его предприятие – это дом, построенный на песке. Оно потерпело крах в 1778 году, и дальнейшие судорожные попытки отсрочить процедуру банкротства показывают уязвимость книготорговца, с виду вполне успешного, но переоценившего собственные силы.

В первый раз Бюше в 1773 году порекомендовал «Обществу» Гийон-старший, контрабандист-страховщик, который приехал на ярмарку в Бокере, чтобы подобрать себе подходящую клиентуру среди книготорговцев. Рекомендация из подобного источника говорила не в пользу Бюше, по крайней мере с точки зрения его надежности как партнера, но вскоре он начал присылать заказы на протестантскую литературу, и STN ухватилось за возможность немного увеличить продажи. Прояви издательство должную осмотрительность перед тем, как отправлять груз, оно бы успело выяснить, что Бюше десять лет назад было запрещено торговать за то, что он ввозил нелегальную литературу. Тогда власти конфисковали у него партию книг общей стоимостью в 600 ливров[153]. Каким-то образом он сумел вернуться к прежнему роду занятий в качестве полноправного члена местной книготорговой гильдии, и в начале 1770‐х его предприятие вроде бы пошло в гору. Когда в августе 1778 года Фаварже приехал в Ним, он выяснил, что Бюше владеет домом стоимостью в 20 000 ливров, что он недавно овдовел и женился снова, причем с большой выгодой для себя.

В отличие от Года, Бюше при переговорах с STN особо не торговался относительно тех условий, на которых издательство будет поставлять ему свой товар. Первые поступившие от него заказы включали в себя в основном протестантскую литературу, дополненную несколькими томами Вольтера и Мольера, и обещали хорошую прибыль. Товар доходил до него без особых сложностей вплоть до января 1775 года, когда очередную партию книг арестовали неподалеку от Авиньона. Бюше обвинил в этой неудаче STN на том основании, что издательство отправило груз недостаточно надежному, некомпетентному агенту по доставке, а не его человеку в Лионе по имени Габриэль Реньо. Впрочем, сделав вид, что сам он только принимал участие в доставке груза, будучи его заказчиком, Бюше убедил власти отправить книги обратно в Нёвшатель – все, кроме нескольких строго запрещенных изданий вроде «Анекдотов о госпоже графине Дюбарри».

Интерес, который Бюше питал к запрещенной литературе, проявился вскоре после этого инцидента, когда он попросил STN сделать допечатку уже вышедших в издательстве «Анекдотов о госпоже графине Дюбарри» и предложил авансом выкупить пятьсот экземпляров этой книги. На эту наживку STN не клюнуло. Оно редко бралось печатать сочинения, имевшие столь дурную репутацию, предпочитая получать их по обмену у тех издателей, которых вопросы репутации не волновали, – у маргинальных женевских предпринимателей вроде Жана-Самюэля Кайе, Габриэля Грассе и Жака-Бенжамена Терона. Таким образом оно имело возможность получать в любом количестве нелегальную литературу, которая с середины 1774 года и до весны 1778‐го составляла в заказах Бюше весьма большую долю. Так, 5 сентября 1776 года он заказал тринадцать экземпляров атеистического «Разоблаченного христианства» (Christianisme dévoilé)[154] и двадцать шесть экземпляров Нового Завета. Помимо постоянно входивших в его заказы протестантских книг, там встречаются самые разные книги Вольтера, много подписок на «Энциклопедию» в формате in quatro, а также кое-какие политические памфлеты вроде «Мемуаров Людовика XV» или «Мемуаров аббата Террэ» (Mémoires de l’ abbé Terray). Изменение состава его заказов к 1778 году показывает, что он стал больше рисковать и начал испытывать трудности с уплатой по счетам. В декабре 1777 года STN отказалось принять один из его векселей, выписанный на Буассерана, подпольного дельца из Роана, который недавно пустился в бега, чтобы избежать долговой тюрьмы. А подбивая счета в мае того же 1777-го, обнаружило, что Бюше дважды зачислил себе доход по одной и той же сделке. Конечно, ошибки подобного рода время от времени случались в бухгалтерских книгах, но только не в книгах солидных книготорговцев подобных «Год, отец, сын и компания».

В письме от 4 мая 1778 года, за несколько месяцев до приезда Фаварже, Бюше известил STN о том, что приостановил все платежи. Его долговые обязательства составляли 30 012 ливров. Свои активы он оценивал в 53 026 ливров, однако эта сумма включала в себя его собственную, ничем не подтвержденную оценку хранящихся у него книг (42 258 ливров) и 10 767 ливров, которые должны были ему самому. Перспектива получить хоть что-то по этим долговым обязательствам представлялась довольно призрачной, особенно в свете еще одного пункта в его отчете о собственных финансовых обстоятельствах: с того момента, как он начал свою предпринимательскую деятельность, то есть с 1763 года, он списал 12 412 ливров как потери по безнадежным долгам. Пытаясь оправдаться, он приписал эти потери «отсутствию совести у людей, которым я чрезмерно и напрасно доверял». Кроме того, он винил плохое состояние местной экономики. Но он уверял, что сможет наладить дела, если STN, как и прочие кредиторы, согласится на долгосрочное погашение долга: он выплатит все до последнего гроша и даст пять процентов от суммы сверху, но разовыми выплатами, расписанными на четыре года вперед. «Требовать от меня большего, нежели я имел честь предложить, означало бы желать невозможного – или привести меня к полному разорению и смириться с потерей всего, что я вам должен».

Подобного рода предложения часто поступали от безнадежных должников, и STN научилось жесткости. Издательство не собиралось открывать новую кредитную линию для торговца, который мог разориться в любой момент, а также директора STN опасались тайных сделок, в результате которых одних кредиторов Бюше удовлетворит за счет других. Поэтому они ответили Бюше, что STN согласится на его предложение только в том случае, если он найдет заслуживающего доверия человека, который выступит поручителем и гарантирует выплату задолженного. Бюше ответил, что все прочие кредиторы согласились на его условия. Если STN привлечет его к суду, для него это вполне может закончиться разорением, что, в свою очередь, никак не поспособствует выплате долга. С другой стороны, оно может получить обратно все свои деньги, и даже с процентами, если предоставит ему отсрочку на четыре года. Продолжая демонстрировать полную неумолимость в письмах к Бюше, STN предоставило Фаварже право действовать от имени совета директоров, как только он как следует разберется в той ситуации, что сложилась в Ниме. Ему надлежало выяснить, можно ли доверять Бюше, понять, каково истинное состояние его дел, и определиться с возможным поручителем, который был бы надежен и готов подстраховать Бюше.

Фаварже отправился с визитами к торговцам и пасторам, пользуясь рекомендательными письмами, которые собрал в ходе путешествия. Его отчет дает представление о деятельности commis voyageur в качестве сборщика долгов и о важности репутации. В самой надежной из всех фирм, с которыми консультировался Фаварже, «Монто и компания», ему сказали, что на данный момент составить какое бы то ни было ясное представление о Бюше будет затруднительно, хотя из того, что можно об этом книготорговце сказать, многое говорит в его пользу. Он весьма предприимчив, он выстроил крупное предприятие и до нынешнего кризиса расплачивался по долговым обязательствам в должное время. Повторная женитьба должна была увеличить его благосостояние. Принимая во внимание все эти обстоятельства, Монто полагал, что Бюше будет платить по векселям. Лидер протестантской общины Рабо де Сент-Этьен дал Фаварже диаметрально противоположный совет: он бы не рекомендовал STN позволять Бюше втягивать его в историю с долговременной выплатой долга; вместо этого следует взыскать наличными столько, сколько получится, и как можно скорее, даже если при этом придется часть долга списать.

Вооружившись этой противоречивой информацией, Фаварже отправился на улицу Грефф, где располагался магазин Бюше. Первым делом он выяснил, что никакой наличности нет и не будет, как нет и поручителя, который в дальнейшем гарантировал бы выплату долга. Но ситуация казалась небезнадежной. Когда Бюше открыл перед ним бухгалтерские книги, как это часто делали в то время должники, припертые к стенке, балансовый отчет произвел на Фаварже хорошее впечатление. А из деловой корреспонденции Бюше стало ясно, что многие из его кредиторов – в Париже, Лионе, Авиньоне и Швейцарии – действительно согласились на четырехлетнюю отсрочку. Фаварже был уверен, что ни с кем из них о секретных сделках речи не шло. В ходе долгого обсуждения возможностей расквитаться с долгом Бюше придерживался следующей позиции: в интересах самого STN сделать так, чтобы он продолжил вести дела, смог собрать долги со своих клиентов и заработать на продажах достаточно денег для выплаты 1210 ливров и пяти процентов за рассрочку. Он уже успел отдать другим кредиторам 20 000 ливров. «Немалая сумма для провинциального книготорговца», – отметил Фаварже. Тем больше его смущали слухи о том, что Бюше был завзятым лжецом и, по-видимому, не сказал новой жене о своем сложном финансовом положении.

Вместо того чтобы решить вопрос на месте, Фаварже предоставил возможность сделать окончательные выводы руководству в Нёвшателе. Попытавшись – без какого бы то ни было успеха – добиться от Бюше более выгодных условий, те в конце концов пошли на мировую и согласились в сентябре 1778‐го на рассрочку выплат, так что Бюше предстояло полностью вернуть долг к концу 1780 года. В феврале 1779‐го Бюше снова начал заказывать книги у STN. Он запросил двадцать шесть Библий и даже заплатил за них авансом. Он готов был признать, что теперь ему придется заново завоевывать «доверие» STN, но одновременно не упускал возможности лишний раз похвалить себя: «Как бы вы теперь ко мне ни относились, вы никогда не будете обмануты из‐за тех милостей и преимуществ, что предоставите мне. Прямота и честность – вот тот путь, по которому я неизменно следовал и с которого не сойду».

Бюше и в самом деле заплатил по всем тем обязательствам, которые выписал в счет погашения долга. Книжные продажи он дополнил организацией коммерческого литературного клуба (cabinet littéraire), более всего напоминавшего платную библиотеку; и к маю 1782 года снова начал печатать собственные книги, и прежде всего «Трактат о правописании» (Traité d’ orthographie)[155], который предложил STN в обмен на их издания. От обменов STN отказалось, но в течение двух последующих лет время от времени отправляло Бюше достаточно крупные партии товара. Однако в феврале 1785 года он не смог выплатить деньги по трем своим векселям на общую сумму в 355 ливров. Он снова приостановил выплаты и снова попросил кредиторов согласиться на рассрочку платежей, на этот раз на два года. Более того, он использовал дословно те же выражения, что и в прошлый раз, когда взывал к их милосердию в 1778 году: «Требовать от меня большего, нежели я имел честь предложить, означало бы желать невозможного – или привести меня к полному разорению и смириться с потерей всего, что я вам должен».

Песня была знакомая – в STN ее слышали неоднократно, в разных вариациях и от разных должников, – но в итоге предложение, пусть и с видимой неохотой, пришлось принять. Особого выбора у издательства не было, если учесть то обстоятельство, что наличными деньгами Бюше все равно не располагал; если бы кредиторы добились для него официальной процедуры банкротства, они бы и впрямь не получили ничего. По крайней мере, таков был совет одного из нимских купцов, который счел план с отсроченными выплатами уловкой, но полагал, что каким бы то ни было другим способом взыскать с Бюше причитавшуюся STN сумму не выйдет[156]. Три года спустя Бюше все еще должен был денег «Обществу». В конце концов, в апреле 1778 года, он закрыл задолженность, выписав простой вексель на 240 ливров и обменяв STN свой «Словарь Французской академии» на выпущенные в Нёвшателе Псалмы и протестантский трактат «Пища духовная». В последний раз в STN слышали о нем в октябре 1788 года: он по-прежнему держал книжную лавку и cabinet littéraire и время от времени что-то печатал.

Впрочем, к этому времени Бюше опустился до положения второстепенного книготорговца. Его подпись на векселе уважения уже не вызывала. Один предприниматель, который совмещал две сферы деятельности, купца и банкира, и специализировался на сборе долгов с книготорговцев, перестал принимать его долговые обязательства и посоветовал STN поступить так же: «Бедняга Бюше едва зарабатывает себе на хлеб. Его осаждают со всех сторон, но еще никто и ничего с него не получил»[157].

Контраст между Годом и Бюше иллюстрирует две тенденции, существовавшие среди книготорговцев, ведших дела с размахом. Одни избегали рисков, особенно в том случае, если собственный капитал позволял им не опасаться неприятных случайностей, тогда как другие гнались за прибылью без оглядки на собственные ресурсы и выписывали векселя на большие суммы, чем могли получить за счет продаж. Первые предпочитали избегать наиболее опасных книг, хотя и держали у себя на складах множество просветительских трактатов и активно торговали пиратскими изданиями. Последние тоже продавали все эти книги, но в придачу предлагали товар, который приходилось прятать под прилавком, – атеистические трактаты и скандальные памфлеты.

Монпелье

К тому времени, как Фаварже добрался до Монпелье, он перестал жаловаться на чесотку и начал беспокоиться о состоянии своей лошади. Она засекалась передними ногами. Фаварже пытался исправить ситуацию, несколько раз перековав ее на разный манер, но в конечном счете ноги у бедного животного распухли до такой степени, что он решил прибегнуть к тому же средству, которое недавно испробовал на себе: кровопусканию (10 су ветеринару). «Вы должны понимать, что нас больше беспокоит ваше собственное здоровье, нежели здоровье вашей лошади», – гласило письмо из STN, поджидавшее Фаварже в Монпелье. Впрочем, добраться от Нима до Монпелье было несложно; а добравшись туда, и всадник, и лошадь получили передышку, поскольку у Фаварже хватало дел в местных книжных магазинах на несколько ближайших дней.

Как и Ним, Монпелье был прекрасным местом для книготорговли. По большому счету у этих двух городов, расположенных в тридцати пяти милях друг от друга, было много общего. В 1780 году в Ниме было 49 000 жителей, восемь книжных магазинов и две типографии. В Монпелье – 31 000 жителей, девять книжных магазинов и две типографии. В обоих городах обитали крупные протестантские общины, и оба пережили в середине века период коммерческого подъема. Монпелье был меньше Нима, но считался столицей Лангедока. Здесь находились резиденция королевского интенданта, университет со знаменитым медицинским факультетом, несколько судов высшей инстанции (впрочем, провинциальный parlement заседал в Тулузе), что означало присутствие множества чиновников, юристов, профессоров и студентов, наряду со священнослужителями архиепископства и военными, приписанными к местному гарнизону. К моменту приезда Фаварже городская элита содержала театр и концертные залы, посещала собрания в академии, подписывалась на местную газету и наведывалась в книжные магазины.

Пройдясь по этим последним, Фаварже первым делом вычеркнул из списка двоих книготорговцев, Баску и Турнеля, как откровенный балласт. Третий, Ж.-Б. Фор, который управлял торговым предприятием, унаследованным вдовой Гонтье, пользовался хорошей репутацией, но заказов делать не стал. Четвертый, Абраам Фонтанель, торговал в основном гравюрами, а книги продавал только по случаю. Сезари, пятый, был сочтен честным, но бедным. Оба типографа, Мартель и Пико, печатали исключительно религиозные брошюры и объявления. Так что оставался Исаак-Пьер Риго, или «Риго, Пон и Компания», как официально именовалась эта фирма, поскольку Риго уже успел поглотить небольшое предприятие Альбера Пона, который работал больше как старьевщик (brocanteur), чем как книготорговец. Риго сделал довольно крупный заказ через Фаварже, что лишний раз подтверждало факт и так известный STN из многолетнего опыта: Риго был солиден настолько, насколько это вообще возможно в книжной торговле.

Монпелье. Гравюра из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд. 1817 (BiCJ)

Хранящаяся в архиве STN переписка Риго – девяносто девять писем, доставлявшиеся в Нёвшатель на протяжении семнадцати лет, – следует тому же образцу, что и многие другие досье, и показывает, как искушенный книготорговец может подмять под себя всю эту отрасль в провинциальном городе, выдавливая из нее конкурентов. Совсем как Год в Ниме, Риго торговался до последнего, избегал рискованных операций и тщательно следил за тем, чтобы не уйти в минус. Он делал все возможное для того, чтобы избавиться от конкуренции, но при этом никогда не прибегал к двурушничеству и обману, вполне обычным среди менее уважаемых купцов, которые всегда могли найти повод не возвращать долг. Он бурно реагировал на любые отступления поставщиков от договоренностей и если видел хоть какую-то возможность сократить расходы, спорить с ним становилось трудно, но по счетам всегда платил вовремя. Он был воплощением тех черт, которые в книжной торговле ценились выше всех прочих: honnêteté и solidité.

Самое лучшее описание Риго появляется за некоторое время до визита Фаварже в Монпелье, в правительственном обзоре книжной торговли от 1764 года. Он значится там в части, посвященной Лангедоку, как самый значительный книготорговец в Монпелье, хотя никто не мог оценить его состояние. Некоторые называли сумму от 50 000 до 60 000 ливров, другие считали, что она превышает 150 000. Судить было трудно, поскольку деньги у него были вложены не столько в недвижимость, сколько в торговлю, а «дела свои он предпочитает держать в тайне». Прежде всего, сообщается в отчете, он человек, который пользуется огромным уважением: «Этот книготорговец дело ведет с большим умом. Он протестант, и все считают его человеком очень прямым и честным, хотя и обвиняют в том, что он ввозит множество книг о своей вере и других запрещенных изданий. Когда его принимали [в книготорговую гильдию], он представил свидетельство о католическом вероисповедании и с тех пор ведет себя отчасти как католик»[158].

Это резюме подтверждалось информацией, которую STN получало от двоих других книготорговцев из Монпелье, Сезари и Фонтанеля. Прощупав ситуацию на месте, Фаварже определил Сезари как «весьма честного человека» (fort honnête homme) и отправил от него заказ в STN. Там числилось тридцать три наименования, в основном медицинские книги на латыни, которые, вне всякого сомнения, предназначались для докторов и студентов медицинского факультета в местном университете. Остаток составляла протестантская литература и книги по истории. Однако, так и не успев наладить отношений с STN, Сезари угодил в беду. Большинство книг он брал в типографиях соседнего Авиньона и заказал больше, чем смог продать: срок платежа по тем векселям, которые он отправил в уплату за уже доставленные грузы, наступил раньше, чем он успел наторговать на нужную сумму. Три авиньонских издателя стали оказывать на него давление, требуя расплатиться по долгам, и он уговорил одного из них, Ж.‐Ж. Ньеля, забрать у него со склада нужные тому книги в счет долга в 1400 ливров. Ньель отобрал самый ходовой товар на сумму в 3000 ливров – если верить письму, которое Сезари отправил в STN, пытаясь убедить нёвшательцев дать ему отсрочку по тем векселям, что были на руках у них самих. Ситуация развивалась стремительно: Сезари отказался отдавать книги, Ньель с помощью судебных приставов из Монпелье изъял их и увез к себе на семи возах, а Сезари пришлось податься в бега, чтобы избежать долговой тюрьмы. Его мать, защищая запасы товара от новых захватов, добилась, чтобы суд опечатал магазин, а сам Сезари, не покидая своего убежища, пытался договориться с кредиторами о сделке. У него достаточно средств, чтобы выплатить им полную сумму долга, заверял он STN, при условии, что ему дадут необходимое время. Но для начала он должен получить со стороны властей свободу передвижения, чтобы иметь возможность собирать деньги за «Энциклопедию» с тех клиентов, которые подписались на это издание через него.

Чтобы решить, как реагировать на просьбу Сезари, STN связалось с одним присяжным поверенным в Монпелье, а также с купцом по фамилии Вьялар из фирмы «Вьялар, отец, сын и Турон», протестантом и другом Остервальда. Поверенный подтвердил, что Сезари, несмотря на то что он скрывается от закона, вероятнее всего, в состоянии выплатить долги. Он объявил себя несостоятельным должником, предоставив властям балансовый отчет, где значилось 64 410 ливров долга, а деловые активы оценивались в 42 668 ливров. Кроме того, он владел двумя домами общей стоимостью в 30 000 ливров. Было бы предпочтительнее, по словам поверенного, дать ему достаточный срок для того, чтобы возобновить дело и распродать товар по приемлемым ценам, чем принуждать к немедленной распродаже, которая разорит его и с точки зрения ожидаемых выплат даст совсем немного.

Кредиторы и представители кредиторов Сезари встретились 24 июня 1781 года, чтобы обсудить возможность досудебного урегулирования. На следующий же день сам Сезари отправил в STN письмо, где сообщил о результате этих переговоров. Риго оценил его товар, пояснил он, и теперь пытается убедить остальных кредиторов вытеснить его из книжной торговли. Его единственная надежда на выживание состоит в том, чтобы убедить кредиторов списать половину его долгов и дать ему шесть месяцев на то, чтобы выплатить оставшуюся половину. «Я человек порядочный [honnête homme] и неукоснительно честный, – настаивал он. – Единственное, чего я хочу в этой жизни, так это трудиться день и ночь, чтобы выплатить то, что я вам должен». Однако в лице Риго Сезари столкнулся с весьма опасным врагом: «С глубоким прискорбием я узнал, что некий живущий в этом же городе господин (несколько ниже он назовет Риго по имени. – Примеч. пер.), снедаемый алчностью и вознамерившийся стереть меня в порошок, чтобы уменьшить количество книготорговцев в Монпелье и получить мои книги задаром, написал некоторым из моих кредиторов, убеждая их отказаться от нашего соглашения».

Это было последнее письмо, полученное от него в STN. Позже Вьялар известил их, что кредиторы решили пожертвовать половиной долга и распродать все книжные запасы Сезари в покрытие оставшейся половины. Они уполномочили агента по имени Люк Бирон распродать товар и выплатить им его оценочную стоимость в течение трех лет. Вьялар подозревал, что Бирон – подставная фигура (homme de paille) Риго, но STN не имело возможности каким бы то ни было образом воздействовать на ситуацию и предотвратить подобный исход. В марте 1784 года оно получило 142 ливра, ровно половину долга. К тому времени Риго, скорее всего, уже заполучил бóльшую часть книжных запасов Сезари по минимальным ценам, как того и добивался с самого начала, а сам Сезари из книжной торговли исчез навсегда[159].

Во всем этом не было ничего личного. Риго просто хотел убрать конкурента и, как будет показано ниже, провернул такую же операцию с другим владельцем книжного магазина, которого Фаварже порекомендовал STN, с Абраамом Фонтанелем. В деловой переписке с STN Риго об этих коммерческих войнах не упоминал: она оставалась сугубо профессиональной, хотя в самом первом письме он и обратился к Остервальду с личным приветствием. Строго деловой характер писем Риго как раз и придает им особенный интерес. Они показывают, как успешный предприниматель вел дела, ловко лавируя между спросом и предложением. Типичный заказ от Риго включал в себя от дюжины до двух дюжин наименований, но каждую книгу он брал в небольшом количестве экземпляров, так, чтобы, с одной стороны, минимизировать опасность того, что какое-то издание будет пылиться у него на полке, а с другой – чтобы груз был достаточно тяжелым и, следовательно, давал возможность платить за доставку по более низким оптовым расценкам. Стоимость доставки была настолько значимым фактором, что она перевешивала другое ключевое обстоятельство, на которое он неоднократно обращал в письмах особое внимание: скорость. Как и все остальные книготорговцы, Риго стремился получить свои книги, и прежде всего новинки (nouveautés), как можно быстрее, чтобы опередить конкурентов и первым разместить на рынке потенциально ходовой товар. И тем не менее он просил STN не заполнять отгрузочную накладную до тех пор, пока в распоряжении издательства не появятся те или иные из заказанных им книг, чтобы позже не пришлось отправлять их маленькими пачками. Это повлекло бы за собой непропорционально высокие расходы на доставку: «Не отправляйте нам маленьких пачек. Транспортные расходы просто убийственные. Дождитесь, пока не наберется товара, чтобы вес был подобающим».

Заказ, который Риго сделал у Фаварже в августе 1778 года, может послужить хорошим примером того, как он набирал ассортимент. В списке было восемнадцать наименований и, в общей сложности, 291 книга[160]. Из них по одиннадцати наименованиям он заказал от двух до четырех экземпляров, семь книг потребовались ему в шести экземплярах, и только одна — Les Plans et les statuts des différents établissements ordonnés par Sa Magesté Impériale Cathérine II pour l’ éducation de la jeunesse et l’ utilité générale de son empire[161] – в двенадцати[162]. Сводя к минимуму количество экземпляров по каждому изданию, он старался избежать затоваривания своих складов нераспроданными книгами. А если многие покупатели проявляли интерес к какому-то из этих изданий, он всегда мог заказать еще, достигая тем самым баланса между спросом и предложением. Повторявшаяся раз от раза структура заказов показывает, с одной стороны, устойчивый спрос на некоторые книги, а с другой – свойственный Риго консерватизм при их закупке. Так, например, когда в 1773 году STN напечатало пиратское переиздание популярного сентиментального романа Бакюляра д’ Арно[163] «Испытания чувства» (Epreuves du sentiment), он заказал шесть экземпляров, а потом возобновлял заказ этой книги в следующем порядке:

Похожая картина умеренного, но постоянного спроса на легкую беллетристику наблюдается и в заказах на произведения мадам Риккобони, мадам де Жанлис и Клода-Жозефа Дора. Чаще всего он заказывал книгу, возглавлявшую список его «бестселлеров»: утопическую фантазию Луи Себастьена Мерсье «Две тысячи четыреста сороковой год». Порядок заказов был такой:

Если бы Риго заказал сто или даже больше экземпляров за один раз, как это бывало, когда книготорговцы испытывали судьбу и делали ставку на удар (coup), как они говорили, то есть старались удачно выбрать время для большого заказа, чтобы сделать большую выручку на резком скачке цен, – его операции были бы похожи на ставки в азартной игре. Но повторявшиеся на протяжении одиннадцати лет заказы свидетельствуют о том, что «Две тысячи четыреста сороковой год» был очевидным фаворитом у читающей публики в Монпелье – как, впрочем, и во всей остальной Франции.

До определенной степени заказы Риго могут свидетельствовать о том, как спрос соотносился с тем ассортиментом, который могло предложить STN. В некоторых письмах Риго особо подчеркивал то обстоятельство, что в своем выборе он ориентируется на то, что находит в каталогах «Общества» и в выпущенных им проспектах новых книг. Но иногда он обращался к STN с просьбой достать книги, которых в издательстве не было. Из обрывочных упоминаний в его письмах становится ясно, что поставщиков у него было много и что они часто предлагали ему одни и те же книги – результат обменов товаром, о которых шла речь в седьмой главе. Риго прекрасно разбирался в тонкостях меновой торговли и сам охотно ею занимался, предлагая книги по медицине, которые печатал в Монпелье. По этой причине он предупредил STN, чтобы те не предлагали ему книги, приобретенные в Лионе, Авиньоне и Руане, где он сам совершал много обменов. Если «Общество» оказывалось не в состоянии вовремя достать ту или иную книгу, Риго обращался к кому-нибудь другому, чаще всего из числа все тех же швейцарских оптовиков и издателей. Между собой он их старался не сталкивать, поскольку, по его же собственным словам, не любил «торговаться». Но время от времени заказывал одно и то же издание у нескольких поставщиков ради уверенности, что получит его в должный срок. Условия он тоже ставил довольно жесткие. Случалось, что он требовал не только бесплатный тринадцатый экземпляр, но и седьмой, если заказывал полдюжины. Кроме того, он запрашивал даром отдельные экземпляры для своей личной библиотеки. И Риго неизменно изыскивал возможность заполучить самые ходовые книги по самой низкой цене и с максимально быстрой и дешевой доставкой.

Беспрестанный поиск наиболее выгодных вариантов не исключал заботы о качестве: о физическом состоянии книг и об их содержании. Всякий раз, когда в напечатанных STN экземплярах обнаруживался какой-нибудь дефект, Риго откликался на это суровыми упреками. Он не выносил плохой бумаги, потому что это не только коробило его взгляд профессионала, но и сказывалось на продажах. В те времена, когда бумага изготовлялась вручную, покупатели обращали внимание на качества, которые выделял в своих письмах Риго: степень белизны, равномерность распределения оттенка, прочность и вес. В 1769–1770 годах, когда STN впервые открыло печатную мастерскую, оно действительно испытывало трудности с качеством продукции, и Риго регулярно осыпал «Общество» жалобами на стертые шрифты, типографские недочеты, плохую корректуру, ошибки в подборе страниц, недолжный размер полей и неподходящие форматы (Библию, по его мнению, следовало печатать in quarto, а не in folio).

При всякой возможности Риго старался лично оценить качество заказанного издания: «Покупать книгу, не подержав ее в руках, попросту неосмотрительно». Он часто просил STN прислать ему один-два экземпляра «на пробу» (pour essai). Основное назначение этих пробных поставок заключалось в том, чтобы позволить ему оценить реальный спрос на книгу; если полученные экземпляры покупались, больше он не заказывал. Впрочем, несмотря на то что оценка спроса, судя по всему, была его сильным местом, время от времени и он давал маху. Так, к примеру, для полемического медицинского трактата под названием «Медицинская анархия» (L’ Anarchie médicale), где рассматривались вредные последствия общепринятых методов лечения, Монпелье, казалось, был перспективным рынком сбыта, поскольку медицинский факультет, вне всякого сомнения, играл крайне значимую роль в интеллектуальной жизни города. Риго (который печатал защищавшиеся на факультете диссертации и вообще специализировался на медицинской литературе) сделал пробный заказ сразу же после того, как узнал, что книга вышла из печати: «Мы возьмем три-четыре экземпляра „Медицинской анархии“, чтобы публика узнала об этой книге и чтобы заказать большое количество экземпляров, если она себя оправдает». Но книга не пошла. После этого он запрашивал ее в STN только однажды, да и то всего лишь пару экземпляров.

В положении по-настоящему затруднительном Риго оказался один-единственный раз, и связано это было с довольно легкомысленной книгой о парижской театральной жизни под названием «Дополнения к „Комическому роману“, или Мемуары в память о жизни Жана Монне» (Supplément au Roman comique, ou mémoire pour servir à la vie de Jean Monnet)[164]. Сперва он отправил заказ на две дюжины экземпляров. Судя по всему, расходилась книга хорошо, потому что четыре месяца спустя он заказал еще сотню. Когда этот необычайно большой заказ дошел до него с задержкой в два месяца, он, кажется, уже успел пожалеть о своем решении: «Мы наконец получили „Мемуары о Жане Монне“, книгу, которая вызвала столько ожиданий и которая не способна эти ожидания оправдать, поскольку это одни напыщенности. Мы не в состоянии понять, как подобное сочинение могло произвести ажиотаж среди людей со вкусом». Он не заказал больше ни единого экземпляра, как, собственно, и остальные клиенты STN.

Риго попросил «Общество» о том, чтобы к основным его заказам в издательстве добавляли на свой выбор «какие-нибудь пикантные новинки» (quelques nouveautés piquantes). Но когда те действительно начали докладывать в его тюки небольшие брошюры на злободневные темы, он заявил, что подобного рода литература «годится только для разносчиков». Он предпочитал солидные издания, в том числе и многотомные вроде «Истории Франции от установления монархии до царствования Людовика XIV» (Histoire de France depuis l’ établissement de la monarchie jusqu’au règne de Louis XIV) Поля-Франсуа Велли[165]: «Мы возьмем на пробу два экземпляра „Истории Франции“ (Histoire de France) Велли, по 20 томов in-12, а затем примем решение относительно более крупного заказа, если качество книги удовлетворит нашу публику». Через два года он заказал еще два комплекта, потом, три года спустя, – еще четыре. Восемь комплектов двадцатитомного издания, пусть даже и в уменьшенном формате в одну двенадцатую листа, представляли собой более серьезное вложение капитала, чем сотня экземпляров «Дополнений к „Комическому роману“».

Следовательно, если оценивать книжный спрос сквозь призму заказов, сделанных Риго, весьма немаловажно будет – вдобавок к количеству затребованных экземпляров – принимать во внимание такие признаки, как формат и число томов. Если составить по тем перечням, что он присылал в STN, список «бестселлеров», то вторым будут стоять «Дополнения к „Комическому роману“», хотя считать его «бестселлером» было бы ошибкой, а вот «История Франции» не появится там вообще, хотя это издание в конечном счете заняло немало места на книжных полках у постоянных покупателей Риго. С учетом этих особенностей, в заказах Риго можно выделить две основные тенденции: во-первых, это стабильный спрос на сентиментальную беллетристику, представленную романами мадам де Жанлис, мадам Риккобони и Бакюляра д’ Арно; во-вторых, спрос на книги просветителей, и в особенности на сочинения Мерсье, Кондорсе и Вольтера.

Особое положение просветительской литературы в книготорговых делах Риго становится еще более очевидным, если бросить взгляд на его корреспонденцию. Он заказал двадцать пять экземпляров вышедшей в STN атеистической «Системы природы» и написал, что взял бы все сто, если бы у него была уверенность в том, что он получит их вовремя и в целости: «Это упущенная возможность крупных продаж» (un coup manqué), – с сожалением добавил он. Он собрал множество подписок – в общей сложности восемьдесят четыре – на «Энциклопедию» in quatro, а в ноябре 1779 года, как только до него дошли слухи о том, что где-то в Швейцарии печатают «Исповедь» Руссо, он тут же попросил STN отправить ему большую партию. В итоге книги он получил от другого поставщика, вероятнее всего, от Типографического общества Женевы, которое и осуществило в 1782 году посмертное издание полного собрания сочинений Руссо, куда вошла и первая часть «Исповеди». На протяжении десяти предшествовавших лет Риго заказал двадцать один комплект сочинений Руссо, в разных изданиях, от одиннадцатитомника in octavo до двадцати одного тома in duodecimo. Некоторые книги, вроде «Руссо судит Жан-Жака» (Rousseau juge de Jean-Jacques), расходятся плохо, заметил он, к тому же к июлю 1782 года Руссо напечатали в таком количестве, что рынок был затоварен.

Равным образом Риго интересовали любые тексты, вышедшие из-под пера Вольтера – опять же по причине их рыночного потенциала. В 1770 году STN поставило его в известность о том, что Вольтер работает над новым амбициозным трудом, «Вопросами к „Энциклопедии“», который уже разросся до девяти томов, и что издательство намерено опубликовать этот труд по специальному соглашению с автором. Как уже говорилось выше, на деле издание STN представляло собой пиратскую перепечатку исходного издания, выпущенного Габриэлем Крамером из Женевы, с которым Вольтер действительно сотрудничал на постоянной основе. Вольтер, которого распространение собственных трудов заботило много больше, чем возможность заработать на них какие-то деньги, вступил в переговоры с STN за спиной у Крамера, то есть принял участие в нарушении своего же авторского права, на скорую руку осуществив новую редакцию текста и отправив его в Нёвшатель. Однако само это секретное соглашение привело ко множеству недоразумений и затяжек. Риго, едва успев получить соответствующую информацию от STN, тут же уцепился за возможность получить несколько экземпляров авансом. В августе 1770‐го он заказал тридцать экземпляров и еще пятьдесят – в сентябре. Затем, когда STN оказалось не в состоянии доставить книги вовремя, он обрушился с упреками не только на издательство, но и на самого Вольтера: «Просто удивительно, что и в конце своего поприща господин де Вольтер никак не может избавиться от привычки дурачить книготорговцев. И ладно бы все эти хитрости, уловки и увертки приписывались молвой исключительно автору. Но, к несчастью, обвинения обычно начинают сыпаться на издателей и, более того, на розничных торговцев».

Риго продолжал негодовать, пока в июне 1772 года к нему не пришел последний напечатанный STN том. Но тут же нашел другую тему для претензий: различия между изданиями, вышедшими в STN и у Крамера, настолько незначительны, что его покупатели не обращают на них внимания, и он мог бы выручить куда большие деньги, если бы не все эти проволочки. Впрочем, на деле он, скорее всего, переживал много меньше, чем на словах, поскольку в июне 1772 года заказал еще дюжину комплектов, еще один – в июне 1773‐го и еще два в ноябре 1774-го, доведя общий счет до девяносто пяти – впечатляющая цифра для девятитомного издания.

Ничто в письмах Риго не говорит о том, что он был предан делу Просвещения или верил в его философские и социальные идеи. Возможно, будучи протестантом, он с симпатией относился к таким вольтеровским ценностям, как толерантность и разум, но никаких тому подтверждений в его корреспонденции отыскать невозможно. Главная тема здесь – деньги. В тех редких случаях, когда при обсуждении сугубо деловых вопросов он все-таки позволяет себе некое личное отступление, тон у него остается предельно трезвым. Книжная торговля, написал он как-то раз, «во многом подобна ювелирному делу – а именно, если уж мода прошла, ты не сбудешь товар с рук ни по какой цене». Книги суть предметы роскоши, «товар, потребление которого занимает много времени… Книги – совсем не то, что мясо или хлеб». Впрочем, уважение к классикам Риго все-таки питал, пусть даже и к весьма немногим, вроде Мольера, чьи произведения «будут продаваться всегда, во все времена и в любом месте». Кроме того, он интересовался личными обстоятельствами ныне живущих писателей, особенно тех, чьи книги хорошо продавались: Мерсье, Ленге и, прежде всех прочих, Рейналя. После того как в 1778 году скончались разом и Вольтер, и Руссо, Рейналь занял в письмах книготорговцев место куда более значимое, чем все прочие авторы. Следует ли верить слухам, спрашивал Риго у STN в 1781 году, что старик аббат, будучи вынужден бежать из Франции после запрета, наложенного на «Философскую и политическую историю европейских установлений и торговли в обеих Индиях», планирует осесть в Швейцарии и жениться на «юной и милой швейцарской девушке»? «Вы же понимаете, что всякий человек, а уж тем более книготорговец, не может не интересоваться судьбой особы столь выдающейся».

Разговоров на политические темы Риго в письмах избегает, если не считать тех, что связаны с политикой правительства в области книжной торговли. Тем не менее он заказывал некоторые из радикальных памфлетов, направленных против деятельности Мопу[166] в 1771–1774 годах. В означенную эпоху канцлер Рене Шарль Николя Огюстен де Мопу реформировал судебную систему, лишив политической власти парламенты, что вызвало волну антиправительственных протестов. Это были политические памфлеты, опубликованные уже после того, как в мае 1774 года на трон взошел Людовик XVI, что привело к падению Мопу в августе того же года. Как только Риго узнал о том, что в апреле 1775 года вышла «Мопуана, или Тайная и интимная переписка между канцлером Мопу и его фаворитом Соруэ» (Maupeouana, ou correspondance secrète et familière du chancelier Maupeou avec son coeur Sorhouet), он тут же попросил STN срочно прислать ему сто экземпляров. Эта двухтомная сатира расходилась настолько хорошо, что «Общество» поначалу даже не смогло найти ее у других издателей, так что Риго обратился к другим поставщикам. Что не помешало ему вполне успешно разместить в STN заказ на двадцать восемь экземпляров другого столь же популярного издания, «Исторического дневника о перевороте, произведенном в устройстве французской монархии месье де Мопу» (Journal historique de la révolution opérée dans la constitution de la monarchie française par M. de Maupeou). Хотя эта политическая литература, сама по себе весьма нелицеприятная, и была направлена против уже не существовавшего правительства, администрация Людовика XVI все равно рассматривала ее как подрывную и в высшей степени нежелательную. И это совершенно понятно, поскольку книги эти, обильно потчуя читателя анекдотами и скандальными подробностями, передавали представление о том, что монархия Бурбонов уже давно превратилась в режим сугубо деспотический. Заказывал ее Риго с условием, что все риски берет на себя STN. «Никакого риска» – настойчивый рефрен в его письмах. В отличие от разного рода маргиналов, подвизавшихся в книжной торговле, он никогда не занимался запрещенными книгами в большом объеме. Время от времени он таковые продавал, как указал в своем отчете от 1764 года местный интендант, но всерьез подвергать себя какой бы то ни было опасности не собирался. Вне зависимости от его собственных политических взглядов – о которых он предпочитал не распространяться – в деловых отношениях он был консервативен.

По неизвестной причине в архиве STN отсутствуют письма Риго за 1776 год, хотя, судя по бухгалтерским книгам издательства, весь этот год он продолжал активно с ним сотрудничать. Его корреспонденция за следующие десять лет показывает, что приоритеты у него остались теми же, что и в более ранних письмах. Он торговался за каждый су, негодовал на задержки с доставкой и всячески избегал рисков. После того как эдикты 1777 года вступили в силу, он начал опасаться, что антипиратская кампания воздвигнет серьезный барьер между ним и его швейцарскими поставщиками. Однако на практике положения эдиктов начали применяться едва ли не с середины 1779 года и даже при этом оказали не слишком заметное влияние на его торговые операции. Заказывать книги у STN он перестал после 1783 года, когда серьезный финансовый кризис заставил Типографическое общество Нёвшателя отказаться от издательской деятельности. Впрочем, во второй половине того же десятилетия с трудностями начал сталкиваться и он сам. Свой последний вексель он погасил в феврале 1786 года – как всегда, без каких бы то ни было намеков на затруднения с деньгами. Из его последнего письма, датированного 27 июля 1787 года, следует, что трудные времена настали повсюду: «В том, что я перестал осаждать вас заказами, моей вины нет. Виновата публика, которая больше не спешит покупать книги». К этому времени читающая публика и впрямь переключилась на газеты и памфлеты, и, судя по опыту Риго, к началу Французской революции книжная торговля в стране пребывала в состоянии полного упадка.

Абраам Фонтанель, еще один значимый клиент STN в Монпелье, вел дела в тени Риго, но вел их достаточно активно для того, чтобы в архиве STN сложилось весьма солидное досье. Его корреспонденция интересна прежде всего в качестве свидетельства о том, с каким трудом мелкому розничному торговцу приходилось зарабатывать себе на жизнь где-то на обочине местного рынка. Впервые в STN услышали о Фонтанеле в августе 1772 года, когда он решил открыть коммерческую библиотеку (cabinet littéraire), где можно было брать книги под залог, в городке под названием Манд, расположенном в глубине долины Ло в Лангедок-Руссильоне, у самого подножия Севенн. Это была протестантская территория, и Фонтанель получил каталог STN от одного из своих знакомых гугенотов, Жана-Франсуа Малерба, который держал книжную лавку в Лудёне. Никакого опыта в книжной торговле у Фонтанеля не было. По профессии он был художник и гравер. Но в какой-то момент ему пришла в голову мысль не просто открыть книжную лавку, но и совместить ее с cabinet littéraire, снабдив его дешевыми пиратскими изданиями, напечатанными в Швейцарии. Он предложил купить по два экземпляра каждой книги, обозначенной в каталоге, чтобы одну продать, а вторую одалживать клиентам за плату. Внимательно изучив каталог, он уже в сентябре отослал в STN заказ по двадцати трем позициям – на книги, связанные по большей части с медициной, агрономией и естественной историей. Месяцем позже он известил STN, что переехал в Монпелье, где надеется заполучить лицензию (brevet de libraire), которая позволит ему заниматься книжной торговлей на законных основаниях. Заказанный груз был доставлен ему уже по новому адресу в конце ноября. Транспортные расходы он счел весьма обременительными, но это не помешало ему сделать следующий заказ: в особенности ему были нужны книги по медицине и хирургии, которые, как и было сказано выше, в Монпелье шли особенно хорошо благодаря здешней сильной врачебной школе.

К маю 1773 года Фонтанель успел обзавестись небольшим книжным магазином и уяснить, что покупка книг в Швейцарии – дело не очень простое. Поначалу ему показалось, что самый рациональный способ доставки книг заключается в том, чтобы STN попросту докладывало предназначенный ему товар в тюки, отправляемые на адрес Риго. Но Риго задержал присланные Фонтанелю книги на несколько недель, что не могло не сказаться на продажах, а перед тем как вернуть их владельцу, изъял из упаковок каталоги STN, усложнив ему задачу по формированию следующих заказов. Разорвав связи с Риго, Фонтанель столкнулся с обычными трудностями, сопряженными с дальними перевозками: доставка занимала слишком много времени, посредники брали слишком большую цену, а груз часто приходил в поврежденном виде. Вдобавок ко всему под давлением со стороны Риго переплетчики в Монпелье отказывались фальцевать и сшивать книги, которые Фонтанель получал из Нёвшателя в виде цельных печатных листов. Так что Фонтанелю пришлось просить STN, чтобы те в виде исключения присылали ему уже сшитые экземпляры и избегали любых вариантов доставки, при которых его книги могли попасть в распоряжение Риго. Перед глазами у него были вполне убедительные примеры того, как Риго разорил Сезари и вытеснил из бизнеса других книготорговцев, так что ему приходилось остерегаться за себя. Тем не менее он не оставлял надежды, что со временем его предприятие разрастется, и с готовностью делал заказы на тысячи ливров, чтобы выжать все возможное из книжного рынка Монпелье, «где книжные новинки [nouveautés] и в особенности философские труды расходятся весьма неплохо». Именно в по этой причине, как он особо указал в одном из писем, заказ включал в себя «6 [экземпляров] „Системы природы“, 6 [экземпляров] Colporteur Шеврье[167], 6 – „Об уме“ Гельвеция, а также по два или три экземпляра любых сочинений в подобном жанре».

Условия, выдвинутые Фонтанелем, были для STN неприемлемы, однако в мае 1773 года издательство заключило сделку со «страховщиком», который, как о том уже говорилось во второй главе, гарантировал перевозку грузов через границу за 16 процентов от их оптовой цены и выплачивал компенсацию, если груз конфисковали. Оно предложило 4 процента от стоимости страховки за то, чтобы товар доставлялся до Шалон-сюр-Сона или Бурк-ан-Бреса. Фонтанель выступил со встречным предложением: STN должно взять на себя все расходы и риски при доставке груза до Лиона. На этом переговоры зашли в тупик и не возобновлялись до января 1775 года, когда Фонтанель произвел окончательную выплату по первому заказу, а STN согласилось покрывать половину расходов по доставке до Лиона. В марте он прислал крупный заказ, отметив, что больше прочих ему нужны «те книги, которые вы называете философскими и которые расходятся лучше всего». Позже он решил, что эти запрещенные книги лучше покупать через Франсуа Грассе, лозаннского издателя и оптовика, который время от времени иногда принимался сбивать цены STN. Тем не менее, судя по большому заказу, поступившему в декабре 1775 года, Фонтанель продолжал получать из Нёвшателя значительную часть своего ассортимента. Книги были самые разные, от травелогов и исторической литературы до романов и прочей беллетристики. «Недавно я открыл cabinet littéraire на основе подписки, что даст мне возможность заказывать у вас в некотором количестве экземпляров хорошие романы и другие литературные произведения», – пояснил он.

Похоже на то, что этот cabinet littéraire был ключевым звеном во всем предприятии Фонтанеля. Он привлекал в магазин дополнительных покупателей, а хранящиеся на складе книги можно было и продавать, и использовать на долговременной основе. Кроме того, Фонтанель продолжал подрабатывать за счет рисунков и гравюр. Посетив его магазин во время своего турне в 1778 году, Фаварже написал: «Фонтанель – средних достоинств. Он больше торгует портретами и гравюрами, нежели книгами». На эти дополнительные виды деятельности Фонтанель опирался как на ресурс выживания в начале 1780‐х, когда в местной книжной торговле наступил спад, – но его бизнес устоял. Получив brevet de libraire, он официально числился теперь в «Альманахе книготорговли» как книготорговец и с уверенностью смотрел в будущее, о чем упомянул в одном из писем в STN: «Мое предприятие в ближайшем будущем будет расширяться, поскольку прочие [книготорговцы] вышли, похоже, из дела, и остались только мы с месье Риго. У Риго, который хочет быть единственным в отрасли, это вызывает отчаянную ревность. Он непрестанно показывает мне свою ненависть».

Тем не менее в августе 1781 года Фонтанель не смог уплатить по векселю 660 ливров, причем денег у него не прибавилось даже к ноябрю, когда он слег с тяжелой формой какой-то болезни, приключившейся во время деловой поездки в Бордо. Его жена, остававшаяся на время его отлучки управлять магазином, поехала следом, чтобы за ним ухаживать. STN согласилось на отсрочку платежа до выздоровления должника. Вернувшись в Монпелье, он восстановил контроль над своими финансами и продолжил заказывать книги. В мае 1782 года он написал, что положение дел внушает надежды. Он помог учредить академию ваяния и живописи, и провинциальные власти вознаградили его пенсионом и «титулом почетного члена-корреспондента и хранителя рисунков, что несколько облегчает мне жизнь». По его заказам можно сделать вывод, что свой магазин он старался обеспечить как можно более разнообразной литературой, включая новые издания Руссо, которые ему особенно хотелось заполучить. К концу 1782 года он наконец закрыл все платежи, которые значились за ним в бухгалтерских книгах STN.

Но затем колесо фортуны опять повернулось невыгодным для него образом. Что именно пошло не так, судить довольно трудно, поскольку из писем Фонтанеля за весь 1773 год до нас ни одно не дошло. Вероятнее всего, он, подобно другим мелким розничным торговцам, заказал больше книг, чем оказался в состоянии продать. В июне 1784 года STN еще раз обратилось за помощью в фирму «Вьялар, отец, сын и Турон», с тем чтобы взыскать с Фонтанеля накопившийся к этому времени долг: 1216 ливров, сумму более чем серьезную для хозяина небольшого книжного магазина. Вьялар разработал схему постепенного погашения долга, но Фонтанель не смог справиться и с этой задачей. С точки зрения Вьялара, главная проблема заключалась в том, что Фонтанель чрезмерно расширил свое предприятие: «Мне представляется, что он берет на себя больше, чем может сделать». На протяжении двух последующих лет «методом угроз и постоянной осады» Вьялару удалось выжать из Фонтанеля несколько небольших платежей. Привлекать его к суду бессмысленно, писал Вьялар, поскольку, если довести дело до банкротства, STN не получит вообще ничего. «С моей точки зрения, сделать ничего нельзя, кроме как выбивать один платеж за другим, сопровождая это великим множеством угроз»[168]. Когда в сентябре 1786 года поступил последний платеж, Фонтанель все еще оставался должен издательству 218 ливров, и STN перестало отправлять ему книги.

К этому времени Фонтанель уже достаточно долго и тесно сотрудничал с «Обществом», чтобы можно было составить общее представление о его предприятии. В его заказах прослеживается особый интерес к трудам Руссо, причем как к более ранним изданиям полного собрания сочинений, так и к посмертным дополнениям к этому корпусу, включая «Исповедь». В ассортименте у него было немало Вольтера, а также, вероятно, других «философских книг» самого разного рода; впрочем, как он сам объяснял в письмах, литературу этого жанра он предпочитал покупать у других оптовиков, которые брали меньше, чем STN. Кроме того, по его же собственным словам, его особо интересовали книги по медицине, от трактатов Альбрехта фон Галлера[169] и Хермана Бурхаве[170] до таких популярных брошюр Самюэля-Огюста Тиссо, как «Трактат об эпилепсии» (Traité d’ épilepsie), «О здоровье литераторов» (De la santé des gens de lettres), «Онанизм» (L’ Onanisme) и «Советы народу о здоровье» (Avis au peuple sur sa santé). Самая неожиданная книга, заказанная Фонтанелем, – это историческая пьеса Барнабе-Фирмьяна дю Розуа «Генрих IV, лирическая драма» (Henri IV, drame lyrique), которая прочих книготорговцев не интересовала совершенно. Как и многие другие, Фонтанель ценил труды таких классиков, как Эразм, Сервантес, Лафонтен и Мольер. А еще он заказывал самого разного толка протестантскую литературу, брошюры по педагогике, исторические сочинения и такие романы, как «Злоключения непостоянства» (Les Malheurs de l’ inconstance) Клода-Жозефа Дора или «Испытания чувства» Бакюляра д’ Арно.

Благодаря открытому Фонтанелем cabinet littéraire эти книги могли обращаться в Монпелье достаточно широко. К несчастью, он не оставил описания того, как именно функционировала его библиотека и какого рода публика ею пользовалась. Представляешь себе офицеров из местного гарнизона, чиновников из интендантства и священников из кафедрального собора, которые разглядывают полки в магазине Фонтанеля, перебирают гравюры в папках и обмениваются замечаниями о последних изданиях Вольтера и Руссо. Фаварже, зайдя к Фонтанелю, вполне мог попасть именно в такую компанию, пусть даже он ничего и не пишет о царившей в магазине атмосфере. Сам Фонтанель красноречием не отличался, а когда позволял себе наблюдения обобщающего характера, получались трюизмы, обычные для всех – почти без исключения – владельцев маленьких книжных лавок. «Времена нынче трудные», – восклицает он в одном из писем. «Я тружусь для того, чтобы зарабатывать деньги, а не для того, чтобы их терять», – в другом.

У Фаварже было много случаев послушать различные вариации на эти темы, и в особенности во время его следующей остановки, в Марселе, где он стал свидетелем конфликта, очень похожего на тот, что тянулся между Риго и Фонтанелем в Монпелье. Общий принцип построения профессиональной среды в больших провинциальных центрах постепенно становился очевиден: везде, куда бы ни приезжал Фаварже, он обнаруживал одного или двух солидных книготорговцев в центре торговой сети и нескольких мелких розничных торговцев, отчаянно боровшихся за жизнь по ее краям.

Марсель

По прибытии в Марсель Фаварже понял, что оказался в совершенно ином мире: протестанты остались позади, а перед глазами расстилалось Средиземное море. В праздничный день 15 августа, посвященный Успению Пресвятой Девы Марии, он отправил в STN подробный отчет. На улицах было не протолкнуться, пушки в форте и на кораблях палили в честь Девы. Марсель (с населением в 85 000 человек) был третьим по численности городом Франции и первым по значимости портом. Люди со всех концов Средиземноморья, многие в национальных костюмах, кишели на улицах и искали наслаждений в самозабвении, невообразимом в Швейцарии. Современник описывал марсельцев как людей «веселых, живых, теряющих голову как в наслаждениях, так и в гневе. Это одаренные блистательным умом натуры со взрывным темпераментом и кровью, готовой вскипеть в любой момент». А еще он обратил внимание на общую нехватку сдержанности: «Разврат здесь царит совершенно открыто»[171]. Конечно, следует делать скидку на то, что эта картина соответствует жанру «описания нравов» (moeurs), непременной составной части в травелогах XVIII столетия, а потому зиждется на стереотипах, многие из которых существуют и по сей день. Но отмахиваться от него как от чистой фантазии также не следует, поскольку, несмотря на вполне очевидные преувеличения, оно имеет некоторое отношение к литературному рынку.

Когда в 1764 году интендант описывал Марсель для национального обзора книготорговцев и печатников, он уделил особое внимание безраздельному господству нелегальных книг и брошюр, «в равной степени пагубных как для религии, так и для нравственности и вызывающих безудержную вольность мнений, каковая может возыметь весьма опасные последствия». В Марселе была гильдия книготорговцев и собственная палата синдиков, которая, как предполагалось, должна была досматривать все ввозимые товары. Впрочем, по замечанию интенданта, любой груз вполне может миновать досмотр, особенно в том случае, если следует через Ниццу. Он настоятельно рекомендовал усилить полицейский контроль[172]. Реакция правительства не заставила себя ждать, и в Марсель был направлен необычайно строгий инспектор по делам книжной торговли, Пьер Дюран, который, согласно описанию Фаварже, вполне способен съесть родного брата, лишь бы у него на тарелке было мясо[173].

Марсель. Гравюра из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд. 1817 (BiCJ)

В свете полученной информации Фаварже очень постарался заручиться поддержкой Жана Иньяра, книготорговца, который помогал проходить через палату синдиков грузам, прибывавшим из Женевы и Лозанны, и который согласился оказывать те же услуги STN. Когда Фаварже отправился наносить визиты местным книготорговцам, а их насчитывалось девятнадцать человек, Иньяр получил от него оценку «хороший». Бóльшая часть остальных при этом попала в категорию «посредственных», а то и напрямую в «плохие». В отчете, отправленном в STN, Фаварже, как всегда, немногословен:

Аллеман: молодой человек, который унаследовал книжные запасы своего отца, но распорядиться ими не умеет. Репутация скверная. Лучше с ним не связываться.

Бойе: исчез, уехал в Америку.

Абер, Шамбон, Пари: никому из них доверять не стоит.

Руле: посредственный, если иметь с ним дело, то исключительно за наличный расчет.

Тэн: хороший, но книги заказывает только время от времени, чтобы поддерживать ассортимент в своем cabinet littéraire, который и является основой всего предприятия.

Иньяр: очень хорош, но распродает запасы книг, как если бы собрался уйти на покой.

Сюб и Лапорт: очень хорошие, симпатичные люди; вскоре пришлют заказ.

Кальдезег: чудовище (см. ниже).

Никто из прочих не заслужил отдельного комментария, не говоря уже о доверии. По большому счету едва ли не все свои торговые дела в Марселе STN вело с Жаном Мосси, хозяином самого главного книжного магазина в городе, а также собственного издательства с собственной же типографией. Подборка из сорока восьми его писем, хранящаяся в архиве STN, представляет собой весьма любопытное чтение. Не ограничивая себя кругом узкопрофессиональных вопросов, Мосси делится соображениями на какие угодно темы. Эти письма писал человек весьма словоохотливый, остроумный, хитрый, осторожный и привыкший до последнего стоять на своем – типаж, ничуть не похожий на северофранцузских корреспондентов STN. А поскольку Мосси постоянно рассуждал о недавно вышедших книгах, об их авторах и об экономических обстоятельствах текущего момента, его письма служат злободневным комментарием к менявшемуся на глазах состоянию книжной торговли, а также к тяготам, которые переживал Марсель в последние два десятилетия Старого режима.

В одном из своих первых и наиболее многословных писем, датированном 25 декабря 1771 года, Мосси отказался от предложения STN наладить постоянные коммерческие отношения. Нёвшательские издатели сообщили, что могут перебить цены его французских поставщиков, ибо у них печатный лист шел по стандартной цене в 1 су. Поскольку французское правительство только что обложило продажу бумаги налогом в 20 су с кипы (пятьсот листов), то книги STN, которые печатались на бумаге, произведенной за пределами Франции, получали перед ними неоспоримое ценовое преимущество. В ответ Мосси заметил, что правительство, чтобы лишить иностранных производителей бумаги этого несправедливого преимущества, начало взымать со ввезенных из‐за рубежа книг крайне обременительный сбор: в 60 ливров с сотни фунтов. В любом случае, несколько свысока объяснил Мосси, он не намерен вступать в дискуссии относительно подобного рода фискальных требований, поскольку он, прежде всего прочего, патриот: «Я не стану от вас скрывать того факта, что я – добрый француз, я люблю мое отечество и никоим образом не хочу входить в предприятия, которые могут принести вред моим соотечественникам»[174].

Все это была пустая болтовня. Далее Мосси рассыпался в комплиментах STN за то, как дальновидно поступило издательство, пиратским образом перепечатав «Путешествие вокруг света» (Voyage autour du monde) Бугенвиля, а из более поздних писем становится ясно, что он активно работал с иностранными пиратами, включая швейцарские издательские дома из Женевы, Ивердона и Берна. Настоящая сложность состояла в том, объяснил он, что со всеми остальными издательствами он выстраивал отношения на основе обмена товаром. Меняя одни пачки листов на другие он, с одной стороны, получал все, что ему требовалось для пополнения книжного ассортимента, а с другой, избегал затоваривания на складе собственной печатной продукции. Широкой розничной торговли он не вел и не любил расставаться с наличными деньгами, поэтому, если STN настаивает на желании продавать ему свои книги вместо того, чтобы какую-то их часть обменивать на его собственные издания, ни о каких совместных коммерческих проектах речи не будет. Он допускал, что книжный надзор того и гляди поставит крест на всяком сотрудничестве между французскими книготорговцами и их иностранными поставщиками, и тут же прибегал к тону полного смирения: «И что же я могу со всем этим поделать? Осталось только вздыхать… Если болезнь зашла чересчур далеко, порой приходится применять такие средства, которые терзают плоть, но позволяют спасти пациента». Все это позерство преследовало одну-единственную цель: набить себе цену при переговорах. Мосси будет торговать с STN, но только на своих условиях, которые предполагали сочетание обмена с закупкой новинок. Как и другие крупные книготорговцы, он заказывал всего по нескольку экземпляров каждой книги, но сразу множество разных изданий, чтобы в итоге получился солидный тюк и он тем самым сэкономил бы на транспортных расходах. В некоторых случаях он умудрялся авансом продавать книги своим клиентам, еще даже не успев заказать их. И, прежде всего, он избегал любых рисков: «В том, что касается новых изданий, я никуда не тороплюсь. Пойдут из них далеко не все; и до тех пор, пока я как следует с ними не ознакомился, больших партий заказывать я не смогу. Я привык продвигаться вперед осмотрительно и потому твердо держусь на ногах. К тому же времена теперь лихие, особенно в этом городе, а потому и ходить приходится с осторожностью».

Подобная стратегия была типичной для торговцев, которых Фаварже в своих записях отмечал как «хороших» или «солидных». Но в Марселе торговля самыми разными товарами велась в колоссальных объемах, и Мосси, владелец крупнейшего в городе книжного магазина, мог себе позволить по-настоящему крупные заказы. Собственную типографию он основал в 1768 году, несмотря на все усилия со стороны других печатников, пытавшихся не допустить его в свои ряды. Таковых было трое, и Мосси напомнил городским властям, что согласно эдикту 1704 года в Марселе могли работать шесть печатных мастерских. К 1771 году на его предприятии, расположенном в городском арсенале и сочетавшем в себе книжный магазин и типографию, уже работало шестьдесят человек[175]. В отличие от других печатников, которые, согласно обозрению 1764 года, не издавали ничего, кроме религиозной литературы и официальных объявлений, он выпускал развлекательную литературу для широкой публики и коммерческую газету, Affiches de Marseille, которую в 1781 году заменил более амбициозным ежедневником под названием Journal de Provence. Еще он держал приемную (bureau de recette), где клиенты могли подписаться на другие газеты, и занимался оптовыми поставками, снабжая литературой более мелкие магазины как в самом Марселе, так и в ближайших к нему городах. Совмещая функции типографа, издателя, оптовика и розничного торговца, он превратился в самого влиятельного и богатого предпринимателя на книжном рынке провинции.

Если судить по двум дошедшим до нас профессиональным указателям, может показаться, что книжная торговля процветала. В «Альманахе книготорговли» за 1777 год перечислены целых девятнадцать марсельских книготорговцев, а в альманахе за 1781‐й – четырнадцать. Изменчивость данных свидетельствует о том, что предприятия большинства из них занимали маргинальное положение. Если верить обозрению от 1764 года, «репутация у них довольно неплохая, но в средствах они весьма ограничены», а издательская деятельность в Марселе находилась в зачаточном состоянии[176].

Почему же книжный рынок Марселя оставался столь незначительным, куда менее обширным, чем в Безансоне или Руане, где жителей было меньше? Ключевым фактором была слабость городской инфраструктуры, связанной с административными и правовыми институтами. В таких столицах провинций, как Руан и Безансон, были свои парламенты, интендантства и самого разного рода государственные учреждения: прочная база для существования хорошо образованного класса профессионалов. В отличие от Экс-ан-Прованса, куда парламент и административные учреждения притягивали деловых людей со всей провинции, Марсель оставался торговым центром, почти вся жизнь которого была ориентирована на порт. Конечно, марсельские купцы и заводчики представляли собой публику вполне грамотную, но вот являлись ли они при этом заядлыми книгочеями? К сожалению, книготорговцы, в какой бы части Франции они ни вели дела, редко давали в письмах характеристики своим покупателям. А если это и происходило в исключительных случаях, скажем в сносках к спискам подписчиков на «Энциклопедию»[177], то они куда чаще упоминали юристов, врачей, чиновников и священнослужителей, чем предпринимателей. А для того, чтобы делать сколько-нибудь общие заключения о спросе на книги в среде торговой и промышленной буржуазии, данных у нас недостаточно. Кроме того, в письмах от Кальдезега, еще одного марсельского книготорговца, с которым имело дело STN, встречаются замечания о том, что некоторые марсельские купцы все-таки тратили деньги на книги, причем деньги весьма немалые. Прежде чем выйти из дела, Кальдезег собрал большое количество подписок на «Энциклопедию» и в письмах в STN указал двенадцать конкретных подписчиков. Среди них были пехотный капитан, биржевой маклер (courtier), торговец (marchand) и восемь купцов (négociants).

Мосси ничего не пишет о профессиях своих покупателей, однако дает им общую характеристику: «Как вам наверняка известно, публика очень нетерпелива, и в особенности это касается провансальцев, которые все как один – огонь». Клиенты Мосси требовали быстрого обслуживания и пикантных новинок. Отсюда можно сделать вывод, что он должен был активно торговать запрещенной литературой. Подобного рода книги, как и было сказано в обзоре 1764 года, в Марселе были весьма востребованы, и маргинальные книготорговцы, вроде того же Кальдезага, предпочитали сосредоточиться именно на этом товаре.

Но Мосси этого не делал. Конечно, он не пренебрегал возможностью продать что-нибудь горячее из числа товаров подпольной торговли, но только если это не подвергало его ни малейшему риску. В 1774 году, когда начали выходить книги о политическом кризисе, имевшем место в последние годы царствования Людовика XV, он заказал некоторое количество таких, настояв на том, чтобы STN провело их в через лионскую палату синдиков, где опасность была наибольшей. Среди книг, которые он заказывал чаще всего, значился «Английский шпион, или Тайная переписка между милордом Всёвижу и милордом Всёслышу». То же касалось и «Картин Парижа» Мерсье. Едва узнав, что эту книгу конфисковали в одном из парижских книжных магазинов нагрянувшие полицейские, Мосси немедленно заказал сорок экземпляров: «В наших местах подобные новости служат лучшей приманкой для покупателя». Если на рынок выходили новинки, он закупал их, но только в тех случаях, когда был уверен, что сможет быстро их распродать. Если срочной доставки гарантировать было нельзя, он их не заказывал, пусть даже автором был сам Вольтер. По большому счету Мосси, как и Год из Нима, не одобрял чрезмерной плодовитости Вольтера, чьи труды постоянно переиздавались пиратами, которые зачастую компоновали книги таким образом, чтобы подборка текстов выглядела новее, чем была на самом деле: «Главное искусство в нашем деле состоит в том, чтобы не покупать слишком много товара и как можно быстрее от него избавляться… Новые труды господина Вольтера продаются хорошо только сразу после того, как вышли в свет, а потом ложатся мертвым грузом, поскольку постоянно перепечатываются то в одном издании, то в другом. Издатель просто добавляет к ним два-три [старых] текста, и вот уже книга, которая только что была новинкой, пылится в углу».

Короче говоря, деловая стратегия Мосси была основана на двух основных принципах: как можно теснее держаться спроса и избегать любых рискованных шагов. Он никогда не заказывал книг больше, чем рассчитывал продать: «Мои расчеты определяются продажами», – сформулировал он свое кредо в одном из писем. Вместо того чтобы испытывать судьбу и делать большие заказы, он брал по нескольку экземпляров каждой книги, а затем, если книга расходилась быстро, заказывал еще. «Если ты знаешь цену товару и примерно представляешь себе, как он будет продаваться, времени терять нельзя». И самым главным была осторожность: «Если благоразумие не станет управлять каждым нашим шагом, нас очень скоро не станет совсем».

Замечания подобного рода могут показаться очевидными, поскольку основой коммерции как раз и является стремление уравновесить предложение и спрос. Но мало кто из книготорговцев следовал этому принципу так прилежно, как Мосси: они были склонны переоценивать потенциальные продажи, а такого рода ошибки в расчетах быстро приводили к необходимости выпрашивать отсрочку платежей по векселям. Мосси всегда погашал свои векселя в должный срок. А еще он постоянно дополнял и сокращал свои заказы в зависимости от конъюнктуры, как экономической, так и политической. И поскольку каждый заказ он сопровождал изрядной порцией болтовни на профессиональные и общие темы – в отличие от большинства остальных книготорговцев, предпочитавших сжатый и сухой стиль, – то его письма в STN представляют собой золотую жилу сведений об изменчивых условиях тогдашней торговли.

В первой серии писем главной темой обсуждения были трудности, связанные с пошлинами на импорт книг, и необходимость налаживать надежные каналы поставки. В середине 1775 года эти пошлины отменили, а STN нашла способ проводить свои тюки с книгами через лионскую палату. В 1777 году Мосси нанял собственного агента по доставке, братьев Рубер, чтобы, не привлекая излишнего внимания и избегая трудностей с властями, получать грузы в своем марсельском магазине. Поставка по основному пути, который шел из Нёвшателя в Марсель через Понтарлье и Лион, производилась тогда достаточно хорошо, хотя иногда на нее уходило более двух месяцев, а ее стоимость составляла более 15 процентов от цены товара. При этом еще в конце 1776 года должность инспектора книготорговли (inspecteur de la librairie) в Марселе занял Пьер Дюран, полицейский чиновник, которого Фаварже описал как человека, склонного к самым крутым мерам. Позже Мосси расценил это неудобное назначение как первый шаг в правительственной компании, направленной на искоренение пиратства и достигшей своего полного воплощения в эдиктах 1777 года. Еще в Лионе и Авиньоне Фаварже успел понять, что все, кто так или иначе был вовлечен в книжную торговлю, беспокоились относительно того, как правительство будет проводить в жизнь эту политику, связанную с разрешением продавать в магазинах пиратские книги, проштампованные в местной палате синдиков, и как именно будет дальше вестись война против пиратства.

Новые правила не вступали в силу в Марселе, равно как и в большинстве других городов Франции, до весны 1778 года. В марте Мосси приостановил заказы у иностранных поставщиков и предупредил STN, что в обозримом будущем не будет возобновлять закупки из‐за строгости Дюрана, которого он охарактеризовал как одного из самых суровых инспекторов во всем королевстве. «Тюки обыскивают настолько тщательно, что я решил приостановить все заказы, пока этот первый порыв не уляжется. Я согласился на то, чтобы проштамповать все мои пиратские книги, и сейчас это уже наполовину сделано. Инспектор бывает у меня в магазине каждый день. Как вы сами понимаете, сейчас не самое удобное время для наших с вами дел».

Несмотря на все усилия, затраченные на восстановление контрабандных каналов доставки, STN ничего не отправляло Мосси на протяжении целого года – и даже потом, когда он снова начал присылать заказы, книг он стал брать меньше, поскольку книжная торговля серьезно пострадала в результате общего экономического упадка, вызванного Американской войной за независимость. Мосси сообщил, что многие его клиенты из числа владельцев небольших книжных магазинов, разбросанных по всему Провансу, неспособны вовремя заплатить по счетам, а еще он опасался, что заокеанские события могут обернуться неприятностями для него. В колониальные предприятия в бассейне Карибского моря у него было вложено 40 000 ливров.

Кампания против пиратства в Марселе набрала такие обороты, что Мосси начал беспокоиться даже за свою корреспонденцию: письма могли перехватить или конфисковать во время обыска в магазине. В феврале 1782 года он прибег к уловке, достаточно обычной для тогдашней книжной торговли: отправил подложное письмо (lettre ostensible), дав STN указания прекратить в его адрес всякие поставки книг, которые не смогут легально пройти через палату синдиков. Копию этого документа он сохранил у себя в конторе, а в STN по надежному каналу отправил еще одно сообщение с объяснением предпринятого маневра. Кроме того, он попросил «Общество» в следующем же письме особо оговорить, что с этого момента они станут использовать его исключительно как агента по доставке книг заказчикам в Италию, и перечислил несколько имен и адресов вполне реальных итальянских книготорговцев: следовало упомянуть их в собственном письме и тем самым придать убедительности его lettre ostensible.

Этой хитростью Мосси пользовался больше года. Он настаивал: директорам STN надлежит тщательно следить за тем, чтобы не сказать в письмах лишнего, – кроме того, «Общество» должно отправлять ему грузы, будто бы адресованные генуэзскому книготорговцу по фамилии Гравье или римскому по фамилии Бушар. Поскольку в доставке тюков из марсельского порта он целиком и полностью полагался на Руберов, его главной головной болью оставался Лион. Все риски на этом этапе маршрута согласилось взять на себя STN. Издательство уже привыкло, что самый профессиональный из нанятых им контрабандистов, Жак Револь, работает почти без провалов; смог он завоевать и уважение со стороны Мосси, хотя последний и беспокоился из‐за того, что конфискация нескольких тюков в лионской палате сделала Револя подозрительной особой в глазах местных властей.

Когда наконец была налажена успешная работа во всех частях этой комбинации и тюки с книгами стали приходить в должный срок и в подобающем виде, тон писем от Мосси изменился на более конфиденциальный. Он заказывал только те книги, относительно которых был уверен, что клиенты непременно их купят, но помимо этого у него были еще и собственные вкусы. Он не делал секрета из того, что думает о качестве той или иной новинки, только что вышедшей из печати, – особенно в тех случаях, когда она ему не нравилась. Собрание сочинений Алексиса Пирона не вызвало у него ничего, кроме насмешек: «По мне, так имя автора больше тянет на сенсацию, чем сама книга, которая сплошь набита чепухой». Неумело сделанное издание энциклопедического «Историко-критического словаря» (Dictionnaire historique et critique) Пьера Бейля[178] он заклеймил «пафосной нудятиной». Пасквили на Людовика XV и его любовниц он покупал в довольно большом количестве, что не мешало ему придерживаться весьма невысокого мнения по крайней мере о некоторых. «Подлинные воспоминания госпожи графини Дюбарри» он назвал «книгой, которая не стоила труда печатников, на нее затраченного».

Больше всего Мосси интересовали авторы, которые накануне революции так или иначе оказались в центре публичного внимания, чаще всего потому, что подвергались преследованию со стороны властей. Конечно, очень может быть, что он собирал информацию о них из чистой любви к сплетням, но сплетни, распространявшиеся в профессиональном сообществе, были ценным источником информации для тогдашних книготорговцев. Мосси часто просил STN поделиться сведениями о Рейнале, Мерсье и «этом Ленге, о котором не слышал теперь только ленивый», – имея в виду Симона-Николя-Анри Ленге[179], журналиста-полемиста, чьи вызывающе смелые нападки на французские власти привели сначала к заключению в Бастилию в 1780 году, а затем к созданию знаменитой книги, описывающей пережитой опыт, «Воспоминания о Бастилии» (Mémoires sur la Bastille, 1783). После того как в 1778 году умер Руссо, основной темой разговоров во французском книжном мире было само существование «Исповеди» (Confessions). Мосси хотел оказаться среди тех, к кому эта книга попадет в первую очередь: «Нам очень много приходится слышать о посмертном издании трудов Ж.‐Ж. Руссо… Прежде всего речь идет о его воспоминаниях о собственной жизни. Говорят также, что прямо сейчас эти воспоминания печатаются где-то в Швейцарии. Такой книги можно было бы заказать и впрямь крупную партию».

В конце концов Мосси удалось заполучить для своего магазина «Исповеди» и другие новые книги Руссо, скорее всего через Женевское типографическое общество. По этой причине Руссо он в дальнейшем заказывал редко, но первые места в списках необходимых ему изданий чаще всего занимают книги тех авторов, о которых он уже упоминал: Рейналя («Философская и политическая история европейских установлений и торговли в обеих Индиях»), Ленге («Воспоминания о Бастилии») и Мерсье («Картины Парижа», «Две тысячи четыреста сороковой год», а также «Мой ночной колпак» (Mon Bonnet de nuit)). В списки также входят некоторые книги утилитарного характера: латинско-французский словарь, учебник немецкого языка, «Трактат о венерических заболеваниях» (Traité des maladies vénériennes). Не обходится и без классики («Басни» Лафонтена, письма госпожи де Севинье), впрочем, представленной мало, и без нескольких сентиментальных романов («Сесилия, или Мемуары наследницы» (Cécilia, ou mémoires d’ une héritière) Фанни Берни, «Приключения несчастного неаполитанца» (Les Aventures de l’ infortuné Napolitain) аббата Оливье[180] и «Сентиментальное путешествие» Стерна). Мосси подгонял свои заказы под менявшиеся запросы публики. Конечно, какие-то книги он заказывал у других издателей; как-то раз он упомянул, что иногда запрашивает одно и то же издание у нескольких швейцарских поставщиков просто для уверенности, что к нему она придет вовремя. В целом из всего, что мы узнаем о его методах ведения дел, следует, что по его заказам можно составить достаточно адекватное представление о книгах, пользовавшихся спросом в Марселе.

Конечно, литературные интересы нередко оказывались в тени насущных событий, особенно в том, что касалось Американской войны, – если верить замечаниям Мосси о настроениях марсельской публики: «Она не интересуется ничем, кроме политики». Когда наконец в 1783 году война закончилась, он преисполнился надежд на то, что дела пойдут в гору, но реальность его разочаровала. На протяжении всех 1780‐х годов он продолжал жаловаться на трудные времена. Он попытался использовать пробудившийся во французской публике интерес к Америке и напечатал «Общий курс по американской торговле» (Traité général du commerce de l’ Amérique) и даже сумел обменять пятьдесят экземпляров на подборку книг из запасов STN. Но когда STN начало продавать эту книгу своим покупателям, в ответ пошли жалобы на то, что она уже выходила под другим названием, «Опыт об американской торговле» (Essai sur le commerce de l’ Amérique). Публикация старых книг под новыми названиями в XVIII веке была вполне стандартной издательской уловкой. Получив гневное письмо от STN, Мосси начал было выкручиваться, объясняя, что «между швейцарскими домами» бывали случаи куда более «грязной игры», но в конечном счете признал, что его издание вполне могло быть и «не на сто процентов свежим». Он сбросил цену на партию товара, предложенную им на обмен, в надежде, что они с STN «останутся добрыми друзьями».

К тому времени как конфликт между партнерами был исчерпан, и Мосси, и STN столкнулись с новой проблемой, которая в результате и привела к разрыву торговых отношений между ними. Правительственный указ от 12 июня 1783 года, согласно которому все ввезенные из‐за границы книги надлежало отправлять на досмотр в парижскую палату синдиков, означал неподъемные расходы на доставку грузов из Нёвшателя в Марсель, и вдобавок к этому сам досмотр отныне осуществляли чиновники, враждебно настроенные по отношению к иностранным издателям. Едва узнав об этом, Мосси тут же известил о новой опасности STN и добавил: он положительно не знает теперь, что ему делать. Директивы в этой области, как правило, исходили от Управления книготорговли и проводились в жизнь через палаты синдиков, однако указ от 12 июня был издан Министерством иностранных дел и адресован Генеральному откупу. Поскольку Мосси вел обширную корреспонденцию и всячески прилагал усилия к тому, чтобы добывать скрытую информацию о происходившем в сфере его деловых интересов, он в итоге сделал вывод, что правительство намерено прекратить торговлю не только и не столько пиратскими изданиями, сколько запрещенными книгами, причем провинциальным палатам синдиков оно уже не доверяет и эти обязанности поручит кому-то помимо них. Изданный Министерством иностранных дел указ мог привести к полному закрытию привычного для STN маршрута книжных поставок в Марсель через Лион, да и вообще подорвать операции издательства по всей Франции.

Столкнувшись с этой новой катастрофической реальностью, STN вернулось к более затратному маршруту через Турин и Ниццу и согласилось покрывать расходы по доставке груза до Турина, где у Мосси был свой надежный агент. Особенно Мосси хотел получать те запрещенные книги, которые в то время пользовались у публики ажиотажным спросом и о которых речь уже шла выше, – «Философская история» Рейналя, «Воспоминания о Бастилии» Ленге, «Картины Парижа» Мерсье и анонимный пасквиль под названием «Английский шпион». STN удалось доставить ему новые тюки с книгами в 1784 году, но туринский маршрут занимал слишком много времени и был чрезмерно дорог. В декабре 1785 года он сообщил, что агенты Генерального откупа конфискуют все тюки с книгами, которые идут через Ниццу. Если STN хочет продлить их торговые отношения, товар придется поставлять через Лион, откуда его можно будет безопасно перенаправить на юг под видом внутренних перевозок – конечно, при условии что он успешно пройдет через лионскую палату синдиков. Однако STN не сумело договориться о контрабандных перебросках, уже успев к этому времени отказаться от услуг Револя, и переписка с Мосси прерывается к марту 1786 года. Его последнее письмо свидетельствует о том, что он по-прежнему главный петух в марсельском книготорговом курятнике и все так же покупает книги у иностранных издателей, хотя на перспективы своей отрасли смотрит пессимистически: «У нас не осталось никаких сомнений в том, что на пути книжной торговли стоят совершенно непреодолимые препятствия, – как и в том, что через десять лет все розничные книгопродавцы будут разорены».

Кальдезег и Мосси занимали противоположные позиции в мире марсельской книготорговли, примерно так же, как Сезари и Риго в Монпелье, Бюше и Год в Ниме, – с той разницей, что Кальдезег еще и принадлежал к самым городским низам. Он начал с нуля, создал небольшое предприятие, безудержно рисковал и в конечном счете потерял все. Папка с его письмами в архиве STN занимает совсем немного места, но если сопроводить ее достаточным количеством материала, почерпнутого из других источников, она поможет получить представление о том, каких превратностей была полна жизнь в нижних слоях розничной книготорговли.

Кальдезег даже не упомянут среди книготорговцев, перечисленных в торговом альманахе за 1777 год, то есть за тот самый год, когда он вступил в переписку с STN. Получив каталог, он попросил прислать ему небольшую подборку книг. В самом конце письма указан вид литературы, интересовавший его больше всего: «Мне будут нужны философские книги. Не уверен, что вы сможете такие для меня найти». Если же издательство сможет отыскать все, что ему требуется, то он хочет четырнадцать самых известных (на тогдашнем рынке) запретных книг, включая порнографию (например, «Историю отца Б…, привратника картезианцев»), антирелигиозную литературу («Трактат о трех самозванцах») и политические пасквили (например, «Анекдоты о госпоже графине Дюбарри»). Сами перечисленные названия свидетельствуют о том, что предприятие Кальдезега было основано на торговле нелегальными книгами. В отличие от Мосси, для которого livres philosophiques были чем-то вроде пряностей, которыми можно было слегка приправить свои заказы, Кальдезег воспринимал их как основное блюдо. Конечно, он заказывал и другую литературу: сборники историй для детей, легкие романы, популярные воспоминания Бомарше о его судебном процессе и даже книги по политической теории, вышедшие из-под пера таких стандартных для того времени авторов, как Пуфендорф, Бурламаки, Ваттель и Мабли[181]. Но заказывал он всегда понемногу, и вскоре после того, как ему был отправлен первый груз, в STN начали возникать сомнения насчет его «солидности».

Груз достиг места назначения 14 мая 1777 года, после того как долго, на протяжении едва ли не четырех месяцев, преодолевал многочисленные препятствия на контрабандном маршруте, пролегавшем через Франш-Конте и Долину Роны. Сначала он задержался в Понтарлье – скорее из‐за некомпетентности нанятого STN агента по доставке, чем из‐за каких-то приграничных трудностей, – а затем застрял в Лионе. Клоде, тогдашнему агенту STN в Лионе, стоило огромных усилий провести товар через палату синдиков (chambre syndicale), инспектор которой, к несчастью, на тот момент проявлял удручающее рвение при исполнении должностных обязанностей. Клоде пришлось перемешать листы в пачках, скрывая истинное содержимое тюка, и прождать несколько недель, пока не представилась возможность обойти досмотр. Когда он отправил Кальдезегу счет за свои услуги – 6 ливров «страховки» за каждую сотню фунтов, – то был уверен, что заработал пóтом эти деньги до последнего су. Но Кальдезегу подобные расценки показались возмутительными, и он обрушился с упреками на STN. Лионские контрабандисты работают отвратительно, писал он, слишком безответственно, слишком медленно, да еще и просят за это большие деньги. Но сами книги привели его в восторг. Он хочет получить еще и по адресу самого STN ничего, кроме восхищения, высказать не может: «В письмах ваших вы настолько любезны, что, по правде говоря, было бы очень неплохо, если бы в книжной торговле ваша фирма осталась единственной крупной фигурой».

Натренированное ухо сразу уловило в этих чересчур восторженных интонациях подозрительные нотки, особенно с учетом того, что Кальдезег не смог приложить к письму и квитанции о получении груза обычное в таких случаях финансовое обязательство (billet à ordre или lettre de change). У него была отговорка на этот счет. Книготорговцы часто откладывали платеж до тех пор, пока не «проверят» состояние груза, разобрав листы по порядку. Эта работа требует времени, пояснил Кальдезег, если принять во внимание, что листы в тюке старательно перепутаны в Лионе. Не согласится ли STN, если на своем векселе он проставит в качестве срока погашения не один год, а два? Это предложение STN отвергло наотрез. Солидный книготорговец мог поторговаться за отсрочку платежа до заключения сделки, но нельзя было менять условия задним числом. Кальдезег вроде бы принял отказ со спокойным сердцем. В ответном письме он дал понять, что прекрасно отдает себе отчет в том, насколько важна здравая финансовая политика. Поэтому пусть в STN не сомневаются: он делает все от него зависящее, чтобы избежать задержек по выплате долга, и потому отменяет заказ, который как раз собирался послать в Нёвшатель. Что же касается векселя, то он пришлет его немедля, как только книги вернутся от переплетчика, который, кстати, взял на себя и задачу по раскладке листов. Через четыре месяца после получения груза, 1 сентября, Кальдезег наконец отправил вексель на 468 ливров и заявил, что теперь беспокоиться не о чем.

Между тем именно в это время у STN как раз и появились основания всерьез обеспокоиться тем, заплатит ли он по этому векселю, когда придет срок погашения: дело в том, что, пока Кальдезег слал из Марселя восторженные письма, из Лиона от Клоде приходила информация куда менее обнадеживающая. Самое тревожное сообщение поступило от одного из марсельских корреспондентов Клоде, который охарактеризовал Кальдезега как «мерзкого субъекта; и мы бы никому не рекомендовали оказывать ему хоть какое-то доверие»[182].

Клоде прекрасно знал, как нужно реагировать на тревожные сигналы. Контрабандой он занимался давно и вполне профессионально и с маргинальными книготорговцами, которые оставляли издателей с непогашенным векселем на крупную сумму, сталкивался не раз. Он предупредил STN, что в данном случае доверять нельзя ни единому слову, и, чтобы подкрепить свои слова, переписал второе сообщение, полученное им от марсельского приятеля. Там была исчерпывающая характеристика Кальдезега, которая заслуживает того, чтобы привести ее полностью[183]:

Г-н Кальдезег был приказчиком в магазине г-на Жена на протяжении четырех или пяти лет. Он пытался изображать из себя порядочного человека, заводя друзей, делая им маленькие подарки и появляясь везде, где люди с приятством проводили время. Г-н Жен знал, что своих средств для такого образа жизни у него нет, и потому не сводил с него глаз и в конце концов прямо обвинил в растрате… но в итоге просто уволил. В этот момент г-н Кальдезег решил открыть собственное дело и принялся упрашивать всех своих друзей раскрыть для него кошельки и, выпросив шесть луидоров у одного знакомого, четыре у другого и так далее, наскреб сколько смог. Мы сами расстались с 450 ливрами и, лишь пройдя через все круги ада, получили возмещение в середине прошлого февраля, то есть через несколько дней после того, как он женился на дочери местного краснодеревщика, за которой взял 6000 ливров. Нужно ли говорить, что к настоящему времени от приданого уже почти ничего не осталось? Его тесть – человек небогатый, но очень любезный и щедрый, впрочем если наступит крах, он [Кальдезегу] на помощь не придет. Он сам в том поклялся, поскольку свадьбу сыграли против его воли. Если принять все это во внимание, мы не дали бы ему в долг и шести ливров.

К концу года в STN уже успели понять, с какого рода клиентом они на этот раз связались. Издательство перестало отправлять Кальдезегу книги и занялось его векселями, поскольку до сих пор не получило ничего, кроме обещаний и долговых расписок, ни одна из которых не была оплачена. Когда в августе 1778 года в Марсель приехал Фаварже, он сделал все, что было в его силах, чтобы превратить эти бумажки в живые деньги. Срок платежей по ним давно уже вышел, но Кальдезег находил все новые и новые причины для очередной отсрочки, а в магазине его не оказывалось ровно в тот момент, когда туда приходил Фаварже. Устав играть в прятки с «самым отъявленным лжецом» во всем Марселе, Фаварже в конце концов обратился к прокурору и к местному специалисту по выбиванию долгов. И даже после этого ему не удалось получить ничего, кроме первоначального платежа в 150 ливров, и он был вынужден покинуть город с очередным неоплаченным векселем на руках – на сумму в 400 ливров. Дав выход раздражению в дневнике, он подвел итог: «Этот Кальдезег – настоящий мерзавец, и нам больше не следует иметь с ним дело ни при каких обстоятельствах».

Этих 400 ливров STN так никогда и не увидело. В феврале 1779 года до директоров дошло известие о том, что Кальдезег исчез, оставив после себя жену и огромные долги. В июле пришло письмо от одного из его друзей, с попыткой объяснить ситуацию: Кальдезег бежал в Кадис, но теперь хочет вернуться и воссоздать свое предприятие. Если кредиторы спишут 85 процентов долга, он будет работать не покладая рук, чтобы выплатить остальное. Он молод, трудолюбив и преисполнен решимости начать все с чистого листа, если ему дадут хотя бы полшанса[184].

В сентябре уже сам Кальдезег развил эту тему в письме, отправленном на адрес STN из неведомого убежища. По его словам, он просто поддался панике, поняв, насколько быстро растет его долг. Он вложил 10 000 ливров в спекулятивную сделку и потерял эти деньги, так что перспектива оказаться в долговой тюрьме стала вполне реальной. В итоге он почел за лучшее сбежать, взяв с собой только два верхних платья, дюжину сорочек и четыре ящика книг, которые намеревался сбыть в Кадисе. Он тешил себя надеждой, что жена сможет продолжить его дело, поскольку он оставил ей целый склад с книгами стоимостью в 19 000 ливров, а также подумал, что кредиторы могут списать примерно половину накопившихся к этому времени долгов. Но по прибытии в Кадис он получил письмо от друга и узнал, что жена вернулась к своему отцу, который позволил арестовать все его имущество, чтобы спасти то, что осталось от ее приданого. Друг предупредил, что, если Кальдезег не хочет, чтобы все его добро пустили с молотка, ему лучше вернуться на первом же корабле. Он так и сделал, но по прибытии обнаружил, что аукцион уже состоялся, а потом еще и тесть обвинил его в том, что он сбежал, прихватив с собой три четверти имущества. Защищать свое достоинство в суде он не мог, «потому что я больше не свободен». Однако он мог бы все начать заново, опираясь на то, что у него осталось. Просил он всего лишь о том, чтобы издательство снизошло к нему в его злоключениях – то есть согласилось пожертвовать 85 процентами долга. Он отдает себе отчет в том, что оно наверняка получило несколько весьма нелицеприятных отзывов о нем, но эти отзывы наверняка сильно преувеличены: «Причиной моих несчастий стали не столько легкомыслие и разгульный образ жизни, сколько честолюбие… Я молод и стану трудиться изо всех сил, чтобы вернуть деньги каждому, кому должен, и когда-нибудь восстановить свое доброе имя, если вы сами не принудите меня бежать из страны и отправиться искать смерти на Антильских островах».

Конечно, имелась некоторая вероятность того, что Кальдезег писал от чистого сердца, но он был достаточно осторожен, чтобы не сообщить обратного адреса. Возможность ареста и злостного банкротства была весьма высока, и рисковать он не хотел. Так что предложение STN согласиться на поэтапный план выплаты долга поступило через его приятеля по фамилии Изоар, который параллельно прислал несколько писем с уверениями в том, что Кальдезег писал все это совершенно искренне и что большинство других кредиторов согласились на компенсацию пятнадцати процентов долга. В конце концов, это лучше, чем ничего. Кальдезег вернулся к этому разговору в следующем письме, написанном пару месяцев спустя. Конечно, он уже успел заручиться согласием многих на свое предложение, писал он, но он готов предложить STN двадцать пять процентов вместо пятнадцати, «в глубокой тайне».

Припертые к стенке должники время от времени заключали секретные сделки с несколькими кредиторами для того, чтобы заполучить их подписи под соглашением о списании части долга, а затем с помощью этих подписей заставить принять соглашение остальных кредиторов, оказывавшихся в менее выгодных условиях. Нёвшательцы не первый день занимались своим делом, чтобы попасться на такую наживку. Они попросили знакомого марсельского купца выяснить, как в действительности обстоят дела, и тот сообщил, что Изоар до сих пор не может похвастаться ни единой подписью под соглашением о выплате части долга. Так что план Кальдезега выглядел лишь «очередной попыткой обобрать своих кредиторов, поскольку все его прежнее поведение, несомненно, выдает в нем человека бесчестного»[185].

Эта информация никак не способствовала тому, чтобы в STN с пониманием отнеслись к последнему письму от Кальдезега, полученному в январе 1780 года. Он отчаянно нуждается в ответе из Нёвшателя, писал он. Держаться больше нет сил. Отказ или согласие со стороны STN решат его дальнейшую судьбу, поскольку, если ему не удастся заручиться достаточной поддержкой со стороны кредиторов, то иного выхода, кроме бегства, он не видит, как бы ни пострадала при этом его честь. «Свободу свою я предпочту всем почестям мира, и если я буду вынужден пойти на этот шаг, то всегда смогу сказать, что меня к нему принудили беспощадные кредиторы». Удостоить его ответом в STN не сочли нужным и более никогда о нем не слышали.

Глава 9

Тулуза, Бордо, Ла-Рошель, Пуатье. Тяготы на Юго-Западе

Тулуза

Покинув дельту Роны, Фаварже продолжил путешествие, двигаясь от одного милого городка к другому и от разочарования к разочарованию. Книжные магазины были далеко не везде, да и у тех, что попадались время от времени, оборот был настолько незначительным, что заказывать книги в такой дали, как Нёвшатель, не имело никакого смысла.

В некоторых городах (Ганж, Пезенас, Безье, Каркассон) неплохо шла «Энциклопедия»; кто-то из книгопродавцев даже получил оценку «хорошо» и пообещал отправить заказ в головную контору (Фюзье в Пезенасе, Ле Пуатье в Кастре); однако список имен в «Альманахе книготорговли» производил лишь обманчивое впечатление, будто в этих местах существует относительно густая сеть розничных торговцев. В Кастельнодари, к примеру, числилось двое, но на поверку выяснилось, что магазинчики у них крошечные и книги они продают разве что изредка, в качестве побочного товара, да и то по большей части литургического характера. Бедолага Жан Бессе из Каркассона вынужден был закрыть дело после того, как совершенно оглох – вероятнее всего, от удара. Так что города мелькали быстро: Пезенас с роскошными старинными особняками, Безье с собором XIV века, который видно было издалека, если ехать по Нарбоннскому тракту, и Каркассон, город-крепость, ощетинившийся пятьюдесятью тремя роскошными башнями. Фаварже вполне мог отведать изысканных пезенасских petits pâtés (заказать знаменитый кассуле в Кастельнодари в любом случае не получилось бы, поскольку сезон был не тот), но видам и гастрономическим радостям было не место в его журнале. Единственное замечание личного характера, которое он позволил себе по дороге из Марселя в Тулузу, касалось погоды: дождя. На подъезде к Каркассону он хлынул как из ведра, и Фаварже искренне порадовался, поскольку солнце пекло его настолько давно и нещадно, что ему уже начало казаться, что он, вместе с лошадью, провялился до хруста. И вот наконец 11 или 12 сентября он добрался до весьма многообещающего книжного рынка: до Тулузы.

Тулуза. Гравюра из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд. 1817 (BiCJ)

Со всех возможных точек зрения в Тулузе (54 000 жителей) было все необходимое для того, чтобы книжная торговля процветала: город мог похвастаться стратегическим расположением на торговых путях, которые вели от Средиземноморья к Атлантике и разбегались по всему Юго-Западу Франции; она служила узловым коммерческим центром плодородного региона с полями зерновых; здесь были парламент, большой университет, две академии и множество различных государственных и церковных учреждений. Однако торговля шла далеко не так успешно, как можно было бы ожидать. В общем обзоре 1764 года упоминались две дюжины городских книготорговцев – как люди в высшей степени уважаемые, но отнюдь не преуспевающие: «Никто из них не составил большого состояния, поскольку торговля в городе идет довольно вяло»[186].

Обследовав тулузские книжные магазины, Фаварже решил, что своим относительно неблагополучным положением они обязаны двум факторам: излишне жесткому регулированию торговли со стороны местной палаты и своим разбойничьим нравам: «Нет ничего более сурового, чем здешняя палата синдиков, а довели ее до этого сами книгопродавцы – тем, что предают друг друга, и невиданными раздором и завистью, что царят между ними». Он привел в пример некоего переплетчика, который собрал не то восемьдесят, не то восемьдесят пять подписок на «Энциклопедию», после чего несколько книготорговцев попросту их присвоили на том основании, что он переступил границу, отделявшую его сферу деятельности от их собственной. Основной торговый оборот здесь давали дешевые пиратские издания, но владельцы магазинов охотно доносили друг на друга, как только получали доказательство того, что сосед торгует контрафактным товаром. Более того, количество доносов, похоже, выросло после того, как палата синдиков начала применять против пиратских изданий меры, объявленные в эдиктах 1777 года: «Все они боятся того, что их предадут или поймают». Торговлю протестантскими книгами здесь никто вести бы не осмелился, несмотря на то что в Тулузе была большая гугенотская община. «Нельзя не заметить, что город этот – рассадник нетерпимости», – заключил Фаварже. К такому выводу он пришел, пообщавшись едва ли не с каждым из двадцати трех городских книготорговцев, а затем обсудив общее положение дел в интересовавшей его сфере отрасли с местным купцом по фамилии Шору, который согласился представлять интересы STN в том случае, если у издательства возникнут здесь какие-то трудности. В отчете, написанном для нёвшательского руководства, Фаварже подытожил оценку, данную каждому из книжных торговцев в соответствии со своей обычной шкалой. Наивысшей оценки удостоился Антуан Лапорт, «самый важный петух в тулузском курятнике и прекрасный человек». Еще он отрекомендовал Франсуа Респланди, который сотрудничал с Лапортом по части перевозок: «Они добрые друзья, и оба никакого отношения не имеют ко всей этой своре, что вечно грызется между собой».

В конце концов, потратив уйму времени на осмотр магазинов и переговоры с их владельцами, Фаварже счел результаты разочаровывающими: «Из города вроде Тулузы я должен был бы слать вам заказы на тысячи франков, а не на сотни». От Лапорта и Респланди он заказы прислал, и по ним можно составить некоторое представление об их деловой активности в 1778 году. Лапорту нужен был вполне стандартный набор книг, в который входили исторические («История Америки» (Histoire de l’ Amérique) Уильяма Робертсона, «Основы всеобщей истории, древней и новой» (Eléments d’ histoire générale ancienne et moderne) Клода Франсуа Ксавье Мильо), два романа («Жезенемур, драматический роман» (Jezennemours, roman dramatique) Луи Себастьена Мерсье и вольтеровский «Простодушный» (L’ Ingénu)), а также некоторые книги, которые мы бы сейчас отнесли к разряду нон-фикшн: «Адопция, или Масонство для женщин» (L’ Adoption, ou la maçonnerie des femmes) Гийома де Сен-Виктора[187] и «Тевенон, или Дни горы» (Le Thévenon, ou les journées de la montagne) Эли Бертрана[188]. Ни одна из этих книг не доставила бы серьезных проблем владельцу, если бы тюк попал в руки тулузского книготоргового инспектора, строго соблюдавшего закон, или синдиков, которые досматривали грузы в палате синдиков (chambre syndicale). Но Лапорт стремился избежать любой случайности. Издательству надлежало доставить предназначенный для него тюк с книгами Револю в Лион, наказав тому перепаковать его и отослать на адрес Шору, замаскировав под внутреннюю доставку текстиля, то есть в тюке квадратной формы, которые использовались для мануфактуры. Шору согласился выступать в роли агента STN в Тулузе, где он мог развозить грузы по книжным магазинам, не проводя их через палату.

Заказ от Респланди был совершено другого свойства и предполагал куда большую степень риска. Несмотря на присутствие в нем нескольких стандартных для тогдашней книготорговли изданий («Басни» Лафонтена, «История Америки» Робертсона), состоял он преимущественно из антирелигиозных просвещенческих трактатов («Библия, наконец разъясненная» (La Bible enfin expliquée) Вольтера, «Система природы» д’ Ольбаша) и большого количества порнографии, значительная часть которой также носила антирелигиозный характер («Венера в монастыре», «Сладострастная жизнь капуцинов» (Vie voluptueuse des Capucins), «О монашках, галантная повесть» (Le Monialisme, histoire galante)[189]). Переправить его следовало по тому же подпольному маршруту. Фактически Респланди и Лапорт вели совместно переговоры с Фаварже и планировали получить книги в одном и том же тюке. На практике идея оказалась невыполнимой, поскольку заказы были слишком объемными, однако эти двое явно действовали как союзники – видный делец, действовавший в области легальной и полулегальной торговли, и работающий в его тени скромный предприниматель, розничный торговец, продававший самые опасные книги. Если на пороге богато обставленного и хорошо укомплектованного магазина Лапорта появлялся покупатель, который как бы невзначай ронял пару замечаний относительно вполне определенного сорта книг – curiosa, livres philosophiques, – то Лапорт знал, как удовлетворить его любопытство.

Товар, о доставке которого договорился Фаварже, благополучно пришел в Тулузу, но сам процесс потребовал времени и денег. Респланди был огорчен задержкой на три месяца, большую часть которых книги пылились на тайных складах Револя, и еще сильнее – финансовыми потерями: 69 ливров накладных расходов на груз стоимостью в 656 ливров. Однако в письме, отправленном 2 января 1779 года, через шесть месяцев после визита Фаварже, он выразил готовность продолжить дела с STN. Он счел, что каталог издательства содержит «весьма любопытные товары», и выразил надежду на то, что враждебное отношение со стороны других книготорговцев удастся преодолеть. Когда местная гильдия была преобразована в соответствии с эдиктами 1777 года, его друга Лапорта избрали синдиком. Но у Респланди возникли трудности с оплатой долговых обязательств, поскольку у денежных менял в Лионе и Париже не хватало звонкой монеты. Поэтому он предложил STN провести часть торговых операций путем обмена и попросил прислать следующие книги по заранее установленным ценам:

Однако STN не было заинтересовано в обмене книгами с маргинальным торговцем, чьи склады были расположены настолько далеко, что расходы на доставку могли поглотить всю потенциальную прибыль. Кроме того, те книги, что предложил Респланди, в запасе у издательства уже были, благодаря обменам с женевскими и лозаннскими домами. Переписка с Респланди подтвердила то, что в «Обществе» уже и без того знали: спрос на запретную литературу подобного рода был достаточно велик, но все же не настолько, чтобы в расчете только на него имело смысл торговать с провинциальным книгопродавцем, если тот одновременно не заказывал достаточно большого количества легальных изданий, то есть книг в любом мыслимом жанре, продажа которых не являлась правонарушением – если, конечно, не считать того обстоятельства, что изданы они были пиратским образом.

Сходные трудности возникли у STN и при налаживании отношений с другими тулузскими книготорговцами. Лапорт так и не отправил второго заказа вослед первому, о котором договорился с Фаварже: скорее всего, просто потому, что счел доставку слишком медленной и дорогостоящей. Дюплей, еще один книготорговец, отказался торговать с STN, если другая сторона не согласится сочетать продажи с обменом. Двое других, Сакаро и Мула, также настаивали на обмене. В письме от 2 сентября 1777 года они пояснили, что недавно объединили свои предприятия и теперь у них очень большой запас книг. К письму они приложили каталог, в котором было 125 названий: много философов-просветителей – Монтескье, Гельвеций, Руссо и, прежде всех прочих, Вольтер – и вдобавок к ним широкий ассортимент самых разных изданий, в том числе несколько протестантских и янсенистских. Но STN намеревалось продавать книги, а не меняться ими. Форе, еще одна вершина в местном ландшафте и тоже с большими запасами на складе, безуспешно пытался наладить отношения еще в 1772 году. Он выдвинул крайне жесткие условия, пытаясь настоять на том, чтобы STN оплачивало все транспортные расходы, а в качестве платежа принимало векселя со сроком погашения в восемнадцать месяцев, а то и в два года. Эти условия для STN были неприемлемы, а Форе уступать не захотел и в конце концов заявил, что некоторые из книг, предлагаемых STN, может получить по той же цене от своих поставщиков в Брюсселе; так что поставок из Нёвшателя он так никогда и не наладил. Манави (которого Фаварже охарактеризовал как «очень хорошего», но «в затруднительных обстоятельствах») купил в 1781 году дюжину экземпляров «Философской и политической истории европейских установлений и торговли в обеих Индиях» Рейналя, но после этого четыре года не платил по векселю и даже потом отказался оплачивать два экземпляра под тем предлогом, что в них не хватает нескольких листов.

Единственным тулузским книготорговцем, который активно работал с STN, был Николя-Этьен Сан. В сентябре 1778 года Фаварже оценил его не слишком высоко, поскольку фирма, в деловых письмах именовавшая себя «Сан и компания», при ближайшем рассмотрении выглядела скромнее. «Единственная компания, которой может похвастаться Сан, – это его жена». В 1774 году Сан прошел процедуру частичного банкротства, то есть приостановил все платежи по векселям, убеждая кредиторов дать ему отсрочку, достаточную для восстановления платежеспособности. Согласно сведениям, полученным от информантов Фаварже, снова встать на ноги у него более или менее получилось, однако они советовали STN не продавать ему ничего, кроме как за наличные деньги.

В первый раз Сан связался с STN в октябре 1776 года. В качестве доказательства своей состоятельности он предложил издательству связаться с несколькими лионскими книготорговцами и с его шурином, Мишелем Годом, владельцем самого значительного книготоргового предприятия в Ниме. В последнее время книжная торговля впала в состояние настолько жалкое, добавил он, что ему приходится совмещать привычный род деятельности с букинистической торговлей, для чего он скупает на аукционах книги из частных библиотек. Однако перспективы взаимодействия с STN представляются ему многообещающими, если издательство согласится взять на себя все расходы и риски по доставке товара в Лион. Получив положительный ответ, он написал, что особенно заинтересован в получении «любых философских и галантных книг, которые есть у вас в наличии». Еще он хотел меняться книгами и в качестве примера того, что есть у него на складе, предложил «Философские письма» (Lettres philosophiques) Вольтера, в количестве от ста до двухсот экземпляров, и порнографический «бестселлер» «Тереза-философ» в том же количестве.

Из STN ответили, что издательство не будет ввязываться в обменные операции на таком большом расстоянии, и выслали список livres philosophiques, которые у него можно было приобрести. В результате едва ли не большую часть первого заказа от Сана составляли строго запрещенные книги. Кроме того, он попросил в качестве платежей принимать от него векселя со сроком погашения от полутора лет до двадцати одного месяца, объяснив эту просьбу тем, что он сам вынужден продавать книги на основе долговременного кредита, «поскольку город у нас небогатый». В STN уже имели представление о том, насколько трудно бывает получить деньги с мелких провинциальных книготорговцев, которые специализируются на запрещенных книгах, и, сталкиваясь с подобной риторикой в переписке, понимали, что следует проявить осторожность. Сану они ответили, что ему придется скреплять свои платежные документы (как правило, речь шла о векселях на предъявителя с подписью должника) дополнительной подписью какого-нибудь из книготорговцев с устойчивой репутацией, вроде того же Года.

В таком случае, написал Сан с явной ноткой раздражения, он намерен отменить свой заказ. «Поразмыслив над теми опасностями, что сопряжены с продажей некоторых философских книг и других книг подобного рода, мы изменили свое мнение и не станем их брать, особенно с учетом того обстоятельства, что они несовместимы с нашим образом мысли». К тому же, добавил он, едва ли не все предложенные STN книги он может получить от других поставщиков. Но книги были отправлены за пять недель до того, как он выступил с угрозой расторгнуть сделку. А потому в конце концов он согласился с условиями заказа и развеял опасения STN, предложив расплатиться звонкой монетой с шестипроцентной скидкой, как это было принято, если речь шла о наличном расчете.

Этот ответ и в самом деле успокоил STN, которое продолжило снабжать Сана книгами; а тот, в свою очередь, раз за разом пытался склонить издательство к обмену товаром. Особенно ему хотелось избавиться от излишнего количества экземпляров «Терезы-философа» и «Философских писем». В письме из Лиона, датированном 4 ноября 1777 года, он известил STN о том, что только что прибыл туда из Парижа и вскоре намерен отправиться в Авиньон для пополнения книжных запасов. Он узнал, находясь в столице, что правительственные эдикты вступят в силу в ближайшее время. А потому он предложил STN как можно быстрее переправить ему большое количество своих пиратских изданий, чтобы он мог проштамповать их, воспользовавшись тем временем, которое еще оставалось на это.

Хотя этот замысел так и не был осуществлен, STN успело обратиться за помощью к своим обычным партнерам-контрабандистам в Лионе, а Сан пообещал защиту со стороны своего союзника Лапорта, только что вступившего в должность синдика в реорганизованной тулузской палате. В сентябре 1778 года Фаварже счел благоприятными условия для продолжения торговли с Саном. Но доставка по-прежнему была сложной задачей. Тюк, отправленный STN в июне 1777 года, прибыл только в сентябре, и в 1779 году Сан окончательно оставил попытки наладить постоянный канал по доставке книг из Нёвшателя.

Поскольку заказы Сана делались на протяжении короткого времени и речь в них идет о небольшом количестве книг, достаточно сложно сделать по ним какие-то выводы относительно того, как вел дела Сан. Важную роль в его ассортименте явно играла запрещенная литература: труды Вольтера, такие либертенские эротические романы, как «Тереза-философ» (Thérèse philosophe), и полемические памфлеты Симона-Николя-Анри Ленге («Философский опыт о монашестве» (Essai philosophique sur le monialisme), «Письмо от г-на Ленге г-ну графу де Вержену» (Lettre de M. Linguet à M. le comte de Vergennes)). Заказывал он также в относительно большом объеме некоторые романы («Жезенемур» Луи Себастьена Мерсье и «Жертвы любви» (Les Sacrifices de l’ amour) Клода-Жозефа Дора) наряду с травелогами («Путешествие на Сицилию и Мальту» (Voyage en Sicile et en Malte) Патрика Брайдона[190]) и протестантские книги (издания псалмов).

Отношения между STN и тулузскими книготорговцами производят впечатление сплошной череды упущенных возможностей. Спрос был огромным и на самые разные книги, в особенности если речь шла о дешевых пиратских изданиях, но сделкам мешали постоянные конфликты между книгопродавцами и, прежде всего, те трудности, которые возникали из‐за слишком больших расстояний. Даже если оставить в стороне опасности контрабандной переброски через границу груза, который к тому же мог надолго застрять в Лионе, и путевые расходы, издатель-оптовик должен был быть уверен в надежности своих клиентов. Конечно, можно было навести справки у местных предпринимателей или положиться на сведения, собранные торговыми представителями во время предпринимаемых время от времени поездок, подобных той, что совершил в 1778 году Фаварже, но чаще суждение приходилось выносить, опираясь только на ту обрывочную информацию, которую можно было почерпнуть из деловой переписки.

Последнее из тулузских досье, посвященное фирме «Берже и компания», служит примером подобной дилеммы. В письме Берже, отправленном на адрес STN 26 мая 1781 года, говорится, что он долгое время не получал от издательства никаких известий. Он также был рад сообщить, что только что приобрел в Бордо у вдовы Калами большой запас театральной литературы. Если судить по приложенному образцу размером в половину страницы, качество бумаги и печати было великолепное. Берже был готов расстаться с этими книгами по оптовой цене в 30 ливров за сотню фунтов, в тюках, бесплатную доставку которых до Лиона он берет на себя. Кроме того, он предложил меняться книгами и прислал каталог тех изданий, которые были в его распоряжении: труды по медицине, учебники, научные трактаты и огромное количество запрещенной литературы вроде «Разума по алфавиту» или «Истории отца Б…, привратника картезианцев». Если STN предпочитает купить эти книги, он сделает им скидку в пять процентов от цены, указанной после каждого названия, и даст рассрочку на год.

Издательство выразило готовность к переговорам и отправило в Тулузу собственный каталог. Берже сделал крупный заказ, выбрав книги популярных авторов: тридцать наименований общей стоимостью в 864 ливра. Помимо этого, он показал хорошую осведомленность об уровнях продаж и о том, что можно достать через других поставщиков. Например, он упомянул о том, что Жан Абрам Нуффер из Женевы продает собственное издание «Философской истории» Рейналя по 24 ливра, включая атлас, с 25-процентной скидкой и бесплатным экземпляром на каждую заказанную дюжину. Берже уже успел заказать пятьдесят экземпляров – а еще он, кроме того, не собирался покупать изданный STN «Мемуар для короля об устроении провинциальной администрации» (Mémoire au Roi sur l’ établissement des administrations provinciales) Неккера, поскольку «его напечатали неподалеку отсюда и Тулуза этой книгой переполнена». Книги у него расходились хорошо и помногу, причем не только в Тулузе, но и в Бордо, как он объяснил в письме от 23 июля 1781 года, и он был готов наладить постоянные поставки от STN и осуществлять их, пока «Общество» будет сохранять «гибкость в условиях продаж». «Мы только что напечатали новый вариант каталога и включили в него некоторые из ваших книг, как вы сами сможете убедиться, получив экземпляр, которым наш торговый представитель – сейчас он в Париже, но в следующем месяце будет ездить по вашим кантонам – вас снабдит».

Приняв заказ от Берже, STN попросило извинения за некоторую задержку, поскольку требовалось время на то, чтобы собрать все перечисленные книги. Между тем директора STN связались с Шору, тулузским купцом, который обеспечивал их информацией о платежеспособности местных книготорговцев, и спросили, стоит ли им распространять свое «доверие» на Берже и если да, то в пределах какой суммы. Шору ответил, что такого предприятия вообще не существует. Берже работал приказчиком у Сакру и Мула, где обучился разным книготорговым хитростям. А затем предпринял попытку одурачить издателей, чтобы те начали присылать ему книги, которые он затем продал бы из-под полы. Его разоблачили, и с тех пор он скрывается: «У этого молодого человека нет ни единого су, и если его все-таки поймают, то весьма вероятно, что вы лишитесь всего, что доверили ему».

Но попытка была весьма убедительной. Берже овладел стилистикой деловой переписки, вплоть до крайне значимой «подписи» владельца предприятия в конце: она неизменно отличалась от того обыденного конторского почерка, которым какой-нибудь клерк переписывал всю основную часть письма. Он обладал точными сведениями о текущих ценах на книги. Он знал, как можно выторговать выгодные условия сделки и как расставить силки на издателя и оптовика, который заинтересован в том, чтобы сбыть книги с рук. И тем не менее все связанное с ним представляло собой чистый блеф: каталог, торговый представитель, переписка с другими фирмами и его собственное предприятие. Мошенники подобного рода появляются и в других документах в архиве STN, и некоторые из них добились успеха. Книготорговля в XVIII столетии была занятием весьма непростым на всех уровнях без исключения, от издателей и типографских подмастерьев до владельцев книжных магазинов и приказчиков, которые в этих магазинах работали.

Основной темой писем Фаварже все то время, пока он ехал вдоль Гаронны от Тулузы до Бордо, была вовсе не книжная торговля. На протяжении этого отрезка пути он упоминает всего о пяти книжных магазинах: о четырех в Монтобане и об одном в Ажане, причем из всех владельцев интерес в качестве потенциального клиента для STN представлял только Крозиль из Монтобана. Внимание Фаварже едва ли не полностью занимает лошадь.

На разбитой дороге из Тулузы в Монтобан, протяженностью в тридцать миль, она падала по четыре-пять раз в день. Собравшись было выезжать из Монтобана, Фаварже вдруг понял, что она больна всерьез. На горле у нее вздулась какая-то шишка, ноздри были воспалены, и она постоянно пыталась откашляться. С точки зрения местного кузнеца, который выступал также в роли ветеринара, у нее что-то застряло в трахее. Фаварже очень спешил в Тоннен, где нужно было решить проблему с задолженностью, а потому он отправился в путь пешком, ведя лошадь под уздцы. Дошел он до Марманда, в восьмидесяти пяти милях от Монтобана. Судя по всему, ему пришлось несколько раз переночевать по дороге (в путевом журнале ничего не говорится о том, где и как он спал; вероятнее всего, просто у дороги, завернувшись в одеяло), поскольку лошадь совсем ослабела и отказывалась есть. В Марманде человек по имени Байе, к которому у Фаварже было рекомендательное письмо, отвел его к очередному кузнецу, и тот подверг лошадь долгому и дорогостоящему (24 ливра) осмотру и лечению. Болезнь он диагностировал как gourme (то есть мыт, заболевание, сопровождаемое воспалением лимфоузлов под челюстью), возникший, по его мнению, из‐за перегрева. После того как лошадь целый день пользовали неназванными в журнале «средствами», она съела порядочную порцию отрубей и немного сена. Фаварже был в полном восторге, сочтя, что она обрела некоторую толику прежней «живости». Однако затем ее всю ночь рвало, и все, что она съела вчера вечером, вышло наружу. Она совсем ослабла, и о том, чтобы вести ее дальше, не могло быть и речи. А потому Фаварже оставил ее на попечении кузнеца и нанял другую лошадь, чтобы проделать оставшиеся до Тоннена десять миль[191].

Добравшись до места, Фаварже озаботился следующей проблемой: ему надлежало каким-то образом взыскать 646 ливров с пастора по фамилии Дюбуа, который заказал у STN большое количество религиозной литературы, продал ее своим собратьям-гугенотам, а потом не пожелал платить по векселю, несмотря на то что издательство засыпало его увещевательными письмами. Фаварже выяснил, что в городе Дюбуа всем без исключения был известен как неисправимый «скверный тип». Поэтому он прибег к средству, которое при Старом режиме иногда помогало разрешать запутанные ситуации. У одного из обитателей Марманда, состоявшего в переписке с STN, был друг, у которого, в свою очередь, был родственник в доме Байя, то есть в самом влиятельном во всей округе аристократическом семействе. Получив доказательства двуличия Дюбуа, Байя де Субван, патриарх аристократического рода, пообещал свое «высокое заступничество» и вызвал Дюбуа к себе, с тем чтобы тот объяснил свое поведение. По словам Фаварже, Дюбуа, «трясясь как лист», даже и не пытался оправдываться, а вместо этого выписал два долговых обязательства, подлежащие оплате под надзором Байя, – на чем в конце концов дело и было закрыто. Noblesse oblige.

Вернувшись 28 сентября в Марманд, Фаварже обнаружил, что лошадь не выздоровела: ей стало только хуже, и рядом с уже имевшимся вздутием на горле появилось еще одно. Посему он подверг ее лечению, обычному для тогдашней ветеринарии, находившейся в XVIII веке примерно на том же уровне развития, что и все остальные отрасли медицинского знания. Кузнец прижег оба вздутия каленым железом и взял за эту операцию 1 ливр и 10 су. Примерно в это же время Фаварже пришло от STN письмо: его просили поторопиться. Он нужен в конторе, а потому должен сократить маршрут, избегая маленьких городов, и поспешить обратно, чтобы вернуться, пока не лег снег. Но как он мог двигаться быстрее, если лошадь у него едва переставляла ноги? Он попытался ее продать и выяснил, что сможет выручить за нее всего 2 луидора (48 ливров), тогда как новая лошадь будет стоить 12 луидоров (288 ливров). К тому же, судя по всему, он успел к ней привязаться: «Я знаю ее с самой лучшей стороны» (Je le connais bon). В надежде на то, что стараниями кузнеца лошадь в конце концов все-таки оправится, Фаварже решил доехать до Бордо на дилижансе, а затем вернуться в Марманд, забрать лошадь и продолжить свой путь к следующему крупному пункту назначения, в Ла-Рошель.

Бордо

В начале октября 1778 года Фаварже должен был увидеть весьма впечатляющий городской пейзаж: торговый порт с прилегающей к нему Биржевой площадью Анж-Жака Габриэля, законченной всего три года тому назад; Большой театр Виктора Луи все еще в процессе постройки; обширные набережные со стоящими вдоль них дворцами; проспекты, площади и особняки, которых только с 1700 года было построено около пятисот. Все это великолепие ясно давало понять, что четвертый по численности населения город королевства (83 000 жителей) достиг нового расцвета. Но Фаварже было не до архитектуры. Он с ходу взялся за работу, пытаясь заставить самых солидных из здешних двадцати пяти книготорговцев сделать заказ.

Бордо. Гравюра из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд. 1817 (BiCJ)

Однако, к своему немалому огорчению, он вскоре понял, что их способ вести дела несовместим с его представлением о том, как это следует делать. К назначенным встречам они относились еще более небрежно, чем лионцы, и еще больше времени проводили за обеденным столом, так что поймать их во второй половине дня было почти невозможно. Фаварже приходил в магазин и спрашивал владельца. Но владельца не оказывалось на месте, или он был занят, или же попросту не желал поддерживать разговор, согласившись разве что принять каталог STN и дав неопределенное обещание обсудить деловые вопросы когда-нибудь потом, после того как найдет время с каталогом ознакомиться. Фаварже приходил по второму, третьему, четвертому разу только для того, чтобы ему сказали зайти попозже. Если ему в конечном счете удавалось все-таки прижать нужного человека к стенке, заключить сделку все равно получалось крайне редко, поскольку почти все книготорговцы отказывались от поставок до тех пор, пока сами не разберутся в том, как именно станут применяться на практике эдикты 1777 года. В отчете для STN Фаварже жаловался, что вот уже несколько дней бегает с одного конца города на другой, а добиться почти ничего не удалось.

Разбив потенциальных покупателей на три обычные категории, Фаварже сразу вынес за скобки четверых «плохих» книготорговцев вместе с переплетчиком и бумажным фабрикантом, видимо, попавшими в «Альманах книготорговли» по ошибке. Оставшиеся в разной степени заслуживали доверия, но все они на тот момент слишком боялись неминуемого коллапса в торговле пиратскими книгами, чтобы делать заказы в Швейцарии. Заказ согласился разместить только один, Гийом Бержере. Фаварже приложил к письму в STN копию: девятнадцать наименований, включая пьесы Мольера, романы Клода-Жозефа Дора, «Историю Америки» Уильяма Робертсона и разного рода нехудожественные книги, ни одна из которых не была запрещена. Но Бержере настаивал на одном бесплатном экземпляре в придачу к шести оплаченным, а не к двенадцати, как обычно, и Фаварже выразил сомнение в том, что директора STN согласятся на такую сделку. Единственное деловое предложение, которое он нашел помимо этого, исходило от торговца парфюмерией по фамилии Рок, которому захотелось продавать еще и протестантские книги – конечно же, из-под прилавка. Так что перспектив здесь не было никаких: Бордо стал сплошным разочарованием. Американская война подорвала местную торговлю, и «все здесь без исключения застыло в тягостном состоянии бездействия».

Трудные времена на деле начались еще за несколько лет до того, как произошла Американская революция. В январе 1774 года братья Шаппюи, книготорговцы из «средней» категории, известили STN о том, что им требуются дополнительные два года, чтобы оплатить уже доставленные книги. Они объяснили, что рынок переполнен, и горько жаловались на «нынешние тяжелые времена, из‐за которых спрос сошел на нет. И нет другой такой коммерческой отрасли, которая была бы настолько же неприятной и неблагодарной, как торговля книгами»[192]. О банкротстве они объявили девять месяцев спустя – впрочем, предприятие в конечном счете устояло, после того как братья достигли соглашения с кредиторами.

Так что несмотря на видимое благополучие, на парламент, интендантство, университет, академию, гарнизон и статус крупнейшего порта на Атлантическом побережье, Бордо так и не превратился в значимый центр поставок для STN. Тем не менее торговые операции между нёвшательцами и Бержере, одним из самых состоятельных здешних книготорговцев, продолжались еще двенадцать лет, и по его письмам можно составить представление о том, какого рода книги были востребованы в этом городе.

Корреспонденция Бержере свидетельствует о том, что в книжной торговле он работал давно и знал все ее тонкости[193]. Поставки он получал от множества оптовиков и издателей, которых регулярно сталкивал лбами, поскольку давно уже понял, что одну и ту же книгу можно получить из разных источников. Ведя переговоры с STN, он добивался для себя самых низких расценок, но разница между оптовой и розничной ценами поглощалась расходами на доставку. По большому счету доставка – маршруты, договоренности, задержки и расходы – была основной темой всей переписки Бержере с STN.

Бержере прощупал возможности «Общества», сделав небольшой заказ «на пробу» 22 июня 1773 года. Он сделал выборку из свежего каталога STN, с прискорбием отметив, что в нем недостает «философских наименований». Французское правительство только что повысило налог на ввозимые книги до 28 ливров за сотню фунтов. Бержере выразил готовность заплатить 12 процентов от стоимости заказа за «страховку», лишь бы избежать налога за счет нелегальной перевозки книг через границу. Однако у STN как раз возникли сложности с его основным агентом-контрабандистом, Гийоном-старшим, и потому издательство порекомендовало воспользоваться маршрутом Женева–Турин–Ницца, который, как заверили они Бержере, должен был работать надежно, при цене в 16 ливров за сотню фунтов – конечно, при условии что в Ницце у Бержере есть надежный агент. В ответное письмо директора «Общества» вложили рукописный каталог тех livres philosophiques, что были у них на складе.

Бержере не специализировался на запрещенных книгах, но каталог разжег у него аппетит к этому товару, и он попросил STN добавить по нескольку экземпляров «Карманного богословия» (Théologie portative)[194], «Терезы-философа», а также других подобных книг в тот тюк, который они уже для него собирали. Он заплатит за доставку, но не за услуги контрабандистов. Из Нёвшателя ответили, что они только что открыли маршрут через Лион, где наняли нового агента, который будет проводить их книги через досмотр в тамошней палате синдиков. Итак, перспективы казались заманчивыми, конечно, при условии что стороны договорятся о стоимости товара. Бержере не захотел платить ту цену, которую STN назначило за нелегальные книги, однако и издательство, в свою очередь, отказалось снижать расценки, следующим образом мотивировав свою позицию: «Мы обратили внимание, что среди заказанных вами товаров есть такие, которые можно отнести к жанру, именуемому философским, и которые мы не держим у себя на складе, но можем вам доставить при помощи наших корреспондентов. В отношении этих книг мы должны заранее предупредить вас, что продаются они по более высоким ценам, чем прочие, в силу причин, которые легко себе представить… Мы не можем продать их вам по той же стоимости, что и остальные книги в каталоге, потому что сами вынуждены их покупать по высокой цене. Тем не менее мы постараемся достать для вас эти сочинения по наилучшей возможной цене. Количество книг такого рода увеличивается вокруг нас повсюду».

В конце концов Бержере согласился на те цены, которые STN проставило в его заказе. Груз из Нёвшателя был отправлен в сентябре 1773 года и благополучно прибыл по месту назначения по лионскому маршруту. Бержере заплатил за него всю сумму полностью и без пререканий – в отличие от менее солидных купцов, которые, как мы уже имели возможность убедиться, выискивали любые предлоги для того, чтобы не платить полную сумму по своим векселям. В феврале 1775 года он прислал новый большой заказ: шестьдесят наименований, из которых одиннадцать принадлежали livres philsophiques. Напротив всех одиннадцати (а все они относились к наиболее популярным на подпольном книжном рынке) он поставил крестик и пояснил: «Пожалуйста, пожените товары, отмеченные х, с другими». Как уже объяснялось в главе 2, «женитьба» означала технику вкладывания листов запрещенных книг между листами книг обычных, чтобы во время досмотра в палате синдиков ничего не конфисковали. Досмотр грузов, следовавших в Бордо, чаще всего происходил в Лионе, где агенты STN следили за тем, чтобы все было сделано достаточно аккуратно.

Этот груз дошел до адресата благополучно, хотя и с задержкой в два с лишним месяца. Бержере поворчал по поводу медленной доставки и цен, которые STN выставило за некоторые книги, но оценил качество печати. В действительности выручка от этой сделки должна была пойти на его собственное пиратское издание руководства по чтению и письму, которое он предпринял на свой страх и риск. Но летом 1775 года отношения начали портиться. В апреле Бержере заказал тридцать экземпляров радикального политического трактата «Исторический дневник о перевороте, произведенном в устройстве французской монархии месье де Мопу», в трех томах. Однако STN оказалось не в состоянии доставить ему эти книги до конца июня. С продолжением, томами четвертым и пятым, задержка вышла еще более серьезной, поскольку товар этот они сами получили из Лиона, от оптовика, который в первую очередь рассылал книги французским клиентам – о чем Бержере остался в неведении. Он жаловался, что его конкуренты, которые заказывали товар непосредственно из Лиона, получили эти тома на три месяца раньше, чем он. Подобного рода задержки могут отпугнуть его клиентов, предупредил он STN в октябре, при том что сам он вполне может подыскать себе и другого поставщика: «Мне неизбежно придется, вопреки моему желанию, вовсе прекратить заказывать товар у вас. Груз, про отправку которого вы сообщили мне около трех месяцев назад, до сих пор не прибыл. Вы должны отдавать себе отчет в том, что подобным образом я дела вести не могу».

Принеся извинения, STN постаралось уладить дело с лионской операцией, но серьезной доли в заказах Бержере лишилось навсегда. В 1776 и 1777 годах на его адрес было отправлено несколько тюков; затем, в 1778‐м, в год визита Фаварже, издательству не удалось доставить в срок пятьдесят экземпляров «Истории Америки» Уильяма Робертсона, прекрасно расходившейся книги, интерес к которой был в значительной мере вызван Американской революцией. Парижское и руанское издания этой книги достигли Бордо много раньше, чем STN успело довезти свой относительно дешевый contrefaçon хотя бы до Лиона. Поэтому Бержере попросту отменил сделку и прислал очередное неприятное письмо: «Вы прекрасно знаете, что, если торговец не получает новые книги вовремя, они, как правило, остаются лежать на складе». Впрочем, после того как Фаварже зашел к нему в октябре, он заказал дюжину робертсоновских «Историй». Интерес к Америке не угасал, хотя сама война и оказала катастрофическое воздействие на бордоскую торговлю: «Из-за войны дела идут настолько медленно и скверно, что все отрасли городской торговли пришли в упадок. Соответственно, и я смогу заказать у вас только мелочи».

На протяжении шести последующих лет Бержере продолжал присылать заказы всякий раз, когда у него были основания полагать, что изданные STN новинки будут востребованы его покупателями. В 1781 году он запросил двадцать пять экземпляров «Картин Парижа» Мерсье. В 1782‐м ему понадобилось сто экземпляров книги «Портреты королей Франции» (Portraits des rois de France) того же Мерсье, но как только у STN возникли трудности с переброской груза через границу, он отменил заказ. В 1784‐м он прислал заказ на дюжину экземпляров изданной «Обществом» десятитомной «Философской истории» Рейналя. Но коммерческое сотрудничество, которое в 1773 году выглядело столь привлекательным, так никогда и не достигло масштабов, желательных для обеих сторон. Спрос и предложение, как оказалось на поверку, разделяли слишком большие расстояния и слишком многие препятствия.

Тем не менее заказы Бержере дают нам представление о том, какая литература была востребована в книжном магазине, который, вероятнее всего, был самым крупным в Бордо. Несмотря на свой интерес к нелегальным изданиям, больше всего Бержере ценил такие педагогические и полезные книги, как «Краткое изложение принципов французской грамматики» (Abrégé des principes de la grammaire française) Ресто, «Советы народу относительно здоровья» (Avis au people sur sa santé) или (что совсем не удивительно для Бордо) «Искусство виноделия» (L’ Art de faire le vin) Мопена, плодовитого автора, который писал на темы, связанные с виноградарством. Бержере во множестве закупал книги для детей: «Поучительные безделки, или Сказки для очень маленьких детей» (Les Hochets moraux, ou contes pour la première enfance) М. Монже и анонимную антологию «Чтение для детей, или Подборка коротких рассказов, пригодных и для того, чтобы развлечь их, и для того, чтобы научить их любить добродетель» (Lectures pour les enfants, ou choix de petits contes également propres à les amuser et à leur faire aimer la vertu). В его заказах часто встречаются и книги по истории, и путевая проза наряду с популярными изданиями, обещавшими читателю раскрыть все тайны масонства («Краткая история франкмасонства» (Abrégé de l’ histoire de la franche-maçonnerie) Ж. Ж. ле Франсуа де Лаланда) или магии («Современный Альберт, или Собрание проверенных и законных тайн» (L’ Albert moderne, ou recueil de secrets éprouvés et licites) П.-А. Аллетса). Несмотря на выказываемый в письмах интерес к Вольтеру и Рейналю, Бержере не стремился заказывать труды философов-просветителей в больших количествах. Чаще всего в его заказах встречается имя Луи Себастьена Мерсье, несомненного любимчика французской читающей публики. Впрочем, то обстоятельство, что Бержере во множестве заказывал его книги именно у STN, можно, по крайней мере отчасти, объяснить тем фактом, что нёвшательцы особо выделяли его сочинения в своих каталогах, а многие из них перепечатывали на собственных типографских станках. Статистический анализ заказов показывает также серьезную востребованность пасквилей и памфлетов, посвященных политическому кризису последних лет царствования Людовика XV, и, прежде прочих, «Анекдотов о госпоже графине Дюбарри». В целом заказы Бержере показывают спрос на самую разную литературу – здесь попадаются «пикантные» издания, но по большей части она соответствует тому обычному ассортименту, который можно было встретить на полках любого крупного провинциального магазина.

Ла-Рошель

Добравшись на дилижансе обратно до Марманда, Фаварже с облегчением убедился в том, что его лошади стало намного лучше. Но в предыдущие две недели беспрерывно лил дождь, так что проделывать за день больше семи лье (около пятнадцати миль) у него не получалось из‐за отвратительных, сплошь залитых грязью дорог. Хуже того, «бедное животное все еще настолько лишено сил, что постоянно пытается лечь на землю». Путь от Либурна до Коньяка оказался настолько скользким, что подковы совсем расшатались, и, для того чтобы одолеть его, потребовалось четыре дня: дистанция эта составляет семьдесят две мили, и в наши дни на машине ее можно покрыть за полтора часа.

Расходная ведомость Фаварже показывает, что по дороге он несколько раз останавливался в кузнях, чтобы перековать лошадь (цена варьировалась от 1 ливра 10 су до 2 ливров). Еще он купил кнут (1 ливр 10 су), из чего, возможно, следует, что ему приходилось применять силу, заставляя лошадь идти дальше. Еще одна статья, 4 ливра на починку обуви, говорит о том, что, скорее всего, он был должен проделать пешком бóльшую часть пути. Он не жалуется, но трудно усомниться в том, что этот отрезок маршрута стал для него серьезным испытанием.

Ла-Рошель. Гравюра из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд. 1817 (BiCJ)

Некоторые из попадавшихся по дороге книжных магазинов внушали некоторую надежду, хотя ни один из них не обладал солидной клиентурой. Фонтен, торговец из Либурна, относительно которого Фаварже предупреждали о необходимости строго следить за выплатой по векселям, сказал, что он уже давно хочет наладить отношения с STN и вскоре пришлет заказ. Луи Делье, энергичный молодой человек, державший в Сенте магазин с весьма недурным подбором книг, пообещал то же самое. Подборка книг в магазине Фэйе в Рошфоре казалась хорошей, а хозяин сделал вполне солидный заказ на самые разные книги. Затем наконец Фаварже приехал в Ла-Рошель, где встретил радушный прием со стороны Жана Рансона, богатого купца и бывшего ученика Остервальда, который был искренне рад возможности оказать гостеприимство скромному сыну народа, населявшего далекую твердыню кальвинизма в горах Юры. И Фаварже привычно потащился сквозь дождь от одного книжного магазина к другому, покуда его лошадь набиралась сил в стойле.

Мастерская бедного кузнеца, изображенная Жаном-Жаком де Буассье. Ж.-Ж. де Буассье. Ковщик. Гарвардский художественный музей. Дар Белинды Л. Рэндел. Из собрания Джона Уита Рэндела, R4105. Imaging Department © President and Fellows of Harvard College

Ла-Рошель, знаменитая как своим портом, так и своими протестантами, в середине октября, когда Фаварже только-только успел до нее добраться, представляла собой весьма перспективный книжный рынок – по крайней мере на первый взгляд. Здешние купцы процветали благодаря атлантической торговле: экспорту бумаги, тканей и вина, импорту сахара с Сен-Доминго и канадских мехов, – а также благодаря прибыли от остановок кораблей в Черной Африке для вывоза рабов на плантации Карибов. Но Ла-Рошель никогда не переживала бума сравнительно с Бордо и Нантом. Население здесь прирастало небольшими темпами. На 1780 год в Ла-Рошели насчитывалось всего 16 200 жителей, и с этой точки зрения город стоял на пятидесятом месте во Франции. Правительственный обзор книжной торговли за 1764 год выявил в городе всего два книжных магазина и две типографии – недостаточно для того, чтобы учредить здесь собственную палату синдиков. Надзор за их деятельностью был возложен на местного интенданта, и сколько-нибудь серьезных усилий это поручение не требовало: «Это достойные люди, – писал он, – весьма предусмотрительные и благонамеренные. Благосостояние их основывается исключительно на плодах их же собственных трудов, и назвать его сколько-нибудь значительным нельзя»[195].

Оценив состояние здешней торговли, Фаварже пришел примерно к тем же выводам: это никак не золотое дно. С 1764 года число книжных магазинов выросло до трех. Один из владельцев, Пантинель, относился к самой низкой категории «плохих». Второй, Шабосо, получил оценку «хорошо», но не захотел приобретать книги у поставщика из далекой Швейцарии. Оставался Пави, тоже «хороший», но клиент не из самых удобных, как STN уже успело убедиться, поскольку дела с ним вело с 1772 года.

Официально фирма называлась «Пави, отец и сын». Пави-сын писал большинство деловых писем, правильно, хотя и несколько неловким образом выстраивая фразы и рассыпая по тексту орфографические ошибки. По его первому письму, датированному 8 февраля 1772 года, можно понять, что магазин старается удовлетворить запросы достаточно большого гугенотского сообщества, обитавшего в Ла-Рошели, а также, может быть, и то, что протестантизм приводил к симпатиям к Просвещению. Он спрашивал, в состоянии ли STN достать протестантские Библии и сборники проповедей и выказывал интерес к «философским книгам, таким как „Система природы“». Налог на ввозимые из‐за границы книги, составлявший 68 ливров на сто фунтов, недавно был снижен до 28 ливров: «Это по-прежнему слишком накладно, но, по крайней мере, производит впечатление более цивилизованной и справедливой меры». Пави рассчитывал на то, что STN, подобно другим поставщикам, возьмет на себя часть расходов по налогам, а также интересовался, который из маршрутов был бы наилучшим. Доставка через Ниццу и Марсель была слишком дорога, и он выразил надежду, что STN за разумную цену сможет провести свои тюки через Лион.

Если такая операция возможна, добавил Пави в следующем письме, он готов взять две протестантские литургические книги, дюжину экземпляров «Две тысячи четыреста сорокового года» Мерсье и десять «Системы природы», при условии, что качество печати будет приемлемым. Он знал о четырех изданиях «Системы», недавно опубликованного атеистического трактата, который пользовался скандальным успехом (succès de scandale): одно великолепно выполнили голландцы, два других были вполне приемлемы, а вот последнее напечатали на бумаге настолько отвратительного качества, что он иметь с ним дела не желает (как уже было сказано, в удовлетворении вкусов читающей публики XVIII века качество бумаги играло очень важную роль). В письме от 25 апреля Пави попросил STN добавить в тюк некоторое количество других книг, если груз можно будет доставить без осложнений и по приемлемой цене. В дополнительный список входили «Исторический и критический словарь» Бейля и «Письма мадам Помпадур», «которые вышли только что, а также другие товары в этом роде, которые могут оказаться у вас». Пави, очевидно, был неплохо осведомлен о последних новинках, появившихся на книжном рынке, и заказывал даже самые строго запрещенные из них без малейшего колебания.

На протяжении двух лет Пави продолжал выяснять, может ли STN снабжать его определенными книгами – по большей части протестантскими изданиями с добавлением некоторого количества исторических и путевых сочинений и различные livres philosophiques. Но полноценный заказ он прислал только в марте 1776 года: книги следовало отправить через Лион в Орлеан, где у него был агент, который мог со всеми гарантиями доставить их в Ла-Рошель. В заказе было двадцать три позиции, частью из каталога STN, а частью те, что он рассчитывал получить через нёвшательцев от других швейцарских оптовиков и издателей. Делая следующий заказ, он пояснил, что его выбор книг обусловлен, по крайней мере частично, тем, что спрашивают у него покупатели: «Меня спрашивали о следующих изданиях, которые, если они у вас имеются, я прошу мне прислать». Заказы приходили регулярно на протяжении следующих двенадцати месяцев, и STN выполняло их все без каких-либо накладок, принимая на себя все расходы и риски на дистанции до Лиона.

В это же время STN начинает отправлять небольшие грузы отдельным покупателям из Ла-Рошели. Это были купцы, включая Жана Рансона, который сохранил с Остервальдом самые сердечные отношения и заказал какое-то количество книг как для себя самого, так и для своих друзей. Пави против такого неформального ведения торговых дел возражал, поскольку это могло сказаться на его собственных продажах: «Эти друзья заказывают книги для своих друзей, так что рано или поздно от друга к другу весь город получит то, чего хочет каждый, а книготорговцы останутся с нераспроданными книгами на складе. Я прошу вас принять все это во внимание, в противном случае мы вынуждены будем с вами поссориться». По большому счету подобная штучная торговля между непрофессионалами никогда не приобретала размаха, но реакция Пави служит образчиком распространенной идиосинкразии солидных книготорговцев: большинство из них при случае было готово заняться торговлей запрещенными книгами (при условии, что им не придется рисковать всерьез), но терпеть не могло конкуренции со стороны разного рода самозванцев – разносчиков, переплетчиков и отдельных предприимчивых господ.

Больше всего осложняли отношения между Пави и STN все более и более настойчивые попытки правительства свести торговлю пиратскими и запрещенными книгами на нет. Уже летом 1776 года Пави сообщил об угрозе скорой и суровой проверки в орлеанской палате. Четыре адресованных ему груза благополучно миновали эту опасную промежуточную станцию в 1777 году, однако он рекомендовал STN переключиться на другой, менее опасный маршрут. Нёвшательцам нравились относительно дешевые водные пути для внутренних перевозок, которые вели вниз по Соне до Лиона, затем на Роан и далее вниз по Луаре к Орлеану и другим пунктам назначения в Западной Франции. Пави рекомендовал более прямую дорогу на Лимож, более безопасную, но и куда более затратную, поскольку книги приходилось везти по горным тропам на мулах и тюк не должен был весить больше 150 фунтов.

В 1778 году, приняв во внимание то обстоятельство, что предприятие Пави находилось в плачевном состоянии, STN предложило взять на себя расходы и риски доставки до самого Орлеана, где у того был надежный агент. При этом они особо подчеркнули, что это предложение представляет собой большую уступку с их стороны, «поскольку нам приходится платить немалые деньги людям, которых мы нанимаем, и это съедает значительную часть нашей прибыли». После этого заказы от Пави возобновились, в основном на протестантские книги и эротическую литературу, сочетание которых, судя по всему, и служило основой его предприятия. Те же самые книги он заказывал и у других поставщиков, проявляя недюжинное знание правил, по которым работал подпольный книжный бизнес. В августе 1776 года ему удалось сбить установленную STN цену на «Девушку для утех» (перевод «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех» Джона Клеланда) с 36 до 30 су, и с 40 до 30 су – на «Священную заразу» (La Contagion sacrée)[196]. Однако в июле 1779 года STN поставило своих клиентов в известность о том, что больше не сможет снабжать их livres philosophiques. Работа в этой отрасли книжной торговли в последнее время была сопряжена для нёвшательцев со слишком большим количеством сложностей, как в отношениях с собственными поставщиками (конфликты с маргинальными женевскими издателями, которые печатали подобного рода книги), так и в отношениях с покупателями (те отказывались платить по векселям и нести свою часть расходов при конфискации груза).

Ответ Пави звучит слишком благочестиво, чтобы его можно было принять за правду: «Я искренне благодарю вас за то, что вы исключили из моего заказа отдельные статьи. Я сам на днях собирался вам написать на ту же тему, поскольку хочу, чтобы в моем магазине продавались только хорошие издания, то есть такие, которые останутся на рынке после того, как будут приняты меры по искоренению тех книг, что представляют собой угрозу для общественного порядка, в особенности если читать их берутся люди, в силу недостаточного образования неспособные обойти вниманием порочные примеси в них». Как и в переписке с Мосси, STN время от времени получало «показные письма», преисполненные самого искреннего благочестия, от книготорговцев, которым хотелось заранее запастись чем-то таким, что можно было бы предъявить служителям закона в доказательство собственной благонадежности, если у них вдруг возникнут проблемы с властями. Но к этому моменту основное внимание полицейские чины, специализировавшиеся на надзоре за книжной торговлей, перенесли на конфискацию пиратских изданий, из которых по большей части и состояли грузы, отправлявшиеся STN на адрес Пави. Эдикты 1777 года в его местах начали применяться всерьез, написал он 31 июля 1778 года. Во всех накладных, на каждом тюке должно теперь значиться, что груз был проверен, переупакован и скреплен свинцовой печатью в палате синдиков. Конечно, у агентов STN в Лионе были свои способы обойти такого рода затруднения, как и у агентов других поставщиков Пави, включая Самюэля Фоша и независимое предприятие его сына под названием «Фош-сын старший и Ко». Но расходы на доставку продолжали расти. В декабре 1779 года Пави пожаловался, что только что получил груз, транспортировка которого обошлась ему в 36 ливров при общей стоимости самого груза в 169 ливров. В августе 1780 года он закрыл свой счет на 515 ливров и 5 су и перестал заказывать книги почти на четыре года.

Другой административной мерой, которая негативно сказалась на торговле, был правительственный указ 1783 года с требованием досматривать все книжные поставки из‐за рубежа в парижской палате синдиков, вне зависимости от конечной точки назначения. 21 февраля 1784 года Пави поставил STN в известность о том, что перестал заказывать книги в Швейцарии: «Нынешние трудности с получением товара из‐за границы наверняка серьезно ударили по вашим продажам. Та строгость, с которой исполняется этот указ, вынуждает меня приостановить всякую переписку с вашими кантонами». Месяцем позже он написал, что STN могло бы преодолеть это препятствие, наняв какого-нибудь парижского книготорговца, чтобы тот проводил их книги через парижскую палату. У него есть связи со всеми книжными магазинами в столице, добавил он, однако самостоятельно справиться с такой задачей он не может. Он согласен платить по 10 ливров за сто фунтов за услуги контрабандистов и на путевые расходы по доставке из Нёвшателя в Париж, при условии что STN возьмет на себя все сопряженные с этим риски. А ему бы очень хотелось приобрести пятьдесят экземпляров пасквиля «Частная жизнь, или Апология монсеньора герцога Шартрского» (Vie privée, ou apologie de Mgr. le duc de Chartres), который пользовался у публики большим спросом.

К сентябрю 1784 года Пави утратил всякую надежду на то, что указ 1784 года будет отозван, а STN прекратило попытки найти надежного агента, который смог бы организовать контрабандный канал через парижскую палату. Издательство изыскало возможность отправлять тюки в Лион, где его агенты могли перепаковать груз и переправить его в Ла-Рошель замаскированным под внутренние поставки. Но эти услуги обходились в 15 ливров за сотню фунтов. Пави в это время хотелось получить новое издание «Две тысячи четыреста сорокового года» Мерсье. Но подсчитав расходы – 15 ливров за контрабанду и 25 ливров за перевозку, то есть в сумме 40 ливров на сто фунтов, – он понял, что каждая книга обойдется ему на 6, а то и на 8 су дороже своей исходной оптовой цены, и счел подобное положение дел «возмутительным». Лионцы уже доказали свою способность доставлять ему швейцарские книги, написал он, так что и STN придется делать то же самое и при этом платить половину от тех 15 ливров, что пойдут контрабандистам.

Подобная сделка невозможна, ответили ему из STN 24 октября 1784 года: «Путь через Лион небезопасен, и досмотр там строгий. Этих мест, равно как и Орлеана, следует избегать и двигаться через Овернь или Лимузен, где, впрочем, скверные дороги». Пави и STN еще целый год обсуждали возможные варианты: контрабандой через Лион, водным путем по Рейну в Голландию, на мулах через Овернь и Лимузен, – но ни один не сработал. В декабре 1785 года они свели счета и с тех пор коммерческих отношений не возобновляли.

Как объяснял в своих письмах Пави, в больших количествах ему требовались разного рода протестантские книги и livres philosophiques. Его заказы несколько менее разнообразны, чем у других провинциальных книготорговцев, возможно, потому, что свое внимание он предпочел сосредоточить, по крайней мере поначалу, на запрещенных книгах, которые были на складе у STN или которые нёвшательцы могли получить по обмену от издателей, специализировавшихся на подпольной книготорговле. В списке из пятнадцати наименований, которые он заказывал чаще прочих, первыми идут Библия, Псалмы и Катехизис. Еще две позиции – сборники проповедей, две из девяти подобных книг, которые встречаются в разных заказах. Для современного читателя все они выглядят неуместными в одном списке с книгами, которые сегодня считаются порнографическими: «Галантная история турской монахини-кармелитки, сочинение, написанное как продолжение „Привратника-картезианца“» (Histoire galante de la tourière des Carmélites, ouvrage fait pour servir de pendant au Portier des Chartreux), «Странствующая шлюха» (La Putain errante) и «Новая академия дам» (La Nouvelle Académie des dames). Но в XVIII столетии для хозяина книжного магазина литература, адресованная гугенотам, была столь же опасна, как и книги непристойного содержания, даже если в последних сексуальная тематика переплеталась с антиклерикализмом.

Среди книг, которые Пави заказывал чаще остальных, многие были широко представлены и в ассортименте других книготорговцев, особенно «Две тысячи четыреста сороковой год» Мерсье и «Анекдоты о госпоже графине Дюбарри». «Адопция, или Масонство для женщин», пятая в списке наиболее часто заказываемых им книг, свидетельствует о широко распространившемся среди французских читателей интересе к масонству. Судя по тому, что мы видим в заказах Пави, спрос на нее оставался высоким из года в год. Он закупил двенадцать экземпляров 16 марта 1776 года; тридцать девять 27 июля 1776-го; двенадцать 19 января 1779‐го и шесть – 18 сентября 1779-го. Еще он заказывал дюжину экземпляров книги «Обязанности, статусы и общие правила франкмасонов» (Les Devoirs, statuts, ou règlements généraux des francs-maçons) 16 марта 1778 года. Среди прочих тенденций можно выделить устойчивый спрос на такие политические трактаты, как «Катехизис гражданина» (Catéchisme du citoyen) Жозефа Сэжа[197] и «Опыт о деспотизме» графа де Мирабо. Кроме того, здесь была достаточно широко представлена литература Просвещения, от «Философских писем» Вольтера, к 1770 году уже не столь шокировавших публику, до «Системы природы» д’ Ольбаша. Пави угощал своих покупателей достаточно пряным меню и, подобно другим солидным книготорговцам, сделал бы это меню еще более пряным, если бы мог рассчитывать на устойчивые каналы доставки.

Пуатье

Закончив свои дела в Ла-Рошели, Фаварже встал перед необходимостью решать вопрос с лошадью. Дождь лил по-прежнему, дорога на Пуатье, в восемьдесят три мили длиной, представляла собой сплошную полосу грязи, а сам он должен был спешить, поскольку в последнем письме, которое он получил в Ла-Рошели, ему давали четкие указания поторопиться и следовать домой по самому прямому из возможных маршрутов.

Невзирая на неблагоприятные условия, он решил дать лошади еще один шанс. До Ньорта, находившегося на расстоянии в тридцать пять миль, они добрались не то 23, не то 24 октября и обнаружили там вполне приличного книготорговца (по фамилии Эли), который пообещал сделать заказ; затем был Сен-Мезан (шестнадцать миль под сплошным ливнем), где нашелся еще один (Брюне). Но далее лошадь едва могла передвигать ноги. Когда в конце концов они все-таки доковыляли до Пуатье (еще тридцать три мили), ноги у нее распухли настолько чудовищным образом, что нарывы начали лопаться, оставляя глубокие язвы.

Пуатье. Гравюра из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд. 1817 (BiCJ)

К глубокому своему сожалению, Фаварже все-таки решился ее продать и приобрести животное покрепче, хотя понятия не имел о том, как следует вести переговоры среди незнакомых торговцев в чужой стране. Способов обмануть неопытного продавца была уйма. К счастью, он случайно встретил земляка-швейцарца, купца из Ла-Шо-де-Фона, приехавшего в Пуатье по торговым делам, а еще ему помог Мишель-Венсан Шеврье, ключевой клиент STN среди здешних книготорговцев. В итоге ему удалось провернуть более выгодную сделку, чем та, что ему предлагали в Марманде. Свою кобылу он продал за 4 луидора (96 ливров) и купил другую – почти на целую ладонь (4 дюйма) выше, куда более сильную шестилетку с «хорошей репутацией» – за 9 луи (216 ливров). «Я очень сожалею об этой потере», – написал он в STN. Конечно, речь, скорее всего, шла о потере сугубо финансового характера, связанной с покупкой новой лошади, но никак нельзя исключать и чувств, связанных с тем, что он был вынужден бросить животное, к которому успел привязаться за четыре месяца и многие сотни миль пути. Говорят, что даже нынешние коммивояжеры привязываются к своим автомобилям.

Разобравшись с конским рынком Пуатье, Фаварже отправился исследовать остальную часть города. Хотя современному туристу Пуатье предстает во всем великолепии, отзывы путешественников XVIII века об этом городе не очень благоприятные. Главное внимание в них уделяется узким дурно вымощенным улицам, ветхим домам и общей отсталости. На протяжении целого века его население оставалось на той же отметке в 18 000 душ, «бедных в силу того, что здесь ничего не производят и ничем не торгуют, а также в силу собственной лености»[198]. При этом Пуатье был полноценной провинциальной столицей со своим интендантством и несколькими судебными и административными учреждениями. В 1778 году здесь была дюжина книжных магазинов, чью клиентуру составляли наиболее обеспеченные жители (получившие незадолго до Революции следующую характеристику: «милые, остроумные, ленивые и неспособные к коммерции»[199]) – судейские чиновники, офицеры местного гарнизона и публика из здешнего университета, на юридическом факультете которого числилось две сотни студентов.

Ознакомившись с городскими книжными лавками, Фаварже зачислил большую часть владельцев в разряд «негодных». Четверо получили оценку «посредственных», но обороты у них были слишком незначительными, чтобы они могли позволить себе делать заказы в Швейцарии. Один, Жак Бобен, уже направлял в STN большой заказ в декабре 1776 года. Но поставлять ему книги издательство отказалось, поскольку не было уверенности в том, что он сможет платить по счетам. У Бобена был лоток в местном Дворце правосудия, и костяк его клиентуры составляли юристы. В обзоре книжной торговли за 1764 год он значился как разносчик, не умевший ни читать, ни писать. Его письма в STN вполне читабельны, но есть основания полагать, что писал их его сын, который пошел в священники против воли отца, но потом вернулся, чтобы трудиться в семейном предприятии. В одном из писем Бобен (или сын, пишущий от его имени) честно признается: «В мое обыкновение не входит напускать на себя важность, и я, нимало того не смущаясь, всегда и всем говорю, что ограничен в средствах». В конце концов он согласился расплачиваться наличными, и в 1782 году STN отправило на его адрес груз самых разнообразных книг (из них ни одной подзапретной), но это предприятие заняло так много времени и принесло настолько серьезные расходы, что больше заказов он не присылал.

Согласно оценке Фаварже, только двое книготорговцев были способны к тому, чтобы наладить устойчивые отношения с STN. Одним был Фелис Фолькон, состоятельный синдик местной палаты. Фаварже нашел его человеком «со странностями», а его нежелание покупать какие бы то ни было пиратские книги списал на занимаемую должность. Мишель-Венсан Шеврье – вот это была совсем другая история. Он пообещал «Обществу» помочь провести тюки с книгами мимо Фолькона, когда те будут проходить досмотр в палате, а еще он намеревался расширить торговые операции с STN, если издательство согласится на его условия. И в самом деле, попытки достичь взаимовыгодного соглашения были основной темой всей переписки между Шеврье и STN, которая велась с 1772 года. Для того чтобы довезти свой груз до Пуатье, STN сначала должно было как-то разобраться с налогом на книжный импорт, затем решить вопрос о контрабанде/страховке и, наконец, найти способ преодолеть все препятствия, которые поджидали этот груз на дороге из Лиона через Орлеан. Судя по всему, Шеврье не пугали сложности, связанные с доставкой товара на большие расстояния, – он упомянул о том, что заказывал книги в Типографическом обществе Буйона, – однако цены должны были быть справедливыми.

Шеврье хотел купить понемногу книг всех наименований, которые предлагало STN, включая издания из рукописного каталога livres philosophiques. Запрещенная литература составляла небольшой процент в его обычной торговле, но разбирался он в ней превосходно. Фактически он отправил в STN собственный «каталог» livres philosophiques. Он включал шестьдесят шесть наименований – намного больше того, что предлагало само STN, – выстроенных в алфавитном порядке, за исключением четырех порнографических книг, добавленных в самом конце списка: «Тереза-философ», «Монахиня в рубашке», «Дамская академия» и «Штопальщица Марго» (Margot la ravaudeuse)[200]. Помимо этой эротической части, список Шеврье покрывал весь спектр тогдашней антирелигиозной литературы, которая была доступна в печатной форме. Значительная ее часть представляла собой перепечатки нелегальных рукописных текстов, обильно циркулировавших в первой половине века, включая переведенные на французский труды английских деистов и вольнодумцев – Джона Толанда, Энтони Коллинза, Хенри Сент-Джона, виконта Болингброка и Томаса Вулстона – наряду с собственно французскими трактатами, которые, точно так же как в заказах Пави, представляли весьма разнообразные точки зрения, от вольтеровского антиклерикализма до атеистических трудов, написанных авторами из кружка д’ Ольбаша. До Пуатье ранее добирались только немногие книги из списка Пави, поскольку он не хотел затевать крупные закупки до тех пор, пока STN не наладит безопасный маршрут до дверей его магазина. Пробный груз, отправленный через Лион, без особых сложностей добрался до места назначения в декабре 1772 года, но на дорогу ушло пять месяцев. Если «Общество» сможет разрешить проблему доставки, пообещал Шеврье, он готов обеспечить издательство весьма солидными заказами. Если конкретнее, он возьмет по тринадцать экземпляров всех изданий, напечатанных самими нёвшательцами, а также тех книг, что есть у них на складе, в обмен на монопольную торговлю в радиусе 100 миль от его магазина. Издательство также берет на себя все расходы и риски по доставке до Лиона, но в качестве компенсации он может предложить накинуть четыре процента сверх выставленной цены – или даже пять процентов, если у них получится довезти тюки до Орлеана, где у него есть надежный агент, вдова Флери, которой вполне можно будет передоверить груз. Нёвшательцы ответили встречным предложением, слегка изменив условия и немного повысив цену. Шеврье откликнулся на это новым встречным предложением, и переговоры затянулись еще на три месяца: обе стороны видоизменяли свои условия в ответ на изменения, сделанные партнером, и пересчитывали расходную часть контракта вплоть до третьей доли процента[201]. Тем временем Шеврье прислал еще один заказ; STN отправило груз и вслед за ним выписало на его имя платежный документ (billet à présentation) на общую сумму долга в 474 ливра и 15 су, который следовало погасить в течение десяти дней по предъявлении.

Шеврье документ принимать отказался. Груз еще не прибыл, пояснил он, а STN уже требует оплаты. Когда тюк придет (если он вообще придет) к вдове Флери в Орлеан (муж у нее недавно умер, и она взяла управление семейным предприятием на себя), он заплатит собственным долговым обязательством, со сроком погашения в один год, и накинет десять процентов сверху, чтобы покрыть риски и транспортные расходы. Он предупредил STN, что может легко обойтись без его услуг, так как все необходимые ему книги может получать от своих поставщиков в Буйоне и в Голландии, с которыми торгует уже давно. «Мне будет очень жаль разорвать отношения с вами, но я предпочитаю совсем ничего не делать, нежели торговать себе в убыток».

За каждой деталью в этих переговорах стояли большие деньги, поскольку Шеврье и STN собирались вести дела по-крупному. Отвечая на упреки Шеврье, STN извинилось за то, что выписало ему платежный документ, не предупредив, как должно, заранее, однако продолжало настаивать на необходимости сохранить предложенные им условия – не из‐за отсутствия уважения к партнеру, а потому, что прорабатывает каждую деталь предполагаемых сделок с опорой на «расчеты, наглядное научное изучение». Шеврье ответил, что он также, в свою очередь, просит его извинить, но от своих условий отступать не намерен. «Вы потеряете хорошего покупателя, который мог бы успешно продвигать на рынке ваши издания и платить за них хорошую цену». К тому же, пожаловался он, два из числа отправленных STN грузов так до него и не дошли.

Как выяснилось, задержка случилась из‐за неспособности нанятого STN «страховщика», Гийона-старшего, справиться с контрабандной перевозкой через границу в окрестностях Клерво-ле-Лака. В итоге STN пришлось отправлять две партии товара на мулах по безопасному, но крайне извилистому горному маршруту через Лимож. До Шеврье они добрались только в декабре 1773 года, через соответственно одиннадцать и девять месяцев со дня первой отправки из Нёвшателя. Транспортировка встала в 160 ливров и 15 су при стоимости самого груза в 626 ливров 19 су и 9 денье.

Шеврье заплатил десять процентов сверх каталожной цены векселями со сроком погашения в шесть месяцев и предложил платить и далее по той же ставке, если STN согласится доставлять грузы до Орлеана, освободив его от расходов на перевозку и покрытие рисков. Подобное предложение выглядело вполне привлекательным в 1774 году, поскольку французское правительство сперва сократило, а потом и вовсе отменило запретительные импортные пошлины на ввоз книг. Когда не было необходимости иметь дело с налоговыми инспекторами, STN вполне могло переправлять свои книги через Лион, используя уже имевшихся там агентов для того, чтобы избежать конфискаций в лионской палате синдиков. Торговля с Шеврье возобновилась и продолжалась еще полтора года, хотя он и продолжал жаловаться на задержки и повреждения груза при доставке: складские рабочие STN паковали тюки недостаточно плотно, и листы рвались от трения о веревки.

Более серьезная проблема возникла в 1775 году. Шеврье обнаружил, что Жан-Франсуа Малерб, розничный торговец из Лудёна, расположенного в двадцати восьми милях от Пуатье, продает книги STN по ценам, заниженным относительно цен Шеврье. Малерб не имел права заниматься книжной торговлей, поскольку не был принят в палате синдиков и не получал лицензии (brevet de libraire). Тем не менее он умудрялся заказывать крупные партии книг в Нёвшателе и продавать их по сниженным ценам за наличные, в основном книгоношам, которые затем распространяли их по всему Пуату и по Долине Луары. Как и Пави в Ла-Рошели, Куре де Вильнёв в Орлеане и другие солидные книготорговцы здешних мест, Шеврье не мог относиться спокойно к конкуренции со стороны подобного человека со стороны. «Если бы месье Малерб владел книжной лавкой, я бы так не злился. Но, согласитесь, совершенно непозволительно, чтобы человек, который понятия не имеет о книжной торговле, объявил по всему Пуатье, что всякий человек, кому нужны будут книги, может рассчитывать на него и получит свое по цене в один су за лист». Когда в октябре 1778 года Шеврье обсуждал эту тему с Фаварже, то все еще был в ярости. Он все-таки отправил с Фаварже заказ, но STN по-прежнему считало выдвинутые им условия – доставку до Орлеана с покрытием всех расходов и рисков «Обществом» – неприемлемыми. В конце 1778 года оно прекратила с ним деловые отношения.

Несмотря на все сложности, Шеврье заказал достаточно книг для того, чтобы мы могли делать выводы относительно общей структуры его продаж. Кроме того, как он сам счел необходимым напомнить в нескольких письмах, у него была возможность получать те же книги, которые предлагало STN, от других издателей и оптовиков вроде Типографического общества Буйона (Société typographique de Bouillon), с которым у него были давние и постоянно возобновляемые коммерческие связи. Его корреспонденция подтверждает информацию, которую Фаварже вынес из общения с лионскими и авиньонскими книготорговцами: широко распространенная практика обмена товаром между издателями означала, что одну и ту же книгу можно найти у разных поставщиков. Ничего особенного в тех заказах, которые Шеврье размещал в STN, не было, а поскольку он являлся одним из двух крупных книготорговцев в Пуату, то статистическая обработка этих его заказов дает адекватное представление о спросе на литературу по всей этой провинции в предреволюционный период.

Как и Пави в Ла-Рошели, Шеврье внимательно относился к потребностям местных гугенотов. Протестантские издания Библии и Псалмов он продавал во множестве. Вторую позицию в списке самых востребованных в его магазине книг занимал «Две тысячи четыреста сороковой год» Мерсье, вслед за которым шли сочинения Руссо. Кроме того, Шеврье активно заказывал книги Вольтера и Рейналя, встречались также труды писателей из круга д’ Ольбаша, но всякий раз в небольших количествах. Литература Просвещения явно занимала в его торговых операциях весьма значимое место. Не менее важна была и история, о чем говорят заказы на «Историю Франции» (Histoire de France) Поля-Франсуа Велли, «Древнюю историю месье Роллена в сокращении» (Abrégé de l’ histoire ancienne de Monsieur Rollin) Жака Тейля и «Историю Америки» Уильяма Робертсона. Списки заказанных изданий Шеврье приправлял кое-какими эротическими livres philosophiques, вроде упомянутой выше «Штопальщицы Марго». А вот к легкой прозе он, судя по всему, особого интереса не питал, несмотря на то что время от времени заказывал несколько сентиментальных романов мадам Риккобони. В общем и целом он предпочитал такие проверенные временем книги, как мольеровские пьесы или популярный «Всеобщий словарь естественной истории» (Dictionnaire raisonné universel d’ histoire naturelle) Жака-Кристофа Вальмона де Бомара.

Если делать выводы, исходя из коммерческого успеха его предприятия, то в книжном рынке Шеврье разбирался весьма неплохо. Его магазин, расположенный на главной улице города, рю да л’ Антанданс, делал все основные направления современной литературы доступными как для самих горожан, так и для сельских провинциалов. То же можно сказать о любом из тех крепких книготорговцев, с которыми Фаварже встречался на пути от Тулузы до Пуатье. Они требовали последних новинок наряду с привычными книгами по таким областям знания, как история и география, и чтобы все это было приправлено сильными дозами livres philosophiques. На половине пути по Франции Фаварже обнаружил на всех тех рынках, на которых побывал, много общего. Книготорговцы не только закупали примерно одни и те же книги, они еще и обращались при этом к нескольким издателям и оптовикам, которые просили примерно одну и ту же цену. Однако в следующем пункте своего назначения Фаварже суждено было столкнуться с совершенно другой стороной книжного бизнеса: со скользкими мелкими дельцами, которые ходили по совершенно иным дорожкам, чем было принято среди солидных книготорговцев.

Глава 10

Лудён. Торговля вразнос и капиллярная система

От Пуатье до Лудёна (двадцать пять миль) Фаварже добрался легко, меньше чем за день. Он был счастливым обладателем новой лошади, которая шла гораздо быстрее, чем прежняя. Однако при ближайшем рассмотрении Лудён показался ему городишком, где задерживаться не стоило бы и на полдня. Никаких шансов на то, чтобы хоть как-то зарекомендовать себя на книжном рынке, у него не было – как, собственно, и на любом другом рынке. Обитало здесь около четырех тысяч человек, и тенденции к росту не наблюдалось. Местная экономика держалась на производстве сельскохозяйственной продукции и на кустарной выделке шерсти и кожаных изделий – в объемах более чем скромных. Сколько-нибудь значимых образовательных и административных учреждений в городе тоже не было, если не считать конторы субинтенданта (subdélégué), которому не полагалось жалованья, суда низшей инстанции и крохотного коллежа. Связь с торговыми путями осуществлялась посредством нескольких проселочных дорог, которые вели к Туру, на северо-восток, и на юго-запад, к Пуатье. Книжных магазинов и печатных мастерских здесь тоже не было.

И тем не менее между 1770 и 1786 годами Лудён превратился в центр весьма разветвленной торговли, где осуществлялась связь швейцарских оптовиков и издателей с французскими разносчиками (marchands forains), которые продавали книги в Долине Луары и других близлежащих провинциях. Его захолустное местоположение было несомненной выгодой для этого вида торговли, поскольку французские власти не давали себе труда надзирать за коммерческой деятельностью в настолько незначительных городках. Итак, Лудён дает нам уникальную возможность поближе приглядеться к капиллярной системе книжной торговли.

Предпринимателя, который, собственно, и выстроил вокруг себя всю эту сеть, звали Жан-Франсуа Малерб – старший. Он не имел права заниматься книжной торговлей, поскольку не был связан ни с одной торговой палатой и не получал лицензии на продажу книг (brevet de libraire). С официальной точки зрения Малерб являлся агентом по доставке самых разных грузов (commissionnaire). В торговом альманахе за 1779 год он значился как распространитель сельскохозяйственных товаров и «различного рода литературы», с которой брал комиссию в два процента[202]. Так что по большому счету он не имел необходимости скрывать то обстоятельство, что приторговывает книгами, хотя в альманахе и упоминается вскользь именно как человек, занимающийся доставкой товара, а не собственно его продажей.

Отдельные замечания, разбросанные по первым письмам из досье Малерба, позволяют сделать вывод, что, во-первых, он был гугенотом, а во-вторых, у него были родственники в Швейцарии и он был лично знаком со всеми четырьмя основателями STN. Возможно, он учился в Нёвшателе и столовался у Самюэля Фоша, в то время как Остервальд, Бертран и Берту преподавали в тамошнем коллеже. Его первое письмо, отправленное Фошу 10 марта 1770 года, пестрит множеством частностей, предполагающих близкие отношения со всем семейством адресата. Среди прочего – приветов детям и общим знакомым – он попросил Фоша продать часы, которые оставил во время приезда в Нёвшатель. В это время Малерб уже предпринял первую попытку начать самостоятельное дело в качестве commissionnaire, но дело не пошло и он отчаянно нуждался в деньгах. Если начистоту, то и письмо он отправил с тайного адреса в Сен-Мезене, где спрятался, чтобы избежать долговой тюрьмы после банкротства в 1767 году.

Пока адвокат пытался достичь соглашения с кредиторами, Малерб тешил себя мыслью о том, чтобы наладить общее дело с одним приятелем из Кадиса или, может быть, начать его в Швейцарии, при условии, что Фош поможет ему обзавестись необходимыми активами: «Найди мне симпатичную подружку с приданым в 20 или в 25 тысяч. Надеюсь, что я заслуживаю большего, но покуда жив мой отец, рассчитывать на сумму больше 10–12 тысяч не приходится, поскольку он слишком привязан к радостям жизни». Характер у отца крутой, добавил он, так что нет никакой надежды возродить разоренное предприятие за счет семейного займа. Наиболее перспективный план заключался в том, чтобы собрать воедино активы, которые он припрятал в разных местах – при том что кредиторы, вне всякого сомнения, даже понятия о них не имели, – и вернуться к взиманию комиссий с импортных и экспортных товаров. Среди таковых он делал основной упор на книги. «Ваши Новые Заветы и Псалмы хорошо пойдут в Пуату, у наших здешних крестьян». В конце 1772 года суд в Пуату наконец-то закрыл дело по иску, связанному с его банкротством, и он вернулся в Лудён, к тамошним своим делам.

Сомнительная финансовая история Малерба делала его не самым привлекательным клиентом. Однако он все-таки сумел втереться в доверие к своим нёвшательским знакомым, засыпав их письмами, в которых предлагал разного рода услуги, которые и впрямь могли оказаться небесполезными. Он заявил, что намерен посещать гугенотские службы под открытым небом, или, как их называли сами верующие, «в пустыне», и продавать религиозную литературу проповедникам и их пастве. Он предложил собирать подписку на выпускаемый STN Journal helvétique. Он был знаком с книготорговцами в Пуатье, Сомюре, Анже и Нанте и пытался заполучить их в качестве постоянных клиентов для «Общества». А еще у него были связи с частными предпринимателями: с учителем из Блуа по фамилии Лэр, с Дебордом, купцом из Ла-Рошели, с Буассераном, роанским агентом по доставке, – каждый из которых горел желанием спекулировать книгами. Чтобы привлечь как можно больше заказов, он рассылал каталоги STN своим корреспондентам и публиковал объявления о новых книгах в коммерческих новостных листках (affiches или feuilles d’ avis), выходивших по всей Долине Луары. В книжной торговле Малерб чувствовал себя как рыба в воде. Если уж на то пошло, то еще до банкротства он помогал проталкивать книги на рынок и Самюэлю Фошу, и Габриэлю Крамеру из Женевы.

Но книги всегда были побочным для него занятием, потому что его основная работа заключалась в сопровождении грузов для поставщиков самых разнообразных товаров, в сборе платежей по закупкам, которые он сам для них организовывал, и в продвижении местных продуктов. Он всегда был готов снабдить своих швейцарских корреспондентов «ореховым маслом, льном, коноплей… нашими кориандровыми зернами, анисом, фенхелем, тыквами, гусиным пером, утками, курами, нашими ягнячьими кожами, пергаментом, шагренью и т. д.». При всем этом многословии письма Малерба приводят читателя к одному заключению: он занимался всем понемногу и готов был делать все что угодно. Он жил за счет своих сообразительности и изворотливости – и за счет того, что собирал информацию при помощи разветвленной сети корреспондентов.

Благодаря осведомленности Малерба как агента по доставке, та информация, которой он снабжал STN, действительно позволяла находить и наилучшие маршруты для перевозки товара, и оптимальные способы, позволявшие избежать конфискации книг как на французской границе, так и в палатах синдиков уже в пределах самого королевства. Он присылал сведения о «страховых» операциях контрабандистов и давал STN советы относительно расценок на их услуги. Он предупреждал издательство, если та или иная часть маршрута оказывалась заблокированной или чрезмерно дорогой. И в каждом письме он наглядно демонстрировал, какую пользу может оказать в поиске новых рынков для выпускаемых STN книг. В конце 1773 года Малерб обзавелся несколькими складскими помещениями на одном постоялом дворе в Сомюре и нанял работника из местных, чтобы тот принимал грузы, поступавшие из самых разных городов, расположенных по берегам Луары, до самого Роана, основной перевалочной базы для товаров, следовавших из Лиона.

После череды писем, расписывавших достоинства и перспективы его нового предприятия, Малерб спросил, не может ли «Общество» прислать ему подборку своих книг, чтобы он держал их под рукой и продавал с небольшой наценкой, буде представится такая возможность. Издательство ответило отказом. Как и большинство других издателей и оптовиков, STN предпочитало не связываться с подобного рода спекуляциями à commission. Малерб, ничуть не смутившись, выступил с более заманчивым предложением. Он договорился о предварительной продаже нескольких сборников протестантских проповедей, которые STN может ему отправить, выплатив ему небольшую сумму за посреднические услуги. В марте 1773 года была достигнута договоренность о цене и маршруте доставки, но груз застрял на границе и в конце концов его пришлось везти на мулах через Центральный массив, от Лиона до Лиможа, в двух тюках по 190 фунтов каждый. Когда наконец, через десять месяцев после отправки из Нёвшателя, груз дошел до места назначения, накладные расходы составили 118 ливров и 10 су при общей стоимости товара в 250 ливров и 10 су – по меньшей мере на 30 ливров больше, возмущался Малерб, чем в том случае, если бы лионский агент STN следовал его инструкциям и отправил груз по Луаре.

Суть предприятия, которое задумал Малерб, стала понемногу проясняться в письмах, полученных от него в начале 1774 года. В письме от 17 января он обмолвился, что к нему заходил «бродячий торговец» с длинным списком книг, которые он хотел бы заказать. Торговцы, не имевшие собственных лавок (colporteurs), бывали разные[203]. В больших городах они ходили по улицам, продавая товар с лотка, подвешенного на шее (отсюда col-porteurs, буквально «несущий на шее»). Для того чтобы этим заниматься, требовались разрешение местной полиции и медная бляха, которая и была свидетельством того, что разносчик такое разрешение получил – по крайней мере, так обстояло дело в теории. На практике разносчики зачастую работали на свой страх и риск и предлагали запрещенные книги из-под полы (sous le manteau). Те мелкие предприниматели, с которыми по преимуществу имел дело Малерб, были выше подобного уличного промысла и принадлежали к разряду разъездных торговцев, известных как «кочующие купцы» (marchands forains, впрочем, слово colporteurs, «разносчики», было также к ним вполне применимо): они переезжали из города в город на собственных телегах, запряженных лошадьми и груженных большим количеством книг, а книги покупали у оптовиков, включая издательские дома из Швейцарии и Нидерландов. По рыночным дням и во время ежегодных ярмарок они устанавливали прилавки и обслуживали покупателей, разбросанных по сельской местности. По происхождению многие из них были нормандцами: особенно много было уроженцев Кутанса, где разъездной торговлей занимались целые семьи, из поколения в поколение. Но зачастую у них не было постоянного адреса (domicile fixe), по которому можно было бы отправить судебных приставов, чтобы те получили деньги по неоплаченным долговым обязательствам. Оптовики им не доверяли, поскольку прекрасно знали об их обыкновении уклоняться от уплаты долга. Чтобы убедить поставщика доверить им товар, они, как правило, платили часть денег вперед, наличными, и оставляли расписку (обычно billet à ordre), которая обязывала их явиться с недостающей суммой к определенному времени в определенное место – чаще всего встреча назначалась на каком-нибудь постоялом дворе, который они называли своей штаб-квартирой, хотя иногда выяснялось, что речь идет о «местожительстве на воздухе» (domicile en l’ air), как кредиторы называли подложные адреса.

Малерб прекрасно отдавал себе отчет в том, насколько рискованно связываться с бродячими торговцами, но тот разъездной коммерсант, который к нему обратился, казалось, предлагал неплохую возможность сбыта: «Если этот человек говорит правду, он мог бы наладить вам серьезные продажи, переезжая из города в город». Письмо от самого торговца, по фамилии Блезо, он вложил в собственное, отосланное в STN. Блезо хотел получить по дюжине экземпляров тех девятнадцати книг, которые он выбрал по каталогу STN, но Малерб убедил его ограничиться тремя или четырьмя экземплярами по каждой позиции, чтобы не подвергать STN риску, возможному в данном случае при слишком крупной сделке. Книги Блезо выбрал те же самые, что и солидные книготорговцы: история, травелоги, «Две тысячи четыреста сороковой год» Мерсье и собрание сочинений Руссо. Издательство должно было за свой счет и на свой страх и риск доставить груз в Орлеан, где Блезо заберет его на складе «Писсо и Канье», вполне солидного агентства по перевозкам. В качестве возможной рекомендации он предложил STN связаться с Куре де Вильнёвом, орлеанским книготорговцем, который пользовался устойчивой репутацией и с которым он часто сам вел дела.

В феврале 1774 года Малерб написал, что и Куре, и Писсо сказали ему, что знают Блезо как человека, который время от времени покупает у них книги и всегда платит вовремя. Исходя из этой информации, он рекомендовал STN выполнить заказ Блезо. Издательство отправило товар через своих контрабандистов в Юрских горах, и Блезо шестью неделями позже благополучно забрал его в Орлеане. Он безо всяких проблем заплатил за доставку и «страховку», хотя эти расходы составили примерно треть от общей стоимости груза: 30 ливров за товар ценой в 91 ливр. Четыре месяца спустя он снова объявился в Орлеане и заплатил Малербу за сами книги. Все свидетельствовало о том, что Малерб открыл для «Общества» новый и весьма перспективный рынок.

Спросом на этом рынке, сообщил Малерб, прежде всего пользуются книги философов-просветителей: «Вкус к этим книгам связан со взглядами, что исповедуют эти новые философы, и в моде сейчас именно такие взгляды, так что только подобного рода книги идут хорошо». В STN надеялись на то, что смогут удовлетворить возникший спрос уже в 1774 году, потому что как раз успели наладить канал доставки через Лион. Малерб помогал как мог, по собственной инициативе поделившись информацией о ценах на перевозку. По большому счету он подарил издательству общую модель расчета расходов. Как правило, livres philosophiques, напечатанные в собственной типографии, оно продавало по оптовой цене в два су за лист (двойная цена против той, по которой шли пиратские копии законно изданных книг), что составляло один ливр (20 су) за десять листов. Десять листов весили чуть менее пяти фунтов (измерялся вес единицами, известными как «марка» (poids de marc)). Так что сотня фунтов книжных листов, включая упаковку, стоила примерно 200 турских ливров. Расходы на доставку товаров весом в сотню фунтов из Нёвшателя в Лион можно было рассчитать по следующей схеме:

14 ливров на сто фунтов ценой в 200 ливров составляли 7 процентов от стоимости товара. Таким образом, STN могло предлагать своим клиентам поставки, по крайней мере до Лиона, принимая на себя все расходы и риски за разумный процент от общей стоимости товара. Если же, пояснил Малерб, «Общество» возьмет эту модель за основу, договариваясь с возчиками и агентами по доставке в Женеве и Лионе, оно сможет избежать непредвиденных трат и положить конец жалобам французских клиентов на ненадлежащее оказание услуг.

Даже если оставить в стороне арифметику, эти подсчеты говорят о том, как тогдашние профессионалы воспринимали свою деловую практику. В подпольной системе распространения книг, как они теперь поняли, был свой экономический смысл. Основные проблемы заключались в плохой организации и в человеческом факторе – прежде всего, в ненадежности самих разносчиков.

Как только STN восстановило лионский канал доставки, среди бродячих торговцев мигом разнеслась молва о том, что Малерб совершил настоящий прорыв в том, что касалось поставок товара. Он снабдил их всех каталогами «Общества», включая рукописные перечни запрещенных книг (в какой-то момент он даже нанял переписчика, чтобы получить необходимое количество экземпляров), а они добавили Лудён в список обязательных остановок, в надежде подпитаться от того потока, который должен был хлынуть из Нёвшателя. В марте 1774 года Малерб еще раз предложил STN снабдить его необходимым количеством книг для того, чтобы создать запас, за счет которого он смог бы снабжать разносчиков товаром, а оплату собирать наличными. Каждые шесть месяцев он будет посылать STN вексель на вырученную сумму за вычетом небольшой комиссии за собственные услуги. Он своими глазами видел, как «Мемуары мадам Помпадур», «Бог и люди» (Dieu et les hommes)[204] и «Современный Аретино» (L’ Arétin moderne)[205] продаются по невообразимой цене в 6 ливров за том. Наценку можно делать гораздо более щадящую, и все равно это будет невероятно выгодно.

Типичная дорожная сцена, в данном случае возле Фонтенбло, изображенная Жаном-Жаком де Буассье. Ж.-Ж. де Буассье. Въезд в лес Фонтенбло по Лионской дороге. Гарвардский художественный музей / Музей Фогга. Дар мисс Элизабет Р. Симмонз. M554. Imaging Department © President and Fellows of Harvard College

Директора STN прекрасно понимали, что снабжать Малерба целым складом livres philosophiques не стоит. Но они по-прежнему выполняли его заказы, которые стали приходить все чаще, причем пропорция запрещенных книг постоянно повышалась. Вскоре Малерб начал закупать книги от собственного лица. Заказывая их в STN и перепродавая бродячим торговцам, он получал неплохую прибыль. Стратегически выгодное местопребывание позволяло ему здраво оценивать степень надежности каждого торговца, принимать расписки от тех, кому он доверял, и требовать наличного расчета на месте с тех, с кем не был знаком лично, – понятно, что ни на что подобное швейцарцы у себя в Нёвшателе рассчитывать не могли. В ряде случаев, как с тем же Блезо, он пересылал заказы своих подопечных непосредственно в Нёвшатель, так что какое-то представление о разъездной торговле мы можем составить с опорой на эти источники.

К примеру, в июне 1774 года Малерб отрекомендовал разъездного торговца из Сен-Мезена по фамилии Планке, который за три месяца до этого отправился в путь, имея на руках рукописные каталоги STN, и вернулся с заказами на пятьдесят девять наименований, причем по большинству позиций требовалось от двух до четырех экземпляров. Прощупав потенциальных покупателей, Планке, судя по всему, решил, что может заказать у STN достаточное количество книг, чтобы заполнить ими половину своей повозки. В его заказе числилось несколько книг вполне легальных («Нравственные рассказы» (Contes moraux) Мармонтеля и романы мадам Риккобони), много Руссо (два экземпляра «Эмиля», четыре «Общественного договора» и два собрания сочинений в пятнадцати томах), некоторое количество книг Вольтера и Дидро и большой набор сочинений откровенно непристойного характера (четыре экземпляра «Терезы-философа», четыре – «Церковных лавров» (Lauriers ecclésiastiques)[206] и три – «Аррасской свечи» (Chandelle d’ Arras)[207]). Он заказал даже экземпляр «Разносчика», скандальной сатиры за авторством Франсуа-Антуана Шеврье. Что он думал об этом тексте, сам будучи «разносчиком» (colporteur), сказать невозможно, поскольку заказ представляет собой всего лишь перечень названий, который практически лишен каких-либо комментариев и переписан рукой Малерба – возможно, по той простой причине, что Планке не умел писать.

Два месяца спустя Малерб сообщил, что к нему домой приходят все новые и новые разносчики и что ему нужно больше каталогов livres philosophiques: «Разносчики всеми силами стремятся заполучить именно эти книги. На них они зарабатывают больше, чем на каких бы то ни было других, потому что могут устанавливать практически любую цену, в зависимости от того, насколько сильно, по их мнению, тот или иной человек хочет завладеть такого рода литературой». В сентябре каталоги пришли, а Блезо и Планке вернулись за свежими запасами в обществе третьего бродячего торговца, которого Малерб по имени не называет. Все трое сделали крупные заказы, целиком составленные из запрещенных книг, а Малерб переслал их в Нёвшатель, запросив двухпроцентную комиссию и небольшое дополнительное вознаграждение за то, что он успешно привлекает новых покупателей.

Однако вместо того чтобы поощрить Малерба, из STN потребовали, чтобы он собрал деньги по всем выписанным векселям, прежде чем вести речь о следующей партии заказов от разносчиков. Малерб ответил, что он так и сделает, когда его протеже снова пустятся в путь весной 1775 года. Блезо уже неоднократно интересовался судьбой своего заказа в письмах, отправленных из Конфолана и Ангулема. Будет очень жаль разочаровывать его, а вместе с ним и Планке, добавил Малерб, – впрочем, может так случиться, что запросы обоих он сможет удовлетворить, заказав книги у бывшего партнера, а ныне конкурента STN, Самюэля Фоша, который вышел из дела после ссоры в 1763 году, открыл собственное предприятие и продавал livres philosophiques в огромных количествах. Этот аргумент заставил STN изменить позицию. Но когда в июне 1775 года отправленный из Нёвшателя груз прибыл по месту назначения, Малерб отписался, что не видел ни Блезо, ни Планке с прошлой осени. По слухам, оба пустились в бега, чтобы избежать банкротства. Планке оставил свой обычный маршрут и исчез где-то в родной Нормандии, а Блезо – в Лангедоке. Впрочем, Малерб легко может найти им замену; его же собственные дела идут теперь много лучше, поскольку отец передал ему некую собственность стоимостью в 10 000–12 000 ливров. Он вполне в состоянии самостоятельно выкупить товар Планке и распродать его среди своих новых знакомых, которые занимаются разъездной торговлей.

Одним из таких знакомых, внушавших большие надежды, был Ноэль Жиль, marchand forain, который базировался в Монтагри. В августе 1775 года Жиль целую неделю торговал в Лудёне. Малерб выправил для него медицинскую справку и продал ему книг на тысячу ливров, в основном «философских». Но через год Жиль объявил себя банкротом, о чем речь пойдет несколько ниже. Тем временем STN пыталось получить платеж по векселю на 237 ливров, которым Планке расплатился за доставленный ему груз. Наведя справки в Сен-Мезене, нёвшательцы выяснили, что человек с такой фамилией в качестве постоянного жителя там не числится. Малерб сообщил еще более скверную информацию: Планке отказался платить по долговым обязательствам на сумму в 1000 ливров, выданным на имя Пави в Ла-Рошели, и Пави хотел добиться его ареста, но найти его не удалось. «Есть подозрение, что он сдал балансовый отчет [то есть успешно прошел процедуру банкротства] в Коньяке… Один торговец из Тура, который продает гравюры и недавно купил у меня несколько книг, сказал, что знает его и ничего хорошего о нем сказать не может».

Блезо, Планке и Жиль были одним миром мазаны, и Малерб заранее был готов к тому, что, имея дела с подобного рода людьми, он будет постоянно терять деньги. Вопрос был в том, как не запутаться во всех этих делах, в целой паутине взаимных финансовых обязательств, раскинувшейся между неприметными на первый взгляд ключевыми точками, разбросанными по рыночным площадям, сельским ярмаркам и придорожным гостиницам. В солидных фирмах, чьи магазины стояли на главных городских улицах, всерьез его никто не воспринимал. Так что на его долю оставалась только роль маклера, посредника между мелкими дельцами, копошившимися на самом дне общеевропейского книготоргового мира. «Как можно работать с этими бродягами, которые не желают платить по счетам? – жаловался он. – Я продаю им книги понемногу и тем не менее постоянно оказываюсь в дураках. Теперь вот обанкротился Ноэль Жиль. Почти все они – чистой воды мошенники, а солидные, устойчивые книготорговцы ломят такие невообразимые цены, что дело с ними иметь попросту невозможно».

С этого момента, то есть с ноября 1776 года, добрых слов для бродячих торговцев у Малерба не осталось, хотя желание вести с ними дела никуда не ушло и время от времени он поддавался этому искушению: «На тех торговцах, которые ездят дальше всех прочих, можно было бы зарабатывать какие-то деньги, но они все до единого суть существа ничтожные, не имеющие ни дома, ни постоянного адреса, так что три четверти из них непременно тебя обманут». В январе 1777 года он написал в STN, что продал кое-что из их книг «некоему Кеню, по прозвищу Англичанин, из окрестностей Мо», который затем исчез. То же самое сделал другой разносчик, «некий Дени Буйяр». К октябрю список безнадежных должников вырос настолько, что Малерб нанял судебного пристава, чтобы выследить их в нормандском диоцезе Кутанс, откуда многие из них были родом, хотя особо и не надеялся отыскать «людей без постоянного места жительства» по адресам в их родных городах. Проблема, судя по всему, оказалась неразрешимой; следовало либо вовсе отказаться иметь с ними дело, либо по крайней мере продавать им товар только за наличный расчет.

Малерб продолжал работать в качестве агента по доставке (commissionnaire), но одновременно с этим постепенно превратился в книгопродавца с достаточно серьезными оборотами. Иного пути у него не было, поскольку он успел набрать большой запас книг, который прятал от посторонних глаз на своем складе в Лудёне. И как только стало ясно, что его затея с разносчиками не удалась, ему пришлось искать другие варианты. Весной 1777 года его неугомонная мысль обратилась к «новому рынку, куда более безопасному, нежели разносчики», – расположенному в Американской республике, которой едва исполнился год от рождения. «Если эта нация преуспеет в достижении независимости, а все указывает именно на такой исход событий, у нас появятся прекрасные коммерческие перспективы». По мере того как виды на независимость становились все более основательными, его фантазия разгоралась все более ярким пламенем: «Англичане с завистью взирают на те преимущества, которые получает наша торговля от того, что мы с готовностью позволяем американским кораблям входить в наши гавани, а также от того, что свои товары мы отправляем непосредственно в Бостон и другие тамошние порты. Судя по всему, генерал Важинстон [sic] одерживает верх над братьями Хау[208] и генералом Корнуоллисом[209]. Если все именно так и сложится, американцы выиграют кампанию, а англичане будут повержены… Этот конфликт – знак выгодного поворота в политических делах».

Однако «Важинстон» и мировая политика не давали надежды на немедленное разрешение проблем, связанных с книжной торговлей в Лудёне. Капитаны кораблей, бросивших якорь в Нанте, иногда брали на борт небольшие количества разного рода товаров (pacotilles)[210] и продавали их в других портах по маршруту следования в порядке личной коммерческой инициативы. Благодаря посредническим усилиям одного из друзей Малерб избавился таким образом от книг на сумму в 1200 ливров. Затем он решил, что, пока рынки Нового Света не открылись в полной мере, он может расширить свои операции с Долины Луары на каботажную торговлю; в любом случае pacotilles были лучше, чем разносчики. «Если этот рынок даст доступ к еще большему количеству покупателей, он будет куда солидней любого предприятия, в которое вовлечены разносчики, потому что у этих людей нет ни очага, ни крова, а сами они зачастую жулики».

Все эти перспективы на поверку обернулись чистой фантазией. Малерб так и не смог выбраться из самых низов розничной торговли, где спрос был огромным, а вот наличных денег и кредита недоставало катастрофически. Солидные книготорговцы не желали иметь с ним никаких дел и жаловались в письмах, адресованных STN, что он подрывает им продажи, сбывая выпущенные издательством книги по заниженным ценам.

В 1778 году во время поездки по этим местам Фаварже слышал одно и то же от многих важных клиентов STN: от Пави в Ла-Рошели, Эли в Ньоре и от Шеврье в Пуатье. В Орлеане Куре де Вильнёв настоятельно рекомендовал STN держаться от Малерба подальше. Подобные ему самозванцы и сами-то по себе были вне закона, да еще и специализировались на торговле запрещенными книгами, сеявшими смуту: «Поскольку они во множестве продают книги, враждебные по отношению к морали, вере и правительству, такие люди редко избегают судебных исков и полного разорения».

Но Малерба так никто и не сумел поймать за руку, и, пообщавшись с ним в Лудёне, Фаварже отправил домой вполне благоприятный отзыв: «Собрав сведения о нынешнем положении дел этого человека, я уверился в том, что опасаться с его стороны нам нечего; что он действует очень обдуманно и напористо; что смерть отца принесла ему солидный доход, хотя ему и приходится выплачивать по 1200 ливров в год своей матери; и что товар он продает с умом. Мне показалось, что с головой у этого человека все в полном порядке». Впрочем, за пять месяцев до этого STN уже успела получить от Батийо-старшего, парижского банкира и коллектора, специализировавшегося на книжной торговле, предупреждение относительно Малерба: «Мне известно, что Малерб сейчас совсем ничего не стоит. Берегитесь его»[211].

Так насколько же «солидным» в действительности был Малерб? Опираясь на обрывки информации, рассеянные по его письмам, можно заключить, что происходил он из образованной и относительно обеспеченной семьи, которая владела земельной собственностью в окрестностях Лудёна и каким-то образом была связана с трансатлантической торговлей в Нанте. Попросив STN в письме от 28 июня 1777 года расширить степень «доверия» по отношению к себе, он упомянул о том, что родители разрешили ему продать один из находившихся в семейном владении домов стоимостью в 11 500 ливров для того, чтобы выручить деньги и открыть свое предприятие. Кроме того, он владел двумя фермами, сдаваемыми в аренду за долю в урожае (métairies), которые пытался продать и тем обеспечить себе оборотный капитал. Попытка эта не увенчалась успехом, написал он, поскольку упадок колониальной торговли во время Американской войны настолько серьезно подорвал местную экономику, что цены на землю упали ниже приемлемого уровня. Он и сам вкладывался в торговлю кофе и сахаром, пояснил он далее, но так и не смог вернуть те деньги, которые ему задолжали в Порт-о-Пренсе, Кейптауне и Кадисе. Не сумев найти наличных денег, он попытался оплатить часть своего долга, предложив STN партию кофе. Издательство, однако, отказалось списывать ему сколько-нибудь существенную сумму, поскольку кофе оказался отвратительного качества. По мере того как один проект за другим не приносили ожидаемого дохода, Малерб все больше полагался на помощь родителей. Незадолго до смерти отца, последовавшей в 1778 году, он написал в STN: «Г-н Остервальд прекрасно осведомлен о том, что я небогат и что мои лучшие надежды по-прежнему зависят от воли отца и матери».

Взлеты и падения в деловой карьере Малерба после того, как Фаварже нанес ему визит в октябре 1778 года, можно отследить по его последующим письмам. Чтение это довольно утомительное, в основном из‐за многословия и скверного почерка. Даже директора STN его в какой-то момент попросили придерживаться тех договоренностей, которые были достигнуты по каждому из его заказов, «не утомляя нас длинными и многословными письмами, сквозь которые мы не в силах продраться». Но именно многословие Малерба и придает его письмам особую ценность, поскольку по ним можно делать выводы о том, как превратности книжной торговли воспринимались маргинальным дельцом. Поскольку Малерб был лично знаком с директорами STN, он и пытался обсуждать с ними свою ситуацию в доверительном и откровенном тоне, в отличие от солидных книготорговцев.

Малерб аккуратно платил по векселям четыре года до тех пор, пока в 1777‐м не набрал неоплаченных долгов на весьма серьезную сумму в 1494 ливра. В июне 1777 года STN предупредило его, что прекращает отправлять ему книги, пока не сдвинется с места вопрос с платежами, поскольку у того «доверия», которым он пользуется, есть свой предел. Малерб прислал обнадеживавший ответ со словами о том, что после смерти отца, которая теперь уже представляется неизбежной и скорой, он получит солидное наследство. Это счастливое событие произошло 21 апреля 1778 года[212]. Малерб смог сразу погасить один из неоплаченных векселей и написал, что полон надежд на возрождение своего предприятия благодаря активам, унаследованным от отца, а также новым схемам тайной переброски товара.

В самом начале 1779 года, через несколько месяцев после визита Фаварже, Малерб согласился приобрести большую партию из запасов, хранившихся на складе издательства, с тридцатипятипроцентной скидкой. Книги отправились в дорогу в мае, в семи больших тюках, и благополучно прибыли в пункт назначения в сентябре. Счет пришел на 3356 ливров, то есть на очень большую для тогдашней книготорговли сумму. Малерб выдал обязательство оплатить долг векселями с последовательными датами погашения, разнесенными на срок до трех лет. Когда в марте 1780 года подошел срок платежа по первому векселю, его парижский банкир отказался принять его к оплате.

На протяжении последующих шести лет письма Малерба состояли в основном из попыток любым способом как-нибудь добиться списания долга, увильнуть от его выплаты или хотя бы отложить ее. Причины он выдумывал самые разнообразные: общий упадок торговли из‐за Американской войны, отсутствие наличных денег и трудности с их получением от его должников, рост цен на перевозки, особенно после эдиктов 1777 года, и, наконец, падение его продаж в сочетании с невозможностью получить деньги за уже проданные книги. Понятно, что и само STN страдало от точно таких же трудностей, и, по мере того как усложнялась собственная финансовая ситуация «Общества», у директоров оставалось все меньше сочувствия к проблемам Малерба. В мае 1780‐го издательство отказало ему в просьбе о реструктурировании части долга. В ноябре его парижский банкир отказался принять к оплате еще один вексель, на сей раз на сумму в 408 ливров. Малерб заявил, что эти деньги можно покрыть за счет средств, причитавшихся ему со стороны Прюдона, владельца книжного магазина в Мо, одного из множества книготорговцев, которые задолжали ему в общей сложности около 1500 ливров. Его положение осложнялось тем, что он не мог выручить наличные деньги за счет продажи части своей земли, поскольку земля резко упала в цене, а потенциальные покупатели точно так же не могли найти звонкой монеты для оплаты ее даже по бросовой стоимости.

В декабре 1780 года STN предупредило его, что Батийо уже отправлены распоряжения предпринять все необходимое, вплоть до преследования по суду, чтобы заставить Малерба заплатить требуемое. Батийо пользовался в торговых кругах славой бульдога, который не станет выбирать средств для выбивания денег из задолжавших его клиентам книготорговцев. За свои услуги он брал немало, и эти расходы добавлялись ко все увеличивавшемуся дефициту на банковском счете Малерба, так же как и неподъемная стоимость юридической процедуры (protêts), которая вступала в силу в том случае, если кредитор предъявлял к оплате вексель в срок погашения, а должник или его агент (чаще всего владелец коммерческого банка, в котором должник, предположительно, держал деньги) отказывался этот вексель принимать. В феврале 1781 года STN предупредило Малерба, что скоро наступает срок погашения его векселя на сумму в 1318 ливров и ему надлежит заплатить по этому обязательству.

3 марта 1781 года Малерб разослал своим кредиторам циркулярное письмо, объявив, что он приостанавливает все платежи и готовится к процедуре банкротства. Он сдал балансовый отчет в торговый дом «Вдова Буте, Дайе и Дюпюи» в Сомюре и попросил основных кредиторов решить дело о внесудебном разрешении спора (arrangement à l’ amiable) в частных письмах, которые приложил к письму циркулярному. Согласно циркуляру, его долг составлял 58 000 ливров, сумму, покрываемую, по крайней мере теоретически, за счет имевшихся активов, оцененных в 73 002 ливра. Последние включали 36 000 ливров, вложенных в недвижимость (три métairies, виноградник и дом в Лудёне) и мебель стоимостью в 400 ливров «в комнате, где я живу, поскольку ни собственного дома, ни семьи у меня нет, а столуюсь я у матери, что само по себе должно устранить подозрения, которые вы, возможно, питаете, о том, что разорился я потому, что живу в роскоши». Прочие активы состояли из сумм, которые третьи лица задолжали Малербу, хотя многие из этих долгов были «сомнительными», а списать он успел еще того больше: 25 785 ливров в качестве «неоплатных долгов, и за некоторыми стоят люди, которые платить не в состоянии». Балансовый отчет отражал не только книготорговые операции, но и всю его деятельность в качестве агента по доставке. Долги, которые все еще можно было собрать за уже проданные книги, он оценил в 800–1000 ливров. Однако в отдельном письме с мольбами о пощаде, направленном в STN, он признавал, что надежды что-либо получить в ближайшем будущем немного. «Я уже не знаю, кому мне и верить, поскольку опыт ведения дел с книготорговцами у меня крайне скверный. Те, что посолиднее, платят кое-как или вообще не платят. Разносчики у меня воруют. Они прибрали к рукам уже 10 000 ливров». Катастрофическое падение цен на землю привело к тому, что продать свою он просто не мог. Единственным способом хоть как-то сократить долг перед STN была возможность договориться с друзьями в Нанте и отправить в Нёвшатель партию кофе или местных товаров, производившихся в окрестностях Лудёна: орехового масла, воска и меда. Как и было сказано в циркулярном письме, он предлагал погасить долг ежегодными выплатами, каждая из которых будет составлять треть от общей суммы, в период с 1782 по 1784 год. Тем временем он будет продолжать вести дела, прилагая все усилия к тому, чтобы заставить собственных должников вернуть ему деньги. «Таков единственный способ предотвратить мое полное разорение и не принести убытков вам, и это после того, как десять лет я потратил в тяжких и неустанных трудах».

Ответ из STN был датирован 8 мая 1781 года. Малербу дали понять, что еще раз навели справки о состоянии его дел и собрали достаточно сведений для того, чтобы с полным правом требовать незамедлительной и полной выплаты. Но издательство согласится на отсрочку, если он заплатит по первому из просроченных векселей на сумму в 1318 ливров, который не был принят к оплате несколько месяцев назад. Это никак невозможно, ответил Малерб. Он не сможет собрать нужное количество денег. Фошу он должен больше, чем STN, но Фош проявил гибкость. Если «Общество» продолжит настаивать на судебном преследовании, это его раздавит, а серьезных выплат по иску не принесет. Он всегда был искренен и честен и стал жертвой несчастливых обстоятельств. Он станет работать денно и нощно и выплатит все до последнего денье. И по-прежнему не будет тратить денег на себя, как всегда и поступал. «Я усердный работник и ничего не трачу на роскошь или на какие-нибудь излишества. Я не женат, а готовит мне мать. Моя свобода и все мои начинания теперь в руках моих друзей. И все, чего я хочу, – продолжать работать вместе с ними».

В июне присланный Батийо судебный пристав постучался в дверь Малерба и потребовал выплаты по новому векселю, выписанному на его имя на сумму в 1318 ливров, и покрытия дополнительных расходов. Заплатить Малерб не смог. Все, что он мог представить STN в качестве оправдания, – это отсутствие наличных денег. «Жестоко набрасываться на человека в стесненных обстоятельствах, когда он исполнен доброй воли». Через две недели он прислал еще одно письмо с жалобами на злую судьбу, на сей раз тон был уже совсем отчаянным. Батийо изъял три тюка с книгами от STN, которые лежали у Малерба на складе нераспечатанными. Стоили они 1559 ливров, но Батийо пригрозил выставить их на аукцион и продать по любой цене, которую там предложат. «Эти книги на 1559 ливров и 10 су, будучи проданы в Лудёне, не принесут и 300 ливров, и вы прекрасно знаете, что сам товар совсем не того свойства, чтобы имело смысл выставлять его на публику. В подобном случае на меня обрушатся жестокие кары со стороны закона, возможно, ко мне даже придет полиция, конфискует книги и станет обыскивать дом – сколько же еще боли вы готовы мне причинить?»

Трудно сказать, как Остервальд и другие члены правления STN восприняли эту мольбу о помощи. За долгие годы они уже привыкли получать от Малерба чрезмерно эмоциональные, многословные послания и, вполне возможно, научились им не доверять. В конце концов, это мог быть просто блеф. Другие погрязшие в долгах книготорговцы также умели быть весьма красноречивыми, а затем, столкнувшись с перспективой неминуемого банкротства, иногда (как в случае с Кальдезегом из Марселя) пытались стравить кредиторов между собой, предлагая одним из них заплатить по счетам втайне и в обмен на благоприятные условия, а всех прочих оставляя с носом. Угроза со стороны Батийо как раз и могла быть способом разоблачить этот блеф. Однако отрицать правоту Малерба в том, что публичный аукцион ничего путного не даст, тоже было нельзя. Так что в конце концов STN отправило ему предупреждение, что не потерпит особых соглашений с каким-либо другим кредитором (предположительно с Фошем) в ущерб собственным интересам, и предоставило отсрочку на три года. Малерб ответил в июле 1781 года, что у него просто камень с души упал и что он очень благодарен, – а также прислал в счет погашения долга четыре новых векселя на срок до трех лет с трехпроцентной надбавкой к основной сумме.

Впрочем, даже и после этого торг относительно условий соглашения продолжился. Принимать векселя в STN отказались, настаивая на том, чтобы получить вместо них три платежных документа на более крупные суммы и с пятипроцентной надбавкой, сроки погашения которых должны наступить соответственно в 1782, 1783 и 1784 годах. Малерб согласился, но срок погашения продлил до 1785 года. В октябре 1782‐го он не смог рассчитаться по платежному обязательству, связанному с другой сделкой, на сумму в 490 ливров, и в ответ на претензии со стороны STN прислал вексель с более поздней датой выплаты. По мере того как близились сроки погашения задолженности по трем крупным векселям, ситуация становилась все хуже. К 1783 году обанкротился сам Батийо, а STN все труднее становилось платить по собственным обязательствам, прежде всего потому, что оно столкнулось с тем же бедствием, что подкосило Малерба, но в гораздо больших масштабах: с неоплаченными долгами наполовину разорившихся книготорговцев. В апреле 1783-го, когда вышел срок уплаты по первому из трех векселей, Малерб снова не смог рассчитаться и снова прислал вексель с более поздней датой погашения. В мае 1784 года он оказался не в состоянии заплатить по второму векселю. На сей раз он попытался уклониться от претензий со стороны STN, выписав платежное обязательство на имя некоего Кабоша из Байоля, расположенного далеко, во Фландрии, на сумму в 500 ливров. Кабош отказался принимать документ к оплате, а затем и сам исчез, уехав, по слухам, в Швецию, в Готнебург, хотя Малербу кто-то сказал, что он должен вскоре вернуться в Байоль, чтобы вступить в права наследования, которые имел на имущество, оставленное недавно умершими матерью и дядей. Третий вексель Малерба остался неоплаченным в 1785 году. К этому времени он уже перестал делать вид, будто у него есть корреспонденты, готовые выкупать его долги.

Однако книготоргового дела он не оставил. Поставок от STN он уже получить не мог и начал заказывать товар в Брюсселе и Авиньоне. Складывается впечатление, что теперь он и сам подался в разъездные торговцы, поскольку в последних письмах в STN упоминаются поездки с товаром в Пуату и Сентонж. В этих письмах он повторяет привычные жалобы на неоплаченные долги, отсутствие наличных денег, низкие цены на землю. Хотя STN продолжало пугать его судебным преследованием, сколько-нибудь действенных рычагов, при помощи которых можно было бы заставить его заплатить, у нёвшательцев не было. Едва ли имело смысл обращаться во французский суд с иском, предметом которого были книги, подлежавшие, с точки зрения французских властей, конфискации. «Мы устали от этой бессмысленной переписки», – сообщили из STN в июле 1785 года. К той поре Малерб уже успел пропустить платеж еще по одному векселю, выписанному взамен неоплаченного платежного поручения на 500 ливров на имя Кабоша. В качестве знака доброй воли он послал в Швейцарию немного отвратительного кофе и немного материи, также очень скверного качества; получив товар, из STN ответили, что постараются выручить за все это хоть какие-то гроши. Он так никогда и не прислал наличных денег и не перестал приводить доказательства своих правоты и порядочности: «Мне все равно, кто и что обо мне говорит. Я веду крайне скромную жизнь в доме у матери, которая предложила мне делить с ней стол после того, как умер отец. Домашних расходов у меня практически нет, я живу холостяком. На себя денег я почти не трачу. Деньги идут только на то, что необходимо для моего предприятия, – на поездки и почтовые расходы».

Умер Малерб в январе 1787 года. Нёвшательцы попытались получить хоть что-нибудь из его собственности, но их агент, купец из Пуатье, сообщил, что надежды на это немного[213], а корреспондент в Лудёне подтвердил, что все активы Малерба погребены под целой горой долгов. Трое поверенных потратили двадцать три дня на то, чтобы составить опись его имущества и оставшихся после него бумаг. Книги ушли с аукциона, судя по всему, без каких бы то ни было возражений со стороны субинтенданта, и принесли 5202 ливра. Его мебель и прочая собственность могут дать порядка 20 000 ливров, написал лудёнский корреспондент, но на другой чаше весов лежат 60 000 долга[214]. В конце концов STN списало Малерба по графе «безнадежных должников» с потерей в 1368 ливров 15 су и 3 денье. Заказы, присланные Малербом, дают нам представление о том, какого рода литература расходилась по капиллярной системе книготорговли, а сопровождающие их комментарии показывают, как он оценивал спрос на эти книги. Складывается впечатление, что книжный рынок он знал очень хорошо, к тому же у него были свои информаторы в Париже, включая одного из его родственников, Жака-Анри Мейстера, друга и сподвижника Дидро. До того как STN окончательно рассорилось с Малербом, директора издательства принимали во внимание его советы относительно того, что именно следует переиздать пиратским способом. Рекомендовал он труды философов и либертенскую литературу: «Ходят разговоры о новом трактате г-на де Кондорсе. Еще есть издание скабрезных пьес, в двух томах in octavo, много лучше тех, что я получил от вас. Еще спрашивают „Картины Святых таинств, или Разоблаченное христианство“ (Tableaux des saints mystères, ou Christianisme dévoilé)». По ранним письмам Малерба можно было бы заключить, что основной сферой его интереса является рынок протестантской литературы, но к 1775 году их тон меняется, и он пишет о том, что новые сочинения Вольтера «определенно будут пользоваться большим спросом», тогда как книги благочестивого содержания представлены на рынке в избытке, а «религиозность утратила прежний пыл». Во многих его заказах виден интерес к политическим памфлетам, направленным против Людовика XV и его министров. Новое издание «Исторического дневника о перевороте, произведенном в устройстве французской монархии месье де Мопу» наверняка будет хорошо продаваться, написал Малерб 4 ноября 1775 года. Его клиенты постоянно требовали такие книги, в которых политический протест соседствовал со скандальными разоблачениями, и в первую очередь речь заходила о «Мопуане, или Тайной и интимной переписке между канцлером Мопу и его фаворитом Соруэ» (Maupeouana, ou correspondance secrète et familière du chancelier de Maupeou) и «Газетчике в доспехах, или Скандальных анекдотах из жизни французского двора».

Малерб не только давал оценку отдельным изданиям, но и обладал хорошим чутьем на то, какой именно жанр будет популярен в ближайшее время. В декабре 1776 года он выразил намерение приобрести «какие-нибудь труды по политической экономии, написанные не ранее восьми или десяти лет тому назад». В ноябре 1779 года он заметил, что спрос на труды философов продолжает держаться на высоком уровне, но одновременно с этим все отчего-то начали спрашивать книги по черной магии, что само по себе довольно странно: «Не найдутся ли у вас „Естественная политика“ (Politique naturelle) [анонимный трактат, написанный кем-то из круга д’ Ольбаша], сочинения Фрере[215], Буланже, Гельвеция, Шефтсбери (голландского издания), „Истинная тайна Альберта Малого, проверенная в нескольких городах и деревнях, с заклинаниями и заговорами“ (Véritable secret du Petit Albert éprouvé dans plusieurs villes et villlages avec appellation et conjuration)[216], „Красный дракон“ (Le Dragon rouge), „Великий гримуар“ (Grand grimoire)[217] Агриппы, Enchéridion[218]? Последние книги – глупость полная, но пользуются большим спросом». К концу 1781 года, когда Малерб начал испытывать серьезные финансовые затруднения, вдруг выяснилось, что Вольтер стал продаваться гораздо хуже, чем раньше, и крупная партия livres philosophiques, которую Малерб в 1779 году приобрел у STN по сниженным ценам, распродается с трудом: «Жанр этот более не в моде». Утешением служил только постоянный высокий спрос на эротику: «Галантная литература идет прекрасно».

Комментарии Малерба относительно потребностей читающей публики не слишком отличаются от тех замечаний, которые делали на ту же тему солидные книготорговцы, но в них присутствует четко выраженный интерес к запрещенным книгам: именно их предпочитали разъездные торговцы, по отношению к которым Малерб выступал в роли посредника. Его заказы в STN дают весьма обильный статистический материал, поскольку вплоть до 1785 года, как сам Малерб не уставал подчеркивать в письмах, все свои запасы он получал либо от STN, либо от бывшего партнера компании Самюэля Фоша (для того чтобы составить более точное представление о его предприятии, для статистической обработки брались только собственные заказы Малерба; те, что он передавал STN от торговцев вроде Блезо, Планке и Жиля, не учитывались; равным образом не включен в данные и особо крупный заказ от февраля 1779 года, поскольку он не отражает текущий спрос: речь шла о разовой сделке, путем которой в STN попытались избавиться от залежавшихся на складе книг, выставив их на продажу с серьезной скидкой).

Помимо протестантских изданий Библии, псалмов и проповедей, главными «бестселлерами» среди тех книг, которые Малерб заказывал чаще всего, были политические памфлеты, направленные против самых заметных политических деятелей последних лет правления Людовика XV. Далее по списку шли труды философов-материалистов («Система природы» д’ Ольбаша, «О человеке» (De l’ homme) Гельвеция), художественная литература антирелигиозной направленности («Орлеанская девственница» Вольтера, «Кум Матье» (Le Compère Mathieu) Анри-Жозефа Дюлорана), некоторое количество игривой поэзии (анонимная антология под названием «Собрание комедий и кое-каких забавных песен» (Recueil de comédies et de quelques chansons gaillardes) и эротический роман Николя-Эдме Ретифа де ля Бретона («Развращенный поселянин, или Опасности города»).

Выраженная тяга Малерба к запрещенной литературе, которая продавалась под общим наименованием livres philosophiques, не должна заслонять от нас того факта, что он во множестве покупал и вполне легальные книги, пусть и в пиратских изданиях. Из беллетристики он предпочитал легкие пьесы, поэзию Клода-Жозефа Дора и сентиментальные буколики Саломона Гесснера, переведенные на французский язык. В общей сложности он заказал 127 экземпляров «Основ всеобщей истории, древней и новой», Клода-Франсуа-Ксавье Мильо, пятнадцатитомного обзора западноевропейской истории, и заказывал он эту книгу постоянно – восемь раз с 1775 по 1785 год. Повторные заказы вообще всегда крайне информативны, поскольку свидетельствуют об устойчивом спросе. В пяти заказах Малерб просит двадцатитомную «Историю Франции» Поля-Франсуа Велли. Двенадцатитомный «Всеобщий словарь естественной истории» Жака-Кристофа Вальмона де Бомара он заказывал восемь раз. А шеститомник Монтескье встречается в списках шесть раз.

Общая структура заказов свидетельствует о том, что публика, запросы которой удовлетворяли Малерб и его разносчики, наряду с пряным ассортиментом скандальных и антирелигиозных книг, требовала литературы основательной и серьезной и что радикальные тексты распространялись даже по самым узким капиллярам тогдашней книжной торговли.

Поскольку Малерб постоянно имел дело с разносчиками, его досье служит прекрасным введением в исследование разъездной торговли, самого смутного и наименее изученного сектора книжной торговли при Старом режиме. Такие разносчики в документах из полицейских архивов фигурируют часто, но всякий раз в рамках короткого эпизода – в лучшем случае речь идет о допросе в Бастилии, – а затем исчезают. Как уже было сказано, самые солидные из них, известные как marchands forains (иногда foirins, по созвучию с ярмарками – foires, – где они продавали книги), кружили по стране на своих повозках, иногда следуя привычными маршрутами, иногда сворачивая с проторенных торговых путей. Среди прочих французских бродяг XVIII столетия, не привязанных к какому-то конкретному месту и зачастую не учтенных ни в каких переписях и цензах, они проявляются настолько мимолетно, что если кто-то из них упомянут в нескольких источниках, к нему наверняка имеет смысл присмотреться поближе. Торговец, имя которого встречается мне чаще прочих, был marchand forain, время от времени закупавший товар у Малерба в Лудёне: Ноэль Жиль по прозвищу La Pistole (слово «пистоль» означало иностранную монету или сумму в десять ливров, но помимо этого так назывался особый способ тюремного заключения, при котором заключенный мог заплатить за улучшение условий своего содержания).

Впервые Жиль появляется в полицейских архивах[219]. В июле 1774 года, 23‐го числа, Жозеф д’ Эмери, опытный парижский инспектор книготорговли, застал его за продажей книги с лотка за церковью святой Магдалины в Монтаржи, небольшом провинциальном центре в сорока трех милях от Орлеана. Д’ Эмери был специально направлен из Парижа, чтобы расследовать подозрительную активность на ярмарке святой Магдалины в Монтаржи, и с ходу наткнулся там на Жиля. Он досмотрел книги, выложенные на лотках, общим числом от восьми до девяти сотен, обнаружил несколько запрещенных и вызвал четверых местных полицейских для того, чтобы те конфисковали книги и сопроводили Жиля по месту жительства, в дом его тестя на улице Пюи де л’Анкан. Обыскав все шкафы, д’ Эмери нашел еще несколько книг, из коих ни одна не представляла особого интереса, если не считать экземпляр «Нескромных сокровищ» Дидро. Он взобрался на третий этаж, где у Жиля и его жены, работавшей вместе с мужем, была своя маленькая спальня, окнами на улицу. Д’ Эмери велел им обоим вывернуть карманы и забрал несколько писем и расписок. Затем он потребовал показать ему бухгалтерские книги и деловые письма. Согласно отчету д’ Эмери об имевшем место сразу после этого допросе, Жиль ответил, «что он не умеет писать и что пишут за него жена или шурин, по профессии сапожник… что никаких бумаг у него нет и нету даже ни перьев, ни письменной доски». Звучало это подозрительно, заметил д’ Эмери, хотя тут же прибавил, что, когда допрос подошел к концу, расписывался Жиль с трудом и подпись на вид была весьма неумелой. Писем от книготорговцев и поставщиков д’ Эмери нашел вполне достаточно для того, чтобы с полным на то основанием начать расследование. Так что Жиля он отправил в местную тюрьму, а сам вернулся на постоялый двор, чтобы поужинать и выспаться после с пользой проведенного дня.

Изучив изъятые бумаги, д’ Эмери следующим утром, в девять часов, пришел в тюрьму, чтобы устроить допрос по всей форме. Протокол, аккуратно выполненный рукой писца, выглядит точно так же, как большинство подобных протоколов: диалог, состоящий из вопросов и ответов, записанных в прошедшем времени и представляющих собой игру в кошки-мышки. Задавая вопросы, д’ Эмери пытался заставить Жиля выдать какую-нибудь компрометирующую информацию; Жиль, на эти вопросы отвечая, пытался этих ловушек избежать. Пересказать этот диалог можно следующим образом:

Возраст? Тридцать. Место рождения? Монсюрван, неподалеку от Кутанса, в Нормандии, сын сапожника. Место проживания? В доме тестя, также сапожника, впрочем, дома Жиль появлялся нечасто. Будучи colporteur или marchand forain, он путешествовал с ярмарки на ярмарку и с одного рынка на другой. Когда он начал торговать книгами? В двадцать лет, продавал вразнос альманах и народные гравюры. А через шесть или семь лет стал продавать обычные книги, последовав примеру двоих своих братьев, таких же бродячих торговцев. Один из них потерял на войне руку и получал пенсию, один пистоль в месяц: отсюда и прозвище Ла Пистоль, которое юный Ноэль унаследовал от старшего брата. Где он жил все это время? Нигде не жил. Жил в дороге и бывал повсюду, в Нормандии, Иль-де-Франс, Шампани, Анжу, с телегой и лошадью. Какое право он имел заниматься книжной торговлей? «Он считал, что книготорговцем является по той простой причине, что торгует книгами».

Ответ был весьма нахальный, и Жиль прекрасно отдавал себе в этом отчет: для того чтобы заниматься этим делом, нужно было принадлежать к книготорговой гильдии или по меньшей мере иметь на руках официальную лицензию (brevet de libraire). Тем не менее д’ Эмери пропустил его мимо ушей, предпочтя сосредоточиться на ключевом вопросе об источниках поступления товара. Жиль сказал, что книги покупал в Париже, а еще у вдовы Машюэль в Руане и старательно избегал всего недозволенного.

А не было ли у него каких-нибудь других поставщиков? Никаких. Не помнит ли он некоего человека по имени Адам? Ну… был один Адам, который служил приказчиком у вдовы Машюэль, но Жиль уже год как ничего о нем не слышал. Это ложь! Просматривая бумаги Жиля, д’ Эмери нашел письмо от Адама, написанное всего несколько недель тому назад. Наверное, оно было в кармане у жены, попытался выкрутиться Жиль, потому что сам он ничего об этом письме не знает. А как в таком случае он объяснит тот факт, что в этом письме Адам, вполне приятельским тоном, предлагает снабжать его книгами непристойного содержания? Ну… Жиль признал, что купил несколько экземпляров «Дамской академии» (книги, которая в наши дни проходила бы по категории жесткой порнографии). А кому он их продавал? Деревенским священникам в тех местах, по которым ездил, и разным другим людям.

Здесь защита Жиля затрещала по швам, а вопросы стали бить в самые слабые точки. Нижеследующий пересказ, в форме диалога, максимально близко следует оригиналу.

Д’ Эмери: Не имели ли вы дел с другими книгопродавцами, имена которых от меня утаиваете?

Жиль: Нет, если не считать Бюиссона в Лионе.

Д’ Эмери: Почему в таком случае мы обнаружили у вас такое количество писем от других книгопродавцев? Скажем, вот этот каталог – откуда он?

Жиль: Может быть, от Бенуа Дюплена или от Бенуа Понтю Брюйссе из Лиона.

Д’ Эмери: Нет, он наверняка поступил к вам от близкого знакомого, потому что вот здесь, в самом верху, написано: «Держите мой каталог в тайне». Кто этот поставщик?

Жиль: Наверное, помнил его имя некоторое время тому назад, но вот сейчас забыл.

Д’ Эмери: То есть вы упорствуете в своем намерении убедить меня в том, что вы не имели никаких дел с другими книгопродавцами, ни в качестве их клиента, ни в качестве их поставщика?

Жиль: Я уже рассказал вам обо всех своих знакомых в Париже, Руане и Лионе. Если не считать нескольких поездок в Лилль и в Орлеан, я стараюсь не выезжать за пределы этой области.

Д’ Эмери: Вы лжете. Ваши бумаги доказывают, что дела вы вели с Женевой, Буйоном, Буржем, Турне, Льежем и другими городами.

Жиль: Я признаю, что получал какие-то альманахи и «Нескромные сокровища» от Типографического общества Буйона. А в остальном дела у меня были только с переплетчиками.

Д’ Эмери: Что? Вы отдаете книги в переплет в Бурже и в Фонтенбло, тогда как могли бы сделать это за углом от дома, тем самым сэкономив на транспортных расходах? А другие так называемые переплетчики вам знакомы?

Жиль: Нет.

Д’ Эмери: Подумайте хорошенько. Например, в Орлеане.

Жиль: Помнится, в Олеане мне как-то раз переплетали кутюмы[220] Монтаржи.

Д’ Эмери: А как вы в таком случае объясните письмо от Летурми, орлеанского книгопродавца, где он просит вас прислать ему уже переплетенные экземпляры издания, которое выглядит весьма подозрительным, поскольку автор обозначил его несколькими буквами?

Жиль: Речь шла всего-навсего о «Подражании дням христианина» (Imitations des journées chrétiennes).

Д’ Эмери: А как насчет другой книги, с просьбой о которой, по словам Летурми, он обращается к вам в отдельной записке, приложенной к письму?

Жиль: Там говорилось только о книге по арифметике и о «Днях христианина» (Journées chrétiennes).

Д’ Эмери: Вы лжете. Не бывает так, чтобы кто-то в особой записке просил о чем-то, кроме запрещенных книг. А что это еще за издания, которые заказал у вас Манури, обозначив их «три Небеса» и «четыре Иисус», причем за разъяснениями переадресовал вас к отдельной записке?

Жиль: Понятия не имею.

Д’ Эмери прекрасно знал, что в виду имелись две антирелигиозные книги, Le Ciel ouvert à tous les hommes[221] и Histoire critique de Jésus Christ[222], и, как становится понятным из общего контекста, Жиль вполне отдавал себе отчет в том, что следователь об этом знает. Но они продолжали играть в вопросы и ответы, покуда д’ Эмери не удостоверился в том, что никакой свежей информации он из Жиля не вытянет. Тогда он прекратил допрос, отправил Жиля обратно в камеру и написал докладную записку на имя генерал-лейтенанта полиции в Париже:

Ноэль Жиль, который подвизается в качестве торговца книгами без какого-либо права на то и ездит из города в город, имеет крайне подозрительные связи… Вдова покойного Машюэля и сьер Ферран из Руана издалека снабжают запретными и опасными книгами. Есть еще некий Адам из Руана, который также снабжает его дурными книгами и тоже представляется типом весьма опасным. У Ноэля Жиля налажены связи с очень подозрительными источниками в Женеве, Орлеане, Бурже и т. д., подтверждением чему служит его деловая переписка.

Я не стану даже касаться темы пиратских изданий и сосредоточусь исключительно на книгах, направленных против морали и веры, которыми он главным образом и торгует. Судя по всему, он в совершенстве овладел всеми ухищрениями и увертками, которых требует подобная деятельность. И я более чем уверен, что он вовлечен в торговлю книгами, авторы которых не щадят ничего и никого.

Я вынудил Жиля подписать все бумаги инициалами и подверг его допросу, который можно было бы продолжать и продолжать. Он настолько растерялся при упоминании письма от одного из своих орлеанских дружков, что сделал вид, будто вообще об этом письме не помнит, хотя означен документ совсем свежей датой и истолковать его каким-то иным образом не представляется возможным.

Вы сами убедитесь, мсье, в том, что я сделал все от меня зависящее. Этот человек представляется мне весьма интересным.

Жиль провел в тюрьме два месяца. А едва оттуда выйдя, вернулся к своим лошади и повозке и к торговле запрещенными книгами. Через год его имя появляется в деловой переписке STN: сперва он фигурирует в качестве одного из тех бродячих торговцев, которым поставляет книги Малерб, а затем и как самостоятельный клиент «Общества», заказывавший товар напрямую из Нёвшателя. Как в свое время объяснил директорам STN Малерб, бродячие торговцы предпочитают заниматься нелегальными книгами, невзирая на все связанные с этим риски, просто потому, что прибыль от них самая высокая. Понятно, что заплатить по счетам они часто оказывались не в состоянии и принимать от них векселя следовало с осторожностью. Но Жиль был женат и обладал domicile fixe в Монтаржи. Он произвел приятное впечатление на Малерба, когда в августе 1775 года остановился на неделю в Лудёне, чтобы поторговать на рынке книгами с лотка. После того как его повозка покинула город, Малерб навел справки относительно его платежеспособности и получил «благоприятные отзывы».

Три месяца спустя, когда Жиль попросил его купить кое-какие книги у STN, Малерб согласился выступить в роли посредника. Он предложил прислать ему два разных счета на отправленный товар, один с обычными ценами, который он оставит себе, а другой с ценами, завышенными на пять процентов, который он и предоставит Жилю для оплаты. Таким образом, он сможет получить комиссию, не ставя покупателя в известность о ее наличии. Однако он мог бы уже не скрывать свое намерение, поскольку за две недели до этого Жиль уже написал в STN из Фонтенбло, попросив дать ему возможность работать с ними напрямую, поскольку Малерб выставляет «заоблачные комиссионные». Нёвшательцы ему отказали, поскольку уже давно приучились не связываться с разъездными торговцами. Однако при условии, что Малерб выступит в роли сборщика долгов и инкассатора, «Общество» согласилось принять заказ, в который входило двадцать одно наименование. За исключением двух, все эти книги принадлежали к числу строжайше запрещенных, и Жилю они были нужны в больших количествах: пятьдесят экземпляров «Системы природы», пятьдесят «Социальной системы» (Système social)[223], пятьдесят «Орлеанской девственницы», пятьдесят «Здравого смысла», двадцать четыре «Естественной политики», двадцать четыре «Сочинений» Гельвеция, двадцать шесть «Исторического дневника о перевороте, произведенном в устройстве французской монархии месье де Мопу», двадцать четыре «Кума Матье», двадцать четыре Parnasse libertin, двенадцать «Вопросов к „Энциклопедии“», двенадцать «Мопуаны», двенадцать «Две тысячи четыреста сороковой год», двенадцать «Газетчика в доспехах», двенадцать «О природе» (De la nature), двенадцать «Досугов шевалье д’ Эона» (Les Loisirs du chevalier d’ Eon), двенадцать «Евангелия каждый день» (L’ Evangile du jour), двенадцать «Чудес Иисуса Христа» (Miracles de Jésus Christ) и шесть «Китайского шпиона».

Груз благополучно прибыл в Лудён. Жиль забрал его в апреле 1776 года. Он сразу заплатил наличными 12 луидоров (288 ливров) и уехал, оставив после себя приятное впечатление. «Господин Жиль провел здесь три или четыре дня, – написал в STN Малерб 24 апреля 1774 года. – Повозка у него тяжело нагружена, и при нем состоит приказчик. Ассортимент вроде бы неплохой. Он заплатил мне 12 луидоров и забрал книг на сумму в 300–400 ливров сверх того… Он производит впечатление человека вполне разумного. Если только у него не возникнет каких-нибудь серьезных неприятностей из‐за того, что продает он в основном запрещенные книги, эта сделка, по-моему, не приведет к каким бы то ни было потерям». Через четыре месяца Жиль обанкротился.

В подобных случаях банкротство принимало форму приостановки платежей по всем задолженностям и передачи балансовой отчетности в коммерческий суд (juridiction consulaire), уполномоченный заключать соглашения с кредиторами[224]. Из балансового отчета следует, что дебет Жиля составлял 28 874 ливра, а кредит 37 097 ливров, хотя последний включал в себя 24 097 ливров, которые ему должны были третьи стороны, в большинстве своем безнадежные должники, неспособные платить по обязательствам. Перед лицом неминуемого разорения Жиль ударился в бега. Он уполномочил некоего Эсташа Бриана, именовавшего себя «хранителем королевских рыбных садков в Версале», представлять его интересы в суде и оставил на сей счет собственноручно заверенные указания. В этих указаниях содержалась просьба об отсрочке платежей, необходимой Жилю, чтобы восстановить свое предприятие и в итоге расплатиться с кредиторами. Кроме того, там была просьба к суду издать предписание (lettre de cession), которое не позволит кредиторам отправить его в долговую тюрьму: «Перспектива физического заключения под стражу наполнила его страхом и вынудила его, к глубочайшему его сожалению, оставить собственное предприятие, своих детей и жену и искать убежища, скрываясь от тюрьмы»[225].

Насколько отчаянным было положение Жиля? Информация, представленная в балансовом отчете, говорит о том, что, если бы кредиторы довели дело до конфискации его активов, он потерял бы все имущество. Во владении у него была повозка, пара лошадей, упряжь и другое снаряжение, которое он оценил в 1000 ливров. Принадлежавшие ему книги он оценил в 10 000 ливров – немного, если сравнить с книжными запасами солидных книготорговцев. Имущество жены, включавшее «кровати с перинами, мебель, белье, одежду, столовое серебро, зеркала и другие предметы», стоило приблизительно 1000 ливров. Супружеская чета и ее дети вели достаточно скромное существование и не имели собственного дома, живя у тестя.

По приложенному к балансовому отчету списку тех людей, которые задолжали самому Жилю, понятно, что вращался он по преимуществу в среде других таких же разносчиков и торговцев без лицензии, которые, помимо собственно розничных продаж, ориентированных на обычного покупателя, активно торговали между собой. Там упоминаются двадцать семь должников, из коих десять охарактеризованы как «кочующие купцы». Прочие значатся как «торговцы книгами» (marchands libraires), то есть как владельцы маленьких книжных лавок, хотя, скорее всего, значительную часть времени они точно так же торговали вразнос. В «Альманахе книготорговли» никто из них не значится, так что, вероятно, большинство зарабатывало себе на жизнь вне рамок закона. О разносчиках сведения приведены крайне скудные и в основном касающиеся суммы долга. Так, Морель, задолжавший 725 ливров, обозначен как «разносчик в Нормандии»; Пийе, за которым числилось 933 ливра, «из Лотарингии»; еще двое – скорее всего, те самые разъездные торговцы, которые брали товар у Малерба, а потом исчезли, не заплатив: Андре Ле Планке (впрочем, это мог быть любой другой мелкий книготорговец из многочисленного семейства Планке из Кутанса; он был должен 836 ливров) и Франсуа Кенель (долг в 475 ливров).

Балансовый отчет содержит также сведения о некоторых покупателях Жиля, из тех, кто остался должен небольшую сумму денег за уже купленные книги. Среди таковых перечислены: Дантэ, «сельский дворянин в Артуа», Куртэ, «сельский священник из Булоннэ», и еще семь священников. Сведения носят крайне фрагментарный характер, но можно, видимо, утверждать, что бóльшую часть клиентуры составляли священники и люди благородного происхождения (состоятельные буржуа и некоторое количество аристократов). В записной книжке, приложенной к балансовому отчету, упоминаются Ла Брюлери, владелец замка Жуаньи, купивший «Письма и мемуары мадам Ментенон» (Lettres et mémoires de Mme de Maintenon); Дюсейи, «городской мэр», проживающий в Немуре, за которым числилось приобретение «Переворота в Риме» (Révolution romaine); Марьян, член суда Шатле в Мелене («Дневник аудиенций», Journal des audiences); викарий из Шаторенара («Апология религии», Apologie de la religion); и судебный поверенный из того же Шаторенара («Словарь права», Dictionnaire de droit и «Совершенный нотариус», Parfait notaire). Часть клиентов Жиля составляли профессионалы, готовые покупать книги, которые могли пригодиться в работе, однако данные у нас чересчур обрывочные для того, чтобы делать сколько-нибудь общие выводы. Жиль вполне мог продавать в долг только представителям местной элиты, а обычной публике, посещавшей рынки и ярмарки, сбывал книги исключительно за наличные. Неудивительно, что в бумагах, представленных им в коммерческий суд, ни разу не упоминаются запрещенные книги, которые он и закупал у STN. После истории с арестом в Монтаржи, он, скорее всего, научился не хранить никаких свидетельств своего участия в подпольной торговле.

И наконец, в дебетовой части отчета можно ознакомиться с именами его поставщиков: здесь перечислен ряд парижских издателей и множество провинциальных книготорговцев, которые активно торговали запрещенной литературой и чьи имена довольно часто встречаются в архивах STN. Он задолжал 4000 ливров Машюэль из Руана, 742 ливра Анри из Лилля, 336 ливров Буберу из Дюнкерка, 750 ливров Блезо из Версаля, 1080 ливров Куре де Вильнёву из Орлеана и 1085 ливров Малербу.

Каким образом Жилю удалось освободиться от бремени долгов, сказать невозможно, но мы точно знаем, что он выкрутился. В «Альманахе книготорговли» за 1781 год он появляется как «книготорговец», зарегистрированный в Монтаржи (еще там упоминается «Ноэль Жиль» в Эре, предположительно имеется в виду Эр-сюр-ла-Лис во Фландрии). Вновь возникает он и в деловой переписке STN. В письме, датированном 30 июля 1779 года, он присылает крупный заказ, едва ли не сплошь составленный из livres philosophiques, и предлагает расплатиться наличными или векселем, подлежащим обналичиванию в одном из парижских банковских домов. Во время ареста Жиль сказал д’ Эмери, что не умеет писать. В 1779 году нацарапать письмо он оказался все-таки в состоянии, хотя и почерк, и орфография его столь примитивны, что его было бы жаль не привести здесь полностью по-французски (перевод основного текста будет приведен ниже), поскольку оно позволяет получить представление о том, насколько профессиональный разносчик книг сам владел письменным словом:

Monsieur

jeresus lhoneur delavotre an dat du courant je vous suit tres oblige de voux ofe de credit que vous aves biens voulut mefaire mais entansions ne sent pons dajete des merchandise accredit pour an peier des jroenteres jeme beaucoup mieux a jete au contans pour le peu que jajete contant onmefai la remis de 12 a 15 pour sant de fasons que jevoi monbien efis de dime sit vous voulet trete avec moi vous pouve manvoier votre cathalo sur tout les livre [filo вычеркнуто] philosophique duquelle je poures vous faires eun debis au condisions que vous meranderrer les marchandise fran de porrejusqualion voicit monnadres est ches monsieur pierre tair alions roulier faubour de resse a lions ala quelle persone vous pouve anvoier mes balle e tire anranbourcemans il vous an refuserapons pour vous surte vous pouve luiecrire sitvous voulet manvoier dans la premier ball

[Далее Жиль перечисляет двадцать три заглавия тех запрещенных книг, которые хотел бы получить от STN, чудовищно перевирая названия[226].]

Sit vous juge aprepau demepedier mademan je vous cert aublije demandanet avis evous oservere que cest au contant cit vous ne trouve pas la comodite a tire a vu sur le roulier vous pouve tire aus sur moi au je vous anverret une lette de change sur paris

Vous obligeres monsieur celui qui a lhoneur destre tres parfetmans votre serviteur noel gille

Demontargis le 30 juillet 1779

Vous manverret vouz propetus dant la bale

Мсье,

я получил от вас эту честь в настоящую дату я очень вам обязан за ваше предложение купить в кредит которое вы любезно мне сделали мои намерения совсем не в том чтобы купить товар в кредит чтобы расплатиться когда вернусь я бы предпочел купить за наличные то небольшое количество что я покупаю за наличные дает мне скидку от 12 до 15 процентов таким образом что я могу найти здесь выгоду и получить прибыль если вы хотите иметь со мной дело вы можете прислать мне каталог особенно философские книги которые я смогу для вас продавать соответственно с тем условием что вы доставите товар не взяв за транспортировку до самого Лиона вот мой адрес это у месье Пьера Тэра в Лионе возчик в пригороде де ресс [?] в Лионе указанному лицу вы можете прислать мои тюки и забрать возмещение он вам не откажет в ради вашей безопасности вы можете ему написать если хотите отправить мне в первом тюке… [Далее следует список наименований, приведенный в примечании к французскому тексту, затем заключительная часть письма.]

Если вы решите что вам удобно отправить мой заказ мне я был бы очень вам обязан если вы пришлете мне уведомление и укажете что это за наличные если вы не сочтете удобным написать уведомление то с возчиком вы тоже можете написать уведомление мне и я пришлю вам вексель на Париж.

Вы очень обяжете, мсье, того кто имеет честь быть в высшей степени вашим слугой Ноэль Жиль.

Из Монтаржи 30 июля 1779

Вы пришлите мне в тюке ваши проспекты

Лучший способ понять, о чем идет речь в этом письме, состоит в том, чтобы прочесть его вслух и связать между собой произносимые звуки. Отвечать STN не стало. На оборотной стороне клерк сделал надпись: «Заказ не принят». И тем не менее документ этот представляет определенную ценность. Вкупе с другими документами из досье, связанного с банкротством, он показывает, что Жиль торговал всем понемногу. При случае он всегда был готов продать сельскому кюре бревиарий или адвокату – трактат по юриспруденции. Но прежде всего он торговал «философскими книгами». Пропасть, зияющая между его правописанием и теми книгами, которые он развозил по городам и весям, служит прекрасной характеристикой общего культурного уровня тех, кто работал в этом капиллярном секторе книжной торговли, где heuvre de janjacle rousau («Сочинения» Жан-Жака Руссо) лежали в повозке торговца бок о бок с tereaise philosf («Терезой-философом»), обложка к обложке.

Невозможно сказать, насколько типичен был Жиль для своей среды, учитывая скудость сведений обо всех этих смутно вырисовывающихся персонажах. Целая пропасть разделяла нищих уличных разносчиков и кочующих торговцев, которые, если судить по полицейским донесениям, разъезжали по Франции (roulant par la France) на возах. У Жиля лошадей было две, по крайней мере в 1776 году. Жил он в доме у тестя, но все-таки, в отличие от множества других кочующих торговцев, имел постоянный адрес. У его жены были зеркало и какое-то количество столового серебра. При этом Жиль все время был в пути и, насколько можно судить, едва ли не постоянно в долгах. Полный невзгод и случайностей, его маргинальный образ жизни очень похож на образ жизни других разносчиков, которые благодаря своему пристрастию к торговле запрещенными книгами регулярно появляются в полицейских архивах. Вот два примера:

Лелон: Месяц за городом с телегой и лошадью. Обычно останавливается в Мо, где у некоего ля Бретона, владельца постоялого двора на большой рыночной площади, арендует что-то вроде склада… Лелон низкого роста и толстый, походку имеет важную; кудрявый шатен, волосы носит в кружок; светлая куртка[227].

Пико: Пико ростом в пять футов два дюйма, светлые волосы, голубые глаза, лицо пухлое с толстым носом, широкоплечий, шея короткая, говорит на нормандском диалекте чуть в нос, походка тяжелая… Пико также ездит в округах Виллер-Котре и Суассона и живет обыкновенно в Шарлевиле у чулочного мастера. Имеет повозку и лошадь. Еще у него много пистолетов и ружей[228].

Если упоминания разъездных торговцев попадаются в документах о банкротстве, то речь о них обычно идет мимоходом, но все они обладают одной общей характеристикой: они вечно в движении и в том месте, которое значится как постоянное местожительство (domicile fixe), у них зачастую, как уже упоминалось выше, нет ничего, кроме «местожительства на воздухе» (domiciles en l’ air). Чтобы завоевать доверие такого поставщика, как Малерб, они сразу платят наличными, преимущественно золотыми луидорами, которые обозначаются как полновесная звонкая монета (espèces sonnantes et trébuchantes). Они выписывают вексель на адрес какого-нибудь постоялого двора, а затем исчезают до того, как подойдет срок платежа по этому векселю. Еще они продают книги друг другу и тем самым выстраивают систему долговых обязательств в своей же среде. Разносчики, задолжавшие Жилю, – это длинный список имен и ненадежных адресов: Франсуа Кенель, «из „Трех Королей“» в Орлеане; Жозеф Сен-Дени, «у Бруйе, трактирщика, в „Клермонском дофине“» в Бовези»; Ж. Б. лё Жандр, «у мадам Ашетт, в „Полновесном французском экю“ подле Шалон-сюр-Марна»; Робер Планке, «у месье Манжена, трактирщика в „Великом Турке“ в Мелене»; Жан Планке, «у месье Виардена в Провансе»; Ж. Б. Тезар, «у месье Виардена, улица Сен-Кру в Провансе»; Биго, «у месье Годара, в „Золотом льве“ в Вернон-сюр-Сен»; Жозеф Лелевр «у мсье Перрена, трактирщика в „Крестном знамении“ в Сезанне в Бри»; Гийом Дюбо, «в „Трех Королях“, в Андели в Нормандии»; Мишель Галонд, «у месье Дусе, трактирщика из „Белого креста“ в Л’Эгле»; и Пьер лё Пти, «у месье Марешаля, трактирщика из „Большого жистяного (так!) оленя“ в Пикардии»[229]. Люди подобного сорта следов после себя почти не оставляли, но играли в книжном мире свою важную роль. Подобно красным кровяным тельцам в наших сосудах, они разносили литературу по капиллярной системе книжной торговли.

Обширной цитаты заслуживает еще один, последний случай. Это памятная записка, поданная в парижский коммерческий трибунал упомянутым выше Эсташем Брианом, «хранителем королевских рыбных садков», который, судя по всему, совмещал свои обязанности в Версале с нотариальной практикой[230]. Задачей этого документа была попытка пробудить сочувствие к Жилю за счет описания всех трудностей и невзгод жизни разъездного торговца (синтаксис оригинала, отнюдь не безгрешный, я исправлять не стал):

Сьер Ноэль Жиль, marchand foirin (так!), книготорговец, ездящий по Франции [«roulant par la France»], в настоящее время проживающий в Гран Монтрей неподалеку от Версаля: принимая во внимание те утраты, несчастья, болезни и расходы, которые он пережил и потому трудности с получением денег, которые неоспоримо и законно ему должны, что означает, что на данный момент он не имеет возможности выплатить суммы, которые задолжал группе своих кредиторов, именно поэтому будут составлены два документа в отношении его активов и его дебета, и последний покажет те расходы, которые он пережил, и оба эти документа будут поданы как в секретариат господ судейских консулов в Париже, так и в суд Шатле…

Далее в памятной записке перечисляются те «бедствия» (misères), что обрушились на Жиля. Первым идет слабое здоровье:

Указанный сьер Жиль пережил шесть заболеваний, каковые заболевания едва не довели его до смерти, а одно продержало в постели почти шесть месяцев…

Коммерческие неудачи:

Указанный сьер Жиль занялся ремеслом книготорговца, странствующего по Франции, как то принято среди разносчиков, и это ремесло возможно только при вложении серьезных средств. Ввиду того что товар весит много и его необходимо перевозить из города в город через все королевство для продажи, ему было важно обзавестись повозками и лошадьми. Тогда он решил купить повозку и нескольких лошадей, нагрузил повозку товаром и отправился в путь. Он переезжал из города в город, чтобы продать вышеуказанный товар. Ему приходилось совершать долгие переезды, чтобы продать товар, поскольку оптовики продавали ему этот товар по завышенным ценам…

Плохая погода:

Указанный Жиль, страдая в пути от дождя и ветра, столкнулся с тем, что повозка сломалась. Ему пришлось искать помощи. Несколько раз ему приходилось распаковывать и заново упаковывать товар прямо на дороге, под дождем. Он понес серьезные потери. Дождь попортил большое количество товара. У него до сих пор хранится товар, попорченный на ярмарках и рынках.

Грабительские расценки поставщиков:

Оптовики продавали ему товар по умопомрачительным ценам, и для того чтобы сбыть товар, он вынужден был сбавлять цены себе в убыток.

Плохие лошади:

Из-за того что лошади болели и дохли, он терял много времени. Торговля останавливалась, продажи падали, и он не мог набрать средств, дабы расплатиться с господами кредиторами, что вынуждало его брать большие деньги в долг, перепродавать векселя, и все это под большие проценты…

Тюрьма:

Указанный Жиль имел несчастье попасть под подозрение в торговле запрещенными книгами, из‐за чего его силой задержали и заключили в тюрьму. В тюрьме он провел почти два месяца. Затем, ввиду оправдания, получил свободу.

Стенания множились и множились: опасные для дела задержки с поставками, непомерные транспортные расходы, разорительные тарифы на почтовые услуги… Все, что могло хоть как-то касаться профессии разъездного торговца, оборачивалось против Жиля, и нигде в том не было его вины.

Маловероятно, чтобы суд счел эти аргументы убедительными. Семь месяцев спустя он получил докладную записку о деле другого обанкротившегося бродячего торговца, присланную тем же нотариусом с того же адреса, с текстом, повторявшимся едва ли не слово в слово[231]. Ни один из этих документов не следует понимать буквально. Ни один не дает ясного представления о том, что представляла из себя разъездная торговля книгами. Разъездные торговцы встречаются в бумагах изредка и вскользь – в полицейских отчетах, бумагах, касающихся банкротства, деловой переписке – и только в исключительных случаях им дан голос: в виде нескольких фраз, нацарапанных на листе бумаги. Однако в годы, предшествующие революции, они и были теми людьми, которые позволяли предложению встретиться со спросом в самых отдаленных для тогдашней книжной торговли местах.

Глава 11

Блуа, Орлеан, Дижон. Верхи и низы книжного рынка в сердце Франции

Блуа

Фаварже по-прежнему был доволен новой лошадью и торопился попасть домой: путь его лежал теперь на восток через центральную Францию, через наиболее живописные ее места. Дорога вела его из Лудёна к Сомюру, Шинону, Туру, Амбуазу, Блуа, Орлеану и Дижону мимо виноградников, пастбищ и речных берегов, увенчанных замками. Но на дворе стоял ноябрь, и было холодно. Гроздьев на лозах уже не осталось, многие замки совсем обветшали, а дороги по-прежнему были ужасны.

Фаварже проезжал места, напоминавшие ему о славном XVI столетии, когда Долина Луары была центром всего королевства. Суверены со своими дворами переезжали из замка в замок, распространяя тот образ жизни, который постепенно стал ассоциироваться с французской цивилизацией как таковой: куртуазность, галантность, рафинированность, умение радоваться хорошему вину и хорошей еде и мастерское владение языком, который столь многим обязан величайшему писателю Луары, Франсуа Рабле[232]. Впрочем, этот культурный код принадлежал элите и не распространялся далеко за ее пределы. Вероятнее всего, он не был знаком Фаварже, который еще в Ла-Рошели сообщил Жану Рансону, что лишен каких бы то ни было артистических талантов. По крайней мере таких, которыми можно блистать в буржуазной гостиной. Судя по письмам, его основная забота состояла в том, чтобы добраться до Нёвшателя прежде, чем ляжет снег[233].

Блуа. Гравюра из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд. 1817 (BiCJ)

Хотя указания, полученные от STN, прямо рекомендовали ему избегать лишних перемещений и бесперспективных адресов, Фаварже предстояло обследовать еще множество книжных магазинов. Вдоль Луары, как и вдоль Роны, ему по преимуществу попадались печатники, торговавшие изданиями-однодневками собственного изготовления, и владельцы книжных лавок, где не было почти ничего, кроме учебников, бревиариев и религиозных брошюр. В Сомюре обнаружились печатник и два книготорговца, оказавшиеся бесполезными, «поскольку сам город немногого стоит». Шинон был «еще хуже Сомюра», хотя там был один солидный книготорговец. Тур обещал больше: два «хороших» книготорговца, причем один из них (Вокье Ламбер) был еще и типографом, и три «плохих». Что важнее, здесь была штаб-квартира одного из троих братьев Летурми, самых предприимчивых торговцев во всей Долине Луары. Вместе они составляли что-то вроде консорциума: параллельно держали три разных магазина и торговали вразнос. Другой брат действовал в Блуа, а у третьего, который всем и распоряжался, был магазин в Орлеане, где Фаварже собирался обсудить их дела. После Тура он ненадолго остановился в Амуазе, где выяснил, что единственный на весь город книготорговец, некий Филипп, – всего-навсего разносчик, «который не заслуживает большого доверия». А затем был Блуа, где Фаварже столкнулся с любопытными дилеммами.

За исключением среднего из братьев Летурми, который торговал как в магазине, так и вразнос, в Блуа не было других книготорговцев, но было двое печатников, Пьер-Поль Шарль и Филибер-Жозеф Массон, которые объединили свои предприятия и не продавали ничего, кроме богослужебной и благочестивой литературы[234]. И все-таки Блуа сделался значимым рынком для STN благодаря неустанной деятельности еще одного человека, который, подобно Малербу, вел дело вне официального поля книжной торговли. Как и многие другие индивидуальные предприниматели, работавшие в серой зоне книжного рынка[235], Константен Лэр увидел возможность извлекать прибыль, удовлетворяя потребность публики в книгах, которые он держал дома и там же продавал, не беспокоясь о палатах синдиков в далеких Пуатье и Орлеане. Книжная торговля была лишь одним из его занятий. Еще он был учителем, виноторговцем и держал пансион, изо всех сил стараясь прибиться к буржуазному обществу Блуа. К тому времени, когда в ноябре 1778 года на местную сцену прибыл Фаварже, STN уже было хорошо с ним знакомо.

В первый раз Лэр вышел на «Общество» еще в 1773 году. Написать письмо ему порекомендовал Малерб, который в ту пору пытался тесно сотрудничать с «Обществом», предлагая торговцев, через которых можно было реализовать книги. Лэр в его списке стоял на одном из первых мест, поскольку, как Малерб объяснил в письме Остервальду, этот человек мог открыть для них перспективный рынок в Блуа, где у него были прекрасные связи в кругах местного нобилитета. В самом начале переписки с STN Лэр представился хозяином частной школы (maître de pension), у которого помимо этого были виноградники, приносившие прибыль с продажи широко востребованных луарских вин. Он преподавал французский язык англичанам, жившим в его доме, и, возможно, обучал другим дисциплинам прочих постояльцев (в одном из писем он предложил продать «Обществу» рукопись учебника по математике). Отстроив «большой и красивый дом», он сдавал жилье путешественникам и людям, которые приехали по делам в региональный суд (Conseil supérieur), учрежденный в Блуа в 1771 году в ходе реорганизации судебной системы при канцлере Мопу. Его письма, написанные изящным почерком, выдают в нем человека высокой культуры. Лэр с гордостью сообщил в STN, что успел собрать великолепную библиотеку. Лучшие люди города ходят к нему, чтобы свериться с той или иной книгой, а также насладиться беседой «в обществе столь же забавном, сколь и любезном». Для того чтобы услужить этим людям, он и начал заказывать и продавать книги. Он получал каталоги от поставщиков в Париже и в других городах и планировал превратить свое собрание, дополненное подписками на парижские журналы, в платную библиотеку (cabinet littéraire). Это предприятие вызвало враждебность со стороны профессиональных книготорговцев и печатников, но Лэр собирался заставить их замолчать, приобретя в Париже лицензию на книготорговлю (brevet de libraire), чтобы получить право продавать книги вне структуры книготорговой гильдии.

В первых письмах в STN Лэр старался представить свое крохотное предприятие как дружеский круг благородных любителей литературы. Он подчеркивал «желание вкусить от общения с людьми культуры, коих я почитаю и чьи труды, польза которых неоспорима, стремлюсь заполучить». Он со знанием дела писал о разных изданиях «Энциклопедии» и выражал восхищение Вольтером: «Настоящее чудо, что неподражаемый месье де Вольтер способен столько работать в столь преклонном возрасте». Его заказы, направленные в «Общество», включали в себя труды самых знаменитых философов, а также некоторых более популярных авторов вроде Симона-Николя Ленге, чьи полемические памфлеты представлялись ему особенно привлекательными как благодаря колкому стилю, так и благодаря удивительно точному выбору тем. Впрочем, сам Лэр не был радикалом. Он сожалел об упадке образования во Франции, вызванном гонениями на иезуитов, и возмущался антикатолическим пафосом протестантской «Энциклопедии», выпущенной Фортюне-Бартельми де Фелисом в Ивердоне.

С 1773 по 1775 год Лэр заказывал в STN все большее и большее количество книг, и общий тон его писем постепенно приобретал все более выраженный деловой оттенок. Ему требовалось больше Вольтера и Руссо ради тех, по его словам, «достойных и прибыльных продаж», которые они ему обеспечат. Также он заказывал и новинки – недавно опубликованные памфлеты на злободневные темы, свежие романы и порнографические издания. Для «Общества» может открыться новый прибыльный рынок, обещал он, если издательство будет снабжать его «безделушками, такими пустячками, написанными с искусством, что подтверждает ветреность нашего века и самым тесным образом связано с гением нашей нации – с той легкостью, которой столь жадно взыскуют наши стильные мальчики и наши девчонки (nos petits maîtres et nos femmelettes)… Недавно кто-то спрашивал меня о либертенских романах, – добавлял он. – Вы ими торгуете?» Его клиентура состояла из «состоятельных и любознательных господ», которые готовы были авансом заказывать у него книги Мольера, Болингброка, Вольтера и Руссо. Один покупатель пожелал, чтобы книги были напечатаны на превосходной голландской бумаге и переплетены в телячью кожу соломенного цвета. Другие не хотели тратить лишних денег и были готовы покупать дешевые издания «Энциклопедии» Дидро и «Философской истории» Рейналя.

Беглые упоминания о знакомых и покупателях в письмах Лэра – о профессоре права, канонике из собора, виноделах – свидетельствуют о его вовлеченности в среду провинциального нобилитета. Хотя он мог преувеличивать степень их богатства и знатности, чтобы произвести впечатление на директоров STN и завоевать их доверие. Если издательство верит в его добрые намерения и платежеспособность, писал он, то оно могло бы присылать ему относительно крупные партии книг и принимать к оплате долговые обязательства или векселя со сроком погашения в двенадцать месяцев. Продав все эти книги, Лэр соберет достаточную сумму для того, чтобы расплатиться в нужный срок или, еще лучше, перевести на «Общество» долговое обязательство от одного из своих деловых партнеров, которое издательство сможет обменять на наличные деньги при условии, что подпись на этом обязательстве также вызовет доверие.

Переписка Лэра с STN показывает, как такого рода финансовые отношения, столь типичные для капитализма раннего Нового времени, действовали в конкретном случае. Поначалу, если судить по платежам, Лэр казался «солидным» клиентом. В декабре 1773 года он расплатился за поставку ивердонского издания «Энциклопедии» денежным переводом в парижский банк на сумму в 252 ливра и сопроводил платежный документ относительно крупным заказом. В него входило несколько трактатов философов-просветителей, относительно которых, по его словам, он уже договорился с местными «любителями». По прибытии следующего груза он написал, что доволен качеством товара, но не ценами на доставку, которые счел завышенными. Тем не менее он прислал новый заказ, предложив расплатиться, переведя на STN векселя, полученные от нескольких нормандских торговцев кальвадосом и сидром, которые приезжали в Блуа, чтобы закупиться вином и тем компенсировать неурожай яблок у себя на родине. Виноград у Лэра уродился на славу, так что он планировал расширить свое торговое предприятие, купив лицензию на книготорговлю (brevet de libraire).

В это время, в начале 1774 года, в письмах Лэра начинают появляться тревожные симптомы банкротства. Виноград мог помочь в продаже книг, но урожаи год от года менялись, а местная экономика, как он отмечал, целиком зависела от вина и коньяка, «единственных причин избытка или отсутствия прибыли» во всем регионе. Величественный замок Блуа и визиты королевского двора привлекали сюда в XVI веке множество состоятельных персон, но в XVIII веке численность городского населения застыла на отметке в 11 000 душ, а в самом городе почти ничего не было, за исключением суда и гарнизона. Предложенные Лэром векселя неведомых нормандских виноторговцев STN принимать отказалось, а его перевод в 252 ливра, будучи представлен к оплате в парижском банке, был опротестован. Он прислал взамен другой вексель, заверив «Общество» в том, что на крайний случай у него отложено 20 000 наличными. Заказы от него продолжают приходить до самого конца 1774 года, становясь все более объемными и разнообразными, и в них все больше внимания уделяется запрещенным книгам, прежде всего атеистического и эротического характера, вроде «Системы природы» и «Истории отца Б…, привратника картезианцев». Такой товар зачастую предпочитали торговцы, попавшие в сложное финансовое положение и готовые заняться спекуляциями в более рискованном, но потенциально более прибыльном секторе книжного дела. В ноябре 1774 года Лэр отправился в Париж, чтобы попытаться выправить себе сертификат книготорговца (marchand libraire)[236]. Он приехал как раз вовремя, чтобы стать свидетелем церемонии восстановления в правах старого парижского парламента, который заменил собой суд, учрежденный в ходе мопуанских реформ. Однако, к несчастию для него, пересмотр ранее действовавшей юридической системы означал, что Блуа потеряет свой суд, появившийся при Мопу, и, следовательно, иссякнет поток потенциальных покупателей, которые приезжали в город по своим судебным делам и останавливались в комнатах у Лэра.

Дела у Лэра окончательно ухудшились в 1775 году. Один из его векселей был опротестован в июне, а в ноябре STN выписало тратту непосредственно на его имя, поскольку его баланс ушел в минус (речь идет о так называемой traite, также известной как billet à vue – то есть о векселе, который подлежит оплате непосредственно по предъявлении должнику, но может быть на законных основаниях отклонен, поскольку, в отличие от долгового обязательства и обычного векселя, не несет на себе его подписи). Вероятнее всего, платить он отказался (какая-то часть писем за этот период может отсутствовать), и дефицит продолжил расти в 1776 и 1777 годах, когда «Общество» прислало ему еще две тратты, оставшиеся неоплаченными. В июне 1777 года издательство заявило, что терпение у него закончилось. Ему была отправлена балансовая выписка в сопровождении тратты на 873 ливра и угрозы судебного преследования в том случае, если он откажется платить. Лэр попытался парировать удар срочным денежным переводом на 400 ливров, которые STN вычло из его задолженности, продолжая настаивать на полном ее погашении. Он слишком долго испытывал их терпение, написали из «Общества». Никакие векселя, которые так и остаются неоплаченными, больше приниматься не будут, и они готовы подать на него в суд. Лэр ответил в феврале 1778 года длинным перечнем оправданий: условия по кредитам невыносимые, последний урожай был ужасен, а все свои деньги он вынужден пустить на приданое дочери, которая как раз собралась выходить замуж. Вместо того чтобы закрыть баланс, который после пересчета «Общества» составил 486 ливров и 4 су, он прислал три векселя на общую сумму в 300 ливров со сроком погашения в 1779 году.

Но STN не проявило мягкости, ответив на его непрестанные жалобы на скверные урожаи замечанием: в Нёвшателе виноград тоже пострадал, но необходимость платить по долговым обязательствам от погоды никак не зависит. Оно вернуло ему векселя и уполномочило Батийо, парижского коллектора, который специализировался на неоплаченных долгах в области книжной торговли, закрыть баланс или инициировать судебный процесс. В письме от 7 марта 1778 года Лэр просит о снисхождении. Он не собирался обманывать «Общество», у него просто кончились деньги. C неохотой STN продлило все же срок выплаты на два месяца, выписав две тратты, каждая по 243 ливра и 2 су, со сроками погашения в мае и в июне.

Когда настал май, Лэр, как и следовало ожидать, не смог заплатить по первой тратте. Из «Общества» пришло гневное письмо: «Вы поклялись вечно нам досаждать?» Пытаясь оправдаться за отказ от оплаты, он сослался на ошибки в балансовом отчете и на попорченные листы в книгах, которые уже получил. STN отвергло эти аргументы как предлог уклониться от финансовых обязательств. В ответ пришло обиженное письмо. С колоссальным трудом он умудрился заплатить по второй тратте, написал Лэр, но больше он не мог ничего сделать до середины сентября, когда пройдет сбор винограда, к счастью, урожай в этом году обещает быть превосходным. Все еще рассерженное «Общество» отвечает ему, что вскоре в Блуа прибудет разъездной агент, который заставит его за все заплатить.

Именно здесь на сцене появился Фаварже. Первым делом он отправился на poste restante[237], чтобы проверить, не пришло ли из «Общества» письмо со свежей информацией по делу о долгах Лэра, но ничего там не обнаружил. Значит, прийти к соглашению не получилось. Однако, застав Лэра в его гостинице, она же школа, она же книжный магазин, Фаварже нашел, чем порадовать своих нанимателей. Урожай у Лэра действительно был великолепный, и он твердо пообещал прислать платеж в ближайшем будущем. Он признает, что заслуженно потерял доверие STN. Кроме того, сам он произвел благоприятное впечатление на Фаварже, который написал, что Лэр «имеет репутацию респектабельного человека, у которого есть средства, однако три или четыре неудачные сделки подряд и такая же череда плохих урожаев лишили его возможности соблюдать обязательства по некоторым из своих операций».

Через несколько дней Лэр прислал в STN вексель на 180 ливров, заявив, что эта сумма полностью покрывает его долг. В «Обществе» вексель приняли, несмотря на то что срок платежа по нему выходил через четыре месяца. Но не прекратили ругать его за отказ выплачивать деньги, которые STN считало остатком долга и после получения которых в издательстве могли бы закрыть его счет. Никакого сочувствия он больше не заслуживал: «Хорошие или скверные урожаи не должны мешать исполнению достигнутых договоренностей».

Больше в Нёвшателе писем от него не получали. Его жена прислала 2 июня 1782 года известие о том, что он недавно скончался. Попыток закрыть счет «Общество» не оставило, но вдова Лэр не знала, что ей делать с этими требованиями. Согласно одному из документов, она была должна 110 ливров и 8 су, согласно другому – 374 ливра и 8 су. В январе 1785 года она признала за собой долг в 352 ливра и 8 су и прислала вексель на 109 ливров в качестве очередного взноса на погашение, попросив STN проявить снисхождение относительно поздней даты платежа: «Я умоляю вас принять во внимание положение вдовы с детьми от двух браков, чей муж не оставил ей ничего, кроме ужасно запутанных дел». Из «Общества» ответили, что примут вексель в качестве окончательного соглашения об оплате, «учитывая те обстоятельства, в которых вы оказались и которые не могут не вызвать сочувствия к вам».

Надежды на внезапное обогащение, чрезмерные заказы, не принятые к оплате векселя, встречные претензии, оправдания, торг, договоренности и в конце концов – вдова, которая принимает предприятие на себя и пытается хоть как-то освободиться от «ужасно запутанных дел», – вся история Лэра, как и многие другие истории, нашедшие отражение в бумагах STN, иллюстрирует тот самый синдром, который Бальзак позже назовет «утраченными иллюзиями».

Орлеан

В отличие от Блуа, Орлеан в XVIII столетии процветал. Благодаря стратегическому расположению на самом северном изгибе Луары, он контролировал торговые пути как вверх, так и вниз по реке, а также между Центральной Францией и Парижем. Его население выросло с 30 000 в 1700 году до 39 000 в 1780‐м, причем в это число входило множество рабочих, занятых на рафинадных заводах и текстильных мануфактурах. Здесь действовали интендантство, суд бальи и широкий спектр культурных учреждений: академия, театр, университет, в котором 240 студентов изучали право, – что способствовало посещаемости книжных магазинов. Когда 5 ноября 1778 года Фаварже въехал в город, здесь их была целая дюжина.

Совершая свои обычные экскурсии по магазинам, Фаварже выставлял их владельцам, которые в его письмах значатся исключительно под фамилиями, достаточно высокие оценки. Хотя он старался обходить стороной синдика местной гильдии (Жакоб), известного своим враждебным отношением к пиратским изданиям, ему удалось поладить с заместителем синдика (Мюссо), который пообещал способствовать прохождению грузов STN за спиной у Жакоба, а кроме того, сам согласился прислать заказ. Пердру, владелец местной коммерческой библиотеки, клюнул на заброшенную Фаварже наживку, но действовать дальше не стал, поскольку в основном имел дело с религиозными книгами. Вдова Рузо и Шевийон-старший, оба удостоившиеся отличной отметки, торговали по преимуществу классикой, а не той современной литературой, которую издавало «Общество». Некоторые книготорговцы, перечисленные в «Альманахе книготорговли», при ближайшем рассмотрении оказались «не заслуживающими большого доверия». Оставались двое: Луи-Пьер Куре де Вильнёв и старший из братьев Летурми, с которыми Фаварже постоянно сталкивался с тех пор, как оказался в Долине Луары.

Добравшись наконец до главного из них, Жана-Батиста Летурми, Фаварже надеялся на выгодную сделку. От двух других братьев, работавших в Туре и в Блуа, он знал, что они представляют собой семейный консорциум и что Жан-Батист формирует заказы за всех братьев. К несчастью, Фаварже неудачно подгадал время визита. На следующий день по его прибытии Жан-Батист должен был жениться, и времени на то, чтобы торговаться из‐за книг, у него не было. Они успели переброситься парой слов о векселях и об ошибке, допущенной STN при отправке последней партии товара (вместо заказанных «Мыслей» Паскаля ему пришли двадцать пять экземпляров Eloges de l’ Hôpital[238]). Так что Фаварже покинул магазин – судя по всему, вполне солидное заведение, расположенное на площади Мартруа в самом центре города, – без новых заказов. Но он утвердился в убеждении, что Летурми, благодаря женитьбе глубже прежнего пустивший семейные корни в орлеанскую почву, безусловно, заслуживает доверия как вполне солидный клиент.

Орлеан. Гравюра из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд. 1817 (BiCJ)

Завоевать подобную репутацию было непросто. Братья Летурми начинали с торговли вразнос, предлагая прохожим на улицах дешевые ксилографии и сборники популярных баллад[239]. Но мало-помалу они включили в свой оборот все возможные типы книжной продукции и на рынке действовали сообща. У каждого был собственный запас товара, и каждый сам выстраивал клиентскую сеть в близлежащих городах и деревнях. В 1779 году они разделили совместное предприятие на три самостоятельных фирмы, но Жан-Батист заверил STN, что они продолжают тесно сотрудничать между собой, и попросил издательство распространить свое «доверие» на всех троих.

В правительственном обзоре типографского дела и книжной торговли от 1764 года ни один из них упомянут не был. В те времена, согласно статье, посвященной Орлеану, городская торговля была хаотичной. Незарегистрированные торговцы заполонили рынок, городские власти понятия не имели, чем они торговали, а полиция ни во что не вмешивалась до тех пор, пока на кого-то не поступал адресный донос. Правительство попыталось взять ситуацию под контроль в 1778 году, учредив местную палату синдиков, чтобы та досматривала грузы и конфисковывала запрещенные книги. Как уже писал домой Фаварже, Жакоб, глава этой новой палаты синдиков, особенно строго относился к пиратским изданиям. В системе контрабандных поставок произошла перенастройка, и торговля возобновилась, хотя больше никогда не достигала тех высот, что были свойственны ей до 1778 года, когда как пиратские, так и нелегальные книги легко можно было купить, особенно за городской чертой. В таких обстоятельствах братья Летурми выстроили свое предприятие в 1760–1770‐е годы и особенно преуспели в этом.

К сожалению, досье Жана-Батиста Летурми в архиве STN полно лакун, а в тех письмах, что все-таки до нас дошли, почти ничего не говорится о том, как братья развозили книги по местным городам и весям. Но записи о самих заказах Жана-Батиста, а также ответные письма из STN, копии которых хранились в разделе Copies de lettres, показывают, что именно братья продавали. В отличие от Куре де Вильнёва, самого именитого из орлеанских книготорговцев, и вдовы Рузо, которая даже не держала у себя сборников пьес, братья Летурми активно торговали запрещенной литературой.

В самых первых присланных в «Общество» заказах Жана-Батиста содержатся несколько livres philosophiques, и их становится больше по мере того, как умножаются заказы. В записях о поставках (Livres de commission) клерки STN указывали, что отправленные на его адрес тюки дополнялись «новыми философскими книгами», даже несмотря на то, что он их не заказывал. Бóльшая часть грузов доходила без проблем, однако в декабре 1775 года один из тюков был задержан во Фрамбуре на франко-швейцарской границе, потому что таможенный чиновник, который всегда пропускал такого рода грузы без досмотра, получил особые указания тщательно проверять каждый тюк на предмет нового мятежного памфлета. Хотя среди книг, адресованных Летурми, таможенники так и не нашли памфлета, они конфисковали двенадцать экземпляров «Собрания комедий и кое-каких забавных песен» и двадцать пять – «Мемуаров Людовика XV». Летурми согласился возместить половину утраченной стоимости, но приостановил действие всех прочих своих заказов до тех пор, пока STN не даст ему гарантии, что сможет, ничем не рискуя, доставлять грузы до Лиона. К концу 1776 года маршрут можно было считать полностью безопасным, и 25 февраля 1777‐го он прислал необыкновенно большой заказ. В нем была пятьдесят одна позиция, самые разные книги, начиная от сентиментальных романов и философских трактатов и заканчивая порнографией. В заказе содержалось особое пожелание, чтобы «Общество» добавило все, что только сможет найти, «по истории последнего царствования» – то есть любые скандальные памфлеты о политической и придворной жизни при Людовике XV, которые, как мы уже знаем, прекрасно продавались после 1774 года, когда король умер.

Через месяц Летурми потребовал еще, по тому же списку, хотя и заметил, что книжная торговля переживает не лучшие времена. Его основной конкурент, Куре де Вильнёв, так отчаянно нуждался в деньгах, что начал распродавать товар по бросовым ценам, «нанося делу существенный ущерб». Но Летурми продолжал слать крупные заказы, и один из них сопроводил предложением от неизвестного человека продать STN «собрание рукописей – либертенских, комических и бурлескных поэм» для дальнейшего издания. «Собрание» насчитывало двадцать одно наименование, некоторые тексты не в одну сотню строк, вроде «Что по нраву дамам, повесть в комических и бурлескных стихах, 458 строк» или поэм, представлявших собой стихотворную переработку прозаических сочинений, таких как «Сокращенная история о Д… Б…» (отсылка к эротическому бестселлеру, «Истории отца Б…, привратника картезианцев», Histoire de Dom B…, portier des Chartreux). Подобные тексты «Общество» не публиковало, но само предложение, как и некоторые другие упоминания в письмах Летурми, свидетельствуют о том, что в мире неподцензурной французской литературы он чувствовал себя уверенно.

Анализ заказов, поступивших от Летурми, позволяет составить перечень книг, которые лучше всего расходились в привычном для него секторе, где разъездная торговля сочеталась с розничными продажами в выгодно расположенном магазине. Большинство книг он, как правило, просил прислать ему всего в нескольких экземплярах, скорее всего потому, что хотел избежать переизбытка товара. Книга, которая возглавляет его список предпочтений, – это «Инки, или Разрушение Перуанской империи» (Les Incas, ou la destruction de l’ empire du Pérou) Жана-Франсуа Мармонтеля[240], роман, который Летурми заказал шесть раз и 118 экземпляров которого приобрел в общей сложности. В ней знаменитый философ клеймил жестокость испанских конкистадоров и миссионеров в Америке, однако, несмотря на весь ее антирелигиозный пафос, французские власти так ее и не запретили. Покупал ее Летурми на выгодных условиях, поскольку речь шла об относительно недорогом пиратском издании, выпущенном STN. Остальные книги он по большей части заказывал из складских запасов, общих у «Общества» с другими издательствами (livres d’ assortiment). Многие из них можно назвать порнографическими: «Школа девушек» (L’ Ecole des filles), «Девушка для утех» и «Собрание комедий и кое-каких забавных песен». В других, также из верхней части списка, секс был прихотливо перемешан с политикой: «Анекдоты о госпоже графине Дюбарри», «Аррасская свеча» и «Мемуары турок с галантной историей об их пребывании во Франции»[241] (Mémoires turcs avec l’ histoire galante de leur séjour en France). Список также включал три произведения Вольтера и еще две совершенно легальные (пусть даже изданные пиратским образом) книги: «Эссе о недугах светских людей»[242] (Essai sur les maladies des gens du monde) и «Бюро остроумия» (Le Bureau d’ esprit), комедию Жан-Жака Рютлежа[243]. Полный список книг, заказанных Летурми, включает всего понемногу, от атеистических трудов д’ Ольбаша до легких романов и сборников проповедей. По сравнению с заказами других книготорговцев в нем относительно слабо представлены история и травелоги, а еще, что удивительно, там нет ни одной книги Руссо. Конечно, Летурми мог заказывать Руссо и прочие книги у других поставщиков, однако общая направленность его торговли кажется очевидной: он выбрал самый опасный и самый прибыльный сектор книжной торговли.

В отличие от других книгопродавцев, которые активно сбывали запрещенную литературу, Летурми ни разу на этом не попался и ни разу не пропустил срок платежа по векселям. К февралю 1778 года, то есть за девять месяцев до визита Фаварже, он успел заплатить STN за книги 1180 ливров, что немало для провинциального розничного торговца. У него случались разногласия с «Обществом» относительно товара, пришедшего с défets или попорченными в пути листами, или некомплекта, и разногласия эти порой перерастали в споры о балансе на его счете. Отношения между партнерами страдали также из‐за регулярно предпринимаемых французскими властями репрессивных мер. После того как 5 октября 1778 года в Орлеане была учреждена новая палата синдиков, Летурми написал, что опасается серьезных затруднений для своего торгового предприятия, причем не только в самом Орлеане, но и в прилегающей сельской местности, куда он и его братья возили товар на продажу. Но STN по-прежнему доставляло ему тюки с книгами, пользуясь услугами лионца Жака Револя. В 1780 году торговля между ними стала постепенно угасать и на следующий год прекратилась вовсе, вероятнее всего из‐за того, что собственные финансовые затруднения вынудили «Общество» постепенно свернуть свою деятельность в наиболее рискованных секторах рынка. Впрочем, свою роль не мог не сыграть и спор о партии товара стоимостью в 348 ливров. Летурми заявил, что не получал его, а потом отказался платить по выставленному STN счету. Похоже, что все было именно так, поскольку местный купец, которого «Общество» отправило к Летурми за деньгами, первым делом заявил о своем полном доверии: «Этот человек, поначалу не имевший почти ничего, сумел так укрепить свое благосостояние приблизительно за десять лет, что теперь может входить в очень серьезные предприятия. Его умению вести дела остается разве что позавидовать, так что теперь мы считаем его персоной весьма солидной»[244]. Короче говоря, карьера Летурми была историей успеха, а сам он представлял собой редкий случай разносчика, сумевшего пробиться в высшие круги книготоргового дела.

Карьера Летурми контрастирует с судьбой его главного орлеанского конкурента, Луи-Пьера Куре де Вильнёва, который начал с позиций, выигрышных со всех возможных точек зрения, и совершенно разорился в конце. Куре происходил из семейства, чьи связи с типографским и книготорговым делом восходили к 1582 году[245]. В 1772 году он унаследовал от отца титул главы местной книготорговой гильдии, за год до этого получив звание «королевского печатника», хотя в это время ему был всего лишь двадцать один год. Типографическая мастерская с четырьмя станками и книжный магазин под вывеской l’ Immortalité («Бессмертие») на улице де Миним (позже улица Руайяль) в самом сердце Орлеана, скорее всего, давали работу множеству родственников. Согласно королевскому обзору от 1764 года, Куре-отец имел хорошую репутацию, был трудолюбив и производил впечатление состоятельного человека. Когда Куре-сын унаследовал дело, каким-то образом с ним был связан и старший брат, Франсуа. Печатное циркулярное письмо и каталог, датированные 14 мая 1772 года, подписаны «Братья Куре де Вильнёв», но после этой даты Франсуа не упоминается в письмах ни разу. Их сестра вышла замуж за Шарля-Жозефа Панкука, самого богатого и влиятельного из всех парижских издателей. Луи-Пьер несколько раз упоминал о зяте в переписке с STN и напечатал на своих станках некоторые из томов чудовищной по объему панкуковской Encyclopédie méthodique[246]. Мало кто из провинциальных книготорговцев мог похвастаться подобными связями в издательских кругах.

В архивах «Общества» хранятся два печатных каталога Куре. Они дают прекрасное представление о том, что за книги продавались у него в магазине. Первый, датированный 14 мая 1772 года и насчитывающий 169 наименований, предлагает широкий выбор литературы. Преобладает религиозная тематика: Библии, благочестивые брошюры и в особенности сборники проповедей. Светская литература состоит по преимуществу из словарей, книг по истории и солидных трактатов по таким областям знания, как ботаника и медицина. В разделе хорошо продававшихся книг и художественной литературы представлены в основном величайшие фигуры XVII столетия: Корнель, Расин, Лафонтен, Ларошфуко, Фенелон и Боссюэ. Философы просвещения занимают в списке совсем немного места: он включает несколько наименее радикальных работ Вольтера («Генриада»), Монтескье («Персидские письма») и Руссо («Новая Элоиза»). Тринадцать книг из общего списка напечатаны самим Куре. Бóльшую часть из них составляют издания благочестивого характера, вроде «Послания и Евангелия с комментариями» (Epîtres et évangiles avec des réflexions), «Новогодний подарок христианина» (Etrennes du chrétien) и «День христианина» (La journée du chrétien). Второй каталог, от мая 1774 года, содержит тридцать восемь изданий, по преимуществу вышедших в типографии самого Куре и в большинстве своем религиозных. Ортодоксальную тональность, свойственную целому ряду книг, можно представить по следующему названию: «Современный философ, или Неверующий, приговоренный судом разума» (Le Philosophe moderne, ou l’ incrédule condamné au tribunal de la raison). Куре рассылал такие каталоги почтой другим книготорговцам и печатникам, которые занимались продажей книг. В печатном циркулярном письме, приложенном ко второму каталогу, он представляет себя как человека, имеющего некоторый вес в издательском мире. Он издает качественно сделанные книги, которые точно будут проданы, заявлял он, и получить их можно на разумных условиях в обмен на те издания, что он сам выберет из запасов других книготорговцев.

Подобного рода каталоги ходили среди книготорговцев постоянно. Они давали полезную информацию относительно общего характера того или иного предприятия, хотя для того, чтобы оценить истинное положение дел, профессионалы прибегали к сведениям, добытым в сети неформальных связей, и внимательно читали письма, полученные от конкретной фирмы. Эпистолярные упражнения Куре похожи на письма других книготорговцев во всем, кроме одного: они написаны не просто хорошо, а даже изысканно. Он тщательнейшим образом составляет фразу. Его озабоченность языком – и тем, как этот язык надлежит использовать, – ясно читается в письме, отправленном в STN в мае 1774 года: «Я был бы весьма польщен, если бы несколько поэтических отрывков, плодов моего досуга, нашли себе место в вашем милом периодическом обозрении, если вы проявите снисхождение к подобной просьбе». Иными словами, Куре был не просто книготорговец, но еще и поэт, и он хотел, чтобы «Общество» печатало его стихи в своем ежемесячном журнале. Издаваемый STN Journal helvétique был ориентирован на узкий круг читателей, и публиковались там по большей части беллетристическая эссеистика и легкая поэзия, которую Куре как раз и предлагал. Он тоже издавал журнал, хотя его Affiches de l’ Orléanais, наследники Annonces de l’ Orléanais Куре-отца, использовались прежде всего для местной рекламы. Он предложил обмениваться журналами и заверил Остервальда в том, что Journal helvétique заслуживает куда более широкой читательской аудитории во Франции. Однако, несмотря на принятый Куре тон коллеги и собрата, равно вхожего в царство издателей, печатников и литераторов, ситуация, в которой он находился, существенно отличалась от ситуации Остервальда. В 1774 году Остервальду исполнился шестьдесят один год, он пользовался репутацией литератора (littérateur) и законодателя общественного мнения в Нёвшателе. STN производило книги в большом объеме и продавало их по всей Европе. Тридцатипятилетний Куре пытался расширить доставшееся ему от отца скромное предприятие и одновременно сделать себе имя в Орлеане.

Братья Летурми начинали с торговли вразнос, по большей части примитивными ксилографиями собственного изготовления, и даже в первые годы Революции по-прежнему предлагали покупателям печатные листы вроде приведенного выше. Орлеанский музей изобразительных искусств

Судя по тем сведениям, которые можно почерпнуть из местных источников, Куре принимал активное участие в культурной жизни города. Он был одним из учредителей Орлеанского Королевского физического общества, которое позже разрослось в городскую академию. Он питал интерес к ботанике, всячески поддерживая местный Ботанический сад (Jardin botanique), с энтузиазмом вступил в масонскую ложу и создавал нескончаемый поток стихотворных и эссеистических сборников, которые издавал сам, устраивая перед этим декламации в салонах и литературных собраниях. Чтение его текстов позволяет оценить фигуру книготорговца с претензиями на литературный талант и поднять вопрос о роли книготорговцев как культурных посредников: до какой степени их собственные вкусы и пристрастия могли оказывать влияние на выбор книг, которые они затем предлагали публике?

Первую свою работу, «Троглодиты» (Les Troglodites), пятиактную трагедию, написанную классическим александрийским стихом, Куре опубликовал в возрасте двадцати одного года. Она вышла с дозволения цензуры в 1770 году «в Орлеане, в типографии Куре де Вильнёва, королевского печатника». Как сам Куре объясняет в предисловии, основную идею он почерпнул из «Персидских писем» Монтескье с намерением продемонстрировать, «что боги покровительствуют добродетели и что развращенная нация рано или поздно будет побеждена народом с твердыми моральными устоями». Тема добродетели в более сентиментальном ключе звучит и в антологии «Собрание, которое служит продолжением Чтения для детей и молодых людей, или Подборки коротких рассказов, пригодных и для того, чтобы развлечь их, и для того, чтобы внушить их любовь к добродетели» (Recueil pour servir de suite aux Lectures pour les enfants et les jeunes-gens, ou choix de petits contes, également propres à les amuser et à leur inspirer le goût de la vertu, 1782). Объясняя принципы отбора текстов, Куре ставит во главу угла темы простоты, естественности и природной невинности ребенка. Другая антология, «Французский Анакреонт, или Собрание песен, романсов, ариетт, баллад и сатирических куплетов для нужд общества» (L’ Anacréon français, ou recueil de chansons, romances, ariettes, vaudevilles, et à propos de sociétés, 1780), составлена из легких поэтических текстов вроде тех, что писал сам Куре – и, судя по всему, читал избранной публике вслух. Открывает ее стихотворение с галантным посвящением «мадам де К****». Антология растянута на два тома, заполненных поверхностными vers de circonstance[247], которые, по его словам, выражают «веселую прямоту» французского характера.

Светская сторона таланта Куре уступает место потоку руссоистской чувствительности в «Речи о дружбе, дополненной несколькими легкими стихотворениями, за авторством м. Куре де Вильнёва, к коим прилагаются Чувства материнской признательности, адресованные духу Руссо из Женевы, за авторством мадам П***» (Discours sur l’ amitié, suivi de quelques poésies fugitives, par M. Couret de Villeneuve, auxquelles on a réuni les Sentiments de reconnaissance d’ une mère, addressés à l’ ombre de Rousseau de Genève, par Madame P***, 1782). Основную часть этого небольшого томика составляет текст речи, произнесенной Вильнёвом на заседании масонской ложи, в которую он входил. Именуя себя «истинным масоном», он взывает к духу «Великого Архитектора Вселенной», не говоря ни слова о христианстве, и провозглашает принцип равенства основой всех общественных добродетелей – «милосердия, доброты, любви к родине и к ближнему своему». И это не просто абстракции, поясняет Куре, эти идеи подрывают самые основы того иерархического порядка, на котором стоит Старый режим. Дворянству никто не давал права присваивать наивысшее положение в обществе, настаивает он, и всякий аристократ, претендующий на какие-то особые привилегии, не заслуживает ничего, кроме презрения: «Если вы лишены личных достоинств… то для меня вы попросту болтаетесь на своем родословном древе и в любую минуту готовы свалиться в грязь». Сопроводительное эссе, написанное мадам П***, которая на поверку оказывается сестрой Куре, женой издателя Панкука, усиливает пафос. Она воспевает Руссо как поборника естественных чувств и общественных отношений, особенно в рамках семьи. Однако завершает томик почему-то один из самых светских vers de circonstance Куре: «К мадам де …, которой подарил на балу апельсин, с начертанным на нем словом: прекраснейшей».

Во всех этих публикациях нет ничего оригинального или неожиданного. За ними виден молодой писатель, который хватается за темы, несоразмерные его силам, и пытается добиться хоть какого-то признания в своем крохотном уголке республики словесности. Единственное, что отличает их от писаний других начинающих авторов, так это тот факт, что Куре сам их печатал и продавал. Хотя и другим издателям, включая Остервальда, иногда случалось опубликовать книгу собственного сочинения, Куре был единственным, кто пытался сделать литературную карьеру, занимаясь при этом книжным делом. По крайней мере, он был один такой во Франции. Сэмьюэл Ричардсон в Англии и Фридрих Николаи в Германии с большим успехом совмещали обе эти роли. Куре так и не добился хоть какого-то признания, но писал так много, что можно ясно увидеть его место среди соперничавших литературных течений эпохи. Он ассоциировал себя с Просвещением. Свои идеи он черпал у Монтескье и Руссо и выражал их в форме, которая современникам должна была казаться достаточно радикальной.

Влияли ли личные предпочтения на выбор тех книг, которые Куре продавал у себя в магазине? Судя по его печатным каталогам, нет. Как уже было сказано, его ассортимент состоял по преимуществу из ортодоксальных религиозных книг и серьезных научных трактатов. Среди них иногда встречались канонические литературные тексты, в основном вышедшие из-под пера авторов XVII века. Конечно, Куре мог держать запас нелегальных книг для продажи из-под прилавка и ни за что бы не включил их названия в печатный каталог, на обложке которого стояло его имя. Но они не отражены в структуре его заказов, размещенных в STN, в которых вообще трудно найти что-то радикальное. Книга, возглавляющая его список «бестселлеров», то есть статистическую выкладку, которая показывает, что он заказывал чаще всего, – это популярные и безобидные «Основы древней и новой истории» (Eléments d’ histoire ancienne et moderne) Мильо. Следом идет «Философская и политическая история европейских установлений и торговли в обеих Индиях» аббата Рейналя, определенно представляющая радикальное направление просвещенческой мысли, особенно в тех своих частях, которые анонимно добавил туда Дидро. Однако все экземпляры этой книги Куре заказал до того, как в 1781 году она была запрещена, а потом, когда она стала бойко продаваться на книжном черном рынке, перестал заказывать вовсе. Остальные издания, попавшие в этот список, почти без исключения носят утилитарный характер – руководства по лечению тех или иных заболеваний, по уходу за лошадями, по укладке волос. Куре заказал достаточно много экземпляров «Чтения для детей», послужившего образцом для его собственной антологии детских рассказов. Единственной книгой Просвещения, помимо «Философской истории» Рейналя, были в списке изданные «Обществом» «Вопросы по „Энциклопедии“» Вольтера. И непонятное зияние на том месте, где должен был бы стоять Руссо.

В общем списке заказанных Куре изданий – в отличие от списка его «бестселлеров» – значатся три работы по масонству, которые, скорее всего, указывают на личные интересы заказчика. Есть в этом общем списке и немного Вольтера, один радикальный трактат, «Система природы» д’ Ольбаша и два политических пасквиля на Людовика XV и его министров. Но все эти запрещенные книги выглядят исключением из правила: Куре продавал литературу, которая в книжной торговле циркулировала свободно и повсеместно. Просвещению на полках его магазина тоже было отведено свое место, но место незначительное. Сам он придерживался кое-каких радикальных убеждений, но они никак или почти никак не влияли на тот ассортимент, который он предлагал покупателям.

Само предприятие Куре отнюдь не выглядит чем-то примечательным с точки зрения торговых операций. Установив контакты с STN, он попытался обеспечить себе устойчивые поставки товара – и добиться со стороны издательства «доверия» к себе как к клиенту, размещая один за другим небольшие заказы и вовремя внося оплату. Ему пришлось преодолевать сложности, с которыми сталкивался любой провинциальный книготорговец, готовый заказывать книги в Швейцарии: расходы на доставку, задержки, препятствие в виде палат синдиков в таких пунктах досмотра, как Лион, а также то, что он определил как «бдительную готовность парижских книготорговцев воспрепятствовать продаже и распространению пиратских изданий». Куре настолько тесно был связан с торговлей пиратскими книгами, что, когда он узнал о намерении правительства реорганизовать управление книжной торговлей, он начал опасаться самого худшего. Книжный импорт не подлежал особому досмотру в Орлеане, но в соответствии с эдиктами 1777 года здесь создали новую палату синдиков, чья основная задача заключалась в искоренении книжного пиратства. Куре поставил STN в известность о том, что не хочет рисковать и скорее готов прекратить закупаться книгами за рубежом. В январе 1778‐го он убедился, что новая палата синдиков действует сурово, как он и предполагал, поскольку находится под строгим контролем со стороны правительства. Впрочем, пять лет спустя он уже числился там заместителем синдика и скоро должен был дослужиться до синдика, то есть до поста, который позволит «Обществу», как он сам об этом написал, рассчитывать на особое отношение к своим грузам.

Главное препятствие в отношениях между Куре и STN было не политического, а экономического характера. Еще в январе 1775 года он прислал первую серию писем с жалобами на трудные времена в книжной торговле и отказался платить по векселю, выписанному на его имя. Вместо этого он прислал новый вексель с более поздней датой погашения – и очередной заказ на книги. Векселя и заказы продолжили чередоваться на протяжении трех следующих лет и были обильно приправлены опротестованными платежами, прениями по датам погашения и разногласиями относительно суммы накапливавшегося на счете Куре долга. В конце концов переписка превратилась в поток взаимных обвинений, и в письме от 25 июля 1779 года Куре заявил, что намерен закрыть счет и прекратить покупать книги у «Общества»: «Недостаток доверия, который я встречаю с вашей стороны, и полное отсутствие гибкости в вашем поведении применительно к сфере настолько тонкой, как наша, вынуждает меня прекратить эту переписку, оказавшуюся для меня бесплодной».

На самом деле переписка продолжалась с перерывами до июня 1787 года, причем последнее письмо от STN показывает, что они все еще пытались выжать из Куре 233 ливра, которые он оставался им должен. Его письма за этот период не сохранились, но из ответов «Общества» становится ясно, что он пытался оспорить эту цифру. Возможно, он в чем-то был прав, возмущаясь слишком жесткой позицией STN. Но у издательства не возникало подобного недопонимания с клиентами действительно солидными, из тех, что дорожили своей репутацией или, по их собственному выражению, честью своей подписи и потому всегда платили по векселям в должный срок. Проведя осмотр магазина Куре в 1778 году, Фаварже неодобрительно заключает: «Хотя Куре де Вильнёв и кажется чем-то выдающимся, следует понизить его до категории посредственных». Куре умудрился продержаться на плаву до 1789 года, но когда в Орлеан пришла революция, все кончилось. Он уехал в Париж и нашел себе работу в революционном комитете, ответственном за надзор за печатными мастерскими. Тем временем братья Летурми устояли на ногах и стали торговать популярными гравюрами, призывающими к борьбе за дело третьего сословия. В той общей борьбе за выживание, что велась в 1780‐е годы, книготорговец-литератор вынужден был уступить поле профессиональной деятельности разносчикам, пробившимся в книготорговцы.

Дижон

Фаварже покинул Орлеан 10 ноября и прибыл в Дижон поздним вечером 15-го. Около двухсот миль за пять дней, скорость немалая, учитывая, что по дороге он задержался, чтобы осмотреть книжные магазины Осера. Лошадь хорошо держалась, хотя кое-что из упряжи явно поистерлось. Фаварже пришлось купить новый недоуздок и попросить заново набить седло, пока лошадь стояла на перековке. В Осере было всего два книготорговца, из которых, судя по отзывам, «гроша не вытянешь». И тем не менее один из них, Пьер Боннар, к немалому удивлению Фаварже, оказался порядочным человеком (honnête homme) с хорошо укомплектованным магазином и даже оформил заказ на большое количество книг с широким разбросом по ассортименту.

Дижон, офорт из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд, 1817 (BiCJ)

В Дижон Фаварже въехал через одни из четырех великолепных ворот в массивной, овальной по контуру городской стене. Широкие улицы, обсаженные липами и вязами, вели к центру, где были расположены книжные магазины. Самые великолепные здания, крытые полихромной черепицей, остались в наследство от тех прекрасных времен, когда – в XV веке – Бургундский двор переживал свой расцвет; но было еще и множество особняков в более позднем, неоклассическом стиле. С точки зрения профессионального издателя Дижон казался местом с идеально сбалансированным торговым сальдо: бочки с вином на вывоз, тюки с книгами на ввоз. Подобный взгляд, конечно, не отвечал реальной, куда более сложной структуре местной экономики, где важную роль занимали пшеница, текстиль, железо и зеркала. Роль Дижона как провинциальной столицы автоматически превращала его в центр книжной торговли, поскольку здесь функционировал целый ряд институций, способных обеспечивать покупателями книжные магазины: парламент, налоговый суд (Cour des aides), счетная палата (Chambre des comptes), интендантство, университет с большим факультетом права и академия. Количество книжных магазинов постепенно росло: с семи в 1764 году до десяти в 1777‐м и до двенадцати в 1781‐м. Они продали необычайно большое количество подписок на «Энциклопедию» (152, почти вдвое больше, чем было продано в Гренобле, численность населения в котором была примерно такой же, порядка 20 000 человек). Провинция в целом могла похвастаться достаточно высоким уровнем грамотности – 54 процента взрослого мужского населения. Читатели подписывались на местные affiches (листки с объявлениями) и становились членами коммерческой библиотеки. Все внешние признаки указывали на то, что Дижон обладает большим рыночным потенциалом для STN.

Но Фаварже не стал тратить много времени на дижонские книжные магазины. «Общество» приказало избегать любых задержек в пути, поскольку ему следовало добраться до юрских перевалов прежде, чем ляжет снег, который сделает горные дороги труднопроходимыми для лошадей. Из всех городских книготорговцев он в качестве потенциальных клиентов для STN выбрал только двоих: Жана-Батиста Капеля и Луи-Николя Франтена. Он оставил каталог Франтену, но высказал сомнения в том, что из этого выйдет что-нибудь путное, и угадал: писем от Франтена в Нёвшателе так и не дождались. Написали в «Общество» трое других местных книготорговцев, Франсуа Девант, Антуан Бенуа и Жан-Батист Мэйи, но клиентами в конечном счете не сделались и они. Так что Капель, у которого помимо книжного магазина на площади Сен-Жан, то есть в самом центре города, была еще и собственная типография, оставался для STN единственной возможностью получить доступ к местному рынку, который, на первый взгляд, мог поглотить огромное количество книг.

С Капелем Фаварже был уже знаком, поскольку заезжал к нему во время аналогичной деловой поездки два года тому назад. В прошлый раз он отрапортовал начальству, что Капель, несмотря на занимаемый им пост главы местной палаты синдиков – или, скорее, именно в силу своего положения, – выразил готовность покупать запрещенные книги и желание помогать STN распространять их: «Дижон… Месье Капель – из хороших. По крайней мере, ассортимент в магазине дельный. Активно торгует философской литературой… Он инспектор по книжной торговле. Все тюки, которые мы слали через Жунь [городок на дороге, ведущей через Юрские горы], прошли через его руки. Сам он лишен на сей счет каких бы то ни было предрассудков, но предупредил, что нам следует помнить об осторожности, как только его срок в должности инспектора подойдет к концу. Его может сменить кто похуже».

Несмотря на многообещающее начало, за истекшие два года особо тесных коммерческих связей наработать не удалось. У «Общества» по-прежнему были трудности с маршрутами поставок, как на франко-швейцарской границе, так и в самом Дижоне, где им требовался надежный агент для сопровождения грузов. Как уже было сказано во второй главе, Капель отказался выступать в качестве агента, хотя сотрудничать время от времени был вполне готов. Самый значительный в городе агент по доставке, фирма «Вдова Рамо и сын», выказала заинтересованность в том, чтобы сопровождать тюки, пришедшие от STN, – но только до тех пор, пока не узнала, что в этих тюках. Отправленное 18 марта 1777 года возмущенное письмо гласило: «Зачем в таком случае вы присылаете в наше королевство запрещенные здесь книги? …Мы больше не желаем получать ничего подобного; и если кто-нибудь пришлет нам такое, мы первые будем настаивать на конфискации товара… поскольку не желаем, чтобы нас вовлекали в деятельность, направленную против распоряжений государя… Просто удивительно, что вы, нарушая законы нашей страны, пытаетесь вменить нам ответственность за любые связанные с этим неприятности».

В STN редко получали письма с настолько решительными уверениями в преданности режиму, если не принимать в расчет показные письма, которые писались специально для того, чтобы на почте их перехватила полиция. Складывается ощущение, что вдова Рамо написала все это искренне, что опровергает представление о том, что у иностранных издателей никогда не возникало трудностей с поиском сообщников среди профессионалов, оказывавших транспортные услуги.

Когда в ноябре 1778 года Фаварже вновь попытался урегулировать в Дижоне проблемы с доставкой, он постарался никак не пересекаться с «Вдовой Рамо и сыном» и вместо этого отправился в «Жак Нюбла и сын», к агенту, который параллельно держал маленький свечной заводик. Нюбла согласился принимать поставки от STN и взять на себя деликатную задачу по учету таможенной квитанции, хотя местная палата синдиков не была уполномочена заниматься этим, поскольку Дижон не числился официальным городом прибытия. Здешняя палата синдиков была жалким заведением. Составлявшие палату ответственные лица встречались в дешевой комнате на четвертом этаже, и у них не было денег даже на то, чтобы снять складское помещение, пригодное для досмотра грузов. Поэтому по прибытии тюков с книгами в Дижон местные таможенные чиновники должны были снимать с них печати, а затем отправлять в крытый рынок (halles) вместе со всеми прочими товарами. Согласно договоренности, достигнутой с Фаварже, Нюбла должен был забирать их с рынка, перевозить в собственную контору, изымать все запрещенные книги, которые STN надлежало упаковать отдельно в верхней части тюка, а затем пригласить Капеля для досмотра. Несмотря на свою должность, Капель с готовностью согласился помогать «Обществу». Не обнаружив ничего запрещенного, он должен будет учесть таможенную квитанцию, чтобы Нюбла мог отправить этот документ обратно, к таможенникам на швейцарской границе. Вес груза всегда указывался в квитанции, но Капель мог проявить некоторую невнимательность, после чего след вынутых из тюка книг окончательно терялся. Если груз предназначался ему, он просто забирал его к себе в магазин. Если нет, Нюбла передавал книги другому клиенту STN, и отныне от досмотров тюк был свободен, поскольку попадал в разряд товаров, подлежащих перевозке в границах королевства. Эта система, как выяснил Фаварже, вполне устраивала издателей и оптовиков из Женевы и Лозанны. И город он покидал с ощущением, что для налаживания взаимовыгодной торговли между Нёвшателем и Дижоном сделал все от него зависящее.

Однако вышло иначе. В декабре 1778 года, через месяц после визита Фаварже, Нюбла подтвердил, что готов выполнять взятые на себя обязательства, но счел необходимым предупредить «Общество», что никакой ответственности за возможные накладки принимать на себя не станет – и что риск стал теперь куда серьезнее, поскольку Капеля заменили новые синдики, которые тут же объявили, что будут строго проводить досмотр. Полтора года спустя Нюбла оставил профессию агента по доставкам, полностью переключившись на свечное дело. И его уход оставил STN без того, кто способен проводить грузы внутрь грандиозных дижонских стен.

Тем временем сошла на нет и торговля между «Обществом» и Капелем. В феврале 1777‐го перспективы казались радужными. Остервальд зашел к Капелю, проезжая через Дижон по пути в Париж: дилижанс, на который он сел в Безансоне, делал здесь длительную остановку. Судя по тому, что через несколько дней Капель отправил заказ, основываясь на оставленном Остервальдом каталоге, последнему удалось убедить его в преимуществах STN как постоянного поставщика. В заказе было тридцать шесть наименований из самых разных жанров: путевая проза, история, книги для детей, романы и классики XVII века (Мольер и Лафонтен). Еще он заказал «Мемуары аббата Террэ», политический пасквиль, которого не было в каталоге: судя по всему, он полагал, что «Общество» сможет для него эту книжку достать. Это всего лишь пробный заказ, пояснил Капель, необходимый для того, чтобы он смог оценить качество бумаги и печати в тех книгах, что хранятся на складах STN. Он надеялся, что это приведет к взаимовыгодным отношениям.

В июне он, как коллега по типографскому ремеслу, написал, что нанял нескольких печатников, которые выразили желание поработать в Нёвшателе. В сентябре прислал еще один заказ, хотя первый груз не пришел вовремя в связи с трудностями, возникшими при пересечении границы. В ответ «Общество» проверило его на готовность к более плотному сотрудничеству и попросило выступить в качестве страховщика, который будет в дальнейшем проводить грузы через подотчетную ему палату синдиков. Он отказался, не из принципа, а из соображений безопасности: правительство только что прислало указания, чтобы палата начала досматривать грузы со всей возможной строгостью, пояснил он. Однако STN продолжило настаивать на своем; на подобного рода просьбы он отвечать перестал, и к концу года в его тоне появилось раздражение. Его письма, по-прежнему вежливые и хорошо написанные (он, видимо, образован был лучше, чем большинство книготорговцев, занимавших маргинальную часть рынка), сделались подчеркнуто сухими. Пока еще ни одна из отправленных «Обществом» книг до него не дошла, пожаловался он 27 ноября 1777 года. Он получал противоречивую информацию от самого STN и от его посредников, и ему надоело попусту тратить деньги на почтовые расходы (в XVIII веке письма отправлялись наложенным платежом): «Возникшие сложности и задержки убили во мне всякую охоту продолжать наши отношения… Когда получаешь несколько писем подряд из Нёвшателя, и часть из них совершенно пустая, а другая расхваливает груз, который где-то застрял, все это похоже на комедию, где я играю персонажа, которого все водят за нос и делают из него дурака».

Бóльшая часть сложностей возникла из‐за полной неопределенности, в которую повергли французскую книжную торговлю эдикты от 30 августа 1777 года. Капель не имел возможности ознакомиться с текстом эдиктов еще три месяца после того, как они были обнародованы, хотя и состоял в должности синдика дижонской гильдии. Возможность просмотреть их текст появилась у него только в декабре, когда приятель одолжил ему собственный экземпляр. Первым делом он предсказал, что парижские книготорговцы, которые уже успели высказаться против некоторых аспектов новых порядков, будут препятствовать исполнению указов. Однако дижонским книготорговцам все равно надлежало отчитаться перед правительством в своих запасах пиратских книг и приступить к их проштамповке до конца года.

Наконец в январе 1778 года Капель получил товар, отправленный STN. Но, вскрыв тюк, он обнаружил, что там нет заказанных им книг. Позже выяснилось, что этот тюк предназначался Шабозу, книготорговцу из Доля, и к нему попал по ошибке. Невзирая на то что эта ошибка показала всю систему доставки «Общества» с еще более неприятной стороны, Капель попросил прислать ему еще полдюжины экземпляров «Исторической похвалы Мишелю Л’Опиталю, канцлеру Франции» и написал, что с готовностью взял бы подписки на «Энциклопедию» в издании in quatro. В феврале основной груз все-таки дошел по назначению. Он сообщил об этом в письме и выразил надежду на то, что сотрудничество продолжится на разумных основаниях.

В июле 1778 года Капель написал, что в Дижоне эдикты до сих пор не вступили в силу. Его вскоре должны были сменить два новых синдика, как было предписано указами, и он не мог ничего с уверенностью сказать о том, какое отношение ожидает грузы, поступившие от STN, в дальнейшем. Он сделает все, что будет в его силах, но должен заранее предупредить: «У меня нет никакого желания себя компрометировать». Так обстояли дела, когда четырьмя месяцами позже в Дижон приехал Фаварже. С Нюбла уже удалось обо всем договориться, и Фаварже надеялся, что теперь торговля с Дижоном пойдет на лад. Получилось совсем иначе. В декабре 1778 года Нюбла сообщил, что вступили в должность два новых синдика и что они намерены конфисковать все незаконные грузы. В этот момент Капель прекратил заказывать книги в Нёвшателе.

Поскольку заказы Капеля никогда не выходили за пределы мелких и средних партий, их статистический анализ может дать разве что самое приблизительное представление о книжной торговле в Дижоне около 1777 года. Капель испытывал нужду в педагогических книгах: он заказал по дюжине экземпляров «Краткого изложения принципов французской грамматики» Пьера Ресто и «Истинных принципов чтения, правописания и произношения для французского языка» (Les Vrais principes de la lecture, de l’ orthographe et de la prononciation française) Николя-Антуана Вьяра, а также полдюжины – книги «Арифметика, или Книга о том, как выучить арифметику самому и без учителя» (L’ Arithmétique, ou le livre facile pour apprendre l’ arithmétique de soi-même et sans maître). Еще он заказывал анонимную антологию «Чтение для детей, или Подборка коротких рассказов, пригодных и для того, чтобы развлечь их, и для того, чтобы научить их любить добродетель» и популярный «Детский калейдоскоп, или Диалоги мудрой гувернантки с учениками об уважении к другим» (Magasin des enfants, ou Dialogues d’ une sage gouvernante avec ses élèves de la première distinction) Жанны-Мари Лепренс де Бомон. Из политической тематики он заказывал радикальный пасквиль «Мемуары аббата Террэ» и теоретический трактат аббата Мабли «О законодательстве, или Принципы законов» (De la législation, ou principes des lois).

Можно себе представить, как дижонские юристы и парламентские чиновники листают книги в магазине Капеля, хотя он ни разу не упомянул ни об одном из своих покупателей. Он заказал весьма неоднозначный памфлет Симона-Николя-Анри Ленге «Письмо г-на Ленге г-ну графу де Вержену»; но после того, как книга не пришла вовремя, пожалел об этом: «Эта вещь теперь вышла из моды, и я бы с готовностью отдал ее меньше чем за десять су». Закупал Капель и другие книги, которые можно отнести к самым разным жанрам – именно то, что, как правило, и заказывали провинциальные книготорговцы. Он не рассчитывал только на STN, поскольку те же самые издания он получал и от других поставщиков, включая некоторые лионские и парижские дома. Его досье лишний раз подтверждает впечатление, сложившееся после знакомства с другими книготорговцами: во французской провинции существовал колоссальный спрос на все возможные литературные виды и жанры, хотя по большей части спрос этот оставался неудовлетворенным. Доставить книги тем, кто потом продавал их широкой публике, было очень непросто. Возможно, издателям и оптовикам из Женевы и Лозанны повезло больше, чем «Обществу», но отношения нёвшательцев с Дижоном трудно назвать иначе, нежели историей упущенных возможностей. Фаварже обзавелся новыми связями и привез с собой несколько крупных заказов, но в целом его путешествие по Центральной Франции было сплошным разочарованием.

Глава 12

Безансон. Идеальный книжный край

Всякий, кому довелось проделать путь от Дижона до Безансона (шестьдесят миль) и других городов Франш-Конте, знает, насколько разительно меняется по пути ландшафт. Виноградники уступают место лугам, холмы превращаются в горы, прорезанные скалистыми ущельями, по дну которых текут ручьи. Мы не знаем, что обо всем этом думал Фаварже, и не только в силу того, что он не был склонен живописать пейзажи, но и просто потому, что, выехав из Дижона, он перестал слать письма (до Нёвшателя осталось уже совсем немного, и о последней стадии своего путешествия он вполне мог отчитаться устно). Его дневник свидетельствует о том, что по дороге на Безансон он проехал через Доль, а потом двинулся через Юрское плато от Безансона к Понтарлье (тридцать восемь миль), и от Понтарлье вниз по Валь-де-Травер в Нёвшатель (тридцать шесть миль). И проделал он все это в одиночку, верхом на лошади, по ненадежным горным дорогам, сквозь первые зимние метели.

Прибыв в Безансон, он попал на знакомую территорию. Он не просто бывал здесь раньше; у местных книготорговцев были прочные связи с поставщиками из Нёвшателя, находящегося по другую сторону Юры. Безансон был настоящим городом книг. Здесь был высокий процент грамотности среди населения, были парламент и другие суды, интендантство, множество административных учреждений и также много различных культурных и образовательных институций. Судя по обозрению 1764 года, продажей книг в Безансоне мог заниматься всякий, кому заблагорассудится. Здесь не было ни гильдии, ни палаты синдиков, ни официальных требований к человеку, желавшему торговать книгами. Для того чтобы открыть магазин, не обязательно было даже проходить обычный период обучения, нужно было просто сходить в полицию и получить там разрешение. В результате, как указано в обозрении, в городе множились малообразованные и низкоквалифицированные торговцы, и торговали они всем, чем только могли, включая запрещенные книги, которые легко можно было получить из соседней Швейцарии. В 1781 году «Альманах книготорговли» перечисляет двенадцать книготорговцев и еще четверых печатников, которые тоже продавали книги, – что много для города с населением в 25 000 человек.

Безансон. Гравюра из «Nouveau voyage pittoresque de la France». Париж. Остервальд. 1817 (BiCJ)

Лучший источник по безансонскому книжному рынку – это письма Шарля-Антуана Шарме – старшего и его жены, которая активно помогала ему в работе, а после его смерти в 1783 году унаследовала дело. Они поддерживали с «Обществом» постоянную переписку с 1769 по 1788 год и оставили после себя 179 писем, настолько богатых деталями, что с их помощью можно в мельчайших подробностях представить себе жизнь провинциального книготорговца[248].

Шарль-Антуан родился в семье книготорговцев 18 декабря 1735 года[249]. Его отец был marchand libraire, а младший брат, Жан-Феликс, стал печатником. Согласно обозрению 1764 года, Шарль-Антуан, в те времена двадцатидевятилетний, управлял магазином, недавно перенесшим процедуру банкротства. Пятью годами позже, когда его имя впервые появляется в архивах STN, он уже является компаньоном семейного предприятия «Шарме, братья и сестры», которое поставляет в недавно открытую новую типографию STN бумагу и прочие материалы. Кроме того, «братья и сестры» держали небольшую книжную торговлю и с конца 1771 года стали заказывать книги у «Общества», начав с «Две тысячи четыреста сорокового года» Мерсье. К октябрю 1773 года Шарль-Антуан был уже владельцем собственного книжного магазина на улице Сен-Пьер, в самом центре города.

В письмах Шарме время от времени упоминаются другие поставщики, в основном из Лозанны и Женевы, но из общего контекста становится ясно, что заказывать книги он все-таки предпочитал в STN. Так, 6 сентября 1782 года он написал следующее: «Мы бы предпочли вести дела исключительно с вашим домом, к которому не испытываем ничего, кроме уважения и благодарности». Благодарность Шарме STN заслужило тем, что согласилось отложить закрытие его счета, когда он серьезно заболел и надолго слег в постель. К тому времени он уже был лично знаком с членами совета директоров. Достаточно часто он сам ездил в Нёвшатель, чтобы лично договариваться об условиях сделок и о способах и маршрутах поставок, включая контрабандные операции на границе неподалеку от Понтарлье. В результате между партнерами сложились отношения, которые, судя по тону писем, можно считать едва ли не дружескими. Деловой стиль, характерный для коммерческой корреспонденции, сохранялся, но общая интонация раз от раза становилась все более задушевной. Как-то раз, 7 марта 1777 года, Шарме написал Остервальду и Боссе, которые в это время были по делам в Париже, чтобы сообщить им, что в Нёвшателе дела идут хорошо. Он только что вернулся из штаб-квартиры STN, а их жены, которые пребывают в добром здравии, оказали ему прием, «исполненный знаков приязни, добросердечия и тепла».

Эти личные узы сообщают письмам Шарме дополнительное измерение, отсутствующее в деловой переписке едва ли не всех остальных книготорговцев. Письма говорят не только о том, какие книги он заказывал, но и о стоявшей за этими заказами стратегии, то есть о том, как он видел книжный рынок и насколько принимал изменчивые обстоятельства в расчет при комплектовании своего магазина. Основным принципом его деловой стратегии была осторожность. Он, конечно, заказывал какое-то количество запрещенных книг, но никогда не делал этого, если возникал хоть какой-то намек на риск, и основу его ассортимента составляли вполне безобидные виды книжной продукции. Он старался сам прочитывать каждую из новых книг прежде, чем ее заказывал, пытаясь понять, чем именно она может понравиться конкретному покупателю. При всякой возможности он старался заранее оформить сделку с клиентом, а уже потом заказывать книгу в STN, и редко брал одну книгу в больших количествах. «Продажи служат мне компасом, – пояснял он, – и отклоняться от указанного им направления опасно. Вот почему я стараюсь избегать наималейшего риска». В первых своих письмах он представляется «мелким розничным торговцем», хотя, когда в 1778 году французское правительство учредило в городе палату синдиков, его избрали главой этого нового учреждения (синдиком). Он не рисковал, он ориентировался в своих ожиданиях на минимальный спрос и никогда не заказывал больше экземпляров, чем мог продать. По словам мадам Шарме, состав его заказов объяснялся стремлением «заказывать много разных книг, каждой по чуть-чуть».

Статистические расчеты подтверждают истинность этого замечания. Конечно, иногда ему случалось заказывать двенадцать экземпляров какой-то конкретной книги, чтобы получить бесплатный тринадцатый экземпляр (привилегия, которой STN награждала своих лучших клиентов), но, как правило, он брал полудюжинами или даже меньше, а если книга шла хорошо, заказывал еще. Например, заказывая «Театр для молодых особ» (Théâtre à l’ usage des jeunes personnes) мадам де Жанлис, книгу, которая пользовалась невероятной популярностью у читателей XVIII века и практически забыта сейчас, он в общей сложности купил 110 экземпляров – в восемь приемов, с декабря 1779 по апрель 1787 года. Как и другие книготорговцы, Шарме экономил на транспортных расходах, заказывая как можно больше разных книг, чтобы тюк весил как минимум 50 фунтов. Его типичный заказ, отправленный в STN 29 мая 1775 года, включает двадцать семь наименований при количестве экземпляров от двух до шести. И только в редких случаях, почуяв ажиотажный спрос, Шарме рисковал сделать по-настоящему крупный заказ – и повторные запросы свидетельствуют о том, что он все рассчитывал верно. Таков его заказ от 1781 года на совсем свежее издание, обещавшее наилучшие продажи, «Мемуар о провинциальной администрации, поданный королю месье Н. в 1778 году» (Mémoire donné au roi par M. N. en 1778 sur l’ administration provinciale) Неккера. Шарме сразу заказал сто экземпляров 30 мая, потом еще пятьдесят 29 июня и еще семнадцать – уже понемногу, с 1783 по 1785 год.

Сводя воедино статистику заказов Шарме, из месяца в месяц, можно получить необычайно ясную картину книжного спроса в крупном провинциальном городе. Во главе списка книг, которые Шарме заказывал чаще всего, стоят «Мемуар» (Mémoire) Неккера (дополненный «Полным собранием всех сочинений за и против месье Неккера», Collection complète de tous les ouvrages pour et contre M. Necker) и пьесы мадам де Жанлис. Следом идут несколько самых популярных памфлетов о дворе Людовика XV, хотя, как правило, Шарме старался избегать запрещенных книг. Более всего ему импонировали умеренные сочинения философов: «Философские письма» (Lettres philosophiques) и «Историческая похвала разума» (Eloge historique de la raison) Вольтера, а также «Исповедь» Руссо. Еще больший интерес он проявлял к «Картинам Парижа» Мерсье и «Инкам» Мармонтеля. Кроме того, в список входят легкая поэзия, пьесы и басни Клода-Жозефа Дора вместе с «Философской историей» (Histoire philosophique) Рейналя[250]. А полный список заказов Шарме свидетельствует о серьезном спросе на книги по истории, травелоги, на несколько романов и научных трактатов.

Подобная же структура заказов характерна и для других наиболее солидных книготорговцев, из самых разных областей Франции, хотя от магазина к магазину спрос на те или иные книги варьируется. Необычным случай Шарме делают те беглые комментарии к конкретным изданиям и авторам, которыми он сопровождал свои заказы. Как и многие другие книготорговцы, он был не прочь превращать в деньги зачарованность читающей публики тайной жизнью Версаля, хотя и рисковать тоже не хотел и не спешил в больших количествах закупать непристойные пасквили (libelles). В письме от 30 сентября 1775 года он написал: «Я был бы весьма признателен, если бы вы отправили мне почтой… 2 экз. „Мемуаров Людовика XV“ in octavo, чтобы я мог составить представление о том, что это за книга. Если она хорошая и будет продаваться, я возьму сто экземпляров. Но если она написана в том же духе, что и „Краткий очерк о мадам Дюбарри“ (Précis de Mme du Barry), 12 экземпляров будет вполне достаточно». Судя по всему, он решил, что эти «Мемуары» достаточно хороши для того, чтобы рекомендовать их своим покупателям, потому что после того, как STN оказалось не в состоянии доставить груз в оговоренное время, пожаловался: «Меня каждый день пытают вопросами о „Мемуарах Людовика XV“ покупатели, которым я имел неосторожность слишком рано сказать об этой книге». Еще одной книгой, способной хорошо распродаваться, Шарме считал «Частную жизнь Людовика XV». Однако спрос на эту книгу был настолько велик уже на уровне издателей-оптовиков, что STN не смогло обеспечить его достаточным количеством товара. После двухнедельной задержки ему пришли двадцать шесть экземпляров, он хотел бы получить еще двадцать шесть, а кроме того, жаловался, что его конкуренты уже получили аналогичный товар от других поставщиков. Почувствовав себя припертыми к стенке, директора STN объяснили, что заключили с другим издательством контракт на поставку двухсот экземпляров по сниженной цене, но, чтобы заработать быстрее, партнер нарушил данные им обязательства, самостоятельно продав товар.

Драка за прибыль от ажиотажного спроса на скандальную литературу начала терять накал в конце 1781 года, как и предсказывал Шарме. Он посоветовал STN допечатать еще один тираж четырехтомной скандальной хроники (chronique scandaleuse), известной как «Английский шпион», даже несмотря на то, что она перестала быстро раскупаться. «Эта книга, а она хороша, начинает терять в продажах. Двадцати пяти экземпляров мне вполне хватит. Здесь уже было продано сто экземпляров. Однако „Английский наблюдатель“, „Секретные мемуары“, „Французский шпион“ [L’ Observateur anglais, Mémoires secrets, L’ Espion français] и эта, последняя, книга – не слишком ли много на одну и ту же тему? Публика пресытилась однотипными изданиями».

Шарме отслеживал спрос на серьезную политическую литературу и в особенности на полемические тексты, связанные с Жаком Неккером и его деятельностью на посту министра финансов с 1776 по 1781 год. Он закупил сто экземпляров «Отчета, поданного королю» – необычного, преданного огласке отчета о состоянии государственных финансов, который вызвал в январе 1781 года бурную полемику (в статистических выкладках по заказам Шарме у STN эта сделка не показана, поскольку товар поступил к нему через третьи руки, в результате договоренности, достигнутой между STN и Лепаньезом, еще одним безансонским книготорговцем). Неккер опубликовал «Отчет, поданный королю» как пропагандистский текст, направленный на поддержку его финансовых мер. Вышла книга в импозантном, официально одобренном издании с двумя цветными картами, и для того, чтобы она лучше расходилась, автор сбросил цену до трех ливров за экземпляр, одновременно отдав распоряжение строжайшим образом пресекать пиратские перепечатки. Как и предполагалось, пираты, включая STN, тут же начали выпускать конкурировавшие между собой копии, а также активно публиковать брошюры со статьями как в защиту Неккера, так и против него, появившиеся в ходе полемики, которая развернулась сразу после его отставки 19 мая 1781 года. Когда в мае 1781 года от STN пришло предложение поставить большую партию книги Неккера «Мемуар для короля об устроении провинциальной администрации», Шарме тут же прислал заказ на сотню экземпляров и до конца года пристально следил за брошюрами, связанными с этой полемикой. Один из антинеккеровских памфлетов, «Письмо маркиза Караччоли д’ Аламберу» (Lettre de M. Le marquis de Carraccioli à M. d’ Alembert), ходил в рукописной форме и вызывал в Безансоне огромный интерес, сообщил он в STN и порекомендовал как можно быстрее напечатать тираж этой книжки, поскольку «сейчас самое время ее продавать». В Нёвшателе так и сделали, и он мигом заказал сто экземпляров. Шарме советовал издательству печатать и другие памфлеты, включая «Комментарии» (Les Comments) и «Письмо месье Неккеру от друга» (Lettre d’ un ami à M. Necker), причем в том же формате, что и «Отчет королю», чтобы их можно было продавать в комплекте. В октябре 1781 года STN проконсультировалось с ним относительно рыночных перспектив трехтомного сборника работ, посвященных Неккеру: Жан-Франсуа Бассомпьер как раз начал выпускать его в Женеве, и нёвшательцы были готовы напечатать дешевый вариант этого же издания. Шарме отсоветовал перепечатывать эту книгу, поскольку рынок, по крайней мере в Безансоне, уже был насыщен. В конечном счете директора STN и в самом деле оставили этот проект, но снабдили Шарме девятнадцатью экземплярами «Полного собрания всех сочинений, написанных за и против месье Неккера», которые, скорее всего, получили по обмену все от того же Бассомпьера.

В том, какую книгу в ближайшее время следует пиратским образом перепечатать, STN всегда полагалось на мнение нескольких особо доверенных клиентов, в число которых входил и Шарме. Так, в июне 1781 года издательство поинтересовалось мнением Шарме относительно двух книг, которые готово было издать: «Философии природы» (Philosophie de la nature), антихристианского трактата Делиля де Саля (псевдоним Жана-Батиста-Клода Изоара)[251], и «Философской и политической истории установлений и торговли европейцев в обеих Индиях» Рейналя. Обе вполне могли стать «бестселлерами», поскольку попали под запрет французских властей: понятно, что их тут же начали перепечатывать в нескольких издательствах одновременно. Из STN поинтересовались – сможет ли рынок переварить еще одно издание обеих книг. Связываться с «Философией природы» Шарме не советовал: «На мой взгляд, спрос на эту книгу существенно снизился, как и на философскую литературу в целом. За весь год мы получили на нее всего лишь несколько запросов». А вот труд Рейналя – это совсем другое дело: «Что же касается планируемого издания Рейналя, то я нахожу эту затею превосходной и полностью поддерживаю ваши намерения». Так получилось, что осуществить этот проект STN сумело только два года спустя. Тем временем Шарме продолжал снабжать своих друзей информацией о других переизданиях, и в первую очередь о лозаннской перепечатке «Философской истории» 1781 года. Кроме того, он отправлял им только что вышедшие книги, с тем чтобы они могли как можно раньше запустить пиратское издание в производство и опередить конкурентов. В феврале и марте 1777 года он прислал два потенциальных «бестселлера», «Инков» и полный комплект невероятно популярных «Мемуаров» Бомарше, посвященных его судебным баталиям против Луи-Валантена Гёзмана в суде, учрежденном Мопу вместо Парижского парламента в 1771 году[252].

Благодаря сведениям, которые он получал по своим профессиональным каналам, Шарме время от времени помогал STN избежать обычных в книгоиздательском деле неприятностей. В апреле 1782 года он предупредил STN, что книга, которую они собрались перепечатать, «Философское и историческое исследование целибата» (Recherches philosophiques et historiques sur le célibat), уже продается, и весьма неплохо, на протяжении последних семи месяцев под другим названием – «Неудобства, связанные с целибатом священнослужителей» (Les inconvénients du célibat des prêtres). Как прекрасно знали в STN из общения с марсельцем Мосси, издатели иногда вклеивали в книгу фальшивый титульный лист, чтобы сбыть старый товар в новой упаковке, а для того, чтобы разузнать, что происходит в других типографиях, прибегали к практикам, которые сегодня назвали бы промышленным шпионажем. В июле 1784 года Шарме сообщил нёвшательцам, что один из их типографских рабочих передает некоему лионскому издателю листы «Ночного колпака» Мерсье, оригинальное издание которого они тогда печатали.

Письма из Безансона позволяют составить представление и об авторах, чаще всего привлекавших внимание местных читателей, – и отчасти о том, кем были сами эти читатели. Помимо Вольтера и Руссо, в 1780‐е годы в этом отношении особо выделялись аббат Рейналь, граф Мирабо и Симон-Николя-Анри Ленге. Запрет на «Философскую историю» Рейналя в 1781 году и последовавшее за этим бегство автора из страны превратили его в знаменитость, а книгу – в прекрасно расходившийся товар. Яростные обличения, с которыми Мирабо обрушился на злоупотребления властью в книге «О королевских ордерах на арест и о государственных тюрьмах», напечатанной в Нёвшателе издательством «Фош-сын старший и Ко», вызвали особый интерес в Безансоне, где граф пленил воображение жителей, сбежав из расположенной невдалеке от города тюрьмы в замке Жу, да еще и прихватив с собой жену престарелого местного магистрата. Когда в 1782 году магазин унаследовала мадам Шарме, она первым делом попросила STN срочно прислать ей партию «О королевских ордерах на арест» (вместе с порнографическим «Моим обращением» (Ma Conversion), позже переизданным под названием «Благородный либертен» (Le Libertin de qualité)), чтобы успеть к началу осенней сессии местного парламента. «Воспоминания о Бастилии» Ленге затрагивали сходные темы и обладали схожим очарованием в городе, битком набитом юристами. У Ленге, юриста, ставшего оппозиционным журналистом, было много читателей в Безансоне. «Письмо г-на Ленге г-ну графу де Вержену, министру иностранных дел Франции» (Lettre de M. Linguet à M. le comte de Vergennes, ministre des affaires étrangères en France) Шарме охарактеризовал как самую успешную с точки зрения продаж книгу в июне 1777 года: «Если кому-то удается урвать экземпляр за два с половиной луи, его можно считать счастливчиком… Некоторые покупают и по 4, а то и по 5 луи». Три года спустя мадам Шарме высказала уверенность в том, что может распродать крупную партию «Воспоминаний о Бастилии», если только STN сумеет доставить товар в срок. По ее мнению (а она, судя по всему, была не менее тонким знатоком книжного рынка, чем ее покойный муж), лучше всего продаются книги, в которых чувствуется «сила» (force), по крайней мере если речь идет о политике или о текущих событиях. Она уверяла STN, что посмертное собрание сочинений Тюрго в 1787 году будет пользоваться спросом, потому что «в том, как написана эта книга, есть энергия и сила». По этой же причине хорошо продавались книги Луи Себастьена Мерсье – хотя и не все. Его «Картины Парижа» привлекают большое количество покупателей, но вот с его же «Подавлением Парижа» (Réduction de Paris)[253] дело обстоит иначе: «Публика ничего нового в этой книге не нашла, и спроса на нее нет, несмотря на сильное предисловие, составленное из переработанного материала».

Ни Шарме, ни его жена не описывали эту публику в деталях, однако по разбросанным там и сям замечаниям можно составить о ней общее впечатление. Вероятнее всего, бóльшую часть покупателей у них в магазине составляли читатели, так или иначе связанные с юриспруденцией. В мае 1777 года Шарме просил STN напечатать несколько трактатов из этой области знания и оценил примерное количество экземпляров, которые издательство сможет продать в городах, где есть парламенты (Париж и Безансон возглавляли этот перечень, и на них приходилось по сто экземпляров; замыкал его Экс-ан-Прованс с сорока). В марте 1785‐го мадам Шарме написала, что ее покупатели требуют «Обращение независимого наблюдателя к адвокатскому сословию об упадке французской судебной системы» (Un Indépendant à l’ ordre des avocats sur la décadence du barreau en France), памфлет Жака-Пьера Бриссо, направленный против французского судопроизводства, поскольку «таково нынешнее состояние суда в нашем городе». Несколько раз в письмах из Безансона упоминаются конкретные покупатели: маркиз, магистрат, соборный каноник и четверо армейских офицеров. Вне всякого сомнения, большое количество продаж приходилось на гарнизон. В феврале 1780 года Шарме написал, что не имеет больше возможности заказывать мемуары военного министра Клода-Луи де Сен-Жермена, поскольку из‐за Американской войны размещенный в Безансоне гарнизон существенно сократился. А в 1787 году мадам Шарме написала, что она поймет, сколько заказывать экземпляров трудов Фридриха II, только после того, как ей будет доподлинно известна численность гарнизона на момент выхода книги из печати. Ни в одном из писем не идет речи о книгах, купленных представителями низших классов, однако, так же как и многие другие провинциальные книготорговцы, Шарме использовал свой магазин еще и как коммерческую библиотеку (cabinet littéraire), посетители которой платили небольшие взносы за доступ к книжным полкам. Всякий переступивший порог магазина имел, таким образом, возможность встретить там людей из самых разных сословий и профессиональных сфер, за исключением ремесленников и рабочих.

В письмах Шарме также немало деталей, связанных с двумя другими аспектами книжной торговли: коммуникацией и транспортировкой. До 1778 года прибывшие из Швейцарии тюки с книгами снабжались сопроводительными документами в конторе Генерального откупа, а затем досматривались в интендантстве. В письме от 13 августа 1775 года Шарме объясняет, что лично участвует в досмотре и что ему удалось подкупить нескольких служащих и теперь они только для вида просматривают несколько листов в самой верхней части каждого тюка. Если уложить запрещенные книги на дно, то STN могут быть уверены, что они дойдут до Шарме в целости и сохранности. Более того, благодаря особым «разрешениям от интендантства», Шарме помогал переправлять книги STN другим клиентам на территории Франции. Время от времени ему удавалось всучить чиновникам фальшивую накладную, изготовленную в STN, что давало возможность забирать груз совсем без досмотра. Он мог вмешаться даже в тех случаях, когда запрещенные книги конфисковали по дороге, и добиться их выдачи. В начале сентября 1775 года Шарме узнал, что три тюка, отправленных из Нёвшателя, только что были задержаны во Фрамбуре. Он предложил их вызволить, даже несмотря на то, что они были направлены для передачи другим книготорговцам: «Мне придется воспользоваться одним особенным знакомством, чтобы вытащить вас из этой передряги… однако… необходимо приберегать такие возможности на будущее и прибегать к ним в случае крайней нужды».

Случай с этими тремя тюками оказался сложным, поскольку в них были экземпляры «Опыта о деспотизме» Мирабо, книги, от которой французское правительство пыталось оградить читателей при помощи особых указов, которые разослало через парижскую штаб-квартиру Генерального откупа, не поставив об этом в известность безансонского интенданта. Шарме беспокоился, что этот инцидент может в дальнейшем помешать STN доставлять ему книги, особенно если в процесс досмотра начнут вмешиваться представители безансонского налогового ведомства, которые были на ножах с его друзьями из интендантства. «Если они возьмутся за дело всерьез, у меня могут быть неприятности, – написал он 4 октября 1775 года. – Я пойму по их виду, сможет ли [уже отправленный тюк с несколькими запрещенными книгами] пройти легко и смогу ли я провести другие вскоре после этого… Я по-прежнему делаю все, что в моих скромных силах. Но поймите, пожалуйста, и вы, что я должен соблюдать необходимую осторожность». Доверительный тон этого письма показывает, насколько тесно Шарме был связан с STN, хотя требование осторожности все равно оставалось ключевым фактором в их отношениях. Пускай у него тон искушенного в книжной торговли дельца, но он никогда не проявлял большой активности в сбыте запрещенных книг и рисковать не желал.

Пока дело о трех конфискованных тюках проходило через руки французских бюрократов, Шарме сообщил в Нёвшатель, что серьезных последствий избежать, увы, не удастся. Кое-кто из посредников, связанных с этой поставкой, будет приговорен к штрафу в 2000 ливров, а кроме того, к мерам символического характера: «наказанию позором» и сожжению книг, хотя запрещенные книги, вероятнее всего, удастся заменить на совершенно невинные, но залежавшиеся на складе. К счастью, имя самого Шарме во время следствия не всплыло, и, самое главное, он уверен в поддержке интенданта: «Он тот человек, которому придется выносить окончательное суждение… Поскольку слух о том, что это дурные книги, уже пошел, не удастся избежать костра посреди двора интендантства – исключительно для того, чтобы успокоить нескольких идиотов… Лучше всего на замену сгодятся „Рассуждения“ [«Рассуждение об основании аббатства Сен-Клод…», книга, которая продавалась настолько плохо, что Шарме подумывал переработать оставшиеся у него экземпляры на бумажную массу]». Расчищать путь для продолжения сотрудничества с STN он должен был с помощью «ощутимых знаков вежливости», то есть взятки, включавшей два экземпляра «Философской истории» Рейналя в сафьяновых переплетах с золотым тиснением, которые он намеревался преподнести интенданту.

Аутодафе с подменой книг, устроенной при соучастии интенданта, показывает, до какой степени верхи французского чиновничества были проникнуты влиянием Просвещения к 1775 году, хотя покровительство со стороны интенданта и не означало терпимости к радикальным политическим текстам. Шарме полагал, что за внезапным усилением контроля на швейцарской границе стоит попытка полностью исключить ввоз «Опыта о деспотизме» на территорию Франции. Поскольку Мирабо напечатал свой трактат у «Фоша-старшего и компании», отныне любой груз, шедший из Нёвшателя, был обречен вызывать подозрения. «Даже не пытайтесь провезти „Опыт о деспотизме“ через здешние каналы, – предупредил Шарме в письме от 7 декабря 1775 года. – Это может закончиться неприятностями и для автора, который известен, и для издателя – через вмешательство [французского] посла в Солёре. Министерство полно решимости никому не давать спуску на этот счет… В Понтарлье сейчас творится бог знает что». Но, к несчастью, именно в начале декабря во Фрамбуре были задержаны восемь тюков от STN. Задействовав все свои связи и раздав еще кое-какие взятки, Шарме умудрился выручить семь из них, проведя мимо таможенных чиновников, которые получили от министерства в Версале секретное указание проявлять бдительность. Однако это неприятное происшествие полностью исключило для STN возможность и дальше пользоваться услугами Шарме как агента по доставке, покуда в 1778 году не открылись новые возможности в связи с тем, что он был избран синдиком безансонской палаты.

Палата синдиков была учреждена в Безансоне в 1788 году в соответствии с эдиктами 1777-го, и Шарме занял должность синдика, подразумевавшую ответственность за досмотр ввозимых через границу книг и изъятие всего незаконного товара. Как только до STN дошла эта хорошая новость, издательство тут же попросило его принять на себя ответственность за сопровождение грузов по всей Франции. Но ему внушал опасения полицейский инспектор, которому надлежало сопровождать синдика при проверке тюков: манипуляции с таможенными квитанции в его присутствии были бы весьма затруднительными, особенно теперь, когда французское правительство настаивало на неукоснительном соблюдении эдиктов. Несмотря на близкие отношения с STN, рисковать он решительно не собирался: «Что касается философских сочинений: я больше не стану работать с товаром этого рода. Новые методы регулирования книжной торговли сделают это для нас невозможным», – заявил он в письме от 20 февраля 1778 года. Никакие просьбы со стороны STN, сколь угодно дружеские, не заставили его изменить решение: переправлять что-либо подозрительное книготорговцам, обитавшим за пределами Безансона, он отказывался. И тем не менее STN продолжало обращаться к нему с просьбами. А не мог бы он задействовать свои связи в Дижоне и открыть прямой канал поставок на парижский рынок? Не рассмотрит ли возможность получать ту же плату, которую контрабандисты обычно берут на границе, 15 ливров за сотню фунтов, за проведение грузов через Безансон? Ответ неизменно был: нет. Сам Шарме продолжал понемногу продавать запрещенные книги, но подвергать себя какому-нибудь риску отказывался, и к 1783 году его деловые связи с STN стали незначительными.

К этому времени в переписке между издательством и книжным магазином стали отчетливее личные интонации. Как и многие другие провинциальные книготорговцы, Шарме проводил немало времени в разъездах, продавая книги разносчикам и хозяевам книжных лавок в маленьких городах, проверяя надежность маршрутов, по которым приходил товар, и договариваясь с оптовиками и издателями. И как многие другие жены провинциальных книготорговцев, мадам Шарме вела корреспонденцию в его отсутствие. Как правило, в тех случаях, когда за переписку брались жены, качество письменного текста снижалось и с точки зрения правописания, и с точки зрения грамматики – поскольку девочки в большинстве своем получали образование уровнем ниже, чем мальчики. Однако у мадам Шарме были прекрасный почерк и безупречный синтаксис, и она ничуть не боялась запутаться в сложных грамматических конструкциях, даже если приходилось прибегнуть к сослагательному наклонению в прошедшем времени. Листая досье Шарме, можно едва ли не вживую представить себе прекрасно сработавшихся между собой партнеров, мужа и жену, которые вместе борются с изменчивыми политическими и экономическими обстоятельствами – и с несчастьем личного характера. К непрерывному потоку деловой информации в письмах постепенно начинают примешиваться замечания о состоянии здоровья Шарме, поначалу как бы между делом, но с ходом времени все более тревожные.

В первый раз мадам Шарме упомянула о здоровье мужа 25 сентября 1781 года, когда он вернулся домой после одной из своих многочисленных деловых поездок к швейцарским поставщикам и к собственным клиентам во Франш-Конте. Он выздоровел и в следующие двенадцать месяцев чувствовал себя достаточно хорошо для того, чтобы снова вести переписку и даже выезжать по делам. Но 6 сентября 1782 года мадам Шарме сообщила, что неделю назад он вернулся после очередной отлучки «совсем больной»: «Болезнь застала его в пути. Он пытался ее одолеть, но она одолела его. Болезнь длится дольше обычного и не отступает, во многом потому, что он не привык заботиться о себе, когда нужно, да еще и принимал бесполезные лекарства. Надеюсь, что он выкарабкается и на этот раз, но на это явно уйдет много времени». Из STN ответили сочувственным письмом, и 2 октября она написала, что здоровье мужа восстанавливается: «Нам очень повезло, что мы отделались испугом и потерей времени». Однако 3 ноября случился рецидив. У Шарме не было сил ни заниматься делами, ни даже подняться с постели, а дела между тем шли не лучшим образом. Издательство помогло по мере сил, отодвинув срок выплаты по задолженности. Кроме того, из Нёвшателя порекомендовали кое-какое лечение, которое и было предоставлено общим безансонским знакомым. Мадам Шарме ответила письмом с выражениями признательности 15 ноября и сказала, что не оставляет надежды, хотя Шарме уже три месяца прикован к постели, а доктора делают противоречивые прогнозы. Доброта, проявленная директорами STN, написала она, «заставила его пролить слезы благодарности по отношению к вам и ко всем вашим… Сейчас он уже с трудом выводит собственное имя». Шесть недель спустя, 2 января 1783 года, он умер[254].

К 9 января мадам Шарме успела вступить в права наследования и возобновила переписку. Она продолжит дело сама, сказано в ее письме, и приложит все усилия к тому, чтобы отдать накопившиеся долги. Издательство ответило не только изъявлениями сочувствия и поддержки, но и формальным возвращением в режим делового «доверия», первым результатом которого стало очередное продление сроков выплат. С этого момента ее письма говорят о том, что она вновь с головой ушла в дела магазина: выясняла, чего хотят клиенты, заказывала книги, улаживала проблемы с прохождением книг через таможенный досмотр и поставляла через границу конфиденциальную информацию о переменчивой ситуации во французской книжной торговле.

В самом начале 1783 года вдова Шарме была прежде всего заинтересована в том, чтобы извлечь выгоду из ажиотажного спроса на две скандальные книги Мирабо: «О королевских ордерах на арест и о государственных тюрьмах» и «Мое обращение». Она была осведомлена об обстоятельствах, сопутствовавших публикации этих книг, а это была целая история, включавшая разногласия в семействе Фош из Нёвшателя, где они изначально и были напечатаны, и дешевую пиратскую перепечатку «О королевских ордерах» в Лозанне. Она заказала книги в необходимом ей объеме у STN, которому, по ее собственному заверению, она всегда будет «оказывать предпочтение» при наборе ассортимента, но у издательства возникли сложности с тем, чтобы забрать собственный товар у других вовлеченных в это предприятие швейцарских издателей. Другие книготорговцы в Безансоне сумели закупить этот ходовой товар раньше, чем мадам Шарме получила свою партию, так что ей оставалось только беспомощно наблюдать за тем, как другие пользуются выгодной коммерческой ситуацией. Она надеялась, что с другой, не менее сенсационной книгой, «Воспоминания о Бастилии» Ленге, ей повезет больше. Ее женевский источник сообщил ей, написала мадам Шарме, что в Лозанне эта книга как раз сдана в набор, и можно было с уверенностью сказать, что продаваться она будет хорошо, если, конечно, STN сумеет доставить груз вовремя.

Вдова Шарме была в курсе самых свежих новостей, и точно так же, как ее покойный муж, делилась с STN информацией, предназначенной исключительно для партнеров, связанных тесными узами «доверия». В июле 1783 года она предупредила STN, что французские власти планируют принять самые крутые меры против книжного импорта, идущего из Нёвшателя, поскольку недавно арестовали Жака Малле, главного распространителя трудов Мирабо во Франции, и тот на допросе в Бастилии выложил все касавшееся их издательских практик[255]. Как уже говорилось во второй главе, само издательство, «Фош-сын старший и Ко», было авантюрным предприятием, начатым в Нёвшателе Жонасом Фошем, сыном Самюэля Фоша, одного из основателей STN. Самюэль открыл собственное издательство после того, как поссорился с партнерами по STN, и Жонас, после конфликта с отцом, сделал то же самое. Раздоры между нёвшательскими издателями играли на руку французским властям и ставили под угрозу маршруты поставок, поскольку все нёвшательцы, доставляя книги в Безансон, пользовались одной и той же дорогой через Юрские горы. Если власти конфисковывали груз, принадлежавший одному издательству, все остальные оказывались в опасности.

Ссоры между издательскими домами и – время от времени – потеря тюка с книгами вызывали вполне допустимые риски, но указ 1783 года, согласно которому все книги подлежали досмотру в парижской палате синдиков, подрывал самые основы той деятельности, которой занимались швейцарские пираты. Любая поставка из Нёвшателя в Безансон отныне должна была идти кружным путем, долгим и совершенно разорительным с финансовой точки зрения, по крайней мере до тех пор, пока STN не наладит новый контрабандный маршрут. Сделать это издательству так никогда и не удалось, хотя оно успело перебросить вдове Шарме несколько тюков с книгами. Та пожаловалась, что у других поставщиков это получается лучше, поскольку они как-то умудряются, по крайней мере время от времени, обходить запреты. Со своей стороны, она ни на какие риски идти не собиралась. Еще она сообщила, что спрос на некоторые виды литературы продолжает оставаться стабильным: к примеру, на книги по административным вопросам, в которых заинтересованы юристы и магистраты, связанные с безансонским парламентом. Неплохо пойдет «Посмертное собрание сочинений» (Oeuvres posthumes) Тюрго; кроме того, она возлагала большие надежды на труды Фридриха II и на книги по математике, которые должны пользоваться спросом среди гарнизонных офицеров-артиллеристов. Однако на общем положении дел это сказывается лишь в малой степени: дела идут скверно. «Наша торговля уже довольно долго пребывает в самом плачевном состоянии», – пожаловалась она в письме от 17 июля 1785 года.

В STN об этом и без нее прекрасно знали. Общий спад в книжной торговле настолько серьезно повлиял на финансовое положение издательства, что в конце 1783 года оно было вынуждено приостановить платежи по собственным просроченным векселям. На выручку пришла группа местных вкладчиков, и STN продержалось еще с десяток лет, уже под новым руководством, сильно поумерив амбиции и сосредоточившись преимущественно на продаже тех огромных книжных запасов, которые успели скопиться на складе. Узнав об этих трудностях, вдова Шарме прислала сочувственное письмо, убеждая STN в полном своем «доверии», так же как издательство в свое время поступило по отношению к ней самой: «Навряд ли стоило питать надежды на то, что вас минуют общие потрясения, постигшие нашу сферу торговли. Отсутствие наличных денег, ваше стремление [излишне] доверять клиентам, препятствия, возникшие в силу обстоятельств, – все это, вместе взятое, не могло не причинить вам ужасного вреда».

Тон писем мадам Шарме, сочувственный, но предостерегающий, подтверждает общие деловые установки, завещанные ей ее мужем. Заказывал он то, чего хотели клиенты, прежде всего – то есть по преимуществу – сочинения только самые известные и пользовавшиеся стабильным спросом. Он держал в магазине кое-какие livres philosophiques, пока видел спрос на них и ничем не рисковал при их сбыте. Местное начальство всячески его поддерживало, радуясь возможности время от времени бесплатно получать экземпляр-другой лучших новинок года. Но к тому времени, как Шарме занял должность безансонского синдика, фактор риска существенно вырос. После кризиса 1783 года он старательно избегал любых возможных осложнений, и после его смерти жена продолжила тот же курс. Она оказалась достаточно предусмотрительным человеком для того, чтобы ее предприятие удержалось на плаву, несмотря на все те напасти, которые она сама обозначила как общее плачевное состояние книжной торговли, и по-прежнему держала свой магазин, когда Безансон захлестнула волна Революции.

Лепаньез-младший[256] был вторым по значимости книгопродавцем в Безансоне и в торговой политике STN всегда занимал второстепенное место: предпочтение неизменно отдавалось Шарме, старому надежному другу и владельцу самого лучшего в городе магазина. Однако Безансон был настолько хорош как книжный рынок, а маршруты поставок настолько прочно связывали его с Нёвшателем, что предприятие Лепаньеза вполне заслуживает места в общем исследовании, в особенности благодаря тем баталиям, которые он вел с французскими властями. Это был агрессивный делец, который играл по правилам, но неизменно проверял эти правила на прочность и старался приспособить их под себя.

Впервые Лепаньез появился в корреспонденции STN в 1777 году, в самый разгар спекуляции «Энциклопедией» in quatro. По всей стране книготорговцы толкались локтями, собирая подписки, и Лепаньез обошел их всех. Он напечатал собственные подписные бланки, разослал проспекты, изъездил вдоль и поперек весь Франш-Конте и в конечном счете продал 390 подписок – невероятное количество для столь малонаселенной провинции. В декабре 1779‐го он не без гордости написал, что выжал все, что можно, из здешней клиентуры. «Я нашпиговал свою маленькую провинцию 390 экземплярами вашей „Энциклопедии“ in quatro, не считая тех, что продали разносчики, так что больше не осталось места для этого товара».

Такой успех открыл Лепаньезу дорогу к крупным торговым операциям с STN. К 1777 году Шарме, который по-прежнему пользовался всеми возможными преференциями со стороны «Общества», начал уменьшать оборот. В гонке за подписками на «Энциклопедию» он и вовсе отказался принимать участие, поскольку, по его словам, предпочитал избегать тех сложностей, которые неизменно влекло за собой любое подписное издание: проблем со сбором денег, задержек с доставкой, жалоб самого разного свойства от недовольных покупателей, причем зачастую жалоб оправданных. Предприятие с изданием «Энциклопедии» in quatro и в самом деле оказалось одним из самых неоднозначных в карьере каждого ввязавшегося в эту гонку книготорговца – но одновременно и самым прибыльным. Будучи крупнейшим продавцом «Энциклопедии» во всем королевстве, Лепаньез выглядел на фоне остальных двенадцати владельцев безансонских книжных магазинов восходящей звездой. Фактически Шарме вынужден был признать, что совершил ошибку, не приняв во внимание масштабы возможного спроса на «Энциклопедию», и успех Лепаньеза настолько его обеспокоил, что в июне 1777 года он попросил STN официально подтвердить свое «доверие» к его предприятию. Шарме так и остался основным клиентом «Общества» в Безансоне, но в 1778 году издательство открыло кредит и для Лепаньеза.

Первые свои письма в STN Лепаньез посвятил едва ли не исключительно «Энциклопедии», но уже в 1778 году он помогал сопровождать нёвшательские поставки и докладывал о планах правительства относительно книжной торговли в связи с эдиктами 1777-го. Во время деловой поездки в Париж весной 1778 года он попытался разузнать, как эти эдикты будут применяться в Безансоне. В письме, отправленном на адрес STN 11 мая, он сообщил, что Лекамю де Невиль, главный ответственный за надзор за книжной торговлей, как-то раз вызвал его к себе, чтобы обсудить наличную ситуацию: «С той самой встречи мы с этим чиновником находимся в добрых отношениях, и его двери всегда для меня открыты. Поэтому я всегда обо всем знаю». Вне всякого сомнения, за этим замечанием стоит прежде всего желание произвести впечатление на адресата, однако нет ничего невозможного и в том, чтобы Невиль намеревался использовать Лепаньеза в своих интересах при учреждении в Безансоне палаты синдиков. Лепаньез, в свою очередь, воспользовался информацией, полученной от Невиля, чтобы набить себе цену в глазах STN. Согласно его версии договоренности, достигнутой между ним и Невилем, чиновник, в знак особого расположения, дал ему фору на срок от двадцати до тридцати дней до того, как будет открыта палата, с тем чтобы он успел вернуться в Безансон и провести весь свой запас пиратских книг через процедуру регистрации. В Нёвшатель Лепаньез сообщил эту информацию вовсе не для того, чтобы потешить любопытство своих деловых партнеров. Он предложил им отправить ему столько пиратских книг, сколько они смогут, чтобы он успел их все проштамповать до окончания льготного периода – «и не теряйте ни минуты». Провернув эту операцию со всей возможной поспешностью, а затем сделав вид, что все эти книги уже лежали у него на складах, он мог обеспечить сбыт гигантского объема нелегальной литературы, под прикрытием закона и ничем при этом не рискуя. Конечно, речь шла всего лишь о разовой операции, но эта операция могла сделать его привилегированным клиентом ключевого швейцарского поставщика; а после учреждения палаты синдиков он мог использовать свое влияние, решая проблемы с поставками.

Предложенной возможностью STN не воспользовалось, может быть просто потому, что главной заботой на тот момент была «Энциклопедия», но в июле 1778 года из Нёвшателя к Лепаньезу пришел запрос: есть ли еще возможность отправлять ему грузы для легализации книг в новой палате синдиков. Слишком поздно, ответил Лепаньез. Недавно прибыл новый книжный инспектор с распоряжением об организации палаты, и есть все основания полагать, что безансонский парламент в ближайшем будущем уладит все формальности, зарегистрировав эту свежеиспеченную структуру. На этом опасном перепутье Лепаньез решил не рисковать, хотя к концу 1779 года уже стал регулярно заказывать книги в STN. Но поставляли ему товар и другие швейцарские дома, и в особенности Женевское типографическое общество, у которого он приобрел крупную партию монументального посмертного собрания сочинений Руссо.

По мере того как его отношения с STN постепенно переходили из сугубо деловых к доверительным, Лепаньез начал оказывать издательству услуги, вмешиваясь по мере надобности в процесс прохождения грузов через Безансон. В январе 1780 года он оказался в палате синдиков на правах заместителя Шарме. Они были конкурентами, но открытыми для сотрудничества и, если судить по письмам Лепаньеза, неплохо между собой ладили. Впрочем, основное содержание его писем сводится к заказам и платежам. Время от времени он давал комментарии относительно спроса на конкретную книгу, как в случае с «Введением к наблюдениям по физике, естественной истории и искусствам» (Introduction aux observations sur la physique, sur l’ histoire naturelle, et sur les arts) аббата Розье: «Это дельная книга, и продаваться будет хорошо». Ближе к концу 1780 года его замечания приобретают все более пессимистический оттенок. В июле он пожаловался, что книжный рынок просел, и приписал это обстоятельство общему экономическому кризису, связанному с Американской войной. В августе настроение у него стало еще более безрадостным: «Пожалуйста, не думайте, что я здесь веду серьезную торговлю книгами. Клянусь вам, что за исключением „Всеобщей истории“ [L’ Histoire universelle, аббата Рейналя и других авторов], „Церковной истории“ [L’ Histoire ecclésiastique, Иоганна Лоренца фон Мосхайма], истории галльской церкви, вансского издания Библии, „Энциклопедии“ и Руссо за последние два года не ушло почти ничего».

Некоторое оживление на рынке случилось благодаря выходу нескольких пользовавшихся большим спросом новинок, посвященных событиям, так или иначе связанным с противоречивой фигурой Неккера. Когда STN предложило прислать Лепаньезу тысячу экземпляров «Отчета королю», который запустило в печать в марте 1781 года, он тут же ухватился за эту возможность: «Упомянутое вами in quatro наверняка будет хорошо продаваться, если, конечно, получится побыстрее его доставить – поскольку в Париже тамошние люди все прибрали к рукам и получить мы ничего не в состоянии… Хотя строгие указания насчет пиратских изданий мы как раз получили». Точно скопировав парижское издание, STN сделало все возможное для того, чтобы лучшим образом замаскировать сам факт пиратства, но как следует воспроизвести приложенные к книге карты не удалось, да и груз пришел поздно. Лепаньез высказал претензии достаточно резко, и касательно задержки, и касательно неточностей, которые, по его словам, неизбежно подведут его под обвинения в подделке. «Нас здесь начнут считать шарлатанами и обманщиками… С вашей стороны это просто жестоко». Так что принимать груз он отказался. В конечном счете несколько экземпляров он все-таки продал, но исключительно в роли поставщика-комиссионера, готового предложить клиенту книгу, принадлежащую третьей стороне. Со стороны STN возражений не последовало, поскольку спрос на книгу оставался высоким и остальные экземпляры легко удалось пристроить.

Еще большее разочарование ожидало Лепаньеза после того, как он решил сорвать большой куш на «Мемуаре, представленном королю месье Н. в 1778 году о провинциальной администрации» (Mémoire donné au roi par M. N. en 1778 sur l’ administration provinciale) Неккера. В письме от 29 мая STN предложило продать ему и Шарме общую партию из четырехсот экземпляров этого «Мемуара». Но когда письмо пришло в Безансон, Лепаньез как раз уехал в Париж. Оставшийся в магазине приказчик решил, что сделка на двести экземпляров уже заключена, и отправил Лепаньезу письмо, известив о скорой доставке. Лепаньез договорился продать всю партию в Париже, но, вернувшись в Безансон, обнаружил, что STN все четыреста экземпляров отдало Шарме. Решив, что его обманули, заключив за его спиной сделку с Шарме, он отправил STN письмо, составленное в предельно жестких выражениях. Но издательство, не чувствуя за собой вины, ответило, что не получало от него никаких подтверждений относительно сделки на две сотни книг; после чего взаимные претензии и обвинения летали от Безансона до Нёвшателя и обратно еще на протяжении нескольких недель, и обиженными в итоге остались обе стороны.

Однако, как говорят французы, дела есть дела (Les affaires sont les affaires). Торговля возобновилась, и Лепаньез вместе с Шарме по-прежнему проводил книжные тюки STN через безансонскую палату синдиков. В ноябре 1781 года STN попросило о содействии: требовалось выручить партию протестантских Библий, конфискованную инспектором из палаты синдиков. В декабре аналогичная просьба поступила относительно «Философа в сельской гавани» (Le Philosophe du Port-au-bled) Мерсье, и он согласился помочь. Но в январе 1782 года Лепаньез написал, что больше не сможет оказывать услуги подобного рода, поскольку срок его службы в качестве чиновника палаты истек. Впрочем, добавил он, Шарме останется синдиком еще на два года. «Я уверен, он сделает все, что будет в его силах, дабы помочь вам, при условии, что это не бросит тень на него самого, поскольку недавно мы получили новые эдикты, и теперь осуществлять наши добрые намерения станет труднее, чем когда бы то ни было». Лепаньез и Шарме, несмотря на соперничество в делах коммерческих, оставались союзниками, доколе речь шла о попытках безансонских книготорговцев защитить свои интересы от новой палаты, попросту взяв ее под контроль.

Годом позже, 5 января 1783 года, Лепаньез написал, что он только что вернулся с похорон Шарме. При всей дипломатичности тона вполне очевидно, что он надеялся занять место Шарме как привилегированного партнера STN в Безансоне. Однако, как уже было сказано выше, дело Шарме взяла в руки его вдова, и STN оказало ей поддержку, отложив платежи по нескольким просроченным векселям. Впрочем, с Лепаньезом издательство также сохранило вполне приятные для обеих сторон отношения, и тот не остался в долгу, предложив и далее проводить их грузы через палату синдиков. Он может гарантировать, что товар пройдет мимо глаз инспектора, написал Лепаньез, после чего книги можно будет передать Адольфу Вени, безансонскому агенту по доставке, который работал на STN и имел базу на постоялом дворе под названием «У трех королей». Вени утверждал, что в его распоряжении находятся семьдесят лошадей и что он может доставлять книги в Версаль (тамошний дворец и прилегающие к нему здания служили огромным складом запрещенной литературы, направлявшейся далее в Париж), не проезжая при этом через две опасных полицейских заставы – в Дижоне и в Труа[257]. В 1783 году в письмах Лепаньеза встречается множество деталей, связанных с доставкой. Как только договоренности были достигнуты, STN начало отправлять существенную часть своих товаров именно через Безансон, надеясь использовать связку Лепаньез–Вени для того, чтобы получить доступ на рынки Северной Франции. Фаварже наведался в Безансон в феврале и договорился о том, что за свои услуги Лепаньез будет получать по 7 ливров и 10 су с тюка. К 16 марта Лепаньез сумел провести через палату пять тюков, однако Вени не сумел найти для них возчиков. Он много говорил о своих лошадях, но ладить с возчиками явно не умел. Случалось, что он отказывался покрывать их расходы на дорогу, если верить письмам Лепаньеза, просто потому, что его собственное финансовое положение было довольно шатким. «Доверять этому человеку не стоит». Следуя совету Лепаньеза, STN сменило партнера, договорившись с одним из конкурентов Вени, агентом по доставке по фамилии Пеше, который пообещал полностью компенсировать возчикам все расходы от самого Нёвшателя и доставлять грузы по указанным адресам в Северной Франции за фиксированную плату[258]. После того как издательство договорилось с Пеше, маршрут стал функционировать вполне надежно и работал до июня 1783 года, когда случилась беда.

Едва узнав «печальные известия» о новых порядках, согласно которым все ввезенные в страну книги надлежало направлять на досмотр в парижскую палату синдиков, Лепаньез со всей возможной поспешностью прислал в Нёвшатель письмо. В знак особого расположения к нему, объяснил он, директор Генерального откупа во Франш-Конте пообещал небольшую отсрочку перед тем, как эти указы вступят в силу. Это даст STN какое-то время на то, чтобы переправить несколько тюков через Понтарлье в Безансон, где он проведет товар через палату синдиков. Как и в случае с указами 1777 года, Лепаньез использовал инсайдерскую информацию для того, чтобы получить кратковременное преимущество и заработать очки в глазах STN. Этот делец не упускал ни единой подворачивавшейся ему возможности, и, как правило, ему в этом сопутствовала удача.

Но не на сей раз. Семь тюков пришли в Безансон в середине июня, но со следующей партией возникли серьезные трудности. От Нёвшателя ее сопровождал приказчик из STN по фамилии Фенуйе, и Лепаньез поспешил ему навстречу, в Понтарлье, чтобы убедиться, что с грузом все в порядке. Его ждала катастрофа. Торопясь как можно скорее доставить товар в надежное место, Фенуйе нанял в Понтарлье возчика, чтобы ночью довезти книги до Безансона, даже не пройдя обычных формальностей на таможне. Согласно стандартной процедуре предполагалось, что Фенуйе наутро представит тюки таможенному чиновнику, который их опечатает и выпишет таможенную квитанцию (acquit à caution), которую затем, с помощью Лепаньеза, можно будет учесть после досмотра в безансонской палате. К несчастью для Лепаньеза, груз можно было идентифицировать еще и по документу об учете, который швейцарский возчик подал таможеннику перед тем, как вернуться в Нёвшатель, а в этом документе значилось, что груз предназначался Лепаньезу. Таможенные чиновники, выяснив, что груз под покровом ночи незаконно пересек границу, отправили целый кавалерийский эскадрон, чтобы его задержать. И Лепаньез, к своему ужасу, понял, что сам вот-вот окажется в роли пособника контрабандистов. Ему повезло, что в тюках не оказалось запрещенных книг, однако самого факта участия в мошеннической операции было вполне достаточно, чтобы полностью скомпрометировать его в глазах властей.

В панике он отправил в Нёвшатель из Понтарлье три письма подряд, одно за другим. Первым делом он заявил, что слухи о ночной авантюре распространились повсеместно и на него уже показывают на улице пальцем. Глава таможенной службы в Понтарлье разослал в шесть представительств Генерального откупа циркуляр, в котором Лепаньез означен не только в качестве получателя нелегального груза, но и как соучастник в вопиюще дерзком мошенническом сговоре. Идиот, которого STN зачем-то приняло на работу, уничтожил его репутацию. Более того, добавил Лепаньез в следующем письме, теперь он опасается возвращаться в Безансон и на несколько недель будет вынужден искать себе укрытие, поскольку боится, что там выпишут ордер на его арест. И ему остается только уповать на то, что правительство не запретит ему впредь заниматься книжной торговлей.

В ответном письме STN высказалось в том духе, что ситуация не может быть настолько отчаянной, как он ее описал: наверняка он попросту поддался панике. Он тут же отреагировал, написав, что они так ничего и не поняли: этот кризис может положить конец его существованию в качестве коммерсанта, а от переписки с издательством у него складывается странное впечатление: «я говорю о папе римском, а в ваших ответах речь идет о гареме великого визиря». К счастью, вдове Шарме и одному из приказчиков самого Лепаньеза удалось заменить пару пиратских изданий, заложенных в тюки, книгами вполне легальными. Лепаньез вернулся к своим торговым делам, но в следующих своих письмах со всей очевидностью дал понять, что более никогда не станет помогать STN с проведением грузов через палату. «Я не могу принимать на себя таких обязательств, не могу себя подобным образом компрометировать. Едва избежав краха, я более ни под каким видом не соглашусь еще раз подвергнуть себя опасности. В силу тех же причин я не стану присылать вам заказов до тех пор, как этот жестокий указ [от 12 июня 1783 года] не утратит силу». Указ силы так и не утратил, и больше Лепаньез книг у STN не покупал.

Общая структура сбыта у Лепаньеза, если восстановить ее по материалам его заказов, вполне соответствует основным темам, которые он затрагивал в переписке с STN. Список его «бестселлеров» возглавляет «Мемуар для короля об устроении провинциальной администрации» Неккера, напоминая о тех временах, когда интерес к Неккеру был на пике и Лепаньез пытался закупить все имеющее отношение к министру. Еще два заказа были на «Полное собрание всех сочинений, написанных за и против месье Неккера». Точно такой же попыткой ковать железо, пока горячо, были девяносто девять подписок на «Энциклопедию» in quarto (в списке «бестселлеров» это издание не значится, поскольку эти девяносто девять подписок, первая партия из общего числа в 390 собранных Лепаньезом, была итоге передана консорциуму и, следовательно, не отражает торговлю между Лепаньезом и STN). За исключением этих особых случаев, его заказы напоминают заказы большинства других провинциальных книготорговцев. Судя по всему, запрещенными книгами он торговал не слишком активно, хотя охотно помогал STN в контрабандных операциях, проводя их через палату. Он часто заказывал словари, путевую прозу и трактаты по таким темам, как масонство и черная магия. Имена философов Просвещения – Руссо, Вольтер и Кондильяк – также фигурируют в его заказах, хотя в сколько-нибудь больших количествах он их и не закупал. Куда больше ему нравились современная художественная литература и беллетристика, вроде пьес Мерсье и мадам де Жанлис, поэзии Делиля и «Опасных связей» Шодерло де Лакло.

Заказы Лепаньеза позволяют бросить разве что самый беглый взгляд на относительно краткий период его коммерческой деятельности. Но информация из его досье дополняет более подробную информацию из досье Шарме. Вместе взятые, заказы двоих книготорговцев, а также их комментарии к предметам, имевшим отношение к торговле, дают хорошее представление о спросе на литературу в провинциальной столице – в последние десятилетия при Старом режиме. Переписка охватывает период до октября 1788 года. Впрочем, к этому моменту круговорот связей между Безансоном и Нёвшателем уже не отличался прежней эффективностью, революция начала набирать ход, и начался новый период в истории книжного дела.

Глава 13

Нёвшатель. Обзор книжного спроса

Формальной финишной черты у тур де Франс, совершенного Жаном-Франсуа Фаварже, не было. Его возвращение в Нёвшатель в конце ноября или в начале декабря 1778 года, вероятнее всего, особым драматизмом не отличалось – ни церемоний, ни празднеств, за исключением разве что воссоединения сперва с коллегами по STN, а чуть позже с семьей, за несколькими бутылками вина. Но поскольку мы день за днем следовали за ним пять месяцев подряд и вместе с ним преодолели более 1200 миль пути, расстаться с ним в этой точке достаточно сложно. Хотя именно здесь документы уже нам не в помощь, за исключением нескольких спорадических замечаний, разбросанных по разным источникам.

Вероятнее всего, Фаварже представил полный отчет о своей поездке совету директоров STN. Его трехлетний контракт заканчивался годом позже, 1 декабря 1779-го, после чего, надо полагать, он получил премию в размере шести луидоров (144 ливра) в благодарность за хорошую службу. Как и было сказано в первой главе, он совершил еще две краткие деловые поездки в 1782 и 1783 годах, а начиная с 1784‐го его письма перестают встречаться в бумагах STN. Работа в нотариальных архивах кантона Нёвшатель позволила получить кое-какую дополнительную информацию. В 1779 году, 6 декабря, Фаварже женился на Мари-Элизабет Аффольтер из деревни Аарберг, расположенной в кантоне Берн, приблизительно в двадцати милях от Нёвшателя. Его брат Самюэль женился в тот же день. После этой двойной свадьбы братья, судя по всему, поддерживали между собой тесную связь, поскольку 13 декабря 1782‐го они вдвоем купили небольшой виноградник, а годом позже вдвоем же приняли участие в покрытии долгов третьего брата, Луи, мастера-часовщика. В нотариальных документах в 1782 году Самюэль значится как «мастер-пекарь», хотя позже именуется уже «торговцем-бакалейщиком» (négociant en épiceries). Вдвоем с Жаном-Франсуа они 13 декабря 1776 года открыли собственное дело по поставке бакалейных товаров, хотя Жан-Франсуа в это время работал в STN. Для этого они несколько раз занимали деньги, в общей сложности 840 ливров, в 1776 и 1777 годах. Следовательно, имеет смысл полагать, что, вложившись в это предприятие, Жан-Франсуа продолжил работать на STN, откуда уволился приблизительно в 1783 году, после чего полностью переключился на общую с братом предпринимательскую деятельность. В 1784 году, 28 сентября, STN написало своему бывшему агенту по доставке в Лионе, фирме «Братья Клоде»: «Месье Фаварже более не состоит в нашем доме. Он теперь занимается бакалейной торговлей [épicerie] под именем [S?] & J. F. Favarger». В начале своей самостоятельной коммерческой карьеры Жан-Франсуа появляется в документах без указания конкретного рода занятий, как marchand et bourgeois, то есть торговец с гражданскими правами члена bourgeoisie, городской общины Нёвшатель. В 1795‐м он приобрел довольно большой виноградник за 72 луидора (1728 французских ливров) и в документах именоваться стал куда солиднее: негоциант, а также буржуа этого города (négociant, aussi bourgeois de cette ville). В 1796 году, 30 сентября, он в последний раз упоминается в городском архиве как владелец дома на вполне респектабельной улице де л’Опиталь, стоимостью в 6000 ливров. У него был сын, родившийся 26 сентября 1780 года, которого также звали Жан-Франсуа. О смерти его в архивах сведений нет. Из тех обрывочных сведений, которые там можно отыскать, складывается впечатление, что Фаварже воспользовался коммерческими навыками, приобретенными во время работы на STN, чтобы сделать успешную деловую карьеру где-то в средних слоях нёвшательского среднего класса[259].

Поездка Фаварже, поскольку мы уже добрались до ее окончания, дает нам возможность вернуться к вопросу, поднятому в тот момент, когда мы впервые познакомились с ним в самом начале его тур де Франс: каким же все-таки был спрос на литературу во Франции накануне Революции? Как я уже говорил, ключ к ответу лежит в подробном изучении деловых практик тех книготорговцев, с которыми он встречался по дороге. Однако прежде чем все эти отдельные случаи смогут стать частью общей схемы, важно задаться следующим вопросом: а можно ли считать данные архивов STN достаточно репрезентативными для того, чтобы оценить книжную торговлю в целом? Других подобных собраний не существует. И все же, при всей их обширности, они могут предоставить нам разве что небольшую замочную скважину, через которую мы попытаемся охватить взглядом масштабное явление. При этом от других исследований в смежных областях знания особой помощи ждать не приходится: неполный и ненадежный корпус источников делает сбор статистических данных о производстве и распространении книг в любой части Европы весьма затруднительным, если речь идет о временах, предшествующих XIX веку.

В Англии в реестр Лондонской книгоиздательской компании попадала меньшая часть свежевышедших книг. В Германии каталоги книжных ярмарок в Лейпциге и Франкфурте оставляют за бортом подавляющее большинство популярной литературы, заодно с большинством книг, вышедших в южных и католических областях. Во Франции же официальные документы вводят современного исследователя в заблуждение сразу несколькими способами. В реестрах запросов на книжные привилегии отсутствует всё, что не было подано на формальную процедуру утверждения цензором, а реестры книг, поданных на иные процедуры утверждения: «дозволение по умолчанию» (permissions tacites) для книг, одобренных цензором, но не имеющих формальных привилегий и, как правило, напечатанных с фальшивым адресом на титульной странице, чтобы создать впечатление, что печатались они не во Франции), и «дозволение, заверенное печатью» (permissions de sceau) для книг, которые были разрешены, но без каких-либо гарантий на эксклюзивное право продаж, – не указывают, которые из этих книг действительно были изданы и в скольких экземплярах, не говоря уже о правах на продажу. Кроме того, совершенно невозможно оценить колоссальное количество книг, напечатанных за пределами Франции, но предназначенных для французского рынка. Я бы сказал, что они составляли не менее половины всех книг, продававшихся во Французском королевстве с 1769 по 1789 год[260].

Вид озера и города Нёвшатель. Никлаус Шпрунглин. Раскрашенная гравюра. Около 1780

Почему их было так много? Одобрение цензора и подтверждение привилегии не просто гарантировало, что книга не содержит ничего оскорбительного для религии, государства, морали или репутации значимого лица; они служили еще и своеобразным ярлыком, выражавшим королевское одобрение по отношению к качеству книги, как в плане ее идеологической выверенности, так и в плане ее содержания и стиля. В последние годы существования Старого режима цензура стала менее разборчивой. Но для того, чтобы получить хотя бы какую-то ее санкцию, пусть даже элементарное permission tacite, требовалось много денег, времени и суеты. Члены Парижской книготорговой гильдии являлись держателями подавляющего большинства существующих привилегий, а государство гарантировало им эту монополию за счет полицейских мер, причем не только в Париже, но и в таких отдаленных городах, как Марсель, где, как выяснил Фаварже, местный инспектор книготорговли был совершенно безжалостным тираном. Самостоятельно публиковать оригинальные книжные издания было по плечу только немногим провинциальным книготорговцам, включая тех, с кем мы уже встречались на страницах этой книги: Мосси в Марселе, Года в Ниме, Бержере в Бордо и Куре в Орлеане. Некоторым даже удавалось преуспеть в пиратском книгоиздании, в особенности в Лионе, где неустрашимый Жозеф Дюплен обставил всех, совершая дерзкие вылазки на парижский книжный рынок. Реформы 1777 года должны были изменить баланс в пользу провинциальных книготорговцев, дав им возможность среди прочего переиздавать те книги, у которых истек срок привилегии; но принципиально ситуацию они не изменили, поскольку применялись неэффективно – даже в новой палате синдиков в Безансоне, где Шарме и Лепаньез делали все от них зависящее, чтобы помочь STN в рыночном продвижении книг. В издательском деле Франции Парижская гильдия господствовала вплоть до самой Революции[261].

Перед лицом всех этих трудностей и финансовых издержек такие авторы, как Луи Себастьен Мерсье, чьи книги быстро раскупались по всему пути следования Фаварже, предпочитали печатать их за пределами Франции. Их издатели выстроили тщательно продуманную систему, позволявшую продавать книги в самом королевстве, и система эта во многом держалась на таких агентах, как Февр и Револь, которые помогали проводить товар через таможенный контроль на границе, а потом через палату синдиков в ключевых пунктах вроде Лиона, Нима или Бордо. Эти иностранные издательские дома, которые расплодились в непосредственной близости от французских границ, выпустили в свет едва ли не все труды философов Просвещения, а заодно печатали все, что по тем или иным причинам не пропускала французская цензура. Но основную часть дохода они получали от пиратских изданий, чем приводили в ярость держателей привилегий на оригинальные издания, а таковыми практически во всех известных случаях являлись книготорговцы, принадлежавшие к Парижской гильдии (до реформы 1777 года авторы не имели права сами продавать свои книги, да и позже почти никогда этого не делали).

Провинциальные книготорговцы, напротив, были естественными союзниками иностранных издателей – прежде всего в силу сугубо экономических факторов. Они получали возможность торговать пиратскими книгами по ценам более низким, чем цены на оригинальные издания, которые приходилось печатать в соответствии со стандартами качества, предусмотренными в официальных документах. Бумага, расходы на которую составляли примерно половину общей стоимости издания (или даже выше, в зависимости от тиража), за границами Франции была дешевле, а кроме того, пиратские издания можно было печатать, ни сантима не платя авторам за оригинальную рукопись. Конечно, издателям-пиратам приходилось как-то решать проблемы, связанные с контрабандной доставкой товара во Францию, о которых можно судить на примере отношений STN с братьями Мёрон в Сен-Сюльписе или с Февром в Понтарлье. Но зато они могли рассчитывать на союзников из числа книготорговцев в большинстве провинциальных палат синдиков, от Лепаньеза в Безансоне до Пави в Ла-Рошели. Несмотря на случающиеся время от времени сбои, нелегальная система распространения снабжала сравнительно недорогими книгами широкую публику в провинциальной Франции. Этот тип издательской деятельности, основанный на сочетании пиратских и неподцензурных книг, к 1750 году превратился в солидную отрасль производства – к вящему негодованию королевских чиновников, которым совсем не нравилось, когда деньги, минуя казну, утекали к иностранным производителям. И прежняя, основанная на гильдейских привилегиях и привязанная к Парижу система выпуска качественных изданий проигрывала этой индустрии в способности согласовать между собой спрос и предложение[262].

Но как измерить спрос? Именно этот вопрос я держал в голове, когда начинал работать с бумагами STN, единственного издательского дома той эпохи, архивы которого сохранились практически полностью. Документы STN позволяют составить представление о спросе на литературу двумя способами: во-первых, там есть письма с заказами на книги, приходившие с 1769 по 1789 год едва ли не из всех городов Франции; во-вторых, сохранились бухгалтерские книги, в которых служащие STN фиксировали и сами заказы, и отправленные по ним грузы. За последние пятнадцать лет я, при помощи своих младших коллег, определил группу наиболее значимых клиентов STN, транскрибировал их письма, подверг их заказы статистической обработке, воспроизвел торговые маршруты, собрал информацию о социальной и экономической ситуации в каждом из городов и оцифровал все исходные рукописи. Подробно со всеми этими материалами можно ознакомиться на сайте robertdarnton.org.

Материалы эти чрезвычайно богаты, однако исходят они, практически целиком, из одного-единственного источника – архивов STN, так что невозможно обойти главный вопрос: может ли случай конкретного отдельного издательства служить мерилом спроса на всю тогдашнюю французскую литературу. Путь к ответу лежит через два дополнительных вопроса: как издатели выпускали книги и как книготорговцы эти книги заказывали? Оба заставляют нас обратить внимание на те важные особенности книжного оборота в Европе раннего Нового времени, что отличают его от современного состояния дел в этой области.

Как правило, STN не публиковало оригинальных изданий, кроме тех случаев, когда его просили об этом сами авторы, которые были готовы покрыть все расходы. Оно выпускало репринтные, или «пиратские», с точки зрения издательств, напечатавших оригинальный вариант, издания книг, которые уже успели зарекомендовать себя на рынке. Для того чтобы сделать нужный выбор, люди из STN тщательно изучали рыночную ситуацию и анализировали сведения, каждый день поступающие от целой сети корреспондентов. Дополнительным ориентиром служили советы розничных книготорговцев, которые, в свою очередь, оценивали спрос, опираясь на общение со своими покупателями. Фаварже, общаясь по дороге с самыми разными книготорговцами на деловые темы, отправил в головную контору много таких рекомендаций касательно лучше всего продававшихся книг, жанров, пользовавшихся интересом читателей, и популярных авторов. Однако список репринтных изданий, выпущенных STN, передает только малую долю той информации о книжном спросе, что можно извлечь из его архивов, поскольку ассортимент книг, которыми издательство снабжало рынок, многократно превышал его собственные типографские мощности. Напечатав ту или иную книгу, как правило, тиражом примерно в тысячу экземпляров, издательство чаще всего обменивало немалую часть этого тиража – сто экземпляров и более – на равное количество книг, имевшихся в наличии у одного или нескольких дружественных издательских домов, причем взамен брались книги разные. Как я уже объяснял в седьмой главе, обмен было принято осуществлять исходя из равного количества книжных листов; при этом на складе партнера «Общество» старалось отбирать те книги, которые будут продаваться лучше всего. Сделки STN с Гарриганом из Авиньона и с Мосси из Марселя показывают, как работала эта система, но по своему объему эти сделки многократно уступают масштабным обменным операциям, производившимся между STN и другими швейцарскими издательскими домами. Все они одновременно и соперничали, и сотрудничали между собой, поскольку у каждого была собственная сеть распространения товара. Тщательно продумывая каждую обменную операцию, директора STN старательно увеличивали стоимость и разнообразие своего ассортимента, минимизируя при этом риски, поскольку не могли быть уверены в том, что их очередное издание разойдется – или, по крайней мере, разойдется достаточно быстро, чтобы окупить вложенный капитал. Когда книготорговец заказывал книгу, которой не было на складе у «Общества», издательство вполне могло совершить разовую покупку, желательно со скидкой, у дружественного издательского дома из Лозанны, Женевы, Берна или Базеля. Таким образом, издательское дело в том виде, в котором оно практиковалось швейцарскими домами, было неразрывно связано с оптовой торговлей, а постоянное сотрудничество между ними означало, что все вместе они могли выпустить в свет солидный корпус литературы, умозрительный в целом, текучий запас книг, который был постоянно доступен каждому из участников этой торгово-производственной сети. Каталоги Типографических обществ Лозанны и Берна были практически идентичны каталогам STN, а покупатели часто писали нёвшательцам, что вполне могут получить тот же товар и от других поставщиков, причем не только швейцарских, но и от sociétés typographiques, находившихся в таких отдаленных местах, как Буйон или Льеж[263].

Важность обмена как фактора в работе этой издательской системы никогда не была в должной мере оценена историками, за исключением одной национальной традиции: в Германии он до конца XVIII века представлял собой основной способ сбыта книг[264]. В Швейцарии обмен был мощной движущей силой вплоть до Французской революции и во многом определял отношения швейцарцев с издательскими домами в Лионе, Авиньоне, Ниме, Монпелье, Марселе и некоторых других городах, несмотря на высокие транспортные расценки. Понятно, что швейцарские оптовики часто конкурировали между собой за право на преимущественные поставки тому или иному розничному торговцу. Фаварже приходилось пересекаться с торговыми представителями других издательских домов, которые следовали примерно тем же маршрутом, что и он. В таких городах, как Бурк-ан-Брес, Пуатье и Орлеан, он выяснил, что только один-два книготорговца в каждом из них имеют возможность заказывать книги в достаточном количестве для того, чтобы покрыть расходы на доставку. И тем не менее бóльшая часть провинциальных рынков могла поглотить поставки сразу от нескольких оптовиков, а всеобъемлющий характер меновой экономики способствовал формированию альянсов среди швейцарских издательских домов. Иногда они даже издавали книги вместе, деля между собой расходы и риски. Такие совместные проекты были особенно эффективны при спекуляции пиратскими изданиями, когда ключевым фактором становилась возможность опередить на рынке других пиратов, покуда спрос не иссяк. В разное время STN заключило официальные соглашения о сотрудничестве с Лозаннским и Бернским типографическими обществами, так что в конечном счете все три дома объединили усилия, с тем чтобы заниматься пиратской деятельностью систематически и масштабно[265].

Союзы для обмена и пиратских изданий означали, что STN постепенно обзавелось весьма солидным и разнообразным запасом книг, хотя в общей структуре торговли значимость разных изданий варьировалась. Книг собственного производства нёвшательцы продавали больше, чем взятых по обмену. Описывая свое предприятие в деловой переписке, сотрудники STN проводили границу между собственными изданиями (livres de fonds) и общими складскими запасами (livres d’ assortiment) и различали их в бухгалтерской отчетности, где на каждое «свое» издание была заведена отдельная ведомость, в отличие от книг, полученных по обмену, которые проходили по единой ведомости под названием compte d’ échanges (было и другое наименование, compte de changes). Анализируя информацию, полученную из заказов, важно помнить об этих различиях, иначе мы припишем собственным изданиям STN чрезмерную важность[266]. К середине 1770‐х годов общие книжные запасы STN достигли гигантских размеров, так что статистическая база для обобщающих выводов у нас есть – с учетом сделанных выше оговорок. В 1773 году издательство заявило: «Нет сколько-нибудь значительной книги во всей Франции, которую мы не могли бы вам доставить»[267]. В каталоге от 1785 года значатся семьсот наименований, а в инвентарной описи за 1787 год их полторы тысячи.

Такая широта ассортимента отчасти была следствием того, каким образом книготорговцы заказывали товар. Конечно, привычки у всех были разные, но детальное изучение деловой корреспонденции STN показывает, что тогдашняя оптовая торговля предполагала два принципиально разных типа заказов: покупатели случайные зачастую действовали наугад, постоянные же покупатели мыслили стратегически. Информацию об имевшемся товаре STN рассылало сотням торговцев по всей Франции – недаром седельные сумки у Фаварже были набиты каталогами и проспектами. Покупатели, которыми двигало внезапно вспыхнувшее любопытство в отношении конкретной книги или желание узнать, какие услуги может предложить новый поставщик, книг заказывали совсем немного и долговременных торговых отношений не выстраивали – и таких было большинство. У них уже были свои постоянные поставщики, которые могли предложить лучшие условия и более быструю доставку или же просто завоевали доверие клиента за долгие годы взаимовыгодного сотрудничества. Со случайными покупателями STN тоже работало, пользуясь любой подвернувшейся возможностью, но параллельно выстраивало собственную сеть постоянных клиентов: как раз они-то и значились в том списке самых важных контактов, что имел при себе Фаварже. Письма, приходившие от них, обнаруживают общую тенденцию: розничные торговцы были весьма осторожны при размещении заказов. Прежде чем приобретать книги у иностранного оптовика, они зачастую брали со своих собственных покупателей деньги авансом и старались ограничить свои торговые операции несколькими уже зарекомендовавшими себя домами, вместо того чтобы за каждой книгой обращаться к ее издателю. Они тянули время, чтобы набрать достаточное количество запросов, которые затем можно было бы соединить в один заказ. И не имели обыкновения пускаться в спекулятивные операции с большими партиями одних и тех же книг, если, конечно, не замечали необычайно высокую волну спроса. Вместо этого они заказывали много разных книг, по несколько экземпляров каждой, а затем присылали следующий заказ – на те, что продолжали пользоваться спросом. Как написала вдова Шарля-Антуана Шарме вскоре после того, как унаследовала его предприятие в Безансоне: «Мой муж придерживался правила: [оформляя заказ,] брать как можно больше наименований, каждого понемногу»[268]. Возвратов в книжной торговле XVIII века не существовало (в некоторых, достаточно редких случаях вроде ликвидации после банкротства книги могли продаваться за комиссионные, но все это даже близко не напоминает современную практику возвратов). Так что книготорговцы редко заказывали более дюжины экземпляров одной и той же книги (а заказав дюжину, иногда получали тринадцатый экземпляр бесплатно) и набирали как можно больше разных наименований, чтобы в итоге сэкономить на доставке. Из переписки STN с агентами по доставке становится очевидно, что книги перевозились не переплетенными и даже не сшитыми и упаковывались в тюки. Переплетные работы, как правило, заказывали сами покупатели или – хотя и не очень часто – владельцы книжных магазинов. В соответствии с утвержденными государством нормами, возчики не имели права принимать тюки весом менее 50 фунтов, а на крупные партии зачастую делали скидки. Мелкие партии отправлялись посылками (ballots, в отличие от balles): они весили менее 50 фунтов и их приходилось доставлять на дилижансах по гораздо более высокой цене. Разница между повозкой (voiture) и дилижансом (или каретой, carrosse) в книжной торговле была весьма существенной, поскольку собственная цена книги оставалась достаточно невысокой по сравнению с расходами на доставку. К тому же получателю обыкновенно приходилось оплачивать товар наличными, по факту доставки. Письма книготорговцев – особенно словоохотливых южан вроде Мосси из Марселя или Буассерана из Авиньона – производят впечатление нескончаемого плача на одну и ту же тему: стоимость перевозки товара.

Иногда книготорговцы пытались столкнуть поставщиков лбами, чтобы выторговать более выгодные условия поставок, но одновременно с этим они имели обыкновение заводить особо доверительные отношения с кем-нибудь конкретным из оптовиков и издателей, которые могли взамен не так строго следить за сроками платежей, формировать и высылать их заказы прежде всех прочих и делать время от времени скидки. Таким образом, вместо того чтобы распределять заказы между большим количеством поставщиков, они предпочитали сосредоточиться на тех немногих, кому могли доверять. Доверие (confiance) было ключевым понятием в книжной торговле (а может быть, и шире, в раннем капитализме как таковом), отражая общую боязнь мошенничества. Торговые мошенничества непрестанно затевались предпринимателями, которые могли обитать за сотни километров от тех, кто оказывался их жертвой. Некоторые издатели объявляли о том, что они перепечатывают ту или иную книгу, чтобы на самом деле только оценить потенциальный спрос на нее или заодно отпугнуть конкурентов, которые тоже могли бы ее издать. Другие добавляли к старому тексту подложную титульную страницу и продавали книгу за новую. И все они наперегонки старались доставить новые книги своим любимчикам, чтобы те успели воспользоваться первым оживлением читательского спроса, пока владельцы других расположенных в той же местности книжных магазинов свой товар еще не получили.

Впрочем, издатели, они же оптовики, страдали от «обманутого доверия» куда больше и чаще, чем розничные торговцы, особенно в теневых зонах книжного бизнеса. Сделав поначалу все от них зависевшее, чтобы завоевать доверие STN, маргинальные предприниматели вроде Малерба из Лудёна заваливали издательство бесконечной чередой заказов до тех пор, пока их склады не оказывались под завязку набиты нёвшательскими книгами, но всякий раз находили при этом очередную причину, чтобы вовремя не платить по векселям[269]. С другой стороны, попадались и скрупулезно добропорядочные владельцы магазинов, вроде того же Шарме из Безансона, которые точно так же отправляли заказ за заказом именно в STN, поскольку предпочитали бóльшую часть книг получать от конкретного поставщика, которого знали уже много лет и который уже успел доказать свою надежность и способность гибко реагировать на разного рода неожиданности. В любом случае большое число заказов от одного и того же клиента дает нам возможность составить общее представление о торговом предприятии конкретного книготорговца, регулярно имевшего дело с STN.

Я особо обращаю внимание на это обстоятельство, поскольку оно имеет самое непосредственное отношение к определению тех методов, которыми ведется отбор статистических данных. Можно было проработать весь корпус бухгалтерской отчетности STN (аккуратно сведенный в реестры под названием journaux, brouillards или mains courantes) и зафиксировать продажу каждой книги каждому конкретному покупателю. Подобную стратегию я рассматривал в 1965 году, когда впервые взялся изучать бухгалтерские книги и деловую переписку STN. Очевидная исследовательская перспектива была связана с возможностью отследить распространение французской литературы по всей тогдашней Европе. Однако более близкое знакомство с материалом показало, что результаты оказались бы в конечном счете нерелевантными. Хотя STN состояло в переписке с сотнями книготорговцев, разбросанных от Москвы до Неаполя и от Будапешта до Дублина, большинство корреспондентов можно смело отнести к разряду разовых покупателей. Они присылали несколько заказов, зачастую и вовсе один, «на пробу» (par essai), выражаясь их языком. Заинтересовавшись проспектом или несколькими наименованиями в каталоге «Общества», они совершали пробную покупку, чтобы оценить качество изданий, стоимость транспортировки и то время, за которое книги дойдут к ним из Нёвшателя. Подавляющее большинство этим и ограничивалось, поскольку условия у других поставщиков оказывались более выгодными или потому что оптовик мог доставить груз быстрее. Как правило, выбор делался в пользу издательского дома, расположенного неподалеку или уже успевшего завоевать доверие клиента. Таким образом, STN нередко продавало несколько экземпляров какой-то книги в пределах некой обширной области, а то и целой страны, и те небольшие объемы, которые оно поставляло на местный рынок, не могут служить основанием для того, чтобы оценить распространение конкретного издания или торговое предприятие человека, который эту книгу купил. Нерегулярный, разовый характер продаж не позволяет сводить все эти данные воедино в качестве надежной основы для общих выводов о распространении литературы. К тому же этих данных – к большому сожалению – категорически недостаточно для того, чтобы оценивать общие тенденции на таких крупных рынках, как Испания, Португалия, Дания, Швеция, Англия или Германия.

Взять, к примеру, абсолютный «бестселлер», вольтеровский «Кандид», который несчетное количество раз перепечатывался после первой публикации в 1759 году. Бухгалтерские книги STN позволяют отследить путь каждого экземпляра, проданного издательским домом по всей территории Европы, но статистика эта будет настолько нерепрезентативной, что полученная в итоге карта будет обладать практически нулевой ценностью[270]. Книжные магазины в Москве и Санкт-Петербурге в общей сложности купили двенадцать экземпляров, тогда как в Испанию, Португалию, Нидерланды, Британию и во все скандинавские страны не было продано ни единого. Следует ли из этого сделать вывод, что в России спрос на «Кандида» был куда значительнее, чем во всех остальных странах, вместе взятых, и что в большей части Западной Европы на протяжении 1769–1789 годов он практически сошел на нет? Конечно же, нет, поскольку во всех этих странах книготорговцы получали товар от других издателей и оптовиков. Габриэль Крамер, женевский издатель Вольтера, вел крупные торговые операции на Иберийском полуострове и, вероятно, продал там множество экземпляров «Кандида», но знать этого наверняка мы не можем, поскольку из всех его бумаг до нас дошел только гроссбух (Grand livre), или общая бухгалтерская книга, в которой перечислены клиенты, но нет детальной информации о книгах, которые те приобрели[271]. Вольтер, во многом благодаря дружеским связям с Фридрихом II, оказывал огромное влияние на культурную жизнь Берлина; однако STN не продало там ни единого экземпляра «Кандида». К 1769 году на книжном рынке в Берлине, как и во всей остальной Северной Германии, уже доминировал Филипп Эразм Райх, издатель, преобразивший всю немецкую книжную торговлю[272], но у Райха не было никаких связей с «Обществом». По большому счету отследить продажи STN в Германии почти невозможно, поскольку большая их часть совершалась на книжных ярмарках в Лейпциге и Франкфурте, откуда книги расходились по совершенно неведомым направлениям[273]. К тому же STN не продавало на этих ярмарках книги самостоятельно, а пользовалось услугами посредников, базельских (таких, как Иоханн Якоб Флик и К. А. Серини) и бернских (таких, как Бернское типографическое общество и Эммануэль Халлер). Куда бы ни шли потом эти книги, в архивах STN они следов не оставили. Что нашло отражение в книгах, так это активная торговля, по преимуществу меновая, между «Обществом» и другими швейцарскими домами, которые затем продавали книги по собственным коммерческим сетям. Те окончательные пункты назначения, по которым эти книги, составлявшие примерно четверть от общего торгового оборота STN, разошлись, определить не представляется возможным.

Те же проблемы во многом осложняют и исследование продаж STN во Франции, то есть на крупнейшем для этого издательства рынке. Несмотря на все свои попытки открыть северо-западный проход в регионы, близкие к Парижу (о чем подробно шла речь во второй главе), «Общество» никогда так и не сумело по-настоящему пробиться на парижский рынок, где местная книготорговая гильдия, не без помощи полиции, делала все возможное для того, чтобы избавиться от конкуренции со стороны иностранных издателей, чьей специальностью было книжное пиратство. Владельцев провинциальных книжных магазинов привлекали относительно низкие цены, но они зачастую делали только пробный заказ, чтобы оценить качество изданий и эффективность маршрутов доставки, после чего переставали писать. Задержки груза или большого количества поврежденных листов (défets) было достаточно, чтобы отбить у них всякое желание выстраивать сколько-нибудь долговременные отношения. Их имена мелькают в бухгалтерских книгах STN один-два раза, а затем исчезают навсегда. Конечно, STN понемногу выстраивало собственную сеть, но процесс этот не был непрерывным и поступательным, из‐за чего затруднительно было бы сравнивать динамику продаж в одном городе с ходом продаж в другом. Фактически бóльшая часть контактов STN с розничными торговцами не приводила к объемным продажам, на основе которых можно было бы дать хотя бы самую приблизительную оценку коммерческой деятельности как той, так и другой стороны. И только в исключительных случаях, таких, например, как сбыт изданной in quatro «Энциклопедии», на архивы STN действительно можно положиться, чтобы выстроить более или менее достоверную социологическую и географическую картину распространения конкретной книги[274]. Кроме того, отследить значительную часть продаж STN попросту невозможно, если не принимать во внимание коммерческие связи с посредниками из Женевы, Лозанны, Берна и Базеля. Вывод напрашивается сам собой: любая попытка осуществить статистический анализ, принимая во внимание каждую продажу, зафиксированную в бухгалтерских книгах STN, неизбежно приводит к ошибкам. Подобная попытка уже была предпринята в работе, опубликованной в сети, The French Book Trade in Enlightenment Europe, 1769–1794, и количество допущенных там ошибок говорит само за себя. Там есть несколько небесполезных карт, есть библиографическая информация, но реальная картина распространения книжной продукции отсутствует[275].

Вместо того чтобы смешивать в одно все сделки, зафиксированные в архивах STN, я прибег к методу выборки и к сочетанию количественного анализа с качественным. Для того чтобы оценить, в какой степени об особенностях того или иного книготоргового предприятия можно судить по заказам на книги, я принял решение подвергнуть статистической обработке достаточное их число, а кроме того, прочесть письма, вместе с которыми эти заказы пришли в Нёвшатель. Реконструировать контексты конкретных продаж, условия, в которых действовали клиент и поставщик, а также природу взаимодействия между ними двумя можно только посредством тщательного изучения корреспонденции. Как правило, письма книготорговцев отличаются сухим, лапидарным стилем, однако по мере того, как между сторонами складывались доверительные отношения (построенные на confiance), владельцы книжных магазинов зачастую начинали сопровождать свои заказы личными замечаниями и профессиональными наблюдениями, как в случае с Шарме и его вдовой. Поскольку в письмах они не ограничивают себя сугубо деловыми вопросами, их корреспонденция дает нам возможность бросить свежий взгляд на жизнь в провинциальной Франции. Мы застаем книготорговцев на разных стадиях карьеры: они открывают магазины, борются с конкурентами, пытаются выжить в кризисные времена, иногда болеют и умирают. Картину дополняют письма от соседей и других предпринимателей. Письма эти посвящены самым обыденным вещам, но представляют собой весьма увлекательное чтение. На сайт их можно выкладывать сотнями. И если как следует их изучить параллельно со статистическим анализом заказов, то на выходе получаешь едва ли не интимное знание книжной торговли в том виде, в каком она являлась неотъемлемой частью общественной жизни при Старом режиме.

Подобную роскошь нам предлагают далеко не все досье из архива STN. Я выбрал восемнадцать и, с помощью молодых коллег, транскрибировал все хранящиеся в них письма, идентифицировал те книги, которые заказывали книготорговцы, внес в таблицы количество заказанных экземпляров по каждому изданию, а также количество и даты оформления заказов. Будь то мелкая торговля в частном доме, как в случае с Лэром из Блуа, или такая крупная фирма с собственной типографией, как заведение Мосси в марсельском арсенале, у каждого из этих книготорговых предприятий был свой характер; однако все восемнадцать случаев подтверждают общую модель. Они дают достаточно надежную картину спроса на книги в провинциальной Франции, в обширной области, простирающейся от восточных земель, вниз по Долине Роны, через Прованс и Лангедок и на север до западной Луары, вверх по Долине Луары в Бургундию и обратно через Франш-Конте в Нёвшатель. Именно этим путем следовал Фаварже, и данные из его отчетов – как в письмах, так и в журнале – подтверждаются корреспонденцией самих книготорговцев. Таким образом, у нас появляется возможность сопоставить горизонтальный обзор торговли в 1778 году с вертикальной перспективой, основанной на письмах, написанных с 1769 по 1789 год. Я изучил все досье, заведенные в STN на каждого из клиентов во всех частях Франции (и в других европейских странах), но вместо того, чтобы расширить статистическую базу данных за пределы маршрута, пройденного Фаварже, я решил сосредоточиться на тех частях архива, где документальная основа была наиболее прочной.

Сочетание количественного анализа с критическим прочтением писем дает возможность делать обоснованные выводы как о продажах, так и о спросе на книги. Заказы всех восемнадцати книгопродавцев более или менее совпадают со списками тех книг, которые они в действительности получили, хотя время от времени STN оказывалось не в состоянии прислать какие-то конкретные издания, поскольку на складе их просто не было[276]. Впрочем, в подобных случаях владельцы магазинов могли найти недостающие книги у других швейцарских поставщиков, которые, благодаря частым меновым операциям, выставляли на продажу примерно тот же перечень изданий, что и STN. Следовательно, статистический анализ заказов, сделанных восемнадцатью предпринимателями, можно использовать для оценки того, как книги расходились по стране, как и для того, чтобы понять состав спроса. Сам по себе этот аргумент особых сомнений не вызывает, но можно ли исходя из него делать выводы? Я уже говорил ранее, что прекрасно отдаю себе отчет в недостатках описанной выше стратегии, и поэтому, прежде чем переходить к самим выводам, должен дать ответ на несколько возможных возражений.

Иногда бывает так, что статистическая база данных оставляет желать лучшего в силу своей очевидной недостаточности. Из восемнадцати отобранных для исследования книготорговцев Константен Лэр из Блуа книг заказал меньше всех: в общей сложности всего лишь тридцать четыре наименования. Он был владельцем маленькой частной школы и небольшого виноградника и книги продавал ради дополнительного дохода, но письма показывают, что закупался он практически исключительно у STN. Так что, несмотря на скромный объем заказов, я включил его в выборку для того, чтобы иметь возможность учитывать в исследовании предприятие маргинального торговца, работавшее на уровне капиллярной системы распространения. Такие киты, как Риго в Монпелье или Мосси в Марселе, регулярно посылали в STN тщательно продуманные заказы, но поставки они получали и от других издателей и оптовиков, таких как Лозаннское типографическое общество или Бернское типографическое общество. Для того чтобы составить хотя бы самое общее представление о деловой активности этих швейцарских домов, я изучил их переписку с STN. Некоторые «издательские» досье в архиве «Общества» достигают поистине циклопических размеров[277], а непрерывный поток переписки и столь же регулярные отчеты об обменных операциях показывают, что все эти издатели торговали книгами в одних и тех же жанрах, а зачастую даже одними и теми же изданиями. Их каталоги, которые часто прилагались к письмам, также в основном повторяют друг друга. Такие розничные торговцы, как Риго, Год и Мосси, часто заказывали одну и ту же книгу сразу у двоих или троих швейцарских поставщиков, для уверенности в том, что вовремя получат необходимое им количество, и для того, чтобы минимизировать риск конфискации груза.

Архивы STN богаты, но утверждать, что богаты они настолько, что по ним можно делать выводы о деятельности всех швейцарских домов, было бы серьезным преувеличением. Например, в них хранятся всего три письма от Габриэля Крамера, весьма значительного женевского издателя. В отличие от нёвшательцев, он печатал большое количество оригинальных изданий, прежде всего трудов Вольтера. К близким связям с STN он никогда не стремился, поскольку ему претил пиратский характер деятельности этого издательства, в особенности после того, как в Нёвшателе перепечатали его издание вольтеровских «Вопросов к „Энциклопедии“» – у него за спиной и при соучастии самого Вольтера. Точно так же STN, в свою очередь, не слишком активно торговало с Бартельми де Фелисом из близлежащего Ивердона, скорее всего по той причине, что в основе его дела лежало самостоятельное, сильно отредактированное и расширенное издание «Энциклопедии», конкурировавшее с изданием in quatro, осуществленным в Женеве, Нёвшателе и Лионе. Существующая на данный момент исследовательская традиция дает множество ценных сведений, однако этого недостаточно для того, чтобы проводить систематическое сравнение[278].

Таким образом, мы имеем право предположить – при всей маловероятности подобного положения вещей, – что предпринимательская деятельность других швейцарских издательств существенно отличалась от той, что представлена в архиве STN, или что швейцарские издательские дома вели себя совершенно иначе, чем, например, их голландские коллеги. Однако, изучив корреспонденцию Пьера Госса – младшего из Гааги, Ж. Л. Бубера из Брюсселя, Клемана Пломтё из Льежа и других издателей, обитавших к северу от Франции, я не нашел никаких принципиальных отличий[279]. Когда директора «Общества» отправлялись в деловые поездки по Нидерландам, у большинства издателей их ждал довольно холодный прием, поскольку они воспринимались как конкуренты во всеобщей борьбе за возможность продавать одни и те же книги. Само существование пиратской зоны, протянувшейся вдоль границ Франции, означало, что десятки издателей и оптовиков вынуждены будут толкаться локтями за право доступа на одни и те же французские рынки. И поток пиратской продукции, шедший во Францию из Нидерландов через Руан, был, вероятнее всего, почти неотличим от точно такой же реки, что текла из Швейцарии через Лион.

Я вынужден сопроводить это утверждение оговоркой «вероятнее всего», поскольку надежных доказательств у меня нет. Но в качестве аргумента в пользу своей позиции я сошлюсь еще на одну ключевую особенность издательской деятельности раннего Нового времени, которая отличает ее от нынешних издательских практик. Современные бестселлеры выпускаются в свет каким-то одним издательством, которое доводит количество выставленных на продажу экземпляров до очень больших цифр, как правило, за счет допечаток тиража или – несколько реже – за счет продажи прав на издания в бумажной обложке. В XVIII столетии «бестселлеры» печатались разными издателями и множеством маленьких тиражей (обычно порядка тысячи экземпляров) и одновременно поступали на одни и те же рынки. Именно в силу этого обстоятельства в современных библиотеках может храниться целая подборка разных версий одной и той же книги.

Из чего я заключаю, что мой статистический анализ способен показать вполне адекватную картину той торговой деятельности, которую STN вело на территории Франции, пускай он построен лишь на отдельных примерах из числа всех заказов, полученных этим издательским домом. В списках значатся 1145 наименований книг, заказанных восемнадцатью французскими книготорговцами с 1769 по 1789 год. Можно ли использовать эту выборку как показательную для французской книжной торговли в целом – это уже другой вопрос. Оценить общее количество новых книг, выходивших каждый год во Франции, достаточно трудно; но если опираться на записи о запросах на привилегии и устные цензурные разрешения (источники ненадежные, поскольку в них отсутствуют сведения о тиражах и продажах и даже нет информации о том, последовало ли за получением разрешения реальное издание), то общее число книг, вышедших из печати за сорок лет (1750–1789), доходит до 30 000. Ежегодное количество новых изданий, которое после 1767 года представляло собой более или менее постоянную цифру, составляет порядка 750[280]. Следовательно, те 1145 названий, что значатся в выборке по STN, составляют приблизительно восемь процентов от общего количества новых, официально разрешенных книг, появившихся во Франции за те двадцать лет, когда издательство существовало. Но принципиально разный характер источников: с одной стороны, запросы, присланные книготорговцами, а с другой, запросы от издателей, обратившихся за разрешениями на печать, – превращает любую попытку высчитать сколько-нибудь надежные процентные соотношения и пропорции в совершенно бессмысленное занятие. Опора на подсчеты, сделанные самими профессионалами книжной торговли, когда они занимались своими делами, кажется мне куда более надежной. Принимая решение о том, что следует печатать, а чего печатать не следует, STN исходило из возможностей сбыта на рынке в целом, а книготорговцы, заказывая книги у «Общества», давали понять, какие книги будут, по их мнению, лучше продаваться в конкретном месте. Цифры, стоящие напротив каждого из 1145 наименований в статистических таблицах, неточны и исходно не рассматривались как таковые, но и случайными они тоже не являются. Они отражают суждения экспертов, которые превратили удовлетворение читательского спроса – в том виде, в котором могли его оценить в условиях XVIII века, – в свою профессию.

Статистика показывает спрос на каждое из 1145 изданий и позволяет составить предельно общее представление о предприятии каждого из восемнадцати книготорговцев. Сведя эти данные воедино, можно получить списки «бестселлеров», то есть перечни книг, которые пользовались наибольшим спросом у покупателей в каждом конкретном магазине, а также во всех магазинах вместе взятых. Понятно, что даже современные списки бестселлеров зачастую неточны – из‐за разного рода трудностей в подсчетах и из‐за недостаточно релевантной выборки[281], так что требовать точности от списков книг, представленных на рынке двести пятьдесят лет назад, было бы по меньшей мере странно. Я всего лишь хочу сказать, что составленные мной таблицы и списки представляют собой лучший из возможных на данный момент путеводителей по читательским предпочтениям французов в отношении той литературы, что была доступна им в книжных магазинах с 1769 по 1789 год.

Прежде чем предложить читателю обзор этих статистических данных, следует оговорить три дополнительные сложности. Во-первых, на протяжении этих двадцати лет в деятельности STN были периоды подъема и спада, а потому варьируется и объем полученных издательством заказов. До 1771 года наладить сколько-нибудь широкую торговлю во Франции ему не удавалось; а после того как книготорговцы по всей территории королевства все же стали получать грузы, отправленные из Нёвшателя, «Обществу» пришлось приспосабливаться к тем изменчивым мерам, которые в области книжной торговли принимало французское правительство: с пошлинами на изданные за рубежом книги, введенными, пусть и ненадолго, в 1772 году, с антипиратской кампанией, провозглашенной эдиктами от 30 августа 1777 года, и с попыткой взять книжный импорт под полный контроль, в обязательном порядке проводя его через парижскую палату синдиков, как того требовал приказ Вержена Генеральному откупу, отданный 12 июня 1783 года. Переписка STN с контрабандистами – начиная с Гийона в 1772‐м до Револя в 1778‐м и Февра в 1783‐м – свидетельствует о том, что с первыми двумя препонами издательству удалось справиться. Но приказ Вержена окончательно разрушил все налаженные маршруты. Помимо этого в конце 1770‐х годов, если полагаться на оценки наиболее заслуживающих доверия клиентов STN, таких «солидных» предпринимателей, как Год, Риго, Мосси, Бержере и Шарме, наступил общий упадок книжной торговли. Тема банкротства, которая сопутствовала Фаварже в поездке и упорно повторялась от одной истории книготорговца к другой, указывает на то, что ситуация была непростой. К концу 1783 года само издательство оказалось на грани банкротства. Его владельцам удалось в спешном порядке привлечь необходимые денежные средства, после чего STN максимально сократило расходы и сосредоточилось на продаже уже имевшихся складских запасов, вместо того чтобы расширять сбыт за счет новых изданий и сделок по обмену. Так что наиболее релевантная статистика относится к периоду с 1771 по 1784 год. Та, что приходится на последние пять лет существования Старого режима, куда менее надежна.

Во-вторых, если опираться на статистические данные, извлеченные из заказов, полученных STN, то некоторые книги оказываются более значимыми, чем другие. Как уже было сказано, книготорговцы во многом формировали заказы в соответствии с требованиями своих покупателей, одновременно полагаясь на собственное коммерческое чутье касательно того, что и как будет продаваться, – особенно в тех случаях, когда узнавали о новых публикациях из деловой переписки или из объявлений в периодической печати. Но при окончательном оформлении заказа они, как правило, старались выбирать что-то из книг, перечисленных в каталогах STN, которые издательство довольно часто рассылало по всем французским городам, где велась хоть какая-то книжная торговля. Книгу из каталога «Общества» обычно заказывали чаще, чем книги, которые туда не попали, а собственные издания STN в общей структуре спроса перевешивали livres d’ assortiment. Статистический анализ должен принимать такие факторы в расчет, а кроме того, он может столкнуться с трудностями при интерпретации географического распределения заказов. Если книготорговец из Марселя просил прислать ему примерно тот же набор книг, что и книготорговец из Безансона, должно ли это свидетельствовать о том, что при составлении заказов они опирались на одни и те же источники, причем не только на каталоги STN, но и на проспекты и циркулярные письма, которые издательство рассылало почтой, и на объявления в газетах? Или речь следует вести о том, что относительно обеспеченная и хорошо образованная элита, покупавшая книги, выказывала сходные предпочтения в обоих этих городах, если и не по всей Франции? Мне это неизвестно, но меня удивляет отсутствие местной специфики в большинстве заказов – конечно же, с поправкой на особые случаи, такие как высокий спрос на протестантскую литературу в Ниме, на трактаты по медицине в Монпелье и на труды по виноградарству в Бордо. Однако складывается такое впечатление, что в высших слоях общества, вне зависимости от существенных различий в региональных культурах, повсеместно господствовали одни и те же вкусы, особенно в том, что касалось современной литературы.

И наконец, я должен оговорить, что статистика выявляет кое-какие особенности, свойственные именно STN. Невзирая на то что какой-либо специализации на конкретных жанрах издательство не имело, оно активно торговало протестантской литературой и использовало гугенотские социальные связи для того, чтобы продвигать их на французских рынках, особенно в таких городах, как Ним и Ла-Рошель. Католических книг на его складах было немного (хотя в одном случае оно предложило напечатать бревиарий для цистерцианцев в Сито). Так что статистика дает прекрасную картину спроса на религиозные книги среди французских протестантов, но не картину спроса на религиозную литературу в целом. Не занималось STN и некоторыми другими видами печатной продукции, такими как дешевые издания народных песен и сказок, альманахи, разного рода однодневки, профессиональные руководства и учебники по большинству дисциплин. Травелогами и книгами для детей нёвшательцы достаточно активно торговали, хотя и не специализировались на этих жанрах. Относительно значимое место в их продажах занимали строго запрещенные книги: атеистические трактаты, порнографические романы, политические памфлеты. Но и это был не основной товар. В ответ на регулярно поступавшие от книготорговцев запросы, они доставали эти книги за счет обменов с маргинальным издателями вроде Жака-Бенжамена Терона и Габриэля Грассе из Женевы, которые занимались спекулятивными операциями в самом опасном (и, как правило, наиболее прибыльном) секторе книжной торговли. Труды философов-просветителей в STN были не в самом большом почете, несмотря на то что издательство опубликовало такие книги, как «Система природы» д’ Ольбаша и «Вопросы к „Энциклопедии“» Вольтера. Зато нёвшательцы держали широкий ассортимент тривиальной литературы – книг «из середины списка», как назвали бы их сегодня, – и активно вкладывались в издания, которые уже хорошо расходились или обещали, по их мнению, большие продажи.

Распространение просветительских идей – тема крайне важная для исследователей книжного дела, из чего с неизбежностью вытекает вопрос о том, насколько личные вкусы, мировоззренческие установки и политические пристрастия могли определять выбор книготорговцев, когда те заказывали книги, или издателей, когда те принимали решения относительно того, что именно им следует издавать или принимать при обмене товарами[282]. Случаи конкретных издателей, о которых шла речь выше, показывают, что главной задачей они считали удовлетворение покупательского спроса. Фаварже встретился только один владелец книжного магазина, Годьон из Арля, который отказывался продавать у себя протестантские и просветительские книги, поскольку они вызывали у него неодобрение. Заказывать livres philosophiques книготорговцы отказывались довольно часто, но исключительно из нежелания идти на излишний риск: их личные взгляды никак не влияли на предпочтения коммерческого характера. Особенно показателен в этом смысле случай Куре де Вильнёва. Его собственные публикации свидетельствуют о приверженности автора идеалам Просвещения, но заказы говорят о том, что покупать труды philosophes в сколько-нибудь значимых количествах он не спешил. В случае с директорами STN мы видим еще более ясную картину. Нет никаких оснований полагать, что их принципы, ценности и вкусы сколько-нибудь существенно отличали их от современников. Перечитав тысячи подписанных ими писем и изучив созданные ими тексты (двое из основателей STN, Фредерик-Самюэль Остервальд и его зять Жан-Эли Бертран, не только издавали книги, но еще и писали их), трудно не согласиться с тем, что имеешь дело с культурными и довольно консервативными людьми, вполне типичными представителями элиты швейцарской области Нёвшатель и Валаньен, самоуправляемой территории, находившейся с 1707 года под прусским сюзеренитетом. Все, что мне удалось о них выяснить, свидетельствует об одном: их взгляды в общем и целом не противоречили просветительским установкам, но предприятие свое они для пропаганды идей Просвещения не использовали. Их основная цель заключалась в том, чтобы заработать: деньги – это «всеобщая движущая сила» (le grand mobile de tout), как то сформулировал один из них в письме к партнерам[283].

Преуспевали они в этом далеко не всегда. По большому счету сам факт того, что в 1783 году они оказались на грани банкротства, можно считать свидетельством того, что сводить между собой спрос и предложение у них получалось не слишком хорошо. Впрочем, в действительности причины их финансовых трудностей были иные: стоит вспомнить, например, указ Вержена от 12 июня 1783 года. Поэтому заказы, которые получало STN, даже если ему не удавалось их выполнить, представляют собой наилучший из всех возможных источников, по которому можно судить о том, каков был спрос на французскую литературу накануне Революции. Привлекая внимание к недостаточности этого источника, я вовсе не пытаюсь сказать, что с ним нельзя работать методами статистического анализа. Совсем наоборот, мне хотелось бы сделать его доступным для анализа и критики со стороны других исследователей. В конце концов, подобного рода исследования помогают разобраться не только в том, что происходило в предреволюционной Франции; они очень многое способны дать специалистам по литературоведению и по общей истории.

Все эти проблемы – как концептуального, так и методологического характера – я взялся обсуждать с одной-единственной целью: чтобы подготовить почву для статистических выкладок. Нижеследующий список «бестселлеров» – если подобный термин не будет слишком явным анахронизмом – дает представление о том, какие книги были востребованы больше всего. В него не вошли издания, опубликованные STN, поскольку с точки зрения статистического анализа они «весят» гораздо больше, чем книги из общего складского запаса STN, полученные в результате сделок по обмену. (Понятно, что, принимая решение о перепечатке той или иной книги, «Общество» ориентировалось прежде всего именно на спрос, так что есть и второй список «бестселлеров», в который наравне с livres d’ assortiment включены издания STN: с ним можно ознакомиться на сайте.) В списке привилегированное положение занимают протестантские книги, которые я выделил квадратными скобками, поскольку они представляют скорее не запросы всей массы французских читателей, а ту область, на которой специализировалось само издательство. Это единственная оговорка: в остальном список дает представление о тех книгах, которые лучше всего продавались на французском рынке. После каждого названия дана цифра, указывающая на общее число экземпляров по всем заказам, вошедшим в выборку. Эту цифру можно принять за показатель относительной значимости каждой книги в структуре спроса, хотя, конечно, она не отражает общего объема проданных экземпляров).

«Псалмы Давида», 2036

«Анекдоты о госпоже графине Дюбарри» Матье-Франсуа Пиданса де Меробера, 1001

«Две тысячи четыреста сороковой год. Сон, которого, возможно, и не было» Луи Себастьена Мерсье, 691

«Мемуар, представленный королю месье Н. в 1778 году о провинциальной администрации» Жака Неккера, 367

«Мемуары аббата Террэ, генерального контролера, о его жизни, управлении, интригах и падении» (Mémoires de l’ abbé Terray: Contrôleur général: contenant sa vie, son administration, ses intrigues et sa chute) Жан-Батиста-Луи Кокеро, 324

«Исторический дневник о перевороте, произведенном в устройстве французской монархии месье де Мопу» Матье-Франсуа Пиданса де Меробера и Бартельми-Франсуа-Жозефа Муфль д’ Анжервиля, 294

«Философская и политическая история европейских установлений и торговли в обеих Индиях» Гийома-Тома-Франсуа Рейналя, 236

«Краткое изложение принципов французской грамматики» Пьера Ресто, 231

«Чтение для детей, или Подборка коротких рассказов, пригодных и для того, чтобы развлечь их, и для того, чтобы научить их любить добродетель», анонимного автора, 213

«Королевский лексикон, или Новый французский и латинский словарь, дополненный наиболее изящными способами выражаться на том и другом языках, выбранных у лучших авторов и размещенных в очень простом и методичном порядке для перевода с французского на латынь» (Apparat royal, ou nouveau dictionnaire françois et latin: Enrichi des façons de parler les plus élégantes en l’ une et en l’ autre langues: recueilli des meilleurs auteurs, et mis dans un ordre très-facile et très-méthodique pour la composition du françois en latin) Лорана-Этьена Ронде, 203

[«Краткое изложение священной истории и катехизиса, исправленное и дополненное, для использования в благотворительных школах Лозанны» (Abrégé de l’ histoire sainte, et du catéchisme, retouché & augmenté pour l’ usage des écoles de charité de Lausanne) Жана-Фредерика Остервальда, 200]

«Комедианты, или Фойе, комедия в одном акте в прозе» (Comédiens (Les), ou Le foyer, comédie en un acte et en prose) Жан-Жака Рютлежа, 200

«Орлеанская девственница, героико-комическая поэма, в восемнадцати песнях» (Pucelle (La) d’ Orléans, poème héroï-comique, en dix-huit chants) Франсуа-Мари Аруэ, он же Вольтер, 200

«Собрание комедий и кое-каких забавных песен» анонимного автора, 196

[«Молитвы на все дни недели и на разные случаи» (Prières pour tous les jours de la semaine, et sur divers sujets) Бенедикта Пикте, 182]

[«Древность и неизменность протестантской религии» (L’ antiquité et perpétuité de la religion protestante) Жан-Батиста Рену, 168]

«Частная жизнь Людовика XV, или Основные события, особенности и анекдоты времен его правления» (Vie privée de Louis XV, ou principaux événements, particularités et anecdotes de son règne) Бартельми-Франсуа-Жозефа Муфль д’ Анжервиля, 154

«Развращенный поселянин, или Опасности города» Николя-Эдме Ретифа де ля Бретона, 149

«О человеке, его умственных способностях и его воспитании. Посмертно изданное сочинение» (Homme (De l’), de ses facultés intellectuelles, et de son éducation: Ouvrage posthume d’ Helvétius) Клода Адриана Гельвеция, 144

«Проповеди на праздники христианской церкви, служащие продолжением Речи о евангельской морали» (Sermons pour les fêtes de l’ Eglise chrétienne, pour servir de suite aux Discours sur la morale Evangélique) Эли Бертрана, 143

«Письмо теолога автору словаря „Трех веков литературы“» (Lettre d’ un théologien à l’ auteur du dictionnaire des Trois siècles littéraires) Жана Антуана Николя де Карита, маркиза Кондорсе, 143

«Пища духовная, или Собрание молитв на все дни недели, на главные праздники года и на различные важные случаи» (Nourriture (La) de l’ âme, ou Recueil de prières pour tous les jours de la semaine pour les principales fêtes de l’ année et sur différents sujets intéressants) Жана-Родольфа Остервальда, 137

«Полное собрание сочинений» Жан-Жака Руссо, 136

«Философские письма» Франсуа-Мари Аруэ де Вольтера, 130

«Истинный причащающийся, или Трактат о Святой Вечере и средствах участвовать в ней благим образом» (Vrai (Le) communiant, ou Traité de la Sainte Cène et des moyens d’ y bien participer) Даниэля де Сюпервиля, 130

«Разоблаченное христианство, или Исследование принципов и воздействия христианской веры» Поля-Анри-Дитриша Тири, барона д’ Ольбаша, 128

«Сентиментальное путешествие» (Voyage sentimental, par M. Sterne sous le nom d’ Yorick, traduit de l’ anglois) Лоренса Стерна, 127

«Любовники-республиканцы, или Письма Никия и Киниры» (Amants (Les) républicains, ou Lettres de Nicias et Cynire) Жан-Пьера Беранже, 127

«Кум Матье, или Пестрота человеческого ума» (Compère (Le) Mathieu, ou les bigarrures de l’ esprit humain) Анри-Жозефа Дюлорана, 124

«Советы народу о здоровье» Самюэля-Огюста-Андре-Давида Тиссо, 119

Этот список можно дополнить самыми востребованными книгами из числа тех, что издавало STN, само или в сотрудничестве с другими издательскими домами. Там окажется, скажем, «Философская история» Рейналя (161 экземпляр вдобавок к 236, проданным из «общего запаса»), что ясно свидетельствует о том, что эта книга была в числе самых покупаемых, особенно если принять во внимание, что собственное издание STN, осуществленное совместно с Жаном Абрамом Нуффером из Женевы, разрослось до десяти томов. Среди других опубликованных STN книг, клиенты чаще всего заказывали два из наиболее популярных текстов Луи Себастьена Мерсье: «Картины Парижа», в четырех томах (300 экземпляров, из которых STN напечатало 274; у других издателей комплект доходил до двенадцати томов) и «Мой ночной колпак» (233 экземпляра); полное собрание сочинений Клода-Жозефа Дора в девяти томах (320 экземпляров); «Систему природы» Поля-Анри-Дитриша Тири, барона д’ Ольбаша (306 экземпляров); «Инков» Жана-Франсуа Мармонтеля (288 экземпляров) и «Основы всеобщей истории, древней и новой» Клода-Франсуа Ксавье Мильо в девяти томах (218 экземпляров).

Сам по себе список названий может сбить с толку читателя, у которого возникнет впечатление, что он попал в водоворот случайных цифр. Как сориентироваться среди сотен заказов на 1145 разных изданий, принадлежащих ко всем видам тогдашней литературы? И вряд ли перечисление нескольких десятков книг, чаще прочих упоминаемых в заказах постоянных клиентов, может серьезно помочь делу. Даже если исключить протестантские издания, которые предназначались для гугенотского меньшинства французской читающей публики и пользовались особым вниманием «Общества», сам по себе список бестселлеров может вводить в заблуждение сразу несколькими способами. Для того чтобы получить более детализированное представление о книжном спросе, следовало изучить весь корпус из 1145 наименований, от заказа к заказу и от книготорговца к книготорговцу. Многократно проштудировав весь этот корпус данных, я схематически распределил их по следующим рубрикам, названия которых должны указывать на основные характеристики текстов. Оспорить полученные выводы может каждый, кто сверится с исходной базой данных на robertdarnton.org[284].

Скандальные пасквили

Самая неожиданная особенность списка бестселлеров – по крайней мере в той его части, которая менее всего известна современному читателю, – это бросающееся в глаза изобилие текстов, резко направленных против Людовика XV, его любовниц и его министров. Как я уже объяснял в предыдущих главах, где часто заходила речь о жажде книготорговцев заполучить их, публикация всех этих текстов после 10 мая 1774 года, когда король скончался, подстегивалась стремлением публики к сведениям о тайнах версальского двора, предположительно полученным из первых рук. Помимо соблазна, вызванного возможностью подглядеть за сильными мира сего сквозь замочную скважину, была в этом стремлении и своя политическая составляющая. Памфлеты выставляли на всеобщее обозрение ту практику коррупции и злоупотреблений властью, которая пронизывала все это царствование, с 1715 по 1774 год. Кроме того, главным объектом внимания в них был политический кризис 1771–1774 годов, связанный с правительством Мопу, которое уничтожило политическую власть провинциальных парламентов, отчего сама монархия в глазах множества современников приобрела очевидные признаки деспотизма. Многие из этих libelles заимствовали сведения из нелегальных новостных листков, популярных куплетов и сплетен, переписанных от руки на клочке бумаги, которые продавались из-под полы вплоть до 1774 года, а затем были переработаны в псевдоисторические нарративы[285].

Впервые познакомившись с этой литературой, с тех пор едва ли не полностью позабытой, я решил, что в предреволюционные годы она представляла собой достаточно мощное оружие[286]. Но теперь, получив возможность оценивать ее в контексте всего корпуса заказанных книготорговцами текстов, я вынужден скорректировать свою точку зрения. Одна проблема связана со специфическим характером заказов, поступивших из Лудёна, от Малерба, который специализировался на запрещенной литературе куда более плотно, чем любой другой из постоянных клиентов STN. Он заказывал эти книги в больших количествах – гораздо больших, чем то было принято среди солидных книготорговцев, которые редко позволяли себе идти на риск, связанный с торговлей нелегальным товаром. По правде говоря, общая структура торговых операций Малерба настолько серьезно отличается от того, что мы можем наблюдать на примере других владельцев книжных магазинов, что у меня даже было искушение вовсе исключить его из выборки. Но делать этого я не стал, поскольку именно его предприятие дает представление о том, чем торговали многочисленные книгоноши, а их деятельность следует принимать в расчет, если мы собираемся изучать не только основные распределительные каналы, но и куда более разветвленную капиллярную систему. Однако явное предпочтение памфлетам в заказах Малерба искажает общую картину спроса на этот вид литературы[287]. На его заказы приходится 278 из общего числа в 1001 экземпляр затребованных книг, которые занимают первую строчку в списке «бестселлеров» (если не считать псалмов в различных изданиях, которые предназначались для читателей-гугенотов). Кроме того, он заказал 268 из 324 экземпляров «Мемуаров аббата Террэ» и 110 из 294 экземпляров «Исторического дневника о перевороте, произведенном в устройстве французской монархии месье де Мопу». Конечно, серьезный спрос на эти издания наблюдается и со стороны более консервативных и «солидных» книготорговцев, таких как Риго в Монпелье, Мосси в Марселе, Бержере в Бордо и Шарме в Безансоне. Но в расчет следует принять и еще одно соображение: даты заказов. Все пасквили, имеющие отношение к Людовику XV, были заказаны с 8 ноября 1774 по 3 декабря 1777 года, за исключением одного крупного заказа на «Частную жизнь Людовика XV» от Шарме в 1781‐м. Бóльшая часть заказов приходится на 1775 и 1776 годы. Если верить Шарме, ближе к 1780‐му спрос на подобного рода литературу резко пошел на спад. В свете этих данных я склоняюсь к тому, чтобы отказаться от своей прежней точки зрения и выдвинуть предположение несколько менее радикальное: скандальные пасквили произвели на французскую читающую публику колоссальное впечатление в середине 1770‐х, но если рассматривать весь период с 1769 по 1789 год, то доля их окажется далеко не такой заметной, так что в моем списке бестселлеров они занимают незаслуженно большое место.

Труды просветителей

Книги, написанные philosophes, в списке бестселлеров представлены достаточно хорошо, а если обратиться к полному списку из 1145 наименований, то их значимость сделается еще более очевидной. Французское Просвещение – явление настолько разнородное, что никакой перечень избранных произведений, представляющих его, не будет достаточно обоснованным. Но вверху списка бестселлеров определенно заслуживают места два произведения. Утопический роман Мерсье «Две тысячи четыреста сороковой год» популяризировал идеи philosophes, и в особенности идеи Руссо, настолько доходчиво, что книготорговцы без устали заказывали еще и еще. Вышедшая из-под пера Рейналя «Философская история», к которой приложил руку еще и Дидро, предлагала читателю огромный компендиум просветительской мысли, и, если судить по заказам книготорговцев и по большому количеству изданий, публика с готовностью раскупала эту книгу, особенно после того, как парижский парламент принял решение о ее уничтожении и 29 мая 1781 года палач публично сжег ее на площади.

Достойное место в этом списке обеспечили себе также Вольтер и Руссо – Вольтер за счет скабрезной антиклерикальной «Орлеанской девственницы» и знаменитых «Философских писем», а Руссо благодаря различным изданиям полного собрания сочинений. Если пробежаться далее по общему списку заказов, мы поймем, что позиции Вольтера были сильнее. Свое девятитомное издание «Вопросов к „Энциклопедии“» STN распродало легко и быстро, а кроме того, получало заказы почти на три десятка других книг мэтра, причем в таком большом количестве и на такой широкий спектр самых разных произведений – романов, исторических сочинений, стихов, пьес, эссе, сборников и полемических памфлетов, – что в общем и целом это свидетельствует о весьма серьезном спросе на труды умеренного направления в просветительской литературе, которое воплощал собой Вольтер. Вместе взятые, эти книги Вольтера дают набор вполне согласующихся между собой тем: толерантность, терпимость, рационализм, антиклерикализм, деизм, принципы справедливости и личной свободы, которые противоречат нормам и ценностям Старого режима, но не ведут к отрицанию иерархического общественного порядка и власти короля.

После смерти Руссо в 1778 году STN ввязалось в борьбу за рукописи «Исповеди» и других его неизданных сочинений, но проиграло. Однако получить готовые книги от других издателей было несложно, а клиенты требовали их весьма настойчиво. Нёвшательцы получили заказы на девяносто восемь экземпляров «Посмертного собрания сочинений» Руссо, на 129 экземпляров «Исповеди» и на 136 экземпляров разных изданий полного собрания сочинений. Зато такая книга, как «Об общественном договоре», потребовалась всего в четырех экземплярах, а «Эмиль» в шести. Правда, оба текста входили в собрания сочинений, а те расходились бойко. Кроме того, вкус к руссоистскому направлению прослеживается и по заказам на другие издания, на книги за авторством Мерсье или на «Размышление об „Исповеди“ Ж.-Ж. Руссо» (Réflexions sur les Confessions de J.-J. Rousseau) Антуана Сервана.

Более радикальное, атеистическое течение просветительской мысли занимает в общей структуре заказов более скромное, но достаточно важное место. Впрочем, здесь следует сделать скидку на то, что заказы, поступавшие от Малерба, несколько искажают общую картину. Он активно вкладывался в livres philosophiques самого крайнего толка. В случае с книгой «О человеке», материалистическим трактатом Гельвеция, из общего числа в 144 заказанных экземпляра он получил 138, так что я не стал бы рассматривать этот текст как полноправный бестселлер. Помимо этого, Малерб заказал пятьдесят экземпляров (из общего числа в 128) «Разоблаченного христианства» д’ Ольбаша, которое также значится в списке бестселлеров. В случае с «Системой природы» того же д’ Ольбаша, единственной атеистической книгой, которую опубликовало STN, было распродано 306 экземпляров, и из них Малерб приобрел 230. Солидные книготорговцы, такие как Риго, Пави, Робер и Готье или Шарме, тоже охотно заказывали последние две книги, но не настолько часто, чтобы во французской читающей публике можно было заподозрить серьезную склонность к атеизму.

Наиболее радикальные атеистические сочинения, общим числом в 16 наименований, и сплошь анонимные, происходили из окружения д’ Ольбаша[288]. Суммарное количество заказов на эти книги выглядит впечатляюще, но, как и в случае с «Разоблаченным христианством», бóльшая их часть отправлялась Малербу, который специализировался на торговле такого рода литературой. Если по каждой позиции вычесть все заказанные им экземпляры, то общее количество заказанных книг д’ Ольбаша и его друзей составит 179, много меньше, чем в случае с Вольтером или Руссо[289]. Вдобавок к «О человеке» Малерб заказал также бóльшую часть всех экземпляров «Об уме» и «Счастья» (Le Bonheur). В заказах на один из самых знаменитых антирелигиозных трактатов, «Трактат о трех самозванцах», его доля была несколько меньше: шестнадцать экземпляров из пятидесяти одного. В целом на сочинения этой радикальной ветви антихристианской литературы спрос был куда меньший, чем на обычный антиклерикализм, который был свойствен не только трудам Вольтера, но и значительному числу художественных текстов.

Книги других philosophes, таких как Монтескье, Дидро и Кондорсе, в заказах также попадаются, но в небольших количествах. Отдельного упоминания заслуживает «Курс занятий для обучения принца Пармского» Кондильяка, поскольку в нем представлен широкий спектр просветительских идей, да еще и при таких объемах: эти тринадцать томов книготорговцы заказывали по несколько экземпляров, и в общей сложности STN удалось продать двадцать восемь комплектов. Впрочем, «Энциклопедия», которую принято считать библией Просвещения, вместила в себя еще большее количество материала, собранного в тридцать шесть томов, если иметь в виду издание in quatro. Это был несомненный бестселлер, но места в списке ему не нашлось, поскольку заказы на него получал целый международный издательский консорциум. Как участник этого консорциума, STN собрало огромное количество подписок на издание in quatro, но все они переправлялись в общую штаб-квартиру предприятия, то есть в Лион[290].

Такие многотомные издания, как «Энциклопедия», «Курс занятий» Кондильяка и «Философская история» Рейналя, требовали куда более серьезных вложений, чем тонкая книжка вроде «Две тысячи четыреста сорокового года» Мерсье. И проводя сопоставительный анализ, важно держать в уме эту разницу в объемах и стоимости. Так что если учесть многотомники с полными собраниями сочинений различных philosophes, просветительская литература существенно прибавит в весе. Как уже упоминалось выше, общее количество экземпляров разных книг, написанных Руссо, в заказах книготорговцев составляет 236, включая девяносто восемь заказов на «Посмертное собрание сочинений», опубликованное после его смерти в 1778 году. Общая цифра по сочинениям Монтескье – тридцать три; по сочинениям Дидро двадцать пять; и пятьдесят шесть по трудам Жана-Франсуа Мармонтеля. Мармонтель принадлежал к младшему поколению philosophes и приобрел репутацию выдающегося литератора в то самое время, когда STN находилось на пике деловой активности, тогда как Монтескье умер за четырнадцать лет до дня основания издательства. К тому времени, как было учреждено STN, рынок, вероятно, уже успел насытиться важнейшими произведениями этого автора, а в приоритете всегда была актуальная литература. Анализ заказов на полные собрания сочинений[291] дает только один случай высокого спроса на книги давно умершего автора, Мольера, о чьей неизменной популярности свидетельствуют семьдесят четыре проданных комплекта. Но это сущая мелочь по сравнению с заказами на полные собрания сочинений популярных современных авторов: «Полное собрание сочинений» (Collection complète des oeuvres) Дора было продано в количестве 331 экземпляра, а «Полное собрание сочинений» (Collection complète des oeuvres) мадам Риккобони – в количестве 121 комплекта. В наши дни такие авторы, как Клод-Жозеф Дора, Мари-Жанна Лабора де Мезьер, известная как мадам Риккобони, и Франсуа-Тома-Мари де Бакуляр д’ Арно, забыты напрочь, но в 1770‐х и 1780‐х годах их книги продавались лучше всех прочих. Это обстоятельство играет свою роль и применительно к следующей категории.

Художественная литература

Список бестселлеров включает в себя несколько романов, которые за прошедшие века не стали жертвой времени и до сей поры занимают значимое место в учебниках по истории французской литературы: «Развращенный поселянин, или Опасности города» Николя-Эдме Ретифа де ля Бретона и «Сентиментальное путешествие Лоренса Стерна, автора, чьи тексты переводились неоднократно и на французском книжном рынке чувствовали себя весьма неплохо. Если обратиться к собственным изданиям STN, то среди бестселлеров окажутся еще два известных романа, «Инки, или Разрушение Перуанской империи» и Les Liaisons dangereuses «Опасные связи» Пьера Шодерло де Лакло. За исключением Лакло, писатели из этой группы издавали и другие востребованные публикой романы. В длинном списке, основанном на всех заказах, свое место занимают «Велизарий» Мармонтеля, «Новый Абеляр» (Le Nouvel Abelard) Ретифа, плюс «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» и «Письма Йорика к Элизе» Стерна. Однако спрос на них был невелик по сравнению с заказами на сентиментальные романы, о популярности которых можно судить, пусть даже очень приблизительно, по общему количеству заказанных экземпляров:

«Испытания чувства» Бакюляра д’ Арно, 150 экземпляров

«Сесилия, или Мемуары наследницы» Фанни Берни, 145 экземпляров

«Злоключения непостоянства» Дора, 115 экземпляров

«Адель и Теодор» (Adèle et Théodore) Мадам де Жанлис, 95 экземпляров

«Незаконная дочь» (La Fille naturelle) Ретифа де ля Бретона, 88 экземпляров

«Жертвы любви» Дора, 82 экземпляра

«Мемуары Фанни Спинглер» (Mémoires de Fanny Spingler) мадам Беккари (псевдоним), 57 экземпляров

Конечно, эти данные позволяют нам составить лишь отдаленное представление о спросе, поскольку цифры, указанные по заказам восемнадцати книготорговцев, касаются совсем небольшой выборки из общего числа представленных на рынке книг. Но в целом по ним видно, что публика предпочитала сентиментальные и моралистические повествования, в которых присутствовали романтическая интрига, страдающие героини и патетика разнообразных оттенков. Читатели требовали скорее романов Сэмьюэла Ричардсона (и, в меньшей степени, Руссо), нежели повестей (contes) Вольтера, чьи тексты занимали большое место среди нехудожественной литературы на рынке. Действие некоторых из этих романов разворачивалось в Англии, или же они были выдержаны в стилистике английской «чувствительности». Клиенты STN заказывали не слишком много переводных романов Ричардсона[292], а вот запросы на «Историю Фрэнсиса Уилза» (Histoire de François Wills) Голдсмита было больше. Заказчикам нравились эпистолярные романы мадам Риккобони, в которых действующими лицами были англичанки, в различных изданиях полного собрания сочинений: «Письма миссис Фанни Батлер» (Lettres de mistriss Fanni Butler), «Письма миледи Джульетты Кейтсби» (Lettres de Milady Juliette Catesby) и «История мисс Дженни» (Histoire de Miss Jenny). Чувствительность и морализаторство были важными чертами и рассказов, и повестей, которые часто попадаются в заказах: «Нравственные рассказы» Мармонтеля и «Нравственные рассказы и новые идиллии» (Contes moraux et nouvelles idylles), созданные Саломоном Гесснером и Дидро, большим поклонником Ричардсона.

Если брать за основу жанровую классификацию, то больше всего STN продавало драматургии, в основном современных авторов; исключение составляли Мольер и, в меньшей степени, Расин. Наибольшим спросом пользовалось напечатанные в самом Нёвшателе издания Каролин-Стефани-Фелисите дю Крес де Сент-Обен, графини Жанлис – «Театр общества» (Théâtre de société) и в особенности «Театр для молодых особ». По сравнению с пьесами графини де Жанлис, драматургию Вольтера можно считать мало востребованной. Однако следует принять во внимание тот факт, что читатели всегда имели возможность познакомиться с его пьесами по многочисленным собраниям сочинений. Заметное место в заказах занимает «Севильский цирюльник» Бомарше (STN свернуло свою издательскую деятельность еще до того, как в 1785 году вышла «Женитьба Фигаро»), равно как и две пьесы Мерсье: «Смерть Людовика XI» (La Mort de Louis XI) и «Тележка торговца уксусом» (La Brouette du vinaigrier). Но прочие пьесы Мерсье, многие из которых издало само STN, большим вниманием со стороны книготорговцев не пользовались, особенно если сравнить их в этом отношении с его же романом «Жезенемур», который в подзаголовке был обозначен как «драматический роман». Поэзии STN на рынок поставляло немного, но получило достаточно много заказов на эпическую поэму Вольтера «Генриада» и на собственное издание «Садов» Жака Делиля. Помимо этого, заказы на беллетристику включали в себя книги нескольких классиков и авторов XVII столетия. Чаще всего требовались «Басни» и «Сказки» Лафонтена, «Моральные суждения и максимы» (Sentences et maximes de morale) Ларошфуко, «Исторический и критический словарь» Бейля и «Похвала глупости» Эразма Роттердамского. Поскольку STN занималась преимущественно современной литературой, не стоит удивляться тому, что в Нёвшателе получали совсем немного заказов на «Опыты» Монтеня, «Письма к провинциалу» Паскаля или на французские издания Сервантеса и Шекспира.

И наконец, следует уделить внимание тому, что в нынешние времена именуется порнографией. В XVIII столетии этого термина не существовало, пусть даже Ретиф де ля Бретон и назвал одну из своих книг «Порнограф, или Идеи порядочного человека к проекту регламентации проституции» (Le Pornographe, ou Idées d’ un honnête homme sur un projet de règlement pour les prostitutées)[293]. В нарративах образца XVIII века эротические мотивы часто сочетаются с темами общефилософского, политического и в особенности антиклерикального характера, что в наши дни может показаться довольно странным. Многие из величайших трудов Просвещения пронизаны эротическими мотивами: достаточно вспомнить «Персидские письма», «Кандид» и «Сон д’ Аламбера». Непристойные стихи встречаются в самых популярных антологиях, вроде «Собрания комедий и кое-каких забавных песен» (Recueil de comédies et de quelques chansons gaillardes) или «Забавной лиры» (La Lyre gaillarde). Да и авторы скандальных памфлетов в своих попытках дать читателю возможность бросить пристальный взгляд на жизнь великих мира сего не пренебрегали постельными сценами. И в то же самое время есть отдельная категория livres philosophiques, которую отличает явный вызов чопорности. Среди книг, которые встречаются в заказах чаще всего, числятся[294]: «Странствующая шлюха, или Диалог Мадлен и Жюли» (La Putain errante, ou dialogue de Madeleine et Julie), приписываемая обыкновенно Никколо Франко, «Школа девушек» Мишеля Мило, «Венера в монастыре» Жана Баррена, «Девушка для утех» (La Fille de joie), перевод «Фанни Хилл: Мемуары женщины для утех» Джона Клеланда, и «История турской монахини-кармелитки» (Histoire de la tourière des Carmélites) Анн-Габриэля Мёнье де Керлона. Количество заказанных книг слишком невелико, чтобы послужить основой для сколько-нибудь надежных статистических выкладок, к тому же они могут исказить представление о спросе на старых фаворитов в этом жанре, таких как «История отца Б…, привратника картезианцев», которую обычно приписывают Жану-Шарлю Жервезу де Латушу, и «Дамская академия» Николя Шорье. Порнография – или нечто похожее на нее – занимала свое особое место на книжном рынке, но место относительно скромное, особенно если сравнить ее с теми жанрами нехудожественной прозы, на которых, собственно, и была основана вся торговая и издательская деятельность STN.

Травелоги

Отчеты о путешествиях в дальние страны представляли собой жанр неотразимо привлекательный для читателей XVIII столетия, но с тех пор потерявший прежнее значение. Путевая проза интриговала читающую публику, очарованную экзотическими уголками земного шара в эпоху, когда глобальные связи начинали оказывать определяющее влияние на политические и экономические отношения в Европе. Открытие новых народов и частей света, доселе совершенно неведомых, превращало рассказы о путешествиях Джеймса Кука, графа Луи-Антуана Бугенвиля и Жана-Франсуа де Гало, графа Лаперуза, в не менее захватывающее чтение, чем нынешние истории о путешествиях в космосе, или, возможно, даже более того, поскольку каждое путешествие разворачивалось как последовательность приключений, предполагавших сильную эмоциональную вовлеченность. Каждый из исследователей встречался лицом к лицу с невероятными опасностями. Величайший из них, Кук, погиб как герой от рук неких двуногих, которые в книгах о его путешествиях описывались как дикари и людоеды. Лаперуз таинственно исчез где-то на бескрайних просторах Тихого и Индийского океанов, отправившись в кругосветное путешествие, которое сплошь состояло из увлекательнейших эпизодов. Несколько ранее, также во время кругосветного странствия, Бугенвиль открыл необычайную цивилизацию таитян, чье легкомысленное отношение к сексу привлекло массу читателей, особенно после того, как Дидро облек эту информацию в художественную форму в «Дополнении к „Путешествию Бугенвиля“» (Supplément au Voyage de Bougainville). В нарративах о путешествиях присутствовала и важная научная составляющая: данные по ботанике, географии, астрономии и навигации, включая сугубо технические детали, касавшиеся, например, определения долготы. Травелоги, действие которых разворачивалось в Европе, – зачастую написанные по следам «гранд-туров»[295] знатных англичан – служили прекрасным источником сведений об архитектуре и искусстве. Путешествия на Ближний и Дальний Восток давали возможность понаблюдать за экзотическими нравами туземцев, что в конечном счете привело к возникновению такой области знаний, как антропология. Здесь можно было найти что угодно и о чем угодно, и STN получало множество заказов на эту литературу.

Из всего обширного списка путевой прозы, который предлагало читателю «Общество», больше всего заказов приходило на «Кругосветное путешествие» (Voyage autour du monde) Бугенвиля. Хорошо продавались также разные версии отчета о путешествиях Кука, хотя STN и не удалось извлечь выгоду из первого всплеска энтузиазма по поводу этой фигуры. Чаще всего книготорговцы заказывали изданное STN «Путешествие на Сицилию и Мальту», повествование о «гранд-туре» Патрика Брайдона. Среди других переводных с английского травелогов публике больше всего нравились Lettres d’ un voyageur anglais sur la France, la Suisse, l’ Allemagne et l’ Italie Джона Мура и «Письма английского путешественника» Мартина Шерлока. Следующими по числу заказов шли «Путешествие в Восточную Индию» Иоганна Лукаса Никампа; «Путешествие на Французский остров, остров Бурбон, мыс Доброй Надежды и т. д.» (Voyage à l’ Isle de France, à l’ Isle de Bourbon, au Cap de Bonne Espérance, etc.) Жака-Анри Бернардена де Сен-Пьера; «Живописное путешествие на ледники Савойи» (Voyage pittoresque aux glacières de Savoye) Андре-Сезара Бордье и «Путешествие по индийским морям» (Voyage dans les mers de l’ Inde) Гийома-Жозефа-Жасинта-Жан-Батиста Лежантиля де ла Галесьера, в котором повествовалось о безуспешных попытках автора проследить за прохождением Венеры через солнечный диск, чтобы измерить расстояние от Земли до Солнца. Из прочих травелогов, посвященных тематике скорее научной, имеет смысл упомянуть «Минералогическое путешествие из Брюсселя в Лозанну» (Voyage minéralogique et physique, de Bruxelles à Lausanne) русского геолога и ботаника Григория Разумовского, а из работ, в которых внимание автора привлекало исключительно искусство, – «Путешествие по Италии, или Собрание заметок о произведениях живописи и скульптуры, которые можно увидеть в главных городах Италии» (Voyage d’ Italie, ou recueil de notes sur les ouvrages de peinture et de sculpture qu’on voit dans les principales villes d’ Italie) выдающегося гравера Шарля-Николя Кошена.

История и география

Путевая проза незаметно переходила в историческую и географическую, чему примером может служить весьма востребованная «История открытий, сделанных различными учеными путешественниками в разных частях России и Персии» (Histoire des découvertes faites par divers savants voyageurs dans plusieurs contrées de la Russie et de la Perse) Пьера-Симона Палласа. Как правило, собственно географические трактаты, наподобие «Введения в географическое и политическое изучение государств Европы» (Introduction à la connaissance géographique et politique des états de l’ Europe) Антона Фридриха Бюшинга, также затрагивали самые разнообразные темы и часто находили своего покупателя. Тот же акцент на широте охвата характерен и для самых продаваемых книг по истории. В одной из книг, возглавляющих список продаж, «Философской и политической истории европейских установлений и торговли европейцев в обеих Индиях» Рейналя, собственно историческое повествование было включено в «философский» обзор такого количества предметов, что книга эта уверенно соперничала с «Энциклопедией» в роли основного источника идей Просвещения.

Публиковало STN и труды чисто исторические, и прежде всего книги Клода-Франсуа-Ксавье Мильо, плодовитого популяризатора, поднявшегося по ступеням церковной иерархии священников и пользовавшегося некоторым влиянием как член Французской академии. Мильо был страстным поклонником Монтескье, но в своих собственных книгах предпочитал не философствовать, а просто рассказывать об исторических событиях. Много лучше всех прочих его сочинений продавались девятитомные «Основы всеобщей истории, древней и новой», которые STN выпустило в 1775 году, а потом перепечатало в 1778‐м в консорциуме с Лозаннским типографическим обществом. Были заказы и на другие изданные STN книги Мильо, «Основы истории Англии» и «Основы истории Франции, от Хлодвига до Людовика XV», но немного. Бóльшим спросом пользовались еще два труда по истории, которые STN продавало из общих запасов: «История Франции» Поля-Франсуа Велли и «Краткое изложение древней истории месье Роллена» (Abrégé de l’ histoire ancienne de Monsieur Rollin), сокращенная версия «Римской истории» (Histoire romaine) Шарля Роллена, которая продавалась, пускай и понемногу, в качестве отдельного издания. Как и труды Мильо, все эти книги представляют достаточно ортодоксальную точку зрения на прошлое. Однако еще одна из опубликованных STN книг, четырехтомная «История Америки» Робертсона, была плотью от плоти шотландского Просвещения. Завороженность французов новой Американской республикой, вне всякого сомнения, шла в данном случае на пользу, и продавалась эта книга очень даже неплохо. Написанная Дэвидом Юмом «История Англии», напротив, большого количества заказов не привлекала, как и исторические труды Вольтера – ни «Век Людовика XIV» (Le Siècle de Louis XIV), ни «Опыт о нравах» (Essai sur les moeurs), ни «История Карла XII» особой прибыли издательству не принесли. Заказы приходили по большей части на его же полемическую «Историю парижского парламента» (Histoire du parlement de Paris). Относительно большое количество заказов поступало на книги по истории отдельных городов, таких как Бордо или Ла-Рошель, и стран вроде Польши, которые упоминались в политических новостях. Книги по истории определенно нравились клиентам STN, особенно если рассматривать их в связи с книгами по близким областям знания: путевой и географической прозой. Именно эти жанры, наряду с художественной литературой и трудами просветителей, составляли основу книжного спроса. Однако STN торговало и другими книгами, весьма разнообразными, которые нельзя оставить без внимания, если мы хотим получить адекватное представление о книжном рынке.

Естественные науки и медицина

За исключением нескольких дисциплин, таких, к примеру, как физика, книги по естественным наукам не имели самостоятельного значения в образовательном пространстве XVIII столетия. Такие области, как ботаника и зоология, относились к довольно размытой сфере знаний под названием «естественная история». Хотя химия уже становилась строгой наукой, геология еще находилась на стадии формирования, а основной корпус текстов по агрономии и виноделию составляли практические руководства, а не систематические теоретические работы. Но, самое главное, огромная литература по медицине часто основывалась на таких понятиях, как гуморы и элементы, восходящих к Средним векам и к Античности. Опасность анахронизма вообще чрезвычайно велика, если берешься изучать книги, относящиеся к истории наук, но лишенные той логики и той строгой экспериментальной проверки, что преобладают в современных научных трудах.

В ряде ученых сочинений авторы выражали приверженность основному постулату просветительской мысли – представлению о том, что любые предрассудки могут быть рассеяны одной силой разума. Таковы «Размышления здравомыслящего о кометах и их возвращении, или Защита от страха» (Réflexions d’ un homme de bon sens sur les comètes et sur leur retour, ou Préservatif contre la peur) швейцарского пастора и натуралиста Жонаса де Жельо, многим обязанные изданным в 1682 году «Различным мыслям о появлении кометы» (Pensées diverses sur l’ occasion de la comète) Пьера Бейля. Труды Ладзаро Спалланцани обнаруживают тягу к экспериментальному методу, хотя клиенты STN явно предпочитали им «Химический словарь» (Dictionnaire de chimie) Пьера-Жозефа Маккера, автора, который твердо придерживался идеи о родстве химических элементов и не принимал куда более радикальных теорий Антуана Лавуазье. Из всех научных трудов наибольшее количество заказов приходило на двенадцатитомный «Всеобщий словарь естественной истории» Жака-Кристофа Вальмона де Бомара, выдающегося естествоиспытателя, поддерживавшего тесные связи с энциклопедистами[296].

Из работ по прикладным научным дисциплинам наибольшим спросом пользовались книги по виноградарству, особенно это касалось трудов «Агронома» Мопена, чьего имени мы не знаем и который написал по этой теме десятки брошюр и коротких практических руководств[297]. Их заказывали чаще, чем куда более серьезное руководство «Основы сельского хозяйства и выращивания растений» (Les Principes de l’ agriculture et de la végétation) Фрэнсиса Хоума, одного из важнейших представителей шотландского Просвещения. На книги по медицине было гораздо больше заказов, чем на труды в любой другой отрасли естественно-научного знания, и если говорить о чисто медицинской литературе, то пальму первенства здесь уверенно держали популярные работы Самюэля-Огюста-Андре-Давида Тиссо, в особенности «Советы народу о здоровье». Основными лечебными процедурами по-прежнему оставались кровопускание и прием слабительных, как в том на собственном примере имел возможность убедиться Фаварже, когда его одолела чесотка. Однако на традиционные подходы в медицине, оплотом которых являлся медицинский факультет Парижского университета, одна за другой обрушивались волны критики, особенно со стороны школы виталистов, обосновавшейся на факультете в Монпелье, и STN попыталось извлечь из этой ситуации прибыль, опубликовав труд «Медицинская анархия, или Медицина, рассмотренная как вредная для общества» (L’ Anarchie médicinale, ou la médecine considérée comme nuisible à la société) Жана-Эмманюэля Жилибера, на который, однако, потенциальные заказчики отреагировали довольно сдержанно. Среди наиболее востребованных книг были труды по гинекологии и венерическим заболеваниям[298], некоторое количество заказов приносили и издания по ветеринарному делу[299].

Словари, справочники и самоучители

Научно-популярные издания соседствовали с разнообразной справочной литературой и близкими к ней по жанру книгами. Книготорговцы время от времени заказывали учебники по математике[300], а также им явно нравились различные руководства по таким предметам, как верховая езда, немецкий язык и чистописание[301]. Самоучители по письму и чтению давали самые основные сведения по орфографии и грамматике, а во множестве более широких пособий к ним добавлялись и рекомендации в области хороших манер и умения вести себя в светском обществе[302]. В заказах на словари фигурирует «Словарь Французской академии», который STN приобрело в большом количестве благодаря обмену с книготорговцами, с которыми Фаварже общался в Авиньоне и Ниме. Кроме того, постоянно приходили заказы на латинские, немецкие и итальянские словари. Венцом справочной литературы, конечно же, была «Энциклопедия» Дидро. Многие из трактатов Вольтера, благодаря изложению тем в алфавитном порядке, также производили впечатление неких компендиумов, с которыми читатели могли сверяться в поисках нужной информации. В эту категорию входило все, что касалось возможности получить информацию, наставление в какой-то практической области или способствовало самосовершенствованию, и литература подобного рода неизменно пользовалась спросом.

Детская литература

Общее количество книг для детей, которые предлагало своим покупателям STN, может показаться на удивление большим – и клиенты охотно их брали. Беря пример с «Эмиля», который сам по себе продавался довольно скверно, может быть, просто потому, что рынок был им уже насыщен, авторы всех этих книг писали в назидательном тоне. Лучше всего продавалась анонимная антология, в которой моральные уроки были проиллюстрированы простенькими сказками, – «Чтение для детей, или Подборка коротких рассказов, пригодных и для того, чтобы развлечь их, и для того, чтобы научить их любить добродетель». Из всех авторов, занимавшихся написанием подобной литературы, особо выделяются два, которым удавалось сдабривать всепроникающую сентиментальность примесью аристократизма: Стефани Фелисите дю Крес де Сент-Обен, графиня де Жанлис, и Жанна-Мари Лепренс де Бомон. Нёвшательцы опубликовали две самые успешные книги мадам де Жанлис: «Театр для молодых особ» в четырех томах и «Театр общества» в двух томах; а помимо этого активно торговали двумя другими: «Адель и Теодор, или Письма о воспитании» (Adèle et Théodore, ou Lettres sur l’ éducation) и «Хроники добродетели, или Курс истории для молодых особ» (Annales de la vertu, ou Cours d’ histoire à l’ usage des jeunes personnes). Из написанного мадам Лепренс де Бомон STN опубликовало «Детский калейдоскоп» и получало множество заказов на другие ее книги[303]. Был спрос и на иные книги в этом жанре, даже если они принадлежали менее известным авторам, таким, к примеру, как Абраам Трамбле[304]. Если прибавить к этому даже тот не слишком широкий ассортимент школьных учебников[305], который хранился на складах STN, то мы поймем, что детская литература вошла в моду, а это, в свою очередь, может быть симптомом нового отношения к детству как таковому[306].

Право и политическая теория

Хотя STN и не занималось специально тем, что мы сегодня назвали бы учебниками, в Нёвшателе получали большое количество заказов на труды по правоведению и политической теории. Ключевая работа по естественному праву и международным отношениям, «Право народов, или Принципы естественного права» Эмера де Ваттеля, вышла в STN тремя изданиями и пользовалась устойчивым спросом. Поступали заказы, хотя и не так часто, и на два других трактата по естественному праву: «Принципы естественного права» (Eléments du droit naturel) Жан-Жака Бюрламаки, незамысловатое и достаточно популярное изложение принципов, на которых основано государственное управление, и «Естественное право и право народов» (Le Droit de la nature et des gens) Самуэля фон Пуфендорфа, немецкого философа XVII столетия, ведущего истолкователя теории естественного права, выдвинутой ранее Гуго Гроцием. В наши дни эти трактаты мало востребованы, но на умы государственных деятелей и авторов, занимавшихся политической теорией в XVIII веке, они оказали крайне значимое влияние; в частности, здесь можно вспомнить о Жан-Жаке Руссо и об отцах-основателях Американской республики. Интерес к Американской революции Фаварже отмечал едва ли не в каждом городе, в котором побывал, но особого спроса на книги о ней не обнаружил. Действительно, в STN получили всего две дюжины заказов на «Собрание основных законов английских колоний, входящих в конфедерацию Соединенных Штатов Северной Америки» (Recueil des lois constitutives des colonies anglaises, confédérées sous la domination d’ Etats-Unis de l’ Amérique septentrionale)[307]. Но вот «Фрагменты о колониях вообще и об английских в частности» (Fragments sur les colonies en général et sur celles des Anglais en particulier) Адама Смита заказывали очень часто.

Если говорить от трактатах по политической теории, то в STN приходило на удивление много заказов на работы весьма радикального толка, включая некоторые труды д’ Ольбаша: «Естественную политику, или Речь об истинных принципах правления» (La Politique naturelle, ou discours sur les vrais principes du gouvernement) и «Социальную систему, или Естественные основы морали и политики»[308]. Заказчики выказывают серьезный интерес к книге «О законодательстве, или Принципы законов» Габриэля Бонно де Мабли, друга Руссо, чье неприятие частной собственности обеспечило ему достойное место в числе предтеч современного социализма. Некоторый, не слишком значительный спрос существовал также на «Закон природы» (Code de la nature), протосоциалистическую утопию, приписываемую обыкновенно Этьену-Габриэлю Морелли. Множество заказов поступало на «Опыт о деспотизме» Мирабо, гневную филиппику против деспотизма как формы правления, а также на криминологический трактат Чезаре Беккариа «Преступления и наказания» (Des Délits et des peines), одну из любимых книг в кругах philosophes. Само по себе уголовное право вообще было достаточно привлекательной областью для просветительской мысли, и на количестве заказов это сказывалось вполне очевидным образом: в особенности это касалось реформаторских трактатов Жозефа-Мишеля-Антуана Сервана, генерального прокурора и весьма заметной фигуры в гренобльском парламенте[309].

Политика и текущие события

Издавать книги, непосредственно связанные с текущими политическими событиями, в STN не любили, за исключением одного-единственного случая: полемики, разразившейся вокруг Жака Неккера, занимавшего пост министра финансов во французском правительстве с 1777 по 1781 год. Как уже говорилось в двенадцатой главе, STN приняло активное участие в конкурентной борьбе за то, чтобы удовлетворить читательский спрос на памфлеты, вызванные нововведениями Неккера, хотя сами нёвшательцы ни одного из этих памфлетов так и не напечатали. Неккер спровоцировал эту полемику публикацией своих трудов, и прежде всего «Отчета, поданного королю» и «Мемуара, представленного королю месье Н. в 1778 году о провинциальной администрации». В STN получали множество заказов на обе эти книги, а также, в несколько меньшем количестве, на популярную антологию «Полное собрание всех сочинений, написанных за и против месье Неккера». Свою выгоду издательство получило и от еще одной войны памфлетов, в которой также была своя политическая составляющая. Ввязавшись в судебный процесс против Луи-Валантена де Гёзмана, судьи из созданного Мопу суда (parlement), Бомарше выпустил в свою защиту целую серию откровенных мемуаров, представлявших собой настоящий шедевр полемической публицистики. Высмеивая Гёзмана, он одновременно помог переломить общественное мнение, настроив его против политики министерства Мопу и предпринимаемых последним попыток уничтожить прежний парламент Парижа, создававший препятствия для королевской власти. По сравнению с другими книгами на актуальные темы, хранившимися на складах STN, эти продавались очень даже хорошо[310]. То же можно сказать и о книгах другого мастера полемики, Симона-Николя-Анри Ленге, включая сюда его главный шедевр, «Воспоминания о Бастилии»[311].

Кроме того, на интерес к политике были ориентированы книги еще в одном специфическом жанре – журналистские компиляции, собранные в книжном формате и включавшие в себя самую разную информацию, касавшуюся текущих событий. Некоторые из этих изданий содержали такое количество компромата на конкретных придворных сановников или министров, что их вполне можно было ставить в один ряд с пасквилями, числившимися в списке наиболее опасных livres philosophiques, – именно такого рода литература особенно привлекала маргинальных торговцев вроде Кальдезега и Малерба. Наибольшим спросом в этом жанре пользовались «Английский шпион, или Тайная переписка между милордом Всёвижу и милордом Всёслышу» и «Газетчик в доспехах». Главным предметом интереса в них также были злоупотребления властью при Мопу, тогда как большинство хроник привлекало внимание публики скандальной информацией иного рода, прежде всего связанной с сексом. Так, книга, которая дала название всему жанру, хотя заказывали ее и не слишком активно, именовалась «Скандальная хроника» (La Chronique scandaleuse). Куда большим спросом пользовались скандальные альманахи, наполненные сплетнями, антиклерикальными анекдотами, историями о нравах актрис и о непристойных похождениях известных людей и, время от времени, протестами против злоупотреблений государственной властью, наподобие «Современный Аретино» (L’ Arrétin moderne) и La Chandelle d’ Arras Анри-Жозефа Дюлорана, а также повествования, замаскированные под отчеты иностранных шпионов и путешественников: «Китайский шпион» Анжа Гудара и «Мемуары турок» Клода Годара д’ Окура. Самая объемная из подобного рода компиляций, которая в наше время привлекает наибольшее внимание со стороны историков, «Секретные мемуары к истории Республики словесности во Франции» (Mémoires secrets pour servir à l’ histoire de la République des lettres en France), особого ажиотажа среди книготорговцев не породила[312].

Франкмасонство и магия

Последняя категория включает в себя книги, менее всего интересные современной читающей публике: откровения о деятельности масонских лож и о тайнах практической магии. Масонские обряды возникли еще в XVII веке, но повсеместное распространение получили уже в XVIII, завораживая публику, которой не терпелось узнать побольше о секретных ритуалах и об особенностях самих этих организаций. Органы власти, ответственные за книжную торговлю, относились к этим книгам довольно снисходительно, однако и официальная их продажа не была разрешена, так что они обладали некоторой привлекательностью запретного плода. Чаще всего заказывали «Разоблаченные величайшие тайны высших ступеней масонства» (Les plus secrets mystères des hauts grades de la maçonnerie dévoilés) Карла Фридриха Кёппена, «Краткую историю франкмасонства» Жозефа-Жерома ле Франсуа де Лаланда и «Адопцию, или Масонство для женщин» Гийома де Сен-Виктора[313].

Сенсационные разоблачения магических тайн и разъяснение магических практик обладали точно такой же привлекательностью. Некоторые из книг в этом жанре выдавались за якобы сохранившиеся труды средневекового философа и теолога Альберта Великого, приведенные в соответствие с нынешним уровнем знаний и снабженные броскими заголовками вроде «Альберт Великий» и «Альберт Малый». Еще одним стандартным кандидатом в авторы подобных изданий был живший в XVI веке эрудит Корнелий Агриппа. В заказах, поступавших в STN, чаще всего фигурировали «Современный Альберт» (L’ Albert moderne) Понс-Огастена Аллетса, «Чудесные тайны природной и каббалистической магии Альберта Малого» (Secrets merveilleux de la magie naturelle et cabalistique du Petit Albert) Альберти Парви[314] и анонимное «Разоблаченное Великое деланье» (Le Grand Oeuvre dévoilé).

Таким, в самых общих чертах, был спрос на литературу в последние годы Старого режима. Обложитесь романами мадам Риккобони, отчетами о плаваниях Бугенвиля, «Философской историей» аббата Рейналя и словарем естественной истории Вальмона де Бомара, и вам откроется иной мир: мир книжного знания, существовавший более двух сотен лет тому назад.

Заключение

Литература как повседневный опыт

Проследив за путешествием торгового представителя по Франции в 1788 году, я попытался показать, каким образом книги находили своих читателей, а исследовав деловую переписку книготорговцев между 1769 и 1869 годами – продемонстрировать, что представляли собой эти книги, то есть обрисовать в самом общем виде характер литературы, циркулировавшей во Франции в последние десятилетия Старого режима. Конечно, этот подход к литературе трудно назвать исчерпывающим, поскольку он не принимает во внимание два ключевых ее аспекта: процесс создания и процесс восприятия. Я ничуть не собираюсь оспаривать важность изучения этих областей. Однако собственное исследование я ограничил одним-единственным аспектом литературы, который может быть рассмотрен исходя из непривычной перспективы – с уровня мостовой, по которой грохотали повозки с книгами, отправляясь в другие города и веси, и со стороны магазинных прилавков, за которыми стояли книготорговцы и которые были зримым воплощением связи между производством и потреблением. Сосредоточившись на этих тематических областях, можно прийти ко вполне надежным выводам относительно того, как расходилась литература, хотя, конечно же, ответ на главный вопрос – как выглядело «потребление» книг в XVIII веке – останется за рамками исследования. Литература как часть живого повседневного опыта – la littérature vécue – собственно, и есть та причина, по которой люди читают, а как раз читатели в моей истории встречаются не часто.

Они появляются в ней разве что спорадически, но иногда и этого довольно, чтобы составить общее представление о читающей публике. Судя по отдельным репликам в письмах книготорговцев и в таких исключительных документах, как дело о банкротстве Робера и Готье, это была довольно разношерстная публика, состоявшая из людей, принадлежавших к разным слоям среднего и высшего классов: аристократов, магистратов, правительственных чиновников, офицеров, священников, юристов, врачей, купцов, зажиточных деревенских землевладельцев и, может быть, из относительно состоятельных мелких предпринимателей в больших и малых французских городах. Что происходило в головах у этих людей, когда они читали книги, остается загадкой. Исследования по истории чтения за последнее время достигли весьма существенных успехов, но их авторы неизбежно продолжают натыкаться на незаполнимые лакуны в имеющейся информации[315]. Конечно же, у нас есть весьма информативные заметки на полях, тетради с цитатами и комментариями их владельцев, записи в дневниках и прочие документы, разбросанные по разным архивам, но в сумме они не дают достаточной доказательной базы, опираясь на которую можно делать сколько-нибудь надежные обобщения. Мы приговорены к изучению частных случаев: многие из этих исследований отдельных случаев выполнены мастерски, но ни одно из них не в состоянии проложить для нас надежную дорогу в прошлое.

Мы не решили проблему понимания того, как люди читали, но мы вполне можем узнать, что они читали. Тщательное изучение книжной торговли на уровне отдельных магазинов дает представление о том, какие книги продавались лучше других на конкретных рынках, от города к городу. Результаты можно свести в общую панораму книжного рынка – и даже создать на их основе ретроспективный список бестселлеров. Понятно, что буквально понимать этот список не стоит. Он может дать самое общее представление о том, какого рода литература была востребована более всего, и никак не рассчитан на то, чтобы выстроить по ранжиру конкретные издания; к тому же он покрывает только те книги, которые были представлены на рынке на данный конкретный момент, а не те, что годами накапливались в библиотеках. То явное предпочтение, что покупатели оказывали романам мадам Риккобони, вовсе не означает, что они утратили интерес к романам мадам де Лафайет, опубликованным за сто лет до этого, не говоря уже о восходящей к Античности классической литературе, на которой и была основана культура, унаследованная образованными элитами от предшествующих поколений. Во многих читательских диетах основное блюдо представляли религиозные книги, начиная с бревиариев и вплоть до теологических трактатов. Поскольку STN исходно специализировалось на протестантской литературе, католическую часть своей аудитории нёвшательцы в этом жанре баловали редко, хотя, как мне кажется, рано или поздно большинство клиентов натыкалось в каталогах на «Подражание Христу» (L’ Imitation de Jésus-Christ), книгу, выдержавшую более двух тысяч изданий со времени первой публикации в XV веке.

Конечно, чисто количественный анализ дает очень приблизительную картину, но ее можно дополнить за счет пристального чтения переписки с книготорговцами. Заказывая очередную партию товара, они одновременно поддерживали диалог с STN на самые разные темы, представлявшие предмет профессионального интереса: состояние рынка, перспективные издания, новинки, на которые ожидался ажиотажный спрос, любимые авторы, сплетни о коллегах и прочее. Этот непрерывный поток информации был одной из значимых составляющих бизнеса – самых значимых, если уж на то пошло, в обеспечении главной задачи: свести между собой предложение и спрос. В точках, где спрос и предложение встречались, действовали и другие посредники. В истории литературы должно найтись место для контрабандистов, таких как Февр, специалистов по транспортировке грузов, таких как Пион, занимавшихся доставкой commissionnaires, таких как Револь, и торговых представителей вроде Фаварже. Все они зарабатывали себе на жизнь в наименее прозрачных для нас секторах этой распределительной системы, и каждый заслуживает места в повествовании о la littérature vécue. То место, которое занимают сами книготорговцы, заслуживает отдельного внимания. Невзирая на различия в размерах и характере их предприятий, все они укладываются в общую типологическую схему. Несколько состоятельных оптово-розничных торговцев доминировали в регионах, примыкающих к большим городам. Зачастую они принадлежали к династиям потомственных книготорговцев, ладили с местными властями и редко шли на риск, связанный с торговлей строго запрещенными книгами, хотя пиратскими изданиями занимались вовсю: в провинции к таким книгам относились достаточно снисходительно даже после того, как вступили в силу эдикты 1777 года. Вокруг них боролись за выживание владельцы небольших книжных магазинов, торговавшие в розницу, которые часто шли ко дну, если экономическая ситуация в стране ухудшалась, как это имело место в конце 1770‐х и в 1780‐е годы. На внешних границах профессионального поля суетились индивидуальные предприниматели и спекулировали всем, что могло принести прибыль, а еще дальше, уже за границами законности, бродили уличные разносчики или «разъездные торговцы» (marchands forains), у которых всего было понемножку, но лучше всего прочего шли livres philosophiques. Эта общая схема вполне соотносится с теми наблюдениями, которые делал Фаварже, перебираясь из города в город и оценивая степень солидности каждого встреченного им книготорговца. Примерно так же мыслили и сами книготорговцы, когда составляли петиции в государственные учреждения и описывали своих коллег по ремеслу – конечно же, тщательно избегая при этом каких бы то ни было упоминаний о запрещенных книгах[316].

Огромное количество книг на этом рынке – может быть, даже большинство – проходило через руки маргинальных торговцев, ведь спрос на книги существовал везде и его попросту невозможно было удовлетворить, оставаясь в рамках правил, принятых книготорговыми гильдиями, организациями, которые не обладали нужными рычагами для того, чтобы провести в жизнь королевские эдикты, и зачастую соучаствовали в торговле пиратскими изданиями вместо того, чтобы эту торговлю пресекать. Если не считать крупных городов, таких как Марсель и Бордо, полицейский надзор за книжной торговлей был малоэффективен. Нелегальные торговцы, подобные Малербу из Лудёна или Лэра из Блуа, вели дела без каких бы то ни было оглядок на местные власти[317]. Страдали они по преимуществу от нехватки средств, что делало их уязвимыми в условиях экономической нестабильности, а также из‐за склонности ввязываться в слишком масштабные спекулятивные операции в надежде сорвать куш и расплатиться с долгами. Многие из них постоянно балансировали на грани банкротства, многие переступали эту грань, хотя иногда умудрялись возвращаться в дело, особенно в тех случаях, когда привыкали надеяться только на подводу и лошадь, как это было в случае с Ноэлем Жилем по прозвищу la Pistole, который «колесил по Франции» (roulant par la France). Чаще несчастливое стечение обстоятельств заставляло их попросту пуститься в бега, подобно Кальдезегу из Марселя, бросив семью и, как гласила тогдашняя поговорка, «оставив ключи под дверью».

Мир книг в дореволюционной Франции пребывал в постоянном движении. Даже такие вполне солидные книготорговцы, как Робер и Готье, время от времени отправлялись в дорогу с возом книг, чтобы удовлетворить спрос на литературу в маленьких городах и в деревнях. Спрос продолжал расти вплоть до последнего десятилетия Старого режима. Гильдейские структуры, унаследованные от XVII века, справиться с ним не могли. И в серой зоне вокруг официальных институтов – и зачастую вне рамок закона – выросла целая популяция посредников и предпринимателей, готовых взять на себя эту задачу. К 1770 году книжные потоки перехлестнули все барьеры, возведенные когда-то для того, чтобы держать их под контролем.

Профессионалы, которые пытались направлять этот поток и которых время от времени он уносил с собой, заняли особое важное место во французской культуре XVIII столетия. Их сюжет принадлежит истории литературы в самом широком смысле слова. Бальзак в «Утраченных иллюзиях» уловил основные его черты, в том виде, в котором этот сюжет дожил до начала XIX века. Но еще до того, как на сцене появился Бальзак, уже разыгрывалась в полном масштабе «человеческая комедия», персонажи которой обеспечивали бесперебойное поступление книг на рынок идей. То, как каждое из этих действующих лиц исполняло свою роль, и то, как функционировала коммуникативная система, именуемая книжным рынком, – вот два главных предмета исследовательского внимания в этой книге. Рассказанная мною история касается проблемы книжного спроса – проблемы, которая носит эмпирический характер и может быть разрешена. Конечно, решение влечет за собой вопросы более общего порядка, связанные с отношением литературы к революции, вопросы, которые касаются общественного мнения и коллективного действия и о которых можно рассуждать бесконечно. Все они крайне важны, однако в этой книге я предпочел их не затрагивать, поскольку решил ограничить свое исследование проблемами, которые можно разрешить в рамках одной, не так давно возникшей научной дисциплины – истории книг.

Впрочем, если вдаваться в общие рассуждения, я могу указать, чем данное исследование в состоянии облегчить понимание идеологических истоков Французской революции. Приведенные здесь статистические данные ясно свидетельствуют о том, насколько глубоко идеи Просвещения проникли во французскую культуру при Старом режиме. Понятно, что в книгах, написанных философами Просвещения, отразилось множество разных тенденций, но если бы мне пришлось выбирать одну-единственную книгу, которая лучше прочих проиллюстрировала бы популяризацию идей Просвещения, то я бы остановился на «Две тысячи четыреста сороковом годе» Мерсье, несомненном бестселлере, в котором публике предлагалась панорама общества, построенного на руссоистских принципах, в противоположность написанным тем же Мерсье «Картинам Парижа», еще одному бестселлеру, где наглядно демонстрировались жестокость и несправедливость современного социального порядка. Я упомянул бы также о популярности трех других авторов, чьи имена постоянно мелькают в письмах книготорговцев: Рейналя, Мирабо и Ленге. После того как умерли Вольтер и Руссо, именно эти трое оказывали наибольшее влияние на читающую публику и персонифицировали – каждый на свой лад – ту угрозу, которую произвол властей представляет для свобод рядового француза. Политические пасквили, лучше всего представленные «Анекдотами о госпоже графине Дюбарри», развивали тему деспотизма и связывали ее с картиной упадка нравов в высших слоях общества. Впрочем, скорее всего, подобного рода сплетни импонировали читателю гораздо меньше, чем литературная чувствительность, – особенно тем из них, кто предпочитал романы вроде «Испытаний чувства» и такие книги для детей, как «Чтение для детей, или Подборка коротких рассказов, пригодных и для того, чтобы развлечь их, и для того, чтобы научить их любить добродетель». Некоторые из наиболее популярных книг открыто высмеивали существующие порядки в манере Вольтера, чьи сочинения в заказах книготорговцев упоминаются очень часто. Но доминирует во всем этом корпусе текстов все-таки другой тон, ориентированный на чувствительность (sensiblerie) и добродетель. Непосредственная реакция на современные политические события присутствует в очень небольшом числе книг, если не считать полемических сочинений, связанных с министерской деятельностью Неккера. Самые востребованные книги передавали не прямые политические послания, а общие воззрения, которые противоречили существующему положению вещей. Наиболее очевидным образом эта позиция выражена в «Философской и политической истории европейских установлений и торговли в обеих Индиях» Рейналя, огромном, беспорядочно выстроенном труде, полном натяжек и противоречий, но наряду с этим – и пульсирующей энергии, которая в большинстве случаев находит выход в моральном неприятии. Эти книги были очень и очень разными, но они несли на себе отпечаток незримого знания о том, что мир, каков он есть, непохож на мир, каким он должен быть. Альтернативная реальность была вполне представима и востребована. И в 1789‐м, в русле того мощного движения, которое переполняло книжный рынок еще с 1769 года, мысль претворится в действие.

Никто из тех людей, которые сделали удовлетворение книжного спроса своей профессией, даже понятия не имел о том, что готовит почву для революции. Они решали частные и обыденные задачи, а если брались рассуждать о собственном опыте, то иллюзий не строили. Как сказал Остервальд, имея в виду свой издательский опыт: «Верить можно только в то, что ты видишь собственными глазами и можешь ухватить в кулак»[318]. А Жан-Франсуа Бийо из Тура, имея в виду собственный опыт в качестве книготорговца, писал в STN: «Наверняка вам известна поговорка о нашем городе или, если угодно, его характеристика… 99 богатых рестораторов и один умирающий с голоду книготорговец»[319]. Тот книжный мир, в котором они жили, не прощал ошибок и был слишком тесно связан со Старым режимом, чтобы пережить Революцию. Так что в конечном счете он оказался миром утраченных иллюзий.

Благодарность

В архиве Société typographique de Neuchâtel я работал начиная с 1965 года, а потому хотел бы выразить особую признательность сотрудникам и директорам Bibliothèque publique et universitaire de Neuchâtel. Директора библиотеки, от Эрика Берту до Жака Ришнера, Мишеля Шлупа и Тьери Шатлена, великодушно оказывали мне помощь, предоставив неограниченный доступ к архиву STN, а затем и услуги по микрофильмированию, ксерокопированию и оцифровке сотен и сотен документов. И прежде всего я благодарен Мишелю Шлупу за то, что он снабдил меня большей частью приведенных в этой книге иллюстраций – и за то, что пригласил принять участие в подготовке двух больших томов, опубликованных самой библиотекой: L’ édition neuchâteloise au siècle des Lumiéres: La Société typographique de Neuchâtel (1769–1789) (Neuchâtel: Bibliothèque publique et universitaire de Neuchâtel, État 2002) и Le rayonnement d’ une maison d’ édition dans l’ Europe des Lumières: La Société typographique de Neuchâtel 1769–1789 (Neuchâtel: Éditions Attinger, 2005). Морис де Триболе стал моим проводником в том лабиринте, который представляет собой собрание нотариальных документов в Государственном архиве Нёвшателя, а другие друзья-нёвшательцы помогали, чем только могли, включая предоставление жилья, что само по себе – серьезная проблема для большой семьи с весьма ограниченными средствами. Помимо коротких визитов, мы четырнадцать раз подолгу жили в Нёвшателе и в близлежащих деревнях летом и один раз зимой. Я благодарю покойных Шарли и Лилиан Гийо, которые сдавали квартиру моей жене, Сьюзен, и мне в 1966 и 1967 годах; Жаку Ришнеру, который находил для нас жилье в нескольких деревнях возле озера; Реми Шереру, который познакомил нас с покойной Анни Гуткнехт, нашей любимой хозяйкой из Ландерона; Морису и Николя де Триболе, которые пустили нас пожить в свой фамильный шато в Мотьере, наполненный мебелью XVIII века и воспоминаниями о Руссо; Филиппа и Мари-Анн Маргера, которые много раз селили нас в своем доме над виноградником; и Алена и Ан Роберов, которые столько раз готовили нам еду в своем доме на склоне горы. Друзья водили нас на долгие прогулки по склонам Юрского хребта (crête du Jura), с остановками на alpages, где нас угощали ветчиной собственного изготовления и, если дело было осенью, civet de chevreuil. Из лета в лето Жак и Ингрид Ришнер устраивали вместе с нами пикники на берегу озера, прямо напротив библиотеки. Соединив tartes au fromage с купанием, мы с Жаком возвращались в библиотеку и трудились там плечом к плечу, он над документами о типографии, я – над бумагами, связанными с книжной торговлей. Мишель Шлуп и Каролин Калам познакомили нас с обычаями gens du haut и с радостями fermes-restaurants в горах вокруг Ла Шо-де-Фона. Филипп Маргера помог мне наладить связи с местным университетом, где я преподавал на протяжении семестра в качестве приглашенного профессора, а потом неоднократно возвращался туда, чтобы прочесть лекцию или принять участие в конференции. Другие друзья тоже помогали нам, каждый на свой лад. Как воздать должное им всем? Они впустили нас с женой в свою жизнь и сами стали частью нашей жизни. Пока я работал в архиве, разбирая папку за папкой, год за годом, наши дети росли вместе с их детьми, и мы, взрослые, тоже росли, разделяя и радости, и горести на протяжении более чем пятидесяти лет. Эта книга – а также сопровождающий ее сборник материалов, который выйдет в ближайшем будущем, – представляет собой итог этого опыта, и я ее посвящаю моим нёвшательским друзьям, в память об ушедших и в знак признательности живым. И прежде всего – Жаку Ришнеру, который умер в то самое время, когда я вносил последнюю правку в конечный вариант рукописи.

Исследования в Нёвшателе я дополнил многими годами работы в парижских архивах, особенно в собрании Аниссон-Дюперрон и в коллекции Chambre syndicale de la Communauté des libraires et des imprimeurs de Paris в Национальной библиотеке Франции – хотя были еще и документы, касающиеся Бастилии в Библиотеке Арсенала, и другие архивы. Директора НБФ, от Эмманюэля Леруа Ладюри до Жана-Ноэля Жаннене и Брюна Расина были неизменно любезны, а их сотрудники с готовностью приходили мне на помощь – особенно Жан-Доминик Мелло и Жаклин Сансон.

Источники, хранящееся в Нёвшателе и Париже, настолько богаты и многочисленны, что я никак не мог отдать им должное в одной-единственной книге. В итоге наиболее важные документы – наряду с картами, иллюстрациями, отдельными статьями и подборкой собственных более ранних публикаций – я решил разместить в открытом доступе, на сайте www.robertdarnton.org, который я запустил весной 2013 года. Читатели этой книги могут обратиться к этому сайту, чтобы получить более подробную информацию и ознакомиться с документами.

Ни один человек не смог бы в одиночку транскрибировать все оцифрованные рукописи, идентифицировать все книги и выполнить все статистические расчеты, выложенные ныне на сайте. На протяжении последних двадцати лет, на разных стадиях работы мне помогали дипломники и научные сотрудники, и я хочу выразить признательность им всем – за долгий и тяжелый труд. Это Элисса Белл, Сара Бенхаррех, Мартина Бенджамин, Эндрю Кларк, Бриджид Дорси, Натаниэл Хей, Фредерик Индервильди, Мириам Николи, Тьерри Ригонь, Мадлен Шварц, Дженнифер Цьен и Катерин Витт. Дизайном и поддержкой сайта занимались Роберт Леверс и Аристос Коянис, которым огромную помощь оказал мой замечательный ассистент, Арлен Наварро. Скотт Уокер из картографического отдела Гарвардской библиотеки предоставил карты, которые очень мне помогли благодаря его экспертным оценкам исторического материала.

Я хочу поблагодарить Принстонский университетский комитет по исследованиям в сфере гуманитарных и социальных наук и Фонд Флоренс А. Гулд, которые на протяжении многих лет поддерживали мой проект. В особенности я признателен Джону Р. Янгу, президенту фонда Флоренс А. Гулд, а также его покойной жене, Мэри. Они щедро продлевали мне грант, несмотря на то что мне приходилось прерывать работу над проектом, чтобы успевать со срочным делами и выполнять возложенные на меня обязанности – прежде всего в качестве университетского библиотекаря в Гарварде с 2007 по 2015 год. Финальный вариант рукописи я закончил уже под эгидой Institut d’ Etudes Avancées de Paris, с финансовой поддержкой от французского государства, осуществляемой через Agence Nationale de la Recherche, programme «Investissements d’ avenir» (ANR-11-LABX-0027-01 Labex RFIEA+).

И наконец, я благодарю Тимоти Бента, моего редактора из издательства Оксфордского университета, и Жана-Франсуа Сене, переведшего книгу на французский для публикации в издательстве «Галлимар», за их долгий и тяжкий труд, благодаря которому текст стал значительно лучше.

1

Наиболее важные источники, на которые я систематически опираюсь в этой книге, хранятся в архиве Бастилии из Библиотеки Арсенала и в двух больших собраниях из Национальной библиотеки Франции: в Собрании Аниссон-Дюперрона и в архиве Палаты Общества печатников и книготорговцев города Парижа.

2

В русской традиции – «Генеральный откуп» (Примеч. ред.).

3

В нашем издании система изменена: для удобства читателя все французские названия даются в русском переводе, а при первом упоминании – и в оригинале (Примеч. ред.).

4

Ливр стоил 20 су, су – 12 денье. Эти сугубо абстрактные величины, которые использовались при расчетах, не соответствовали находившимся в обращении монетам. Фаварже, вероятнее всего, носил в кошельке лиарды (1 лиард стоил 3 денье) и экю (1 экю равнялся 3 ливрам). Опасаясь грабителей, он вряд ли возил с собой такие ценные монеты, как луидор, стоимость которого равнялась 24 ливрам. Если ему требовались значительные суммы, он мог на них рассчитывать в тех городах, где у STN существовали доверительные отношения с банкирами или торговцами. Покупательная способность ливра не была величиной постоянной. В 1789 году простой парижский рабочий получал 20–30 су в день, а квалифицированного каменщика можно было нанять за 40. Стандартная четырехфунтовая буханка хлеба обходилась, как правило, в 8 или 9 су, но в скудные времена эта цена могла удваиваться. См.: George Rudé. The Crowd in the French Revolution. Oxford: Oxford University Press, 1967. Р. 21–22.

5

Дневник Фаварже вместе с росписью расходов выложен на сайте, созданном специально для того, чтобы сопровождать эту книгу: www.robertdarnton.org. Там можно свериться с французской расшифровкой рукописи, с оцифрованным оригиналом и с английским переводом. Все цитаты в нижеследующих главах взяты из документов, представленных на сайте как в виде оцифрованной рукописи, так и в расшифровке – там их легко можно найти по имени того человека, о котором идет речь. Поскольку на сайте выложено множество документов, с которыми при необходимости читатель легко может свериться, в книге я свел примечания к минимуму.

6

От Рансона в STN, 7 ноября 1778 года, Архив Типографического общества Нёвшатель, Публичная библиотека Университета Нёвшатель, Нёвшатель, Швейцария. Ссылки на документы, отсутствующие на сайте, будут даваться в сносках. Во всех случаях, кроме особо оговоренных, они взяты из архива STN.

7

Перестройка этих основных дорог, которые вели из провинций в Париж, благодаря принудительному труду в рамках дорожной повинности (corvée des chemins) между 1738 и 1780 годами, сократила время в пути вдвое, но Фаварже приходилось передвигаться по дорогам поперечным, а те, как правило, оставались в состоянии весьма прискорбном. См.: Guy Arbellot. La grande mutation des routes de France au milieu du XVIIIe siècle // Annales. Histoire, Sciences Sociales. 28 (1973). P. 765–791; а также: J. Letaconnoux. Les transports en France au XVIIIe siècle // Revue d’ histoire moderne et contemporaine. 11 (1908/1909). P. 97–114.

8

Цит. по: Henri Sée. Les auberges françaises à la fin de l’ Ancien Régime d’ après Arthur Young // Revue d’ histoire économique et sociale. 1930. 18. P. 446, 447, 450.

9

От Борнана в STN, 12 апреля 1784 года.

10

От Борнана в STN, 2 марта 1785 года.

11

Вот единственное исследование, посвященное торговым представителям или разъездным агентам по продажам в XVIII веке, которое мне удалось отыскать в научной литературе: George V. Taylor. Notes on Commercial Travelers in Eighteenth-Century France // The Business History Review. 3 (1964). P. 346–353. Тем не менее при Старом порядке, согласно мемуарам разъездного агента по фамилии Марлен, их можно было встретить на каждом постоялом дворе и при каждом table d’ hôte: «Что такое commis voyageurs? Это, как правило, молодые люди, которые каждый год ездят по всем городам королевства, выбивая заказы для торговых домов» (цит. по: Albert Babeau. Les Voyageurs en France depuis la Renaissance jusqu’à la Révolution. Paris, 1885; репринтное издание: Geneva: Slatkine, 1970. P. 309). Касательно времен более поздних см.: Bill Bell. «Pioneers of Literature»: The Commercial Traveller in the Early Nineteenth Century // The Reach of Print: Making, Selling, and Using Books / Ed. Peter Isaac and Barry McKay. Winchester; New Castle, Del.: St. Paul’ s Bibliographies, 1998. P. 121–154.

12

От Остервальда и Боссе из Парижа в STN, 4 апреля 1777 года.

13

От Фаварже в STN, 16 августа 1776 года.

14

Жан-Франсуа Фаварже родился в Сен-Блезе, городишке в пяти километрах от Нёвшателя, 28 июня 1749 года (Archives de l’ État de Neuchâtel, État Civil de Neuchâtel, EC158). Его отцом был Жан-Фредерик Фаварже, а мать в девичестве звали Анн Барб Шатлен. В нотариальном архиве его отец значится как «горожанин» (bourgeois), что предполагает обладание всеми гражданскими правами в округе Нёвшатель; кроме того, там упоминается, что он, как и многие другие нёвшательцы, владел виноградником в окрестностях города, однако о его профессии речи не идет (Archives de l’ État, F9, register of the notary Jean-Jacques Favarger, entry for January 28, 1780). Жан-Фредерик Фаварже был знаком с Остервальдом, поскольку выступал в качестве свидетеля по одной из финансовых операций последнего в 1786 году (Archives de l’ État, B656, register of the notary Claude-François Bovet, entry for June 24, 1786). Таким образом, очень может статься, что за десять лет до этого он повлиял на решение STN нанять его сына на работу.

15

См. главу 13, где можно найти сведения о дальнейшей жизни Фаварже и ссылки на источники.

16

Контракт подшит в деле Фаварже сразу вслед за дневником о путешествии 1776 года, ms. 1150.

17

Фаварже, конечно, мог на каком-то этапе – в юности – оказаться за плугом, но крестьянином он не был. Выше речь уже шла о том, что его отец владел виноградниками и обладал полными гражданскими правами в качестве bourgeois, что исключало принадлежность к низшим классам.

18

От Борнана в STN, 20 августа 1769 года.

19

Контракт и другие сопутствующие документы хранятся в досье Борнана в архиве STN, ms. 1124.

20

Королевские эдикты, регулировавшие грузовые перевозки, требовали, чтобы при гужевой перевозке (roulage) вес каждого места составлял как минимум 50 фунтов. Обычный французский фунт (livre, poids de marc) в те времена равнялся 489,5 грамма, то есть составлял приблизительно половину килограмма. Перевозчики считали сотнями фунтов, или квинталами, каждый примерно по 45,4 кг. Фургоны, как правило, представляли собой очень прочные четырехколесные сооружения, в которые впрягали минимум по две лошади в каждый, и общий вес груза на одном возу зачастую доходил до 5000 фунтов. См.: J. Letaconnoux. Les transports en France au XVIIIe siècle // Revue d’ histoire moderne et contemporaine (1899–1914), p. 11; (1908–1909), p. 97–114. Данные, приведенные Летаконну, подтверждаются сотнями писем, отправленных в адрес STN агентами по доставке, которые на свои деньги нанимали возчиков и отчаянно торговались за каждый истраченный грош.

21

Метка представляла собой не адрес доставки, но скорее аббревиатуру с общей информацией, которая не только проставлялась на упаковке тюка, но и обозначалась в lettres d’ avis и lettres de voiture, а также использовалась в бухгалтерских книгах. Так, например, тюк, маркированный «RP 85», был отправлен STN 29 марта 1779 года на адрес Риго и Пона, книготорговцев из Монпелье; тюк весил 200 фунтов и был 85‐м по счету, отгруженным STN в том году. См.: Livre de commission // STN archives, ms. 1019. Фотографии счетов и сопроводительных документов я уже публиковал ранее в статье, посвященной архивам STN. См.: Entre l’ éditeur et le libraire: Les étapes des ventes // La Société typographique de Neuchâtel 1769–1789. Actes du colloque Neuchâtel 31 octobre au 2 novembre 2002 / Ed. Robert Darnton and Michel Schlup. Neuchâtel: Éditions Attinger, 2005. P. 365–369.

22

Печатники заранее учитывали возможную замену défets и прикладывали к тиражу дополнительные листы, известные как chaperon. Размер этого запаса бывал разным, но в руководствах по типографскому делу говорится, что обычная практика предполагала добавку в процессе печати одной дести (main de passe) бумаги (двадцать пять листов) на каждую стопу или на две стопы (пятьсот и тысяча листов соответственно): S. Boulard. Le manuel de l’ imprimeur. Paris: Boulard, 1791. P. 72. Добавочные листы прежде всего должны были выполнять роль подстраховки на случай типографского брака, но одновременно служили и для того, чтобы удовлетворять жалобы клиентов на défets, возникшие по вине поставщика.

23

Полный отчет об этой афере можно найти в моей монографии: The Business of Enlightenment: A Publishing History of the Encyclopédie, 1775–1800. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979; краткое изложение того же сюжета см. в статье: The Encyclopédie Wars of Prerevolutionary France на сайте robertdarnton.org.

24

Процедура, в которой были задействованы acquits à caution, упоминается в нескольких документах, связанных с книжной торговлей из собрания Национальной библиотеки Франции, в особенности: Fonds français 22079, no. 140, Mémoire. Renseignements sur les chambres syndicales et les moyens d’ en établir une à Besançon, June 11, 1773; а также: Fonds français 22081, no. 165, Mémoire donné à M. de Sartine le 10 novembre 1763. Впрочем, для того чтобы восстановить саму процедуру, я полагался на письма commissionnaires из архива STN.

25

Сложная природа приграничных зон, давным-давно ставшая излюбленной темой для антропологов, в последнее время стала привлекать и некоторых историков. См., например: Greg Dening. Islands and Beaches: Discourse on a Silent Land: Marquesas, 1774–1880 (Melbourne: Melbourne University Press, 1980) и Peter Sahlins. Boundaries: The Making of France and Spain in the Pyrenees (Berkeley: University of California Press, 1989).

26

Ламуаньон де Мальзерб, Гийом Кретьен (1721–1794) – директор Управления книготорговли в 1750–1763 годах, неоднократно президент Академии наук, впоследствии министр королевского двора, автор «Мемуаров о книготорговле» (Примеч. ред.).

27

Lamoignon de Malesherbes. Voyages des montagnes neuchâteloises en été 1778. Geneva: Editions Slatkine, 2011. P. 80.

28

Детальнее см. документы и статьи, размещенные на сайте в разделе «Посредники и контрабандисты». Экономический анализ «страховки» наряду с детальным разбором контрабандных практик на другом пограничном переходе см. в статье о Гийоне под названием «Посредники и контрабандисты», помещенной на сайте. Некоторые из моих ранних статей о книжной контрабанде оказались в конечном счете в научно-популярных изданиях, включая книгу, в которой я сам превратился в одного из контрабандистов: «Этот поток [запрещенных книг], разбегавшийся по многочисленным кафе и читательским кружкам, пополнялся целым сообществом контрабандистов и посредников. Одним из главных распространителей подрывной литературы был некий Роберт Дарнтон, издатель из Тьонвиля. Он сотрудничал с Типографическим обществом Нёвшателя, которое печатало газеты и скандальные памфлеты. В качестве прикрытия для своей незаконной деятельности Дарнтон публиковал и книги вполне невинные: альманахи, благочестивые брошюры и школьные учебники» (André Besson. Contrebandiers et gabelous. Paris: France-Empire, 1989. P. 207; цит. в: Dominique Varry. Pour de nouvelles approches des archives de la Société typographique de Neuchâtel // The Darnton Debate. Books and Revolution in the Eighteenth Century / Ed. Haydn T. Mason. Oxford: Voltaire Foundation, 1998. P. 235.

29

От братьев Мёрон, Филлипена и Февра, в STN, 13 февраля 1781 года (архив STN). Процесс анализируется на основе обширных досье братьев Мёрон, Жана-Франсуа Пиона, Франсуа Мишо, Анри Росселе и Иньяса Февра из архива STN. Письма Февра выложены на сайте.

30

Из множества французских chambres syndicales погашать acquits à caution до 1777 года имели право только в нижеследующих городах: в Париже, Лионе, Руане, Страсбуре, Нанте, Марселе, Бордо, Меце, Реймсе, Амьене, Лилле и Кале.

31

Франш-Конте, как и бóльшая часть Южной Франции, относилось к «провинциям как бы заграничным» (provinces réputées étrangères), и, следовательно, для того, чтобы доставить через него товары на центральные и северные рынки, приходилось платить транзитные пошлины. Но Эльзас и Лотарингия как «провинции, в действительности заграничные» (provinces traitées à l’ instar de l’ étranger effectif), облагались пошлинами еще более высокими. В силу особой привилегии Лион не уплачивал сборов с товара, идущего на север, в район, известный как Cinq Grosses Fermes. См.: F. Bosher. The Single Duty Project: A Study of the Movement for a French Customs Union in the Eighteenth Century. London: Athlone, 1964; а также P. M. Jones. Reform and Revolution in France: The Politics of Transition, 1774–1791. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

32

См. мою статью о «страховой» операции в Клерво-ле-Лак: Books and Border Crossings in the Age of Enlightenment, которая вскоре должна выйти в юбилейном сборнике в честь Ролана Мортье и Раймона Труссона и которую уже можно посмотреть на моем сайте robertdarnton.org.

33

От Мёрона в STN, 26 июня 1783 года.

34

От Мёрона в STN, 28 сентября 1778 года.

35

От Мёрона в STN, 22 апреля 1780 года.

36

От Монтандона в STN, 16 июля 1779 года.

37

От Монтандона в STN, 28 августа 1771 года.

38

От Монтандона в STN, 3 сентября 1771 года.

39

От братьев Мёрон в STN, 25 июня 1770 года.

40

От STN братьям Мёрон, 9 апреля 1776 года.

41

«Traité des trois imposteurs» – скандальная антирелигиозная работа, называвшая Моисея, Иисуса и Мухаммеда «тремя самозванцами» (Примеч. ред.).

42

«Анекдоты о госпоже графине Дюбарри» (1775) – памфлет оппозиционного журналиста Матье Пиданса де Миробера, направленный на дискредитацию королевского семейства и, прежде всего, покойного Людовика XV (Примеч. пер.).

43

От Мишо в STN, 30 октября 1783 года и 22 декабря 1783 года.

44

От STN к Сейяну и Ниону, 17 января 1771 года.

45

«Система природы, или Законы мира физического и нравственного» (1770), одно из ключевых материалистических и атеистических сочинений французского Просвещения (Примеч. пер.).

46

Многотомные «Вопросы к „Энциклопедии“», выходившие в первой половине 1770‐х годов. Самое объемное и во многом итоговое сочинение Вольтера (Примеч. пер.).

47

«Две тысячи четыреста сороковой год, Сон, которого, возможно, и не было» (1771), утопический роман Луи Себастьена Мерсье: путешествие по Парижу будущего, сконструированному согласно социально-философским представлениям просветителей.

48

От Февра в STN, 27 июля 1772 года. Бóльшая часть дальнейшего изложения основана на письмах Февра из архива STN, свериться с которыми можно на вышеуказанном сайте.

49

От Февра в STN, 4 октября 1783 года.

50

«Описание искусств и ремесел, исполненное под руководством господ из Королевской академии наук» – 113-томное серийное иллюстрированное издание in folio, публиковавшееся Французской академией наук с 1761 по 1788 год (Примеч. пер.).

51

«Опыт о деспотизме» (Примеч. пер.).

52

«О королевских ордерах на арест и о государственных тюрьмах» (Примеч. пер.).

53

Эротический трактат, написанный одновременно с порнографическим романом «Мое обращение, или Образцовый либертен» (1783) (Примеч. пер.).

54

Второй роман популярной английской писательницы Френсис Бёрни (1752–1840), опубликованный в 1782 году (Примеч. пер.).

55

Литературно-художественный журнал, выходил в Нёвшателе с 1738 по 1769 год (Примеч. пер.).

56

«Об управлении финансами Франции» (1874) – революционный для своего времени трактат Неккера, написанный им после выхода в отставку. Пользовался популярностью, необычайной для книг в таком жанре, было продано восемьдесят тысяч экземпляров.

57

У нас, конечно, есть несколько прекрасных исследований печатного дела и книжной торговли в конкретных городах и регионах; некоторые из них вышли уже очень давно, однако актуальности ничуть не потеряли. См., к примеру: Quéniart Jean. L’ imprimerie et la librairie à Rouen au XVIIIe siècle. Paris: Presses Universitaires de France, 1969; Moulinas René. L’ imprimerie, la librairie et la presse à Avignon au XVIIIe siècle. Grenoble: Presses Universitaires de Grenoble, 1974. Из более современных работ см. прежде всего: Mellot Jean-Dominique. L’ édition rouennaise et ses marchés (vers 1600 – vers 1730). Paris: École des chartes, 1998; Adam Claudine. Les imprimeurs-libraires Toulousains et leur production au XVIIIe siècle. Toulouse: Presses Universitaires du Mirail, 2015. Прочие вспомогательные источники перечислены на сайте robertdarnton.org. Исследования в области так называемой популярной литературы, вроде альманахов и дешевых сборников сказок и баллад, буквально расцвели после публикации книги Робера Мандру: Robert Mandrou. De la culture populaire aux 17e et 18e siècles. La bibliothèque bleue de Troyes. Paris: Stock, 1964. Из относительно недавних публикаций на эту тему см.: Andries Lise et Bollème Geneviève. La Bibliothèque bleue: Littérature de colportage. Paris: Robert Laffont, 2003. Касательно торговли религиозными книгами в целом см.: Martin Philippe. Une religion des livres (1640–1850). Paris: Éditions du Cerf, 2003.

58

С результатами опроса 1764 года можно ознакомиться в Национальной библиотеке Франции, fond français 22184–85. Отрывки из этого и других имеющих отношение к делу документов воспроизведены на сайте robertdarnton.org в разделах, посвященных тем городам, в которых побывал Фаварже. Общую характеристику надзора и администрирования в сфере книжной торговли см. в: Rigogne Thierry. Between State and Market: Printing and Bookselling in Eighteenth-century France. Oxford: Voltaire Foundation, 2007. Сходная работа, посвященная типографиям: McLeod Jane. Licensing Loyalty: Printers, Patrons, and the State in Early Modern France. University Park: Pennsylvania State University Press, 2011.

59

Слово «литература» в современном смысле только-только начало входить в обиход во времена предпринятого Фаварже tour de France. Dictionnaire de l’ Académie française в стандартном издании 1762 года определяет littérature как «начитанность, ученость» и в качестве примера приводит фразу: «Это человек весьма литературный (большой учености)». Впрочем, здесь же оговорено: «В более узком смысле слова имеется в виду изящная словесность». О различии между традиционным пониманием словесности (lettres) и романтическим термином «литература» см.: Kernan Alvin. Printing Technology, Letters and Samuel Johnson. Princeton: Princeton University Press, 1987. P. 7. Еще один случай использования того же термина применительно к торговле книгами находим в характеристике Бессона из Бурк-ан-Бреса, которую Фаварже направил в STN 4 сентября 1776 года: «Бессон торгует исключительно молитвенниками [des usages], которые сам же и печатает. Когда я предложил ему каталог, он сказал, что литературных книг [livres de littérature] не держит».

60

Нам еще предстоит проделать колоссальный объем работы, прежде чем мы получим более или менее ясное представление о книжных рынках во Франции и во всей остальной Европе со времен Гутенберга до наших дней. Самой лучшей из общих работ по французской книготорговле остается: Martin Henri-Jean et Chartier Roger (Eds). Histoire de l’ édition française (4 vols). Paris: Promodis, 1983–1986.

61

Фаварже постоянно оперирует этими категориями как в дневнике, так и в письмах. Например, в отчете о Безье он пишет: «Барбю умер. Бусске ничего не стоит. Л’Аллеман перебрался в Марсель. Итого остаются вдова Одозан с сыном и Морбийон, о которых говорят как о торговцах относительно хороших. Впрочем, с моей точки зрения, их надлежит поместить в категорию посредственных».

62

В письме от 11 августа 1776 года STN инструктирует Фаварже, находившегося тогда в Лионе, соизмерять степень доверия, которого, с его точки зрения, заслуживают потенциальные покупатели, со степенью их «солидности». «Солидным» (solides) он мог предлагать выплату по счетам в срок до двенадцати месяцев, «посредственным» (médiocres) – до шести месяцев, а вот «недостаточно солидные» (peu solides) должны были расплачиваться на месте, либо наличными, либо каким-либо эквивалентом суммы. В сводных балансовых отчетах (bilans) (ms. 1042) STN делила «должников» на три категории: «с хорошей репутацией» (débiteurs réputés bons), «с сомнительной репутацией» (débiteurs réputés douteux) и «с дурной репутацией» (débiteurs réputés mauvais). В личной записной книжке от 1774 года (ms. 1056) Остервальда приводятся сведения о восьмидесяти книготорговцах, поделенных на эти три категории; цифра 1 означает высшую степень кредитоспособности. Вот, к примеру: «3 Лефрансуа… Аржантан; 1 Леруа… Кан; 2 Лемайлене… Брюссель». Именно этой системой ранжирования пользовался при оценке деловой репутации книготорговцев и Фаварже.

63

Bell Bill. «Pioneers of Literature»: The Commercial Traveller in the Early Nineteenth Century // The Reach of Print / Ed. Peter Isaac and Barry McKay. New Castle, Del.: Oak Knoll, 1998. P. 125–126.

64

См. репринт издания 1781 года с характеристикой изданий более ранних в предисловии, написанном Жеромом Феркрюссом, в кн.: Perrin Antoine. Almanach de la librairie. Aubel: P. ft. Gason, 1984.

65

Так, например, в отчете о пребывании в Кастельнодари Фаварже написал: «В Кастельнодари я встретился с предполагаемыми книготорговцами Аннатом и Серье, которые попусту названы в альманахе, поскольку Аннат ювелир и за всю свою жизнь не продал ни единой книги, а Серье торгует тканями: время от времени они продает молитвенник-другой, и более ничего».

66

От Фаварже в STN из Дижона, 4 сентября 1776 года.

67

Фаварже докладывал, что отец и сын Год из Нима были «очарованы тем вкусом, той правильностью печати и вообще тем стилем, которые присущи нашим изданиям».

68

От Фаварже в STN, 4 сентября 1776 года. В опросе 1764 года ни Вернарель, ни Робер и Готье не упомянуты.

69

Письма этой фирмы разбросаны по пяти разным папкам в архиве STN. Партнеров трудно идентифицировать, поскольку имена в письмах почти не упоминаются; однако в разные периоды времени совладельцами фирмы были Жак Робер (и, возможно, один из его братьев), Пьер Готье и один из его братьев и даже Вернарель, который вышел из числа пайщиков в 1773 году, чтобы открыть собственное дело. В письме от 3 июля 1773 года Вернарель ставит STN в известность о «конце моего сотрудничества с господами Робером и Готье… Господа Робер и Готье в Бурке больше не живут. Месье Робер теперь в Лон-ле-Сонье, а месье Готье в Белле-ан-Бюже». В Almanach de la librairie от 1781 года имя Вернареля помещено в разделе, посвященном Бурку, а фирма «Робер и Готье» в разделе Белле, без указания каких бы то ни было иных географических привязок. Фактически бóльшая часть деловой активности Робера и Готье по-прежнему приходилась на Бурк-ан-Брес, при том что книги они заказывали в самых разных местах. Их бельфорский филиал был вовлечен еще и в торговлю бумагой. В 1784 году компания продала весь свой запас книг, оцененный в 3000 ливров, некоему Андре Фору, который значился одновременно как служащий и как один из пайщиков; тот продержался в Бельфоре в качестве независимого книготорговца по крайней мере до 1788 года (на него в архиве STN была заведена отдельная папка). Детальный анализ случая Робера и Готье, а также подборку документов из архива STN см. в разделе, посвященном Бурк-ан-Бресу, на сайте robertdarnton.org.

70

«Китайский шпион, или Тайный посланник Пекинского двора, прибывший в Европу, чтобы изучить ее нравы. Перевод с китайского» – шеститомный роман писателя и авантюриста Анжа Гудара (1708–1791), вышедший в Кёльне в 1765 году (Примеч. пер.).

71

«Дамская академия, или Непристойные разговоры Алоизии» (1660) – сборник порнографических диалогов, написанный французским историком, юристом и литератором Николя Шорье (1612–1692). Впервые был издан на латыни и приписан перу Луизы Сигеа Веласко, испанской гуманистки XVI века (Примеч. пер.).

72

«История отца Б…, картезианского привратника» (1741) – анонимный порнографический роман, автором которого, вероятнее всего, являлся Жан-Шарль Жервез де Латуш (1715–1782) (Примеч. пер.).

73

«Французская Мессалина, или Ночи герц… де Пол…» – анонимный порнографический роман (Примеч. пер.).

74

«Венера в монастыре, или Монахиня в рубашке» – анонимный сборник порнографических диалогов, впервые изданный в полном виде (6 диалогов) в 1719 году.

75

Подробный анализ того, как именно работал Гийон, а также связанные с этим документы см. в разделе «Посредники и контрабандисты» на сайте robertdarnton.org.

76

«Газетчик в доспехах, или Скандальные анекдоты из жизни французского двора» (1771) – анонимно опубликованный пасквиль, принадлежащий перу Шарля Тевено де Моранда, журналиста, либертена, вымогателя и дуэлянта (Примеч. пер.).

77

От Рейделе, procureur au bailliage de Bourg-en-Bresse, в STN, 31 июля 1778 года.

78

Archives du Département de la Seine, ныне Département de Paris, Fonds de faillites, D.4B6. Полные статистические выкладки по каждой книге и даже по отдельным заказам можно посмотреть на сайте robertdarnton.org.

79

Шарль Роллен (1661–1741) – популярный в свою эпоху французский историк и просветитель (Примеч. пер.).

80

«Частная жизнь Людовика XV, или Основные события, особенности и анекдоты времен его правления», скандальная хроника правления предыдущего французского монарха, написанная адвокатом и литератором Бартельми-Франсуа-Жозефом Муфль д’ Анжервилем (1728–1795).

81

Полные статистические данные по каждой книге и каждому заказу можно найти на сайте robertdarnton.org.

82

«Велизарий» (1767) – исторический роман Жана-Франсуа Мармонтеля (1723–1799). Причиной запрета были более чем внятные намеки на неблагодарность монархов (и прежде всего Людовика XV) по отношению к подданным, много сделавшим для страны и лично для государя (Примеч. пер.).

83

«Картины Парижа» (1781–1789) двенадцатитомный сборник провокативных эссе Луи Себастьена Мерсье (1740–1814), романиста, драматурга, литературного критика, философа и журналиста. Первое издание книги было осуществлено в Нёвшателе Самюэлем Фошем – без указания имени автора и издателя, но зато с указанием Амстердама в качестве места публикации.

84

«Путешествие в Восточную Индию» лютеранского миссионера Иоганна Лукаса Никампа. Книга посвящена истории первой в истории лютеранской миссии (1705), созданной под патронажем датской Ост-Индской компании в Транкебаре (Примеч. пер.).

85

«Письма английского путешественника» Мартина Шерлока (ок. 1750 – 1797), который служил капелланом при активно путешествовавшем по Европе Фредерике Огастесе Херви, четвертом герцоге Бристольском и епископе Дерри; опубликованы по-французски в 1779 году в Женеве (Примеч. пер.).

86

«Эссе о характере, нравах и духе женщин разных веков» (1772), Антуан-Леонар Тома (1732–1785) – поэт и литературный критик. «Эссе» вышло в 1772 году.

87

«Сады» (1780), описательная буколическая поэма Жака Делиля (1738–1813), масона, поэта и переводчика, вдохновленная «Георгиками» Вергилия, которые он перевел на французский еще в 1769 году.

88

Каролин-Стефани-Фелисите Дюкре де Сент-Обен де Жанлис (1746–1830), воспитательница детей и любовница Филиппа де Бурбона, герцога Шартрского (впоследствии герцога Орлеанского, после Революции – Филиппа Эгалите). Плодовитый автор, работавший в разных жанрах, от сентиментального романа до нравоучительной литературы для детей. Двухтомные «Анналы добродетели, или Курс истории для юных» (1781), понятно, относятся к последним (Примеч. пер.).

89

О пиратстве в целом см.: Moureau François (Ed.). Les presses grises: La contrefaçon du livre, XVIe–XIXe siècles. Paris: Aux Amateurs de Livres, 1988. Правительство было в полной мере информировано о процветавшем в Лионе пиратстве. См., например, письмо Клода Буржела, инспектора книжной торговли в Лионе, к Жозефу д’ Эмери, парижскому инспектору, написанное в январе 1760 года (Bibliothèque nationale de France, fonds français, 22080, no. 101). Из исследований, специально посвященных Лиону и тамошним печатникам и книготорговцам, см. в особенности публикации Доминика Варри, который активно пользовался не только лионскими архивами, но и нёвшательским архивом STN, например: Varry Dominique. La diffusion sous le manteau: La Société typographique de Neuchâtel et les Lyonnais // L’ Europe et le livre: Réseaux et pratiques du négoce de librairie XVIe–XIXe siècles / Ed. Frédéric Barbier, Sabine Juratic, and Dominique Varry. Paris: Klincksieck, 1996. P. 309–332; Varry D. Les échanges Lyon-Neuchâtel // La Société typographique de Neuchâtel 1769–1789: Actes du colloque organisé par la Bibliothèque publique et universitaire de Neuchâtel et la Faculté des lettres de l’ Université de Neuchâtel, Neuchâtel, 31 octobre – 2 novembre 2002 / Ed. Robert Darnton and Michel Schlup. Neuchâtel: Éditions Attinger, 2005. Р. 491–518; Varry D. Les gens du livre à Lyon au XVIIIe siècle: Quand de «loyaux sujets» sont aussi des «maronneurs» // Le peuple des villes dans l’ Europe du Nord-Ouest de la fin du Moyen-Age à 1945 / Ed. Philippe Guignet. Lille: Centre de recherche sur l’ histoire de l’ Europe du Nord-Ouest, Université Charles-de-Gaulle, 2003. Vol. 2. Р. 229–242; Varry D. Pour de nouvelles approches des archives de la Société typographique de Neuchâtel // The Darnton Debate: Books and Revolution in the Eighteenth Century / Ed. Haydn T. Mason. Oxford: Voltaire Foundation, 1988. P. 235–249. См. также: Trenard Louis. Commerce et culture: Le livre à Lyon au XVIIIe siècle. Lyon: Imp. réunies, 1953; и Chartier Roger. Livre et espace: Circuits commerciaux et géographie culturelle de la librairie // Revue française d’ histoire du livre. 1971. № 1. P. 77–103.

90

Martin Henri-Jean. Livres, pouvoirs et société à Paris au XVIIe siècle (1598–1701). Geneva: Librairie Droz, 1969, в особенности 3: 678–756; Martin Henri-Jean. L’ édition parisienne au XVIIe siècle // Martin H.-J. Le Livre français sous l’ Ancien Régime. Paris: Promodis, 1987; а также: Quéniart Jean. L’ Anémie provinciale // Histoire de l’ édition française / Ed. Henri-Jean Martin and Roger Chartier. Paris: Promodis, 1984. Vol. 2: 282–293.

91

Относительно эдиктов 30 августа 1777 года см.: Birn Raymond. The Profits of Ideas: Privilèges en librairie in Eighteenth-Century France // Eighteenth-Century Studies. 1971. № 4. P. 131–168; Boës Anne, Dawson Robert L. The Legitimation of Contrefaçons and the Police Stamp of 1777 // Studies on Voltaire and the Eighteenth Century. 1985. № 230. P. 461–484; Veyrin-Forrer Jeanne. Livres arrêtés, livres estampillés: Traces parisiennes de la contrefaçon // Moureau Les presses grises: La contrefaçon du livre (XVIe–XIXe siècles). P. 101–112.

92

Противостояние провинциальных издателей и книготорговцев во главе с лионцами парижской монополии на право распоряжаться привилегиями обрело, возможно, наиболее наглядное выражение в «Памятной записке для книготорговцев и печатников Лиона, Руана, Тулузы, Марселя и Нима касательно привилегий в книжной торговле и продления оных» (Mémoire à consulter pour les libraires et imprimeurs de Lyon, Rouen, Toulouse, Marseille et Nîmes concernant les privilèges de librairie et continuations d’ iceux) от 15 октября 1776 года (Bibliothèque nationale de France, Fonds français 22073, no. 144).

93

Bertrand Carnet de voyage, 1773, ms. 1058.

94

Инструкции и основной текст дневника, по-французски и по-английски, можно найти на сайте robertdarnton.org.

95

Далее следует краткое изложение материала, подробно представленного ранее в моей книге: The Business of Enlightenment: A Publishing History of the Encyclopédie, 1775–1800. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979.

96

Кондильяк Этьен Бонно (1714–1780) – логик и философ-просветитель, близкий к министру-реформатору А. Р. Тюрго, двоюродный брат одного из главных создателей «Энциклопедии» д’ Аламбера, в 1767–1773 годах занимался образованием наследника герцогства Пармского, внука Людовика XIV (Примеч. ред.).

97

Мари-Жанна Риккобони (1713–1792) – французская актриса и беллетристка, писавшая в основном в жанре сентиментального эпистолярного романа.

98

Вероятнее всего, имеется в виду «Карманный исторический словарь, содержащий историю патриархов, еврейских царей, императоров, королей и великих полководцев, богов и героев древнего язычества, пап, святых отцов, епископов и т. д.» (Dictionnaire historique portatif contenant l’ Histoire des patriarches, des princes hébreux, des empereurs, des rois et des grands capitaines, des dieux & des heros de l’ antiquite payenne, des papes, des saints peres, des eveques etc.) аббата Жана-Батиста Ладвока (1709–1765) (Примеч. пер.).

99

Клод-Жозеф Дора (1734–1780), известный также как «шевалье Дора», французский поэт, драматург и романист, активно «продвигавший» собственное творчество и снискавший в итоге пренебрежительное отношение со стороны коллег по писательскому цеху, причем как «философов», так и критиков Просвещения.

100

«Игры и забавы маленькой Талии» (1769) Александра-Гийома де Муасси (1712–1777).

101

Переписку Револя с STN, а также сопутствующие материалы можно найти на сайте robertdarnton.org под тегами «Лион» и «Посредники и контрабандисты».

102

От Пиона в STN, 29 мая 1779 года.

103

Памфлет, предполагаемый автор которого Анж Гудар, вышел в 1782 году (Примеч. ред.).

104

Сборник фривольных анекдотов об известных людях эпохи, созданный Бодуэном де Гемадёком (Baudouin de Guémadeuc, 1734–1817), юристом, астрономом и литератором (Примеч. пер.).

105

Так у автора. Монпелье находится много дальше к западу от Роны, чем Ним, и расположен на берегу Средиземного моря (Примеч. пер.).

106

Серия французских путевых справочников, выпускаемая издательством «Ашетт» с 1841 года (Примеч. пер.).

107

Бартерная книготорговля редко привлекала внимание историков, специализирующихся на ранней новой истории Франции, Англии и Италии, однако в исследованиях, посвященных немецкой книжной торговле, она изучена как нельзя лучше. См.: Johann Goldfriedrich. Geschichte des deutschen Buchhandels: Im Auftrag des Börsenvereins der Deutschen Buchhändler. Leipzig: Börsenverein für den deutschen Buchhandel, 1908–1909, vols 2–3; также: Reinhard Wittmann. Geschichte des deutschen Buchhandels: Ein Überblick. Munich: C. H. Beck, 1991. В начале Нового времени издатели, они же книготорговцы, часто приезжали на весенние и осенние книжные ярмарки во Франкфурте и Лейпциге с целыми возами только что напечатанных книг, меняли их на те или иные книги, выпущенные другими издателями-книготорговцами, и возвращались домой с запасом, достаточным для того, чтобы составить приличный ассортимент в собственном магазине – пока не подоспеет следующая ярмарка. В конце XVIII века такие книготорговцы, как Филипп Эразмус Райх из Лейпцига, реформировали розничную торговлю, сосредоточившись на сделках, основанных на наличном расчете и не привязанных к ярмаркам. Во Франции книжных ярмарок, подобных франкфуртской или лейпцигской, не было, хотя аналогичное событие в Бокере и привлекало множество книготорговцев. Однако я склонен полагать, что книгообмен – в особенности между швейцарскими и авиньонскими книготорговцами, а также среди оптовых поставщиков из Лиона – оставался крайне значимой составной частью книжного рынка вплоть до XIX столетия.

108

Поездку Фаварже в 1776 году я подробно анализировал в: The Travels of a Publisher’s Sales Rep, 1775–1776 // Book History. 2017. № 20. P. 111–125.

109

Роман, который был впервые опубликован анонимно в 1748 году и прописывается Ж.-Б. де Буайе, маркизу д’ Аржану, французскому романисту и философу-просветителю (Примеч. ред.).

110

Гельвеций Клод Адриан (1715–1771) – французский литератор и философ-материалист. Публикация трактата «Об уме» в 1758 году вызвала скандал и череду указов церковных и светских властей о запрете книги (Примеч. ред.).

111

René Moulinas. L’ Imprimerie, la librairie, et la presse à Avignon au XVIIIe siècle. Grenoble: Presses Universitaires de Grenoble, 1974. Французские власти были прекрасно осведомлены о пиратской деятельности авиньонцев, при том что соответствующей информацией их зачастую снабжали лионские книготорговцы вроде Пьера Брюйсе-Понтю, который 16 сентября 1769 года отправил полицейскому инспектору Жозефу д’ Эмери «Докладную записку о подделках» (Mémoire sur les contrefaçons). См.: Bibliothèque nationale de France, Fonds français, 22075, no. 117. Более подробную информацию об Авиньоне и тамошних издателях см. на сайте robertdarnton.org.

112

См.: От Пьера Жозефа Роберти в STN, от 16 января 1775 года; и от вдовы Жоли и сына в STN, от 22 ноября 1780 года.

113

Далее приводятся максимально близкие по смыслу пересказы заметок Фаварже, хотя точными цитатами их назвать нельзя: «Шамбо: хорош, но иметь с ним дело непросто; Оффре: посредственный и настаивает на заниженных ценах; Дюбье: посредственный, может купить Библии в небольшом количестве; Фабр: очень хорош, оценил несколько товаров в каталоге, может сделать пробный заказ; Меранд: очень хорош, но даже не стал просматривать каталог; Обанель: посредственный, сделал предложения по обмену, которые не стоит принимать во внимание; Ньель: хороший, но его не оказалось в магазине; Сегуэн: также очень хорош и охотно готов меняться, но в его каталоге достойных книг немного».

114

Жан-Батист Масийон (1663–1742), популярный французский проповедник, доминиканец (Примеч. пер.).

115

Алексис Пирон (1689–1773), французский драматург и автор эпиграмм (Примеч. пер.).

116

«История Америки» шотландского пресвитерианского пастора и историка Уильяма Робертсона вышла в Лондоне в 1777 году (Примеч. пер.).

117

«Путешествие на Французский остров» (1773) – первая и поначалу практически не замеченная читающей публикой книга авантюриста, путешественника и литератора Жака-Анри Бернардена де Сен-Пьера, посвященная его пребыванию на нынешних Маврикии и Реюньоне в конце 1760‐х годов. Гарриган проявляет недюжинное коммерческое чутье, поскольку уже через десяток лет Бернарден де Сен-Пьер станет одним из самых популярных французских авторов (Примеч. пер.).

118

Медицинский бестселлер XVIII века, впервые опубликованный в 1761 году за авторством швейцарского врача, моралиста и популяризатора науки Самюэля Огюста Андре Давида Тиссо, вошедшего в историю европейской культуры прежде всего как убежденный противник мастурбации (Примеч. пер.).

119

Вероятнее всего, речь идет о пиратской перепечатке четвертого полного издания Dictionnaire de l’ Académie française, официального словаря французского языка, подготовленного и изданного специальной комиссией Французской академии в Париже в 1762 году (Примеч. пер.).

120

Фридрих Эберхард фон Рохов (1734–1805), прусский педагог и просветитель, аграрий и филантроп (Примеч. пер.).

121

«Философская и политическая история…» в шести томах (1770) – самое известное сочинение французского историка и социолога Гийома Тома Франсуа Рейналя (1713–1796). В 1781 году была осуждена Французским парламентом на сожжение. Первое издание вышло анонимно, но на титульном листе женевского издания 1780 года стояло имя автора; французские власти выдали ордер на его арест и он был вынужден бежать из страны (Примеч. пер.).

122

Матье-Франсуа Пиданса де Меробер (1727–1779) – французский литератор, совмещавший занятия изящной словесностью порой весьма фривольного толка с должностями королевского цензора и королевского советника. Четырехтомный «Английский наблюдатель…» (который позже перепечатывали под названием «Английский шпион…») был анонимно издан в Амстердаме в 1777–1778 годах (Примеч. пер.).

123

«Трахомания, непристойная поэма в шести песнях» (La Foutro-Manie, poeme lubrique en six chants, 1776) – один из порнографических текстов Габриэля Сенак де Мейлана (1736–1803), который занимал ряд высоких чиновничьих должностей при Людовике XVI и был при этом достаточно плодовитым литератором, работавшим в самых разных жанрах – от социологических и нравоучительных трактатов до эпистолярных романов и порнографической поэзии (Примеч. пер.).

124

Детализированный обзор этих обменных операций, восстановленных по деловой корреспонденции Гарригана, можно найти на сайте robertdarnton.org – вместе с другими материалами, касающимися Авиньона.

125

«Три века французской литературы, или Картина духовной жизни наших писателей со времен Франциска I по 1772 год» (Les trois siècles de la littérature française, ou tableau de l’ esprit de nos écrivains depuis François 1-er jusqu’en 1772) – вышедший впервые в 1772 году трехтомный труд Антуана Сабатье (1742–1817), французского литератора роялистских воззрений. В 1781 году книга была переиздана в четырех томах, так что речь идет о новом, потенциально востребованном издании (Примеч. пер.).

126

«Разум по алфавиту» – переизданный под новым названием в 1769 году, исправленный и дополненный автором «Философский словарь» (шестое издание) (Примеч. пер.).

127

Изданный в 1772 году трактат «Здравый смысл, или Естественные идеи, противопоставленные идеям сверхъестественным» (Le Bon Sens, ou Idées naturelles opposées aux idées surnaturelles) барона Ольбаша, устойчиво именуемого в отечественной традиции д’ Ольбаша в сопровождении французских имен «Поль» и «Анри» вместо «Пауля» и «Генриха», которые куда больше соответствовали бы немецкой огласовке фамилии (Примеч. пер.).

128

«Утешение души верного перед страхом смерти» (Consolations de l’ âme fidèle contre les frayeurs de la mort) – опубликованное в 1651 году нравоучительное произведение гугенотского проповедника Шарля Дрелинкура (1595–1669) (Примеч. пер.).

129

Молитвенник Жана-Родольфа Остервальда (1713–1795), протестантского проповедника, настоятеля французской церкви в Базеле (Примеч. пер.).

130

Жан-Фредерик Остервальд (1663–1747), крайне популярный протестантский проповедник из Нёвшателя, автор отредактированного издания французского перевода Библии и отец Жана-Родольфа Остервальда (Примеч. пер.).

131

Филип Доддридж (1702–1751) – авторитетный английский проповедник-конгрегационалист (Примеч. пер.).

132

Вышедшее в 1759 году собрание проповедей Даниэля де Сюпервиля (1657–1728), гугенотского пастора и теолога (Примеч. пер.).

133

Либертенская пьеса Анн-Клод де Тюбьер-Гримоар де Пестель де Леви, графа де Келюса, маркиза д’ Эстерне, барона де Брансака (1692–1765) (Примеч. пер.).

134

От Роберти в STN, 8 февраля 1775 года.

135

«Опасные связи» Шодерло де Лакло, литературная новинка 1782 года и будущий бестселлер (Примеч. пер.).

136

Уильям Кокс (1748–1828), английский священник, историк и педагог. Много путешествовал в качестве компаньона при знатных персонах (Примеч. пер.).

137

«Вольные стихотворения». Алексис Пирон был не только драматургом, но и автором эпиграмм и стихотворений откровенно либертенского характера (Примеч. пер.).

138

Двенадцатитомное «Посмертное собрание сочинений Жан-Жака Руссо, или Сборник рукописных произведений, служащий дополнением к изданиям, опубликованным в течение его жизни» (Oeuvres posthumes de Jean-Jacques Rousseau, ou recueil de pièces manuscrites; pour servir de supplément aux éditions publiées pendant sa vie) начало выходить в Женеве в 1781 году (Примеч. пер.).

139

«Право народов, или Принципы естественного права, применяемые к поведению и делам наций и суверенов» (Le Droit des gens: Principes de la loi naturelle, appliqués à la conduite et aux affaires des Nations et des Souverains, 1758) – один из самых влиятельных трактатов на социально-политические темы, оказавший определяющее влияние на формирование просветительских представлений о правах человека и о естественном праве народа на самоопределение и на отделение от государства. Автор, Эмер де Ваттель (1714–1767) – швейцарский юрист, нёвшателец, получивший в 1746 году синекуру от Августа III, курфюрста Саксонии: должность саксонского посла в родной Швейцарии, не требовавшую особых временных затрат, но приносившую жалованье в 1000 ливров (Примеч. пер.).

140

Клод-Франсуа-Ксавье Мильо (1726–1785) – французский священник и историк. Трехтомные «Основы истории Франции, от Хлодвига до Людовика XV» (Éléments de l’ histoire de France, depuis Clovis jusqu’à Louis XV) выходили с 1767 по 1769 год. Все три тома «Основ истории Англии, от ее начала при римлянах до царствования Георга II» (Élémens de l’ histoire d’ Angleterre, depuis son origine sous les Romains, jusqu’au regne de George II) вышли в 1769 году (Примеч. пер.).

141

«Веронские могилы» – обработка Луи Себастьеном Мерсье трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта», «Разгром Лиги, или Подавление Парижа» – «национальная драма» Мерсье на исторический сюжет времен Генриха IV (Примеч. ред.).

142

Шарль Гравье, граф де Вержен (1719–1787) – французский политический деятель консервативных взглядов, с 1774 года министр иностранных дел, с 1781-го – также первый министр (Примеч. пер.).

143

Франсуа-Клод-Мишель-Бенуа Лекамю де Невиль (1750–1813), французский политический деятель, член Большого королевского совета (с 1769), генеральный инспектор книжной торговли (с 1776 по 1784) (Примеч. пер.).

144

Moulinas. L’ Imprimerie, la librairie, et la presse à Avignon. P. 259–260.

145

Jacques Antoine Hippolyte comte de Guibert. Voyage de Guibert dans diverses parties de la France et en Suisse, faits en 1775, 1778, 1784 et 1785: Ouvrage posthume, publié par sa veuve. Paris, 1806. P. 177–178. [Жак-Антуан-Ипполит, граф де Гибер (1743–1790) – французский военачальник, военный теоретик и драматург. Будучи ярым сторонником военных методов Фридриха Великого, отличался особой нетерпимостью ко всяческому непорядку (Примеч. пер.)].

146

В общем и целом упоминания в заметках Фаварже совпадают с перечнем имен книготорговцев и печатников, перечисленных в Almanach de la librairie 1778 года, хотя сам он часто обращает внимание на допущенные там неточности. «Альманах» исходно был опубликован в 1777 году под названием «Альманах писателя и книготорговца» (Almanach de l’ auteur et du libraire). В 1778 году он был дополнен и вышел уже под названием «Альманах книготорговца» (Almanach du libraire); третье издание под тем же названием вышло в 1781 году. Подробную информацию о каждом из этих городов и о тамошних книжных магазинах см. на сайте robertdarnton.org. Лучшим исследованием общей ситуации с книжной торговлей и книгопечатанием в этом регионе по-прежнему является книга: Madeleine Ventre. L’ Imprimerieet la librairieen Languedoc au dernier siècle de l’ Ancien Régime. Paris: Mouton, 1958.

147

Almanach général des marchands, négociants, armateurs et fabricants de la France et de l’ Europe et des autres parties du monde. Paris, 1779. P. 353.

148

«Искусство нотариуса» (1761) – книга Франсуа-Бенуа де Вима (годы жизни неизвестны) (Примеч. пер.).

149

«Физический словарь» (1781) Эме-Анри Полана (1722–1801), иезуита и профессора физики в Авиньонском коллеже (Примеч. пер.).

150

Восьмитомная «История галльской церкви» (1731–1734) французского иезуита, эрудита и теолога Жака Лонгваля (1680–1735) (Примеч. пер.).

151

«Размышления гражданина-католика о законах Франции в отношении протестантов» (Réflexions d’ un citoyen catholique sur les lois de France relatives aux protestants, 1778) – трактат Жана-Антуана-Николя де Карита, маркиза де Кондорсе (1743–1794), математика, философа и, в дальнейшем, одного из виднейших политических деятелей времен Революции (Примеч. пер.).

152

Очень может быть, что Год был куда смелее в отношениях с другими поставщиками, в особенности с Франсуа Грассе, который активно торговал запрещенной литературой. В июле 1776 года Жозеф д’ Эмери, инспектор книжной торговли в Париже, был отправлен на юг, чтобы провести следствие относительно торговли пиратскими книгами, которые печатались в Авиньоне и продавались на ярмарке в Бокере. Осуществленная во время ярмарки серия рейдов привела к конфискации сорока семи книжных тюков. Среди них числятся два отправленных Грассе на адрес Года: в тюках была подборка эротических и антикатолических изданий вроде Les Délices du cloître, Margot la ravaudeuse и La Chandelle d’ Arras (Bibliothèque nationale de France, Fonds français, 22098, nos. 30–48). Это единственный случай, когда имя Года фигурирует в полицейских отчетах. (Бокерская ярмарка и в особенности рейды 1776 года требуют дальнейшего исследования.)

153

Детали этого эпизода Бюше сообщил STN в письме от 4 мая 1778 года.

154

Трактат «Разоблаченное христианство, или Исследование принципов и воздействия христианской веры» (Le christianisme devoilé, ou examination des principes et des effets de la religion chrétienne) (предп. 1766), приписывается д’ Ольбашу (Примеч. пер.).

155

Вероятнее всего, речь идет о «Трактате о французском правописании, в форме словаря, дополненного критическими примечаниями и заметками по этимологии и родам слов, спряжении неправильных глаголов и особенностях авторских стилей» (Traité de l’ orthographe françoise, en forme de dictionnaire, enrichi de notes critiques et de remarques sur l’ étymologie et le genre des mots, la conjugaison des verbes irréguliers et les variations des auteurs, 1739), написанном Шарлем Леруа (1690–1739) и выдержавшем после смерти автора множество переизданий (Примеч. пер.).

156

От Андре в STN, 21 февраля 1785 года.

157

От Батийо-старшего в STN, 18 марта 1781 года.

158

Bibliothèque nationale de France, Fonds français, 22185, f. 22.

159

Эти сведения почерпнуты в архиве STN, из папок, посвященных Сезари, ms. 1132, ff. 267–273; Вилару, ms. 1228, ff. 42–76; и поверенному Широ, ms. 1135, ff. 219–220.

160

Все заказы Риго, а также остальных семнадцати книготорговцев, чья деятельность анализируется в этой книге, можно увидеть на сайте robertdarnton.org.

161

Французский перевод сводного труда Ивана Ивановича Бецкого (1704–1795) «Учреждения и Уставы, касающиеся до воспитания в России обоего пола юношества» (рус. изд. 1774, фр. – 1775), в котором были собраны педагогические работы автора и уставы основанных им учебных заведений (Примеч. пер.).

162

Арифметическая ошибка в оригинальном тексте. Из последней фразы следует, что наименований было девятнадцать (Примеч. пер.).

163

Франсуа-Тома-Мари де Бакюляр д’ Арно (1718–1805) – популярный и плодовитый французский драматург, поэт и романист (Примеч. пер.).

164

«Дополнения к „Комическому роману“, или Мемуары в память о жизни Жана Монне, бывшего директора Парижской Опера-комик, Лионской оперы и Театра французской комедии в Лондоне» (Supplément au Roman comique, ou Mémoires pour servir à la vie de Jean Monnet, ci-devant Directeur de l’ Opéra-Comique à Paris, de l’ Opéra de Lyon, & d’ une Comédie Française à Londres) – вышедшая в Лондоне в 1772 году книга воспоминаний Жана Монне (1703–1785), драматурга и театрального импресарио, директора Парижской Опера-комик на рынке Сен-Лоран в 1743–1745 и в 1751–1757 годах. Ценный источник по французской театральной жизни эпохи Людовика XV и Людовика XVI (Примеч. пер.).

165

Семитомная популярная «История Франции…» Поля-Франсуа Велли (1709–1759), историка-иезуита, начатая в 1755 году, не была доведена до конца в связи со смертью автора. В 1770–1886 годах труд дописывался литератором, актером и историком Клодом Вилларе (1716–1766) и историком Жан-Жаком Гарнье (1729–1805) и в конечном счете был издан в 30 томах (Примеч. пер.).

166

Рене Николя Шарль Огюстен де Мопу, маркиз де Морангль и де Бюйи, виконт де Брюйер-ле-Шатель (1714–1792), политический деятель, выдвинувшийся на авансцену французской политики в последние годы правления Людовика XV. Занимал посты канцлера, хранителя королевских печатей и первого министра (1770–1774). Проводил политику укрепления «властной вертикали», старался всячески ограничить влияние старых аристократических элит, проводниками которого прежде всего и были провинциальные парламенты (апелляционные суды), в чем его искренне поддерживал тот же Вольтер. Был отправлен в отставку через несколько месяцев после смерти Людовика XV. Ему приписывается фраза, якобы сказанная в момент отставки: «Я выиграл для короля процесс, который тянулся три сотни лет. Он снова намерен его проиграть; что ж, это его дело». Особый интерес покупателей в Монпелье к политической деятельности Мопу, скорее всего, был вызван еще и тем, что он был местным уроженцем (Примеч. пер.).

167

«Разносчик, история нравственная и критическая» (Le Colporteur, histoire morale et critique, 1761) – роман Франсуа-Антуана Шеврье (1721–1762), драматурга и публициста, жесткая сатира на Францию вообще и на французские власти в частности. Публикация этой книги стала поводом для Франции требовать у Нидерландов, где в то время жил Шеврье, его выдачи как государственного преступника (Примеч. пер.).

168

Цитаты из писем Вьялара в STN, 30 августа 1784 года, 3 ноября 1784 года и 1 мая 1785 года.

169

Альбрехт фон Галлер (1708–1777) – выдающийся швейцарский естествоиспытатель и литератор, специалист в области физиологии и анатомии человека. Лейб-медик Георга II, короля Великобритании и ганноверского курфюрста (Примеч. пер.).

170

Херман Бурхаве (1668–1738) – один из самых знаменитых медиков XVIII века, клиницист и теоретик, естествоиспытатель-энциклопедист, специализировавшийся помимо медицины в ботанике и химии. Учитель Альбрехта фон Галлера (Примеч. пер.).

171

Jacques-Antoine Dulaure. Description des principaux lieux de France. Paris, 1789. Vol. 1. P. 96–97.

172

Bibliothèque nationale de France. mss. Fr. 22185, f. 8.

173

Мнение Фаварже, опирающееся на отзывы множества местных книготорговцев и commissionnaires, подтверждается в ряде писем, отправленных теми же людьми в STN. См.: Аллеман в STN, 4 июля 1777 года; Гибретто в STN, 9 июня 1777 года.

174

Письма Мосси, наряду с письмами прочих восемнадцати книготорговцев, ставших предметом специального разговора в этой книге, можно найти на сайте robertdarnton.org. Я допустил некоторые незначительные вольности при их переводе, с тем чтобы смысл читался более ясно. Обилие цитат из них объясняется тем, что это – уникальный материал, позволяющий понять, что сами книготорговцы думали о своей профессии.

175

Archives municipales de Marseille, FF 208–209. Источником информации о Мосси является Архив города Марселя. Документы из папок FF 208 и 209 любезно предоставлены архивистом Изабель Бонно в письме от 29 января 1986 года. Кроме того, сведениями о Мосси и о внутренней политике Марселя меня снабдил Джеймс К. Прингл, защитивший в 1984 году в университете Джонса Хопкинса диссертацию на тему «Тихий конфликт: землевладелец и купец в городском планировании Марселя, 1750–1820».

176

Bibliothèque nationale de France, mss. Fr 22185, f. 8.

177

См. мою работу о том, как распространялись Encyclopédies, в книге: The Business of Enlightenment: A Publishing History of the Encyclopédie (1775–1800). Cambridge, MA: Belknap, 1979 (глава 6).

178

Бейль Пьер (1647–1706) – знаменитый французский философ-скептик, теолог, лексикограф протестантского исповедания. Его биографический «Исторический и критический словарь», вышедший впервые в 1697 году в Роттердаме, оказал влияние на энциклопедистов и английских скептиков XVIII столетия (Примеч. ред.).

179

Ленге Симон 1736–1794), французский политический деятель, публицист, историк. Издавал с 1777 года журнал «Политические, гражданские и литературные хроники XVIII века» (Annales politiques, civiles et littéraires du dix-huitième siècle), из‐за чего в 1780–1782 годах находился в заточении в Бастилии. Ему принадлежат известные слова: «Законы… имеют целью прежде всего обеспечение [прав] собственности…» (Примеч. ред.).

180

Псевдоним не раскрыт (Примеч. пер.).

181

Бурламаки (Бюрламаки) Жан-Жак (1694–1748) – женевский теоретик государства и права, автор книг «Принципы естественного права» и «Принципы политического права», повлиявших на основателей Американской республики. Габриэль Бонно де Мабли (1709–1785) – французский социально-политический философ, брат Кондильяка и двоюродный брат д’ Аламбера, автор книги «О законодательстве, или Принципы законов» (Примеч. ред.).

182

От Клоде в STN, 14 апреля 1777 года.

183

От Клоде в STN, 27 июня 1777 года.

184

От «Де Веер, Буньо и Ко» в STN, 19 февраля 1779 г. См. также от Клоде в STN, 5 марта 1779 года, и от Изоара в STN, 15 июля 1779 года.

185

От «Де Веер, Буньо и Ко» в STN, 22 декабря 1779 года.

186

Biblioteque nationale de France, mss. fr. 22185, f. 176. О Тулузе см.: Claudine Adam. Les imprimeurs-libraires Toulousains et leur production au XVIIIe siècle. Toulouse: Presses Universitaires du Mirail, 2015.

187

«Адоптивный ритуал» в масонской традиции, возникший в середине XVIII века, практиковался в так называемых смешанных ложах либерального направления, куда допускались женщины и которые не признавались Великой ложей Франции и, впоследствии, Великим Востоком Франции. Луи Гийом де Сен-Виктор известен исключительно как автор популярных книг по масонским ритуалам: имя, с большой долей вероятности, представляет собой псевдоним (Примеч. пер.).

188

Эли Бертран (1713–1797) – швейцарский геолог и натуралист (Примеч. пер.).

189

Анонимное повествование от лица бывшей монахини об эротической жизни монастыря, напечатанный в 1777 году (Примеч. ред.).

190

Патрик Брайдон (1736–1818) – шотландский путешественник и литератор, совершивший в 1770 году путешествие на Сицилию и Мальту в качестве компаньона при Уильяме Бекфорде, богатом плантаторе, рабовладельце, писателе и двоюродном брате Уильяма Томаса Бедфорда, автора «Ватека». «Путешествие на Сицилию и Мальту, в письмах к Уильяму Бекфорду, эсквайру из Сомерли в Саффолке» (1773) – один из самых популярных травелогов конца XVIII века, выдержавший при жизни автора восемь изданий в Англии и переведенный на ряд европейских языков (Примеч. пер.).

191

О тогдашнем понимании ветеринарной науки применительно к лошадям см.: Claude Bourgelat. Eléments d’ hippiatrique, ou nouveaux principes sur la connaissance et sur la médecine des chevaux. Lyon, 1750–1953. 3 vols; о том, какое место занимали лошади в человеческой истории, см. панорамный обзор в: Daniel Roche. La Culture équestre de l’ Occident, XVIe–XIXe siècle. Paris: Fayard, 2008–2015. 3 vols.

192

От Братьев Шаппюи в STN, 22 января 1774 года.

193

Дополнительные источники о книжном деле в Бордо перечислены на сайте robertdarnton.org, и здесь я должен поблагодарить Джейн Маклеод, которая в письме от 30 июня 1982 года поделилась со мной кое-какой информацией о Бержере. О нем и о других бордосцах она пишет в: Licensing Loyalty: Printers, Patrons, and the State in Early Modern France. University Park: Penn State University Press, 2011, хотя ее исследование прежде всего касается не книготорговцев, а печатников.

194

«Карманное богословие, или Краткий словарь христианской религии» (Théologie portative, ou Dictionnaire abrégé de la religion chrétienne, 1768) – ироническое атеистическое сочинение Поля-Анри д’ Ольбаша, опубликованное под именем аббата Бернье и приговоренное парижским парламентом к сожжению в 1776 году (Примеч. ред.).

195

Bibliothèque nationale de France, mss. fr. 22185, f. 100.

196

Атеистический трактат д’ Ольбаша, вышедший в 1768 году (Примеч. пер.).

197

Жозеф Сэж (1735–1812) – политический деятель, сенешаль, депутат от Жиронды в Генеральных штатах 1789 года, позже поддержал государственный переворот 18 брюмера (Примеч. пер.).

198

M. Dumoulin. La Géographie, ou description générale du royaume de France divisé en ses généralités. Paris: Leclerc, 1767. Vol. 5. Р. 73.

199

Jacques-Antoine Dulaure. Description des principaux lieux de France. Paris: Lejay, 1789. P. 4148.

200

Эротический роман Луи-Шарля Фужере де Монброна (1706–1760), французского путешественника и писателя; история бедной штопальщицы, ставшей проституткой (Примеч. ред.).

201

Детальный отчет об этой переписке, которая служит прекрасной иллюстрацией тех способов, какими велись переговоры и взаиморасчеты в XVIII веке, см. в эссе о Шеврье и о связанной с ним переписке на сайте robertdarnton.org.

202

Almanach général des marchands, négociants, armateurs, et fabricants. Paris: l’ Auteur, 1779. Vol. 4. P. 174.

203

Из работ, посвященных этой теме, до сих пор полной белых пятен, см.: Laurence Fontaine. Le voyage et la mémoire: Colporteurs de l’ Oisans au XIXe siècle. Lyon: Presses universitaires de Lyon, 1984; Anne Sauvy. Noël Gille dit la Pistole «marchand foirain libraire roulant par la France» // Bulletin des bibliothèques de France. 1967. May. P. 177–190; Jean-Dominique Mellot. Rouen et les «libraires forains» à la fin du XVIIIe siècle: La Veuve Machuel et ses correspondants (1768–1773) // Bibliothèque de l’ Ecole des chartes. 1989. № 147. P. 503–538; и Jean-Dominique Mellot. Libraires en campagne: Les forains normands du livre à la fin du XVIIIe siècle // Le livre voyageur (1450–1830): Actes du colloque international tenu à l’ ENSSIB du 23 et 24 mai 1997. Paris, 2000. P. 153–175.

204

«Бог и люди. Труд теологический, но разумный» (1769) – антиклерикальный трактат Вольтера (Примеч. пер.).

205

Философское эссе (1764) Анри-Жозефа Лорана (Дюлорана) (1719–1793), бывшего монаха-тринитария, автора либертенски ориентированных антиклерикальных, эротических и сатирических произведений в разных жанрах. Текст, как и все сочинения Дюлорана, носит остропровокативный характер. Достаточно сказать, что самая, пожалуй, известная его глава, посвященная рабству на Антильских островах, озаглавлена следующим образом: «Негры: Мы неправы, но нам нужен сахар». Особую пикантность этой книге сообщало то обстоятельство, что на титульном листе первого амстердамского издания были проставлены выходные данные управления папской цензуры в Риме. Один из главных трудов Дюлорана – роман «Кум Матье, или Пестрота человеческого ума» (Примеч. пер.).

206

«Церковные лавры, или Похождения аббата де Т***, с триумфом церковников и т. д.» (1774) – либертенский памфлет Шарля-Жака-Луи-Огюста Рошетт де Ла Морльера (1701–1785), направленный против Жозефа-Мари Террэ, последнего и самого непопулярного министра финансов при Людовике XV. Террэ сменил в должности А. Р. Тюрго, администратора из круга просветителей, о котором речь пойдет ниже (Примеч. пер.).

207

«Аррасская свеча, или Подарок церковникам» (1765) – либертенская эротико-философская поэма Дюлорана (см. выше) (Примеч. пер.).

208

То есть адмиралом Ричардом Хау, первым графом Хау (1726–1799), командующим Северо-Американской станцией (самостоятельное командование на заморских территориях) британского военно-морского флота, и генералом Уильямом Хау, пятым виконтом Хау (1729–1814), главнокомандующим английскими войсками с 1775 по 1778 год. Оба брата были сторонниками переговоров с американскими повстанцами и поиска мирного решения конфликта (Примеч. пер.).

209

Чарльз Корнуоллис (1738–1805), второй граф Корнуоллис, один из самых активных и квалифицированных британских генералов, участвовавших в Войне за независимость США. Принимал участие в боевых действиях вплоть до окончательной капитуляции англичан в Йорктауне 19 октября 1781 года (Примеч. пер.).

210

Барахло, дешевка (фр.) (Примеч. пер.).

211

От Батийо-старшего в STN, 18 февраля 1778 года.

212

Об этом любезно сообщила мне в письме от 16 января 1987 года мэрия Лудёна, со ссылкой на Государственный гражданский архив мэрии Лудёна.

213

От Лоранса в STN, 18 марта 1787 года и 17 июня 1787 года.

214

От Люка в STN, 26 июля 1787 года.

215

Николя Фрере (1688–1749) – французский историк, специалист по хронологии, мифологии, истории религий и т. д. Во второй половине XVIII века ему ошибочно приписывали ряд атеистических трудов, и прежде всего «Критическое исследование апологетов христианской веры» (1766) и «Письмо Фрасибула к Левкиппе» (1768) (Примеч. пер.).

216

Один из самых популярных гримуаров, созданных в XVIII веке. Приписывался Альберту Саксонскому (ок. 1320 – 1390). Содержит советы по практической магии на все случаи жизни – от любовного приворота и изготовления «руки славы» из кисти повешенного до кухонных рецептов (Примеч. пер.).

217

Видимо, имеются в виду разные издания одной и той же книги, либо же Малерб просто не знает, что «Красный Дракон» – одно из названий «Великого Гримуара» (Примеч. пер.).

218

«Энхеридион, или Краткое руководство к нравственной жизни», краткий компендиум стоической этики, записанный и опубликованный Аррианом со слов Эпиктета. Был крайне популярен в Европе начиная с XVII века (Примеч. пер.).

219

Bibliothèque nationale de France, Fonds français 22081, ff. 357–368.

220

Сборник положений обычного публичного права, принятого в конкретной местности и основанного на каноническом праве, жалованных грамотах, судебных прецедентах и т. д.

221

«Небеса, открытые для всех людей, или Теологический трактат» (1768) – критическая по отношению к католическим догматам книга, написанная аббатом Пьером Куппе из Буа и опубликованная анонимно.

222

«Критическая история Иисуса Христа, или Анализ евангелий с точки зрения разума» (1770) – антирелигиозный трактат д’ Ольбаша, исходно также был опубликован анонимно.

223

Труд д’ Ольбаша «Социальная система, или Естественные основы морали и политики с исследованием влияния, оказываемого правительством на нравы» (Système Social, ou Principes naturels de la morale et de la Politique, avec un examen de l’ influence du gouvernement sur les mœurs, 1773) (Примеч. пер.).

224

Нижеследующие сведения почерпнуты из собрания документов о банкротстве в Archives du Département de la Seine (ныне Département de Paris), D.4B6, carton 59, dossier 3773.

225

Там же, памятная записка, датированная 14 августа 1776 года.

226

Заглавия следующих книг, перечисленные в заказе, дают образцы свойственного Жилю правописания: lette a un genit («Письма к Евгении, или Предупреждение против предрассудков» (Lettres à Eugénie, ou préservatif contre les préjugés) д’ Ольбаша), citemme delanaturre («Система природы» (Système de la nature) д’ Ольбаша), bibes de volterre («Библия, наконец разъясненная» (La Bible enfin expliquée) Вольтера), an faires detrui («Разрушение ада, или Рациональное исследование догмы о вечности адских мук» (L’ Enfer détruit, ou examen raisonné du dogme de l’ éternité des peines) д’ Ольбаша), teraise philosf («Тереза-философ» (Thérèse philosophe), приписываемая маркизу д’ Аржану и другим авторам) и heuvre de janjacle rousau («Сочинения» (Oeuvres) Ж.-Ж. Руссо).

227

Bibliothèque nationale de France, Fonds français 22096, f. 493: примечание Жозефа д’ Эмери, December 15, 1764.

228

Ibid.

229

Bibliothéque nationale de France, Fonds français 22099, ff. 43 and 45: недатированная записка, адресованная осведомителем на имя д’ Эмери.

230

Archives du Département de la Seine, D.4B6, carton 59, dossier 3773.

231

Archives du Département de la Seine, D.4B6, carton 62, dossier 3980, записка датирована 18 марта 1777 года и касается дела Клода Рене Сабена, marchand forain libraire roulant par la France.

232

По этой тематике см. работы Норберта Элиаса, и прежде всего: The Civilizing Process, rev. ed. Oxford: Basil Blackwell, 1994 (рус. пер.: О процессе цивилизации. СПб.: Университетская книга, 2001); а также The Court Society. New York: Pantheon, 1983 (рус. пер.: Придворное общество. М.: Языки славянской культуры, 2002).

233

В отличие от Фаварже, путешественники XVIII столетия часто писали о красоте пейзажа. Так, одна англичанка, проезжая через Луару невдалеке от Блуа, записала в дневнике, который позже был опубликован по-французски: «Не устаю восхищаться здешней сельской местностью, и долго еще мне будет вспоминаться то зрелище, что я наблюдала: налево – извивы Луары с разбросанными у самой воды домиками, утопающими в зелени; направо – роскошные виноградники на склонах холмов» (La vie française à la veille de la Révolution [1783–1786]: Journal inédit de Madame Cradock. Paris: Perrin, 1911. P. 298). Во время путешествия, которое на отрезке между Сомюром и Туром совпало с маршрутом Фаварже, Франсуа, герцог де Ларошфуко, написал в дневнике: «Я не могу не вспоминать о том удовольствии, что доставила мне поездка по дороге вдоль Луары; ничего столь же красивого и многообразного сыскать невозможно» (Voyages en France de François de La Rochefoucauld [1781–1783] / Ed. Jean Marchand. Paris, 1928. P. 196). Похожее восхищение пейзажем и архитектурой тех мест на юге Франции, где ехал Фаварже, можно найти в дневнике безымянного кюре: Journal d’ un voyage aux environs de la Loire et de la Saône jusqu’à la Mer Méditerrannée et sur les côtes du Languedoc et de la Provence / Ed. Henri Duranton and Christiane Lauvergnet-Gagnière. Saint-Etienne: Publications de l’ Université de Saint-Etienne, 1993. P. 95–119.

234

См.: Patrick Daubignard. Imprimeurs et libraires blésois (1554–1790). Blois: Les amis de la bibliothèque de Blois, 1988.

235

Подобный же случай описан в моей работе о Брюзаре Мовелене из Труа: Trade in the Taboo: The Life of a Clandestine Book Dealer in Prerevolutionary France // The Widening Circle: Essays on the Circulation of Literature in Eighteenth-Century Europe / Ed. Paul J. Korshin. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1976. P. 11–83.

236

Вероятнее всего, эта затея ему удалась, поскольку в разделе, посвященном Блуа в «Альманахе книготорговли» 1781 года, он значится как libraire.

237

Почтовое отделение, где можно получить корреспонденцию, отправленную до востребования (Примеч. пер.).

238

«Похвала Мишелю л’Опиталю, Канцлеру Франции» (Éloge de Michel de L’ Hôpital, Chancelier de France, 1777) – панегирик, написанный Франсуа-Ксавье Тальбером (1725–1805) в адрес Мишеля л’Опиталя (1504/1507 – 1573), поэта и гуманиста, канцлера Франции в 1560–1573 годах при Франциске II и Карле IX, пытавшегося выстраивать внутреннюю политику на основе веротерпимости (Примеч. пер.).

239

Henri Herluison. Recherches sur les imprimeurs et libraires d’ Orléans. Orléans, 1868. P. 142.

240

В этом обширном сочинении (1777) Мармонтель проводит прямую связь между жестокостью завоевателей и их христианским фанатизмом, что не должно было радовать французские власти (Примеч. пер.).

241

Самое занятное, что автором этой либертенской по духу книги был Клод Годар д’ Окур, маркиз де Планси (1716–1795), драматург и писатель, по совместительству возглавлявший с 1754 по 1785 год пресловутый Генеральный откуп, едва ли не главный враг книжных пиратов и контрабандистов. После революции практически всех откупщиков из Ferme революционные власти казнили, но Годар д’ Окур, ушедший со своего поста за четыре года до Революции, не стал даже эмигрировать – более того, сохранил часть земельных владений и умер своей смертью (Примеч. пер.).

242

Трактат (1779) Самюэля Огюста Тиссо.

243

Жан-Жак Рютлеж (Ратледж) (1743–1792) – французский офицер, журналист, драматург, масон и радикальный политический деятель ирландского происхождения. Комедия «Бюро остроумия» была написана им в 1776 году и пользовалась колоссальной популярностью (около сорока изданий на трех языках за один год) (Примеч. пер.).

244

От вдовы Шассен и Попейя-младшего в STN, 12 июля 1784 года.

245

См.: Herluison. Recherches sur les imprimeurs et libraires d’ Orléans. P. 126–134; заметку о Куре некоего анонимного современника, который, судя по всему, хорошо его знал, в книге Ж. Ф. Мишо и Л. Ж. Мишо: Biographie universelle ancienne et moderne. Paris: Michaud frères, 1811–1862; а также недатированную рукопись Bio-Bibliographie du Loiret некоего Кюиссара, любезно предоставленную мне Архивом Луаре.

246

«Методическая энциклопедия, составленная по областям знания» – колоссальное предприятие, организованное Шарлем-Жозефом Панкуком в 1882 году, продолженное после его смерти в 1798 году его зятем, Анри Агассом, а после смерти последнего в 1813 году – дочерью Панкука и вдовой Агасса Терезой-Шарлоттой Агасс, и завершенное только в 1832 году. В разных изданиях насчитывает от 210 до 216 томов.

247

Стихами на случай (Примеч. пер.).

248

В досье, хранящемся в архиве STN, Шарме значится просто как «Старший», без указания имени. Когда он в первый раз оказался в сфере моих научных интересов, я по ошибке принял его за Жана-Феликса Шарме, обозначенного в «Альманахе книготорговли» как imprimeur-libraire, а не за Шарля-Антуана Шарме, который значится исключительно как libraire. См. мою книгу: The Forbidden Best-Sellers of Pre-revolutionary France. New York: Norton, 1996. P. 32–39. Информация из городского архива Безансона, любезно предоставленная мне Эрве Ле Корром, доказывает, что старшего Шарми звали Шарль-Антуан. Младший брат, Жан-Феликс, согласно обзору книготорговцев и печатников 1764 года, был типографом и печатал богослужебную литературу, альманахи и судебные материалы для безансонских юристов (более детальную информацию см. в материале о Безансоне на сайте robertdarnton.org). Свою продукцию, а также другие печатные материалы, в основном благочестивые брошюры, Жан-Феликс продавал прямо у себя в мастерской. Как уже говорилось в третьей главе, провинциальные типографы часто старались заработать дополнительные деньги, продавая подобного рода тиражную продукцию, востребованную на местном рынке, но не подходившую для книжной торговли в целом. Историки книжного дела, как правило, предпочитают сосредоточить внимание на книгах, связанных с Просвещением, и на других современных ей собственно литературных жанрах, однако никто из них не ставил под сомнение широкую распространенность брошюр с краткими изложениями сюжетов, молитвенников, альманахов, календарей, дешевых изданий сказок и баллад и прочей так называемой популярной литературы. См., например: Robert Mandrou. De la culture populaire aux 17e et 18e siècles. Paris: Stock, 1964; Lise Andriè. La bibliothèque bleue: Littérature de colportage. Paris: Robert Laffont, 2003; François Furet et al., eds. Livre et société dans la France du XVIIIe siècle, 2 vols. Paris: Mouton, 1965, 1970; а также Philippe Martin. Une religion des livres (1640–1850). Paris: Éditions du Cerf, 2003. Саймон Берроуз делает акцент именно на религиозной литературе в статье о Шарме: Culture and the Book Police: Clandestinity, Illegality and Popular Reading in Late Ancien Régime France, опубликованной онлайн в H-France 12 мая 2015 года (www.h-france.net/rude/rudevolvi/BurrowsVol6.pdf). По какой-то причине Берроуз характеризует мою раннюю работу по Шарме как «искажающее факты» повествование об авантюристе, который торговал запрещенной литературой, хотя в статье о Шарме, опубликованной несколько лет тому назад на сайте robertdarnton.org, я как раз подчеркиваю его осторожность и относительно небольшую пропорцию запрещенных книг в его ассортименте. В собственной интерпретации Берроуза Шарме превращается в предпринимателя, который специализируется на религиозной литературе – и едва ли не только на ней одной. К несчастью, однако, он занялся не тем Шарме – не книгопродавцем Шарлем-Антуаном, а печатником, Жаном-Фелисом, и потому пришел к ложным выводам, не имеющим ничего общего с реальным положением вещей. Анализируя документы, связанные с обследованием книжных магазинов в то время, когда их владельцам надлежало во исполнение эдиктов 30 августа 1777 года проштамповать имевшиеся у них пиратские издания, Берроуз вполне естественным образом приходит к выводу, что пропорция религиозной литературы у Жана-Фелиса была весьма высока. А у Шарля-Антуана, который и был предметом моего исследования, религиозных книг среди проштампованных нет совсем. Более того, религиозная литература составляла всего пять процентов от общего количества прошедших регистрацию книг, принадлежавших другому крупному безансонскому книготорговцу, Лепаньезу-младшему, который также активно торговал с STN. Как и во всей остальной Франции, мелкие местные розничные торговцы занимались по большей части именно религиозной литературой и изданиями-однодневками, предоставив продажу востребованных публикой художественных и нехудожественных книг (то есть, грубо говоря, того, что мы сегодня именуем «коммерческой литературой») солидным торговцам, которые вели дела с размахом и которых на каждый город приходилось по одному или по два. Подробное изложение материала, связанного с этой темой, см. в моей статье Diffusion and Confusion in the Study of Enlightenment, которая вышла на H-France (https://h-france.net/rude/wp-content/uploads/2017/08/vol7_Darnton.pdf).

249

Archives municipals de Besançon, GG 189, f. 28. Я благодарю Эрве Ле Корра за предоставленную информацию.

250

Фактически, как показывают книги регистрации заказов и отправленных грузов (Livres des commissions) STN, Шарме заказал гораздо большее количество экземпляров Histoire philosophique в ходе своих периодических визитов в Нёвшатель. Подобного рода заказы, которые принимались вживую от книготорговцев, живущих неподалеку от Нёвшателя, были скорее исключением и в деловой переписке не фиксировались. К сожалению, Livres des commissions охватывают только период с 1774 по 1784 год; из соображений, связанных с цельностью и последовательностью анализа, я включал в статистические подсчеты только цифры, почерпнутые из писем книготорговцев. Таким образом, результат не вполне совпадает с полным списком книг, приобретенных Шарме у STN.

251

Жан-Батист-Клод Делиль де Саль, или Жан-Батист Изоар де Лиль (1741–1816) – французский политический и моральный философ. Многотомная «Философия природы, или Трактат о нравственной природе человека» (1770) ставит под вопрос основные «исторические» догматы христианства (дата сотворения мира и т. д.). Находился в оппозиции едва ли не ко всем режимам, сменявшим друг друга во Франции на рубеже XVIII–XIX веков: к монархии Бурбонов, якобинцам, Директории, Наполеону, – за что неоднократно сидел в тюрьме.

252

Имеется в виду «дело о 15 луидорах». Пьер-Огюстен Карон де Бомарше (1732–1799) затеял судебную тяжбу против юриста Гёзмана, выступавшего чуть ранее докладчиком по его делу на судебном процессе против наследников антрепренера Жозефа Пари Дюверне, бывшего друга и покровителя Бомарше. Перед заседанием суда Бомарше, следуя тогдашней практике, преподнес жене Гёзмана «подарки», которые та вернула после того, как дело было проиграно, – «забыв» при этом о 15 луи. Последовали встречные иски (Гёзман обвинил Бомарше в клевете). Бомарше настроил общественное мнение в свою пользу, выпустив эти самые «Мемуары», в которых прошелся по всей французской судебной системе. Дело он, как и следовало ожидать, выиграл. Более того, в 1778 году Бомарше выпустил «Продолжение мемуаров» и с их помощью выиграл повторный процесс против наследников Дюверне (Примеч. пер.).

253

Речь идет, по всей видимости, об уже упоминавшейся пьесе Мерсье «Разгром Лиги, или Подавление Парижа» (La Destruction de la Ligue, ou La réduction de Paris, piece nationale en quatre actes, 1782). В предисловии автор описывает события XVI века с точки зрения национальной борьбы против королевской тирании и с резкими выпадами против религиозного фанатизма (Примеч. ред.).

254

Archives municipals de Besançon, GG 237, f. 2, информация предоставлена Эрве Ле Корром.

255

Полный текст протокола допроса Малле, а также изложение всех обстоятельств, предшествующих его аресту, см. в разделе, посвященном Малле, на сайте robertdarnton.org.

256

Свои письма Лепаньез подписывал как Lépagnez cadet, без указания имени. В «Альманахе книготорговли» за 1781 год упомянуты двое Лепаньезов, Клод-Жозеф и Доминик, но не указано, кто из них младший.

257

От Вени в STN, 31 декабря 1781 года, а также контракт между Вени и STN, датированный 4 февраля 1782 года, где уточняются детали и маршрут перевозки: см. досье Вени в архиве STN.

258

От Пеше в STN, 14 марта 1783 года.

259

Archives de l’ État: État civil de Neuchâtel, mariages, EC158. Archives de l’ État, нотариальные реестры F9 and F10 (реестр Жан-Жака Фаварже), сделки, зарегистрированные 26 августа 1779; 28 января 1780; 20 ноября 1782; 10 декабря 1783; 24 июня 1795 и 30 ноября 1796. А также реестр B654 (реестр Клода-Франсуа Бове), сделки, зарегистрированные 13 июля 1776; 13 мая 1777 и 21 октября 1777. Фаварже – распространенная фамилия в районе Нёвшателя, и идентифицировать документы, относящиеся к Жану-Франсуа, клерку STN и коммивояжеру, непросто. Конечно, всегда может появиться какая-то новая информация, но я сверился с архивами самых видных нотариусов за период с 1769 по 1789 год, а именно с архивами Симона-Пьера Андрие, Жана-Анри Берту, Франсуа Бонота, Жана-Фредерика Боссе, Абрама Буржуа, Клода-Франсуа Бове, Анри Бреге, Жака Клоттю, Давида Колена, Самюэля Монвера, Пьера-Давида Корвуазье, Луи-Фредерика Дюплана, Жан-Жака Фаварже, Гийома-Пьера д’ Ивернуа и Гийома Жаннена. В письме в STN от 15 марта 1780 года Остервальд и Боссе, которые в это время совершали деловую поездку в Париж, предупредили Фаварже о том, что его собственные деловые интересы никоим образом не должны вступать в противоречие с работой на STN.

260

Обзор литературы и обсуждение проблематики, связанной с оценкой масштабов книгопечатания во Франции в период до XIX столетия, см. в моем эссе, исходно опубликованном под названием Reading, Writing, and Publishing in Eighteenth-Century France: A Case Study in the Sociology of Literature (Daedalus, Winter 1971. P. 214–256) и перепечатанном затем в моей книге: Literary Underground of the Old Regime. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1982. P. 167–208. Более подробная информация доступна в разделе Literary Demand: Sources and Methods на сайте robertdarnton.org. Касательно неполноты реестров Лондонской книгоиздательской компании см.: D. F. McKenzie. Making Meaning: «Printers of the Mind» and Other Essays. Amherst: University of Massachusetts Press, 2002, главы 4 и 5. О каталогах Франкфуртской и Лейпцигской ярмарок в аспекте полноты охвата книжной продукции см.: Reinhard Wittmann. Die frühen Buchhändlerzeitschriften als Spiegel des literarischen Lebens // Archiv für Geschichte des Buchwesens. 1973. 13. S. 614–932; а также: Reinhard Wittmann. Geschichte des Deutschen Buchhandels. Munich: C. H. Beck, 1991. S. 111.

261

Подробное обсуждение этой проблемы см. в моей книге: Censors at Work: How States Shaped Literature. New York: Norton, 2014. Кроме того, есть прекрасная книга Реймонда Бирна: Royal Censorship of Books in Eighteenth-Century France. Stanford: Stanford University Press, 2012. Эдикты 30 августа 1777 года среди прочего представляли собой попытку реформировать прежнее законодательство, на котором зиждилось первенство Парижской книготорговой гильдии, и они действительно поощряли переиздание книг с истекшими привилегиями; однако реальных свидетельств оживления книгоиздательской деятельности в провинциальных французских городах между 1777 и 1789 годами мне практически не удалось найти.

262

Пример очевидной экономической обеспокоенности французских чиновников, ответственных за книгоиздание, новым положением вещей см.: Chrétien-Guillaume de Lamoignon de Malesherbes. Mémoires sur la librairie / Ed. Roger Chartier. Paris: Imprimerie nationale, 1994. P. 85–86. Текст написан в 1759 году.

263

В архивах STN хранится множество каталогов других швейцарских издательств, еще большее количество можно увидеть в собрании Национальной библиотеки Франции, Библиотеки Ньюбери в Чикаго и в других библиотеках. Сам я сверялся с ними довольно часто, но статистической обработке не подвергал. Систематическое исследование этой группы источников было бы весьма полезно.

264

См.: Wittmann. Geschichte des Deutschen Buchhandels, главы 3 и 4; а также: Johann Adolf Goldfriedrich. Geschichte des deutschen buchhandels vom beginn der fremdherrschaft bis zur reform des Börsenvereins im neuen Deutschen Reiche. Leipzig, 1886–1909. Bd. 3.

265

Более подробно об этом я писал в статье: The Science of Piracy: A Crucial Ingredient in Eighteenth-Century Publishing // Studies on Voltaire and the Eighteenth Century. 2003. 12. P. 3–29.

266

С детализированной статистикой можно ознакомиться на сайте robertdarnton.org. Для того чтобы избежать лишней путаницы, заглавия книг, выпущенных STN, выделены в статистических таблицах цветным шрифтом, а списки наиболее востребованных книг приводятся в двух вариантах: первый включает книги, изданные STN вместе с теми, что относились к общим запасам, во втором издания STN отсутствуют.

267

От STN к Астори из Лугано, 15 апреля 1775 года, архив STN.

268

От вдовы Шарме в STN, 16 августа 1784 года, архив STN.

269

Один такой случай, связанный с книготорговцем по фамилии Брюзар де Мовлен, я уже анализировал в статье Trade in the Taboo: The Life of a Clandestine Book Dealer in Prerevolutionary France, опубликованной в: The Widening Circle: Essays on the Circulation of Literature in Eighteenth-Century Europe / Ed. Paul J. Korshin. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1976. P. 11–83.

270

Именно эта претензия прежде всего возникает при чтении книги: The French Book Trade in Enlightenment Europe, 1769–1794 / Ed. Simon Burrows (2012), выложенной на http://fbtee.uws.edu.au.

271

См.: Giles Barber. The Cramers of Geneva and Their Trade in Europe Between 1755 and 1766 // Studies on Voltaire and the Eighteenth Century 30. 1964. P. 377–413; а также: Georges Bonnant. La librairie Genevoise dans la péninsule Ibérique au XVIIIe siècle // Genava 9. 1961. P. 104–124.

272

См.: Goldfriedrich. Geschichte des deutschen buchhandels. Bd. 3; а также: Wittmann. Geschichte des deutschen buchhandels.

273

См.: Jeffrey Freedman. Books Without Borders in Enlightenment Europe: French Cosmopolitanism and German Literary Markets. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2012. Глава 1.

274

См.: Robert Darnton. The Business of Enlightenment: A Publishing History of the Encyclopédie, 1775–1800. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979.

275

Подробный критический анализ этой работы см. в моей рецензии: The French Book Trade in Enlightenment Europe, 1769–1794 // Reviews in History. 2012. December. http://www.history.ac.uk/reviews/review/1355.

276

В бухгалтерских книгах (livres de commission) служащие STN записывали заказы на левой (verso) странице реестра, а перечни отправленных книг на правой (recto). Расхождения между правой и левой колонками показывают, что STN достаточно часто оказывалось не в состоянии выполнить заказ целиком. Впрочем, в записях всех восемнадцати книготорговцев правая и левая страницы совпадают по заполнению гораздо чаще. Особую проблему представляет собой Шарме, поскольку он часто ездил в Нёвшатель и лично заказывал книги. Таким образом, в его корреспонденции и в статистических выкладках, составленных на основе анализа его писем, они не значатся.

277

Досье других швейцарских издателей содержат 631 письмо от Société typographique de Berne; 223 от Société typographique de Lausanne вдобавок к 151 отдельному письму от тамошнего дальновидного и изворотливого директора, Жан-Пьера Ойбаша, и еще к 83 от его заместителя, Жан-Пьера Беренже; 421 от Франсуа Грассе из Лозанны; 207 от Бартельми Широля из Женевы; 130 от Жана Абрама Нуффера из Женевы и 75 от К. А. Серини из Базеля.

278

Здесь не место для полноценной библиографии по этой обширной теме, однако читатель может найти все необходимые ссылки в двух коллективных трудах: Cinq siècles d’ imprimerie genevoise / Ed. Jean-Daniel Candaux et Bernard Lescaze. Geneva: Société d’ histoire et d’ archéologie, 1981; и Aspects du livre neuchâtelois / Ed. Jacques Rychner et Michel Schlup. Neuchâtel: Bibliothèque publique et universitaire, 1986.

279

В досье Госса содержатся пятьдесят девять писем, у Бубера тридцать пять и у Пломтё пятнадцать.

280

См.: François Furet. La «librairie» du royaume de France au 18e siècle // Livre et société dans la France du XVIIIe siècle, vol. 1. Paris: La Hay, Mouton & Co., 1965. P. 7–14; а также: Robert Estivals. La Statistique bibliographique de la France sous la monarchie au XVIIIe siècle. Paris: La Hay, Mouton & Co., 1965. P. 213–291. Однако оценочная цифра в тридцать тысяч наименований за сорок лет, предшествовавших 1790 году, вероятнее всего, будет серьезно завышенной, поскольку многие из запросов на privilèges, permissions du Sceau (разрешение, почти во всем подобное privilege, но не дававшее эксклюзивного права на продажу книги) и permissions tacites не приводили к появлению реальной публикации. Кроме того, многие запросы касались репринтных изданий, на которые истекли сроки privilèges. Отсутствуют записи о таких полуофициальных разрешениях, как simples tolérances и permissions de police, хотя они чаще всего давались на издания-однодневки. Само собой разумеется, что в официальных записях ничего не говорится о нелегальной литературе. Значительная часть тех книг, которыми торговало STN, не проходила и не прошла бы никакой официальной процедуры регистрации, а количество изданных пиратским образом легальных и полулегальных книг будет еще того больше. Вдобавок нёвшательцы торговали книгами, вышедшими до того, как они создали свое предприятие, хотя и предпочитали иметь дело с современной литературой.

281

Список «Нью-Йорк Таймс» основывается на повторных заказах нескольких книготорговых фирм, а не на реальных цифрах продаж; Букскан берет за основу количество считанных штрих-кодов при розничных продажах в ограниченном числе магазинов.

282

Точка зрения, связанная с представлением о том, что интеллектуальная позиция представляла собой решающий фактор в рамках публикаторской и книготорговой деятельности, представлена в: Elizabeth Eisenstein. Grub Street Abroad: Aspects of the French Cosmopolitan Press from the Age of Louis XIV to the French Revolution. Oxford: Clarendon, 1992. Я не нашел серьезных доказательств в пользу данной точки зрения, хотя не могу не согласиться с тем, что издатели, избравшие своей специальностью труды просветителей, существовали. См.: Raymond Birn. Pierre Rousseau and the Philosophes of Bouillon. Geneva: Institut et Musée Voltaire, 1964.

283

От Боссе в STN, 1 апреля 1780 года, в досье Боссе де Люза, архив STN. Касательно биографической информации о соучредителях STN см.: Biographies Neuchâteloises / Ed. Michel Schlup. 1996. Vol. 1. P. 197–201; а также: L’ Edition neuchâteloise au siècle des Lumières: La Société typographique de Neuchâtel (1769–1789) / Ed. Robert Darnton, Jacques Rychner et Michel Schlup. Neuchâtel: Bibliothéque publique et universitaire, 2002. P. 67–70.

284

Я вычислил количество заказанных экземпляров по каждому наименованию из тех, о которых речь пойдет ниже, но решил не включать эти цифры в текст книги. Излишняя скрупулезность книге была бы не на пользу, в особенности в тех случаях, когда количество заказанных книг невелико. Так что оперировать я буду общими данными о величине спроса. Точные цифры любой читатель сможет найти на сайте.

285

Процесс изготовления книг, рассчитанных на скандальный интерес, из кое-как подобранных обрывков информации я описал в статье: Blogging, Now and Then (250 Years Ago) // European Romantic Review 24. 2013. P. 255–270.

286

Свою позицию по этому вопросу я изложил в: The Forbidden Best-Sellers of Prerevolutionary France. New York: Norton, 1995. Эта книга была полностью посвящена нелегальной литературе и никоим образом не претендовала на описание книжной торговли в целом.

287

Как я уже говорил в десятой главе, Малерб и STN договорились о непривычно крупной поставке «философских книг» с большой скидкой, когда в STN было принято решение о распродаже этого вида литературы. Поскольку этот заказ не отражает обычного течения дел в предприятии Малерба, из статистических подсчетов я его исключил.

288

Поскольку и сам д’ Ольбаш, и его друзья издавали свои тексты под покровом секретности, бывает довольно непросто понять, каких именно авторов и какие книги следует ассоциировать с этой группой, при том что радикально материалистические и атеистические взгляды самого д’ Ольбаша разделяли не все ее участники. См.: Alan Kors. D’ Holbach’s Coterie: An Enlightenment in Paris. Princeton: Princeton University Press, 1976.

289

Если не учитывать заказы Малерба и оставить в стороне собственное, осуществленное STN издание «Система природы», спрос на сочинения из круга д’ Ольбаша будет выглядеть следующим образом: «Разоблаченное христианство» (заказано общим числом семьдесят семь экземпляров), La Politique naturelle (сорок четыре экземпляра), «Священная зараза» (тридцать два экземпляра), «О религиозной жестокости» (De la Cruauté religieuse, тридцать один экземпляр) и, наконец, «Здравый смысл» (двадцать восемь экземпляров). Заказы на прочие книги авторов из этой группы составляют менее двадцати экземпляров по каждому наименованию.

290

Подписки, проданные STN, значатся в общем списке, но принадлежат они общему предприятию по изданию in-quatro, как я уже пояснял в: The Business of Enlightenment: A Publishing History of the Encyclopédie, 1775–1800. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979.

291

К сожалению, заказы далеко не всегда содержат информацию о конкретных произведениях в составе этих собраний, включая количество томов, которое варьировалось от издания к изданию. В ряде случаев эту информацию можно получить из обычных биографических источников, но идентификация каждого конкретного издания требует слишком большого количества допущений, и потому из статистического анализа эту информацию пришлось исключить.

292

Единственное исключение составляет относительно большое количество заказов на Nouvelles lettres anglaises, ou Histoire du chevalier Grandisson.

293

См.: Hunt L. (Ed.) The Invention of Pornography: Obscenity and the Origins of Modernity, 1500–1800. New York: Zone, 1993. В одной из моих книг (The Forbidden Best-Sellers of Pre-Revolutionary France. New York: Norton, 1996), а также в книге, которая задумывалась как дополнение к этой, предыдущей (The Corpus of Clandestine Literature in France, 1769–1789. New York: Norton, 1995), я попытался определиться с корпусом книг, которые в глазах французских властей и в торговых практиках владельцев книжных магазинов казались самыми «незаконными». Среди них было множество текстов откровенно непристойного содержания, которые зачастую достаточно радикальным образом трактовали еще и темы философского или религиозного характера. Сосредоточив внимание на этой, в большинстве своем неизвестной в наши времена литературе, я вовсе не претендовал на то, чтобы дать характеристику всей литературе XVIII века как единому целому. Однако некоторые из авторов, критически отнесшихся к моим трудам, истолковали мою позицию совершенно превратным образом, вплоть до абсурдных утверждений, что я будто бы пытаюсь дать «„порнографическую“ интерпретацию Французской революции» (Gruder V. The Question of Marie-Antoinette: The Queen and Public Opinion Before the French Revolution // French History. 16 [2002]. P. 270).

294

Тот факт, что в заказах Малерба содержится настолько – непропорционально – большое количество книг непристойного содержания, мог бы создать превратное впечатление относительно общей структуры спроса. По этой причине из общих статистических подсчетов его заказы были исключены – так же как это было сделано в отношении пасквилей и книг атеистического характера, о которых речь шла ранее.

295

Традиционное путешествие по Франции, Италии, Швейцарии, немецким княжествам и другим странам, которое предпринималось в завершение «годов учения» (Примеч. пер.).

296

Опубликовало этот труд STN в сотрудничестве с Société typographique de Lausanne и с Société typographique de Berne. Поскольку речь идет о собственном издании STN, в статистических подсчетах оно занимает более значительное место, нежели книги со склада. Следует отметить, что серьезным спросом пользовалось Supplément au Dictionnaire raisonné universel d’ histoire naturelle de M. Valmont de Bomare, написанное Филиппом-Родольфом Вика.

297

Из четырех работ Мопена, которые появляются в заказах, самым серьезным спросом пользовалась L’ Art de faire le vin.

298

Существенное количество заказов поступало на Essai sur la santé et sur l’ éducation médicinale des filles destinées au mariage Жана-Андре Венеля и на Traité des maladies vénériennes Пьера Фабра.

299

Например, Recettes pour les maladies des chevaux «Шевалье» Арпюра (имя неизвестно).

300

Например, Cours de mathématiques Кристиана Вольфа; Traité d’ arithmétique Пьера Сенебьера и L’ Arithmétique, ou le livre facile pour apprendre l’ arithmétique de soi-même et sans maître Франсуа Баррема.

301

Например, La Science et l’ art de l’ équitation Луи-Шарля Мерсье дю Пати де Клама; Le Maître de la langue allemande Иоганна Кристофа Готшеда, весьма востребованное издание, и Le Nouveau secrétaire de la Cour, contenant une instruction pour se former dans le style épistolaire Рене Мильерана.

302

Например, скромный самоучитель за авторством Николя-Антуана Вьяра, Les Vrais principes de la lecture, de l’ orthographe et de la prononciation française; более сложное Abrégé des principes de la grammaire française Пьера Ресто и самоучитель по хорошим манерам, равно как и по искусству письма Рене Мильерана, Le Nouveau secrétaire du cabinet, contenant des lettres sur différents sujets, avec la manière de les bien dresser; les compliments de la langue française, les maximes et conseils pour plaire et se conduire dans le monde.

303

Magasin des adolescents, Le Mentor modern, Nouveau magasin des jeunes demoiselles и Oeuvres mêlées de Mme Leprince de Beaumont.

304

Существовал серьезный спрос на Instructions d’ un père à ses enfants Трамбле. Из других подобных же книг относительно часто заказывали Les Enfants élevés dans l’ ordre de la nature Жана-Луи де Фуркуа, Les Hochets moraux, ou contes pour la première enfance Монже (имя неизвестно) и L’ Ami des enfants à l’ usage des écoles de la campagne Фридриха Эберхарда фон Рохова. [Абраам Трамбле (1710–1784) – швейцарский ученый-натуралист, которому принадлежит честь открытия зоофитов, или гидр, и экспериментального исследования регенерации; также воспитатель детей графа вон Бентинка. Упоминаемое Дарнтоном дидактическое произведение полностью называется «Наставления отца своим детям о природе и религии» (Примеч. ред.)].

305

Например, Abrégé d’ histoire universelle: Pour la direction des jeunes gens qui commencent cette étude Жакоба Верне.

306

Самая важная работа по этой широко дискутируемой теме – это, несомненно, Ariès Ph. Centuries of Childhood: A Social History of Family Life. New York: Vintage, 1962; первое фр. изд., 1960). (Первое рус. изд.: Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 1999. – Примеч. пер.)

307

Спрос на Recherches philosophiques sur les Américains, спекулятивный труд Корнелиуса де Пау, в котором речь шла о недоразвитости коренных американцев, также был невысоким.

308

Впрочем, большое число заказов на эти труды поступило от Малерба, который вообще специализировался на рынке livres philosophiques.

309

В STN приходило множество заказов на вызывавший всеобщее восхищение Discours sur l’ administration de la justice criminelle Сервана, а также, хотя и в несколько меньшем количестве, на его же Oeuvres diverses. Одним из почитателей Сервана был будущий революционер Жак-Пьер Бриссо, труд которого Théorie des lois criminelles издало STN. Особой выгоды STN это предприятие не принесло. Та же судьба на книжном рынке ожидала и Observations sur des matières de jurisprudence criminelle Паоло Ризи.

310

Издания, которыми торговало STN, представляли собой сборники, озаглавленные Mémoires de M. Caron de Beaumarchais, Mémoires de M. Pierre-Augustin Caron de Beaumarchais, suivis de ses oeuvres de théâtre и Suite des Mémoires de M. Pierre-Augustin Caron de Beaumarchais. В архивах STN содержится большое количество информации о Гёзмане и о его текстах – очевидный предмет интереса для будущего исследователя.

311

Серьезным спросом пользовались также и другие тексты Ленге: Lettre de M. Linguet à M. le comte de Vergennes и Essai philosophique sur le monachisme.

312

См.: Cave C. (Ed.) Le règne de la critique: L’ imaginaire culturel des Mémoires secrets. Paris: Éditions Honoré Champion, 2010.

313

Если говорить о других трудах из состава этой достаточно обширной литературы, на которые регулярно поступали заказы, то прежде всего стоит упомянуть Les Devoirs, statuts, ou règlements généraux des francs-maçons, приписываемые обычно некоему Ла Тирсу; L’ Ordre des francs-maçons в переводе Габриэля-Луи Калабра Перо и написанные самим Перо Les secrets de l’ ordre des francs-maçons dévoilés. Кроме того, в небольших количествах заказывали разного рода сопутствующую литературу, вроде анонимной компиляции плод названием Recueil des chansons des francs-maçons.

314

Видимо, это сочинение тоже следует назвать анонимным, поскольку Alberti Parvi – это «Альберта Малого» (лат.) (Примеч. ред.).

315

См.: Roger Chartier R., Cavallo G. (Eds) A History of Reading in the West. Amherst, MA: University of Massachusetts Press, 2003 – сборник, составленный из прекрасных статей, в которых можно найти ссылки на множество других публикаций в этой активно развивающейся сфере. Моя собственная попытка обозначить контуры этого исследовательского поля называлась First Steps Toward a History of Reading и была впервые опубликована в: Australian Journal of French Studies. 1986. 23. P. 5–30, а затем перепечатана в: The Kiss of Lamourette: Reflections in Cultural History. New York: Norton, 1991, chap. 9.

316

Bibliothèque nationale de France, Fonds français 22073, Mémoire à consulter pour les libraires et imprimeurs de Lyon, Rouen, Toulouse, Marseille et Nîmes concernant les privilèges en librairie, October 15, 1776: «Можно разделить их [провинциальных книготорговцев] на две категории. Первая включает тех, что издают [книги] или заказывают издание таковых и ведут оптовую торговлю – то есть между книготорговцем и книготорговцем. Путем взаимного обмена собственными изданиями они создают обширный ассортимент и затем снабжают товаром розничных торговцев. Вторая [категория] состоит из тех, что не производят [книг] и торгуют только тем, что приобрели сами. Из этих многие живут в небольших городах и даже городах, где проходят ярмарки и откуда они могут развозить товар по всей округе… Этих также можно разделить на две категории, особо выделив тех, кто, помимо розничной продажи отдельным покупателям, занимается еще и перепродажей [книг] книготорговцам из совсем уже маленьких городишек… Последние, в свою очередь, перепродают часть приобретенного ими товара разносчикам, а те путешествуют по сельской местности, распродавая свои запасы на ярмарках и при церковных миссиях».

317

Лэр, вероятно, в конце концов легализовал свое предприятие, купив лицензию (brevet de libraire). Я склонен полагать, что количество подобных нелегальных торговцев было достаточно значительным, хотя сколько-нибудь точные цифры установить невозможно, поскольку имена этих людей не упоминаются ни в административных архивах, ни на страницах «Альманаха книготорговли», который, как выяснил Фаварже, был не слишком надежным путеводителем по профессиональному сообществу. В качестве примера исследования отдельного случая, посвященного одному из нелегальных книготорговцев, см. мою работу: Trade in the Taboo: The Life of a Clandestine Bookseller in Provincial France // The Widening Circle: Essays on the Circulation of Literature in Eighteenth-Century Europe / Ed. Paul J. Korshin. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1976. P. 11–83.

318

От Остервальда в STN из Парижа, 20 февраля 1780 года.

319

От Бийо в STN, 29 сентября 1776 года. Архив STN, ms. 1122.

Content

Роберт Дарнтон
Литературный Тур де Франс. Мир книг накануне Французской революции

Введение Мир книг

Глава 1 Нёвшатель. Наш герой на задании

Глава 2 Понтарлье. Пересечение границы и контрабанда

Глава 3 Лон-ле-Сонье. Как составить мнение о магазинах

Глава 4 Бурк-ан-Брес. Продавая книги, собирая долги

Глава 5 Лион. Предприниматели и пираты

Глава 6 Лион. Внутренняя контрабанда

Глава 7 Авиньон. Обмен товарами

Глава 8 Ним, Монпелье, Марсель. Борьба за выживание на Юге

Глава 9 Тулуза, Бордо, Ла-Рошель, Пуатье. Тяготы на Юго-Западе

Глава 10 Лудён. Торговля вразнос и капиллярная система

Глава 11 Блуа, Орлеан, Дижон. Верхи и низы книжного рынка в сердце Франции

Глава 12 Безансон. Идеальный книжный край

Глава 13 Нёвшатель. Обзор книжного спроса

Заключение Литература как повседневный опыт

Благодарность

1