Рейчел Линн Соломон

Прогноз погоды для двоих

Всякий раз, когда идет дождь,

Твой образ, словно солнце,

Сияет в моих мыслях,

И я понимаю: случится что-то хорошее.

Кейт Буш, Cloudbusting

Всем, кто блуждает во тьме в поисках света: вы заслуживаете самого лучшего.

Rachel Lynn Solomon

WEATHER GIRL

Copyright © 2022 by Rachel Lynn Solomon This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

© Харитонова С., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

От автора

Дорогие читатели!

Идея «Прогноза погоды для двоих» зародилась у меня за несколько лет до написания, и с самого начала я задумывала эту книгу как романтическую комедию со множеством шуток на тему метеорологии.

В процессе работы над черновиком в моей романтической комедии появилась героиня с депрессией. Казалось бы, комедия и депрессия – вещи несочетаемые. Романтические комедии читают, чтобы уйти от действительности; они должны быть захватывающими, веселыми и беззаботными. Однако по мере развития жанра в невероятные, почти сказочные сюжеты все чаще вплетаются элементы реализма, которых раньше я в своих историях старалась избегать, и мне очень нравится эта тенденция.

Я уже писала книги о героинях еврейского происхождения, на которых во многом похожа, однако рассказывать о психологических трудностях, подобных моим, мне почти не доводилось. На то, чтобы взять под контроль свою депрессию, у Ари, героини «Прогноза погоды для двоих», ушло почти десять лет. К тому же у нее сложное семейное и романтическое прошлое, о котором мы постепенно узнаем на протяжении книги.

Я старалась описывать депрессию Ари максимально правдоподобно, деликатно и с пониманием того, что от этой болезни нет волшебной таблетки. Тем не менее опыт Ари может отличаться от опыта других людей. Каждая история психотерапии уникальна, и очень редко это прямой путь из точки А в точку Б. И мой случай не исключение.

Больше всего мне хотелось рассказать о нестандартной в психологическом отношении героине, которая находит любовь, борясь при этом с депрессией. Я хотела показать героиню не только в моменты всепоглощающего счастья, но и в тяжелые дни. А еще я хотела, чтобы герой не просто любил ее вопреки депрессии, а принимал такой, какая она есть, потому что это, на мой взгляд, и есть настоящая романтика.

С любовью,

Рейчел

Затронутые в книге темы могут вызвать сильные переживания, будьте внимательны и заботливы по отношению к себе во время чтения. При необходимости воспользуйтесь ресурсами для самопомощи.

1. ПРОГНОЗ: облачно, местами возможны неловкие ситуации

В пасмурных днях есть особое очарование. Тучи, словно чернилами, набухают дождем, сладковатый воздух пахнет свежестью, и весь мир, как по волшебству, замирает перед грозой. Я люблю это напряженное ожидание чего-то грандиозного – хочется, чтобы оно длилось вечно.

– Опять расчувствовалась по поводу дождя? – спрашивает брат, не отрывая глаз от дороги. Должно быть, я счастливо вздохнула, глядя в окно на утреннюю морось.

– Ничего я не расчувствовалась!

Потому что дело не в сентиментальности: грозовые тучи означают, что вскоре я с азартом буду следить за наступлением холодного фронта с Тихого океана. Вдобавок грозовые тучи – повод надеть высокие сапоги и вязаный свитер, а это же объективно лучшая на свете одежда!

Многие видят в погоде лишь тему для светского разговора, когда другие уже исчерпаны, а надо продолжать о чем-то общаться на вечеринке с незнакомцами – или на первом свидании с парнем, до сих пор живущем в родительском доме и мечтающем затащить тебя в постель. «Ну и погодка!» Для большинства людей погода – источник радости или досады, и только.

Я вот никогда не считала ее просто темой для светской беседы. А даже если впереди нас ждет полгода пасмурного неба, все равно, когда настанет лето, буду скучать по тучам.

– Скажи спасибо, что я тебя все-таки очень люблю, – замечает Алекс, ероша свои рыжие волосы – чуть менее яркие, чем у меня. – Только Орион перестал бояться темноты и начал нормально спать по ночам, как теперь Касси вскакивает ни свет ни заря, чтобы посмотреть тетю Ари по телевизору. И хорошо, если в пять, а не в четыре тридцать! Сон непопулярен в семействе Абрамс-Дельгадо.

– Говорю тебе, у вас растет будущий метеоролог! Главное, не рассказывай ей, что мы сами делаем себе прически и макияж, – разочаруется.

Я обожаю своих пятилетних племянников-близняшек, и не только потому, что их назвали в честь созвездий. Мысль о том, как маленькая Касси зачарованно смотрит прогноз погоды, греет душу. В свое время и я была такой же.

– Она смотрит на тебя каждое утро перед детским садом. Оладушки в форме динозавров и тетя Ари на экране.

– Так угодно Богу!

– Видно, я не слишком внимательно слушал учителя на уроках богословия, – зевнув, удивляется Алекс.

Брат живет в восточной части Сиэтла, а работает в южной. Сегодня он заехал ко мне, в район Равенна, а позже высадит у телестанции. Пока же мы петляем по Грин-Лейк. На часах (которые у Алекса всегда спешат на шесть минут, чтобы не рассиживаться по утрам) – 6:08. Обычно в это время я уже на работе, но Торренс внезапно изменила график, и сегодня мой эфир после полудня. Придется бодрствовать часов двадцать – хорошо, что организм уже привык к издевательству над биоритмами (ну, почти привык).

– Расслабься! Наверняка получилось классно! – подбадривает Алекс, заметив, как я нервно тереблю то замок водонепроницаемой куртки, то подвеску, утопающую в складках свитера.

Брата я позвала, чтобы не ехать одной. Грань между возбуждением и тревогой для меня всегда исчезающе тонка, и Алекс наверняка почувствовал, что я волнуюсь, – хорошо знает сестру.

Ему тридцать, и он на три года старше, однако в детстве нас вечно принимали за двойняшек: мы были неразлучны, а подростками по-дружески соперничали, имея привычку влюбляться в одних и тех же мальчиков. Особенно сильное впечатление на обоих произвел Келлен – школьный бегун, прекрасный, как Адонис. Увы, кумир о нашем существовании даже не подозревал, хотя мы исправно ходили на все забеги. На соревнования штата я пришла с букетом цветов, а Алекс – с воздушными шариками. Заметив нас, синеглазый красавец озадаченно спросил: «Вы, что ли, из моей школы?»

Практически против воли я позволила равномерному шелесту дворников меня успокоить. «Приус» брата движется на север по Аврора-авеню, мимо щитов, рекламирующих Тихоокеанский научный центр, средства для чистки труб и услуги нахмуренного человека, который с одинаковым успехом может быть и адвокатом по уголовным делам, и профессиональным рестлером. За окном проносится ряд автодилерских центров, и наконец…

– Вот он, вот он! Тормози!

– Не вопи так, когда я за рулем! – возмущается Алекс, вжимая тормоз в пол, и я заваливаюсь на торпеду. – Уж думал, мы во что-то врезались!

– Да, в мое эго! Оно вдребезги!

Алекс въезжает на парковку круглосуточной пончиковой и останавливается так, чтобы мы могли беспрепятственно созерцать мой первый в жизни рекламный щит. «ПРОСЫПАЙТЕСЬ ВМЕСТЕ С КСИ-6. МЫ РЯДОМ КАЖДЫЙ ДЕНЬ С 5 УТРА!» – гласят огромные буквы. Члены команды утреннего эфира тщетно пытаются изобразить естественные улыбки. Крис Торрес, новости. Рассел Барринджер, спорт. Мег Нишимура, транспорт. Ари Абрамс, погода.

По моему улыбающемуся лицу, скрывая левый глаз и половину носа, живописно стекает птичье дерьмо.

Лица коллег остались нетронутыми – Крис, Рассел и Мег скалятся как ни в чем не бывало. «МЫ РЯДОМ», значит…

– Ну что ж… Я прониклась смирением достаточно, – произношу я, когда ко мне возвращается дар речи. – Хоть прическа нормально смотрится…

– Смеяться можно? – спрашивает брат.

– Да пожалуйста! – фыркаю я. – Должно же быть хоть кому-нибудь смешно!

Алекс хохочет, а я не знаю – то ли обидеться, то ли посмеяться вместе с ним. В конце концов смех побеждает.

– Фотку все равно сделаем. Это же большое событие – твой первый рекламный щит! – заявляет Алекс, отсмеявшись, и хлопает меня по плечу. – Первый из множества!

– Если этот не разрушит мою карьеру…

Вслед за братом я выхожу из машины и наступаю в лужу, которая оказывается глубже, чем выглядит.

– КСИ-6: излучаем оптимизм даже в дерьмовой ситуации! По-моему, отличный слоган, – шутит брат, пока я пристраиваюсь для фотографии. – Или вот – новости на КСИ-6: дерьмо нас не страшит!

– Нет, лучше так: срочные новости! Алекс Абрамс-Дельгадо – какашка! – сообщаю я телевизионным голосом и показываю ему средний палец.

* * *

– Спасибо, что составил компанию! – говорю я, усаживаясь за стол в пончиковой. Мокрая челка лезет в глаза – надеюсь, в гримерной КСИ найдется фен. – Попросила бы Гаррисона или кого-нибудь со станции, но…

Бесстрашно глотнув дешевый кофе, Алекс морщится.

– Ясно-понятно – меня ты любишь больше всех на свете.

– Совершенно верно! Но Касси наступает тебе на пятки в этом рейтинге, так что не расслабляйся.

– Ни в коем случае! – Он высыпает в кружку пакетик подсластителя. – Как ты вообще? Справляешься?

Раньше мы с братом виделись раз в месяц, а теперь я каждую неделю рыдаю у него на диване, пока его муж-повар с ложечки кормит меня вкусностями.

– По-разному – день на день не приходится. Как сегодня, пока не поняла. Если не считать это знаком свыше. – Махнув рукой в сторону оскверненного рекламного щита, я впиваюсь зубами в шоколадный пончик. – Ты же не будешь советовать мне срочно завести новые отношения?

После расставания это один из худших советов. Дайте пожить спокойно, прежде чем я свяжусь с очередным мужчиной, который меня разочарует!..

Потираю палец, на котором носила обручальное кольцо. След на коже против ожиданий исчез всего за несколько дней, и непонятно, как реагировать на то, что пропало последнее свидетельство этих отношений. Даже не подозревала, насколько привязалась к кольцу, пока Гаррисон не попросил его вернуть. В защиту Гаррисона стоит сказать, что это фамильная драгоценность. И все равно, какой же он козел!..

Козел, о котором я без конца вспоминаю, хотя с того дня, как переехала из нашей просторной съемной квартиры в маленькую студию, где едва находится место мне и моим страданиям, прошло уже пять недель. Общие друзья предпочли Гаррисона, и вот теперь моя компания только брат и не по годам развитые племяшки.

Тем не менее я уже могу произносить имя Гаррисона вслух без немедленного желания скрючиться эмбрионом в гнездышке, вроде тех, что мне вечно рекламирует «Инстаграм»[1]. Утверждают, будто это собачьи лежанки, но не может же быть, чтобы только я остро нуждалась в такой штуке! В конце концов, ведь не зря рекламный алгоритм мне их подсовывает.

– Не стану, конечно. Не раньше, чем ты будешь готова. – Алекс берет еще один пакетик подсластителя. – Во всяком случае, ты не успела потратить деньги на подготовку к свадьбе – это ведь плюс?

– Хм-м…

Я не готова ни согласиться, ни поспорить. Планирование свадьбы вызывало у меня одновременно и возбуждение, и тревогу – хотя вторая перевешивала. То и дело я замирала в нерешительности: весной или осенью? с группой или с диджеем? а сколько гостей?.. При одном воспоминании становится неуютно. Но находить во всем плюсы уже давно стало моей привычкой. Когда в душу прокрадываются мрачные чувства, их нужно немедленно отогнать отработанной телевизионной улыбкой. Перепрыгивать через темные лужи, пока они не затянули тебя с головой.

– Надо чаще сюда заглядывать, хорошие пончики! – говорю я, хотя пончики на самом деле совершенно непримечательные.

Алекс, угадав мое нежелание развивать тему, рассказывает, как Орион пытался выдернуть свой первый молочный зуб.

– Он решил воспользоваться проверенным методом – обвязать зуб ниткой, да только к дверной ручке привязать не додумался. Сидел с ниткой во рту и терпеливо ждал, пока зуб выпадет.

– Почему же ты не прислал мне фотки?

Алекс тут же исправляет ошибку.

Когда мы переходим ко второму пончику, на моем смартфоне всплывает сообщение от Рассела Барринджера, нашего спортивного корреспондента. Писать он может только по одной причине.

Привет, метеодевушка! Сет вывесил очередное объявление. А одну копию прилепил прямо на пачку овсяного молока Торренс. Она в ярости. Будь готова к урагану!

– Мне пора, – говорю я. – Точнее, нам обоим пора. Подбросишь меня?

– Опять твоя начальница?

Я тяжело вздыхаю.

– Как всегда!

Мы уже встаем, как вдруг около нашего столика останавливается мужчина средних лет с мокрым зонтиком.

– Я вас знаю! – тычет он в меня пальцем, капая дождевой водой на линолеум.

– Наверное, по телевизору видели.

Люди часто меня узнают, но не помнят, где встречали. Поняв, что я не Торренс, они обычно разочаровываются, и я их понимаю.

Мужчина качает головой.

– Вы «случайно» не подруга Мэнди?

– Нет.

Алекс показывает на окно, сквозь которое виден рекламный щит.

– Она работает на шестом канале. Прогноз погоды.

– Да я не особо смотрю телевизор, – пожимает плечами мужчина. – Извините, наверное, с кем-то вас перепутал.

По дороге к контейнерам для мусора Алекс тихонько хихикает. Я пихаю его локтем.

– Рада, что мое унижение так тебя веселит!

– Должна же у тебя быть какая-то профилактика звездной болезни!

Перед уходом он покупает несколько дюжин пончиков для своих четвероклассников.

– Утешительные пончики – у ребят на этой неделе государственные контрольные.

– Удивительно, как некоторым все же удается закончить школу без психологических травм!

Алекс улыбается, однако взгляд его серьезен.

– Если на неделе будет тяжело, пиши, ладно? – негромко говорит он.

С братом легко и приятно шутить, порой я даже забываю, что мы можем общаться серьезно.

– Конечно! – Взглянув на часы, я предлагаю: – Если довезешь меня до студии за двадцать минут, сделаю на Хануку ругелах[2] с «Нутеллой».

– По рукам! – Алекс вручает мне коробки с пончиками и достает ключи от машины. – Тебе и впрямь не помешает пораньше оказаться в гримерке.

– Ну хватит издеваться, у меня и так сегодня травма!

– Ладно-ладно, ты прекрасно выглядишь. Прямо как на рекламном щите!

2. ПРОГНОЗ: днем возможны осадки в виде измельченной бумаги

В детстве я мечтала стать как Торренс Ливни, когда вырасту. Каждый вечер смотрела прогноз погоды, зачарованная ее уверенным голосом, и верила, что взгляд Торренс направлен прямо на меня. Я любила наблюдать, как загораются ее глаза, когда она обещает солнечный день, как приподнимаются в легкой улыбке уголки рта, когда она шутит с ведущими, – словом, было в ней что-то притягательное.

Уже ребенком я обожала науку, а после того, как однажды в апреле город на две недели парализовало сильным снегопадом, стала одержима погодой. Потом мне, конечно, объяснили, что такие снегопады – опасная редкость, однако я уже загорелась желанием увидеть своими глазами как можно больше необычных погодных явлений. Правда, исполнить эту мечту, не уезжая далеко от Сиэтла, оказалось довольно трудно, учитывая, какой у нас мягкий климат. Тем не менее я видела достаточно, чтобы не терять интереса: рекордную летнюю жару, лунное затмение и залетный торнадо во время семейного отдыха в Порт-Орчард.

А с Торренс метеорология становилась не только интересной, как любая наука, но и эффектной. Необязательно только корпеть с утра до вечера над скучными данными и отчетами – можно рассказывать истории о погоде и помогать людям, защищая их от жестокости природы.

На мать положиться было нельзя – колебания настроения порой делали ее совсем чужой, и Торренс стала для меня источником стабильности: всегда рядом, всегда на экране, начиная с четырех часов и затем через каждые двенадцать минут. По пятницам она вела передачу «Ливни», в которой рассказывала о климатических тенденциях, и я отказывалась ходить на вечеринки, лишь бы не пропустить эфир (о чем до сих пор не жалею), а в восьмом классе даже обесцветила волосы, чтобы стать похожей на Торренс (и в процессе едва не сожгла их к чертям).

Даже когда мое собственное настроение стало колебаться, почти как у матери – ранний признак депрессии, которую диагностировали лишь позже, в колледже, – моя любовь к Торренс оставалась неизменной. Через пару лет после неудачного эксперимента с обесцвечиванием мое эссе о жизненном цикле солнечных батарей победило на школьном конкурсе, и награду мне вручила лично Торренс. Голова кружилась от счастья, и я постоянно щипала себя за запястье, чтобы не упасть в обморок. Когда Торренс шепнула мне на ухо, как ей понравилось эссе, сомнений не осталось: я твердо решила стать метеорологом.

Однако работать с Торренс Ливни оказалось удовольствием куда меньшим, чем слушать рассказы о ливнях по телевизору.

– Вы это видели?! – Начальница швыряет мне на стол листок бумаги. Наманикюренные руки с ногтями цвета слоновой кости дрожат от возмущения. – Я же не сошла с ума – это ведь действительно неприемлемо?!

Проработав в КСИ уже три года, я до сих пор боюсь Торренс, особенно когда она накрашена для эфира. На экране такой макияж смотрится естественно, а вот вблизи чересчур темные тени и яркие румяна пугают. Ее губы покрыты неизменной помадой: красная вишня, пятьдесят шесть долларов за флакончик. Каждый год я тщетно выпрашивала такую у мамы на день рождения, а когда повзрослела и купила сама, поняла, что с моим цветом лица этот оттенок смотрится отвратительно. Такова судьба рыжей бледнокожей девушки – держаться подальше от солнца и половины цветовой палитры.

Когда Торренс подошла, я как раз вешала снятую куртку на крючок у себя в боксе. Впрочем, строго говоря, у нас не боксы: на собеседовании сотрудница эйчар особо подчеркнула, что телестанция в Беллтауне предлагает «офис с низкими перегородками» – короче говоря, те же боксы, только с невысокими стенками. Плоды относительно недавнего ремонта: сотрудники были недовольны обстановкой, поэтому компания обратилась к экспертам для разработки нового интерьера, призванного повысить продуктивность. Не знаю, как насчет продуктивности, однако разговоров о том, как она возрастет, точно стало больше.

Время – восемь, а значит, только что закончилось утреннее шоу. Сотрудники отдела новостей сидят под слепящим светом флуоресцентных ламп и дожидаются окончания рекламного перерыва. У них над головами – ряд телевизоров, по которым крутят навязчивый рекламный ролик средства для чистки ковров.

Обычно к этому времени мне остается всего несколько часов до окончания моей смены, но сегодня график перестроили, поскольку Торренс выступает на очередном мероприятии. В Сиэтле она считается своего рода знаменитостью и регулярно получает подобные приглашения. Моя влюбленность в Торренс прошла, а вот город ее по-прежнему обожает.

Даже не глядя на упавший передо мной листок бумаги, я знаю, кто стоит за неприемлемым объявлением, и догадалась бы об этом даже без предупреждения от Рассела. Причина гнева Торренс – ее бывший муж, директор новостного отдела КСИ-6 Сет Хасегава-Ливни. Я бросаю осторожный взгляд на текст.

Пожалуйста, не открывайте новую упаковку молока, когда уже есть две вскрытые. Давайте не будем создавать лишние отходы. Природа скажет нам спасибо! С. Х.-Л.

Сет в своем репертуаре. Забавно, что его инициалы похожи на название спортивной лиги. Генеральный директор, которому остался всего год до пенсии, практически не участвует в делах компании, вот Сет и взял ответственность на себя и управляет каналом, как считает нужным – часто в форме таких вот пассивно-агрессивных указаний.

Не зная, на какой из гневных вопросов ответить сначала, выбираю нейтральный вариант:

– Я еще не видела. Может, он не знал, что клеит объявление на ваше молоко?

– Он прекрасно знает, что я уже много лет не пью коровье молоко и что на соевое у меня аллергия! Я единственная на станции пью овсяное. Он сделал это специально! – настаивает Торренс, избавляя меня от необходимости занимать чью-либо сторону в молочном конфликте.

Она стоит, опершись бедром о мой стол: светлые волосы волнами ниспадают ниже плеч, на облегающем голубом платье – ни складочки, хотя она с четырех утра в эфире. В пятьдесят пять Торренс – и я говорю это с огромным уважением к ее научным познаниям! – все еще чертовски сексуальна.

– Глупо ждать, что все будут плясать под его дудку! И если уж его так заботит экология, пусть сначала продаст свой внедорожник и перестанет даром изводить офисную бумагу! – кипит Торренс.

Я уверена, что дело вовсе не в экологии, хотя не стану утверждать, будто что-нибудь понимаю в отношениях экс-супругов Ливни. Развелись они пять лет назад, однако брак, говорят, разладился задолго до этого.

Мне тоже не нравятся объявления Сета – особенно то, которое он вывесил в женском туалете с призывом не засорять трубы тампонами. Будь он моим бывшим мужем, думаю, терпимости к этим выходкам у меня было бы еще меньше. Тем не менее я стараюсь сохранять оптимизм и во всем искать светлые стороны.

– По крайней мере, он написал «пожалуйста». И, кстати, я тоже иногда пью овсяное молоко. (На самом деле нет.) Может, он все-таки не имел в виду никого конкретно?

– Что за шум?

К нам приближается Сет: руки в карманах свободных темно-синих брюк, полы пиджака колышутся в такт шагам, походка расслабленная, подбородок немного задран. Для полноты образа осталось сдвинуть набок воображаемую шляпу и засвистеть веселенькую мелодию. Возмущение бывшей жены его явно не трогает.

– А ты как думаешь? – обманчиво нежным голосом спрашивает Торренс, взмахивая объявлением у него перед носом. – Тебе не приходило в голову, что люди могут прислушаться, если попросить по-человечески, а не развешивать по офису вот эту пассивно-агрессивную чепуху?

– В самом деле возмутительно! Не смирился с бесполезными отходами, а написал объявление! – иронизирует Сет.

Внешность у него не такая эффектная, как у Торренс, и тем не менее выглядит он незаурядно: высокий, черноволосый, с благородной сединой на висках, какая бывает, кажется, только у мужчин. Вот бы мне в его возрасте так красиво поседеть!

После окончания Вашингтонского университета (сразу по двум специальностям – коммуникации и науки об атмосфере) я устроилась на телестанцию в Якиме, небольшом городке в центре штата, где весь коллектив был как одна большая семья. Возможно, проблема КСИ в том, что Ливни – тоже семья, только токсичная.

Так как Торренс – главный метеоролог, а Сет – директор новостного отдела, он должен быть ее руководителем, однако у Торренс больше стаж в компании, поэтому она подчиняется непосредственно генеральному директору Фреду Уилсону (с которым лично я за эти три года разговаривала всего два раза). И поскольку кабинет директора на третьем этаже большую часть времени пустует (в прошлом месяце Уилсон не явился даже на вечеринку в честь своего семидесятипятилетия), Торренс оказывается фактически на равных с Сетом, и оба они готовы загубить станцию ради победы в своем вечном споре.

– Избавь меня от своего микроменеджмента, Сет! – восклицает Торренс. – Что я храню в холодильнике – мое личное дело!

Сет складывает руки на груди – наверняка не в последнюю очередь ради того, чтобы поиграть накачанными бицепсами. Порой я думаю, что экс-супруги Ливни до сих пор бьются за победу в собственном разводе. Так и вижу, как они потеют на тренажерах в разных концах города под руководством строгих тренеров, чтобы в конце концов сойтись на ринге.

– Не могу сказать, что работа в команде – твоя сильная сторона, – замечает Сет.

– Не могу сказать, что ты не мудак!

Я нервно тереблю крошечную золотую подвеску в виде молнии – подарок от матери на университетский выпускной (в тот день, кстати, она выглядела по-настоящему счастливой, что бывает редко). Очень хочется спрятаться за низкими перегородками своего бокса – да ведь на то они и низкие, что ничего не скрывают.

– Пожалуй… – начинаю я, и тут Торренс внезапно прищуривается, кидается в свой кабинет и срывает с монитора листок бумаги. Еще одно объявление!

Уходя, гасите свет!

– Ты что, заходил сюда, пока я была в эфире?!

– Хотел, чтобы ты увидела объявление, – невинно поясняет Сет, пожав плечами.

Надо признать, в призывах Сета есть смысл, хотя способ их распространения вызывает вопросы. Да, просьбы мелочные, однако Торренс, погрузившись в работу, действительно склонна забывать обо всем и за пределами эфира чудовищно несобранна. Сколько раз я убиралась на ее столе, поправляла ей макияж, поливала цветы в кабинете! То, что фикус до сих пор жив, – отнюдь не ее заслуга. Брать на себя обязанности уборщицы – не лучший способ привлечь к себе внимание начальства, зато мне, возможно, удалось предотвратить хотя бы несколько сражений Ливни против Ливни.

Торренс бросается обратно к моему столу, комкая сорванное объявление.

– Это настолько возмутительное нарушение личного пространства, что я даже не знаю, с чего начать! – Она кивает на меня. – А вы как думаете, Абрамс? Каково бы вам было, если бы я стала развешивать в отделе метеорологии объявления с призывами «Обязательно проверяйте информацию в Национальной метеорологической службе» или «Не забывайте улыбаться в эфире»? Понравилось бы вам, если бы вас держали за ребенка?

Я чувствую, что любой ответ на этот вопрос будет ошибкой.

– Возможно, отдел метеорологии работал бы куда эффективнее, если бы в нем периодически наводили порядок, – замечает Сет. – Не представляю, как вы живете в этом свинарнике!

– Когда бы я наводила порядок, если все это время была в эфире?!

– Прошу прощения… – лепечу я, вставая из-за стола, однако Ливни меня уже не замечают. Чем дальше отхожу, тем легче становится дышать, хотя их голоса преследуют меня и в коридоре.

Вообще-то можно было прийти на станцию попозже – эфир у меня только в три, – но я слишком привыкла рано вставать. Да и не помешает побыть наедине с утюжком для волос – не готова мириться со своими природными кудрями, поэтому всякий раз перед эфиром выпрямляю их, чтобы стрижка длиной до плеч смотрелась прилично. А еще неплохо бы попробовать очередную палетку теней. В «Сефоре» я самый любимый покупатель – их карта с максимальной скидкой появилась у меня раньше, чем право покупать в магазинах алкогольные напитки.

Обычно, чтобы успеть к началу смены, я встаю в полтретьего утра и за это получаю важный бонус, которого не было в описании вакансии: в такую рань ни Торренс, ни Сета нет на станции.

По пути в гримерку сталкиваюсь с Расселом. Он как раз выходит из «дагаута»[3] – так у нас называют кабинет спортивного отдела. Крис Торрес, ведущий утреннего эфира, однажды рассказал (не скрывая досады), что спортивным корреспондентам выделили отдельный кабинет после того, как они засветили кому-то по голове футбольным мячом. Наверняка это всего лишь офисная байка, тем не менее у них есть свой кабинет, и порой (как, например, сегодня) я по-черному им завидую.

В руках у Рассела пустая кружка.

– Отправляешься за молоком на место преступления? – интересуюсь я.

Рассел одет в серый пиджак, гармонирующий с мрачным небом за окном, и синюю рубашку. Он высокий, широкоплечий, с мягкими чертами лица и русыми волосами, которые обычно гладко зачесаны и уложены гелем, а сегодня почему-то немного растрепаны – наверное, попал под дождь по дороге на станцию.

– Я предупреждал! – откликается Рассел, глянув по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. – Очень плохо?

– Ведут себя как детсадовцы!.. Впрочем, нет, это несправедливо по отношению к детсадовцам.

Я останавливаюсь около объявления, напоминающего о необходимости отреагировать на приглашение по случаю рождественского корпоратива, который состоится в эту пятницу в модном загородном отеле. Я уже сделала это и теперь с ужасом представляю, каково мне там будет без пары.

– Думаю вот – не вылить ли остатки ее овсяного молока? – говорит Рассел.

– Она подумает, что это Сет.

– Оно и к лучшему! – заговорщицки ухмыляется Рассел. – Можно творить что угодно, а они будут винить в этом друг друга.

– Тогда ты их отвлечешь, а я вылью молоко.

– Идет! – Его голубые глаза за стеклами прямоугольных очков в черной оправе загораются энтузиазмом. Какие длинные ресницы!.. Будь у меня такие, не стать мне любимым покупателем в «Сефоре».

– Ну, вперед! – говорит Рассел и добавляет, слегка улыбнувшись: – Удачи!

– Спасибо, и тебе!

Нас объединяет убежденность в идиотизме поведения боссов, однако дальше этого общение не идет. Рассел проводит почти все время в «дагауте» с коллегами из спортивного отдела, а с остальными только обменивается вежливыми улыбками и ничего не значащими репликами: «Как выходные?» – «Отлично, спасибо, а у тебя?» На этом он любые разговоры заканчивает, и мне о нем толком ничего не известно. Но чутье подсказывает, что Рассел может быть несчастным не меньше моего, только у него в прямом смысле больше возможностей от этого отгородиться.

* * *

– Как видите, днем ожидается усиление ветра, – говорю я, проводя рукой вдоль зеленого полотна. На мониторе передо мной, как и на экранах телезрителей, отображается карта штата Вашингтон. – Ночью ожидаются дожди. Температура будет колебаться от четырех до семи градусов.

Большинство моих выходов в эфир ограничивается тридцатью секундами, но сейчас время развернутого прогноза, на который выделяют две минуты. За это время я стараюсь рассказать историю: начинаю со спутниковой карты региона, показывающей текущую погоду, потом говорю об атмосферных фронтах и давлении, а в завершение – несколько слов о предстоящей неделе.

– Завтра воздух прогреется до сорока пяти градусов благодаря теплому фронту. За ним, однако, следует холодный фронт. – График на экране иллюстрирует движение холодных воздушных масс с океана. – В среду он пройдет по западу штата и принесет усиление ветра с порывами до двадцати семи метров в секунду. Возможны обрывы линий электропередачи. Мы будем следить за изменениями – оставайтесь с нами, чтобы узнать самый точный прогноз.

На экране появляется погода на неделю.

– Перед вами прогноз на ближайшие семь дней. Как видите, погода не радует нас разнообразием: будет ветрено и сыро, с небольшой вероятностью прояснения в пятницу днем. Все-таки на северо-западном побережье декабрь! – Я сдерживаю улыбку, как всегда, заигрывая со зрителями. – Следующий понедельник тоже обещает быть дождливым и ветреным.

– И ты, судя по всему, безумно рада! – замечает ведущая Джиа Ди Анджело, когда я сажусь за стол рядом с ней.

– Что поделаешь, Джиа, я житель Сиэтла до мозга костей, – с усмешкой откликаюсь я, разводя руками. – В моих венах течет дождевая вода!

На станции любят шутить, что большинство метеорологов, да и просто нормальных людей, радуется солнечной погоде, а я наоборот. Вопреки распространенному мнению, льет в наших краях не так уж сильно – в Нью-Орлеане и Майами за год выпадает куда больше осадков, хотя на северо-западном побережье в среднем больше дождливых дней. Но несмотря на это, для меня дождь в Сиэтле остается романтическим событием.

Хихикнув, Джиа разворачивается к телесуфлеру.

– Уже скоро Ари вернется к нам с рассказом о том, как погода повлияет на предстоящие праздники, а пока перейдем к следующему сюжету. Жительница Сиэтла нашла дом своей мечты, однако в разгар ремонта явилась полиция: выяснилось, что дом ей не принадлежит! Подробнее – в репортаже Кайлы Сазерленд.

Начинается перерыв на рекламу. После прямого эфира в крови бурлит адреналин, и сейчас меня почти не печалит, что Торренс вспоминает обо мне только тогда, когда ей нужно подмениться. Нет бы хоть раз сказать: «Ари, хочу поручить тебе один интересный сюжет о погоде!»

– Всегда рада тебя видеть, даже когда ты даешь плохие прогнозы! – говорит Джиа, проверяя в карманное зеркальце, в порядке ли блестящие черные локоны.

– Дождь – не плохой прогноз! – возражаю я, отцепив от платья микрофон.

Впереди десять свободных минут, и я возвращаюсь в офис – попить воды. Торренс у себя в кабинете мстительно скармливает шредеру объявления Сета. Я расправляю плечи, отгоняя мрачные мысли о ее манерах, подхожу к стажерам, которые сидят на сквозняке в самом неуютном углу офиса, и сообщаю, что в КСИ им очень рады, а с любыми вопросами об эфире или о прогнозах погоды они могут обращаться ко мне. Стажеры явно озадачены заботой, ну и пусть – их недоуменные взгляды помогают забыть о позорном скандале наших начальников.

– Кто-нибудь умеет чинить шредеры? – кричит из своего кабинета Торренс.

Не зря люди советуют избегать личного знакомства с кумиром. А работы на кумира следует избегать вдвойне.

3. ПРОГНОЗ: остерегайтесь тайфуна Торренс

– Что ж… Попытка засчитана, – вздыхаю я.

– А по-моему, это не считается! – возражает Ханна Штерн, наша специалистка по новостям дорожного движения.

В задумчивости мы рассматриваем рождественскую елку, а точнее – елочное украшение в виде ханукии[4], прячущееся во всем своем сине-серебристом великолепии за спиной у Санта-Клауса с красным мешком (как по мне, старик с мешком – сомнительный способ доставки подарков, ну да ладно).

– Во всяком случае, на одно иудейское украшение больше, чем в прошлом году! – Как всегда, я стараюсь во всем искать положительные стороны и, поскольку комплимент – это лучший способ разрядить обстановку, киваю на золотистые туфли Ханны: – Классные у тебя туфельки!

Пусть я еврейка, но с рождественской вечеринки не сбегу – зря, что ли, три часа собиралась? Сначала выпрямила волосы, потом решила, что это выглядит слишком искусственно, и побрызгала водой, чтобы вернуть естественные кудри, а после решила завить кончики и в процессе обожгла руку. Льда в холодильнике не нашлось – только дорогущие равиоли «Эмиз», купленные на какой-нибудь особый случай сразу после расставания с Гаррисоном. Думать о том, что особый случай для меня знаменуют равиоли, как-то грустно. Если единственное яркое пятно в моей жизни – пачка полуфабрикатов, я, очевидно, свернула не туда, и птичье дерьмо на рекламном щите было предзнаменованием.

Зал отеля украшен гирляндами, снежинками и разноцветными огоньками. Приглашенная группа играет рождественские песни. Дресс-код вечеринки полуформальный – разрешены джинсы. Я перемерила четыре наряда и в итоге надела черное кружевное платье, купленное по случаю помолвки. Дам ему новую жизнь, свободную от воспоминаний о бывшем!

«У меня все прекрасно!» – как бы говорит мой сегодняшний наряд, хотя кому адресовано это заявление, неясно; может быть, мне самой. Чтобы подкрепить это утверждение, я даже сняла свою извечную подвеску с молнией и приколола на грудь винтажную брошку в виде облака, которую Алекс купил мне на день рождения в антикварной лавке. От старости с брошки осыпалась половина камней, поэтому я перерыла раздел украшений интернет-барахолки «Этси» и обошла несколько магазинов для рукоделия, чтобы починить подарок, а заодно добавила на него несколько синих кристалликов, символизирующих дождь, – донельзя предсказуемо.

Ремонт брошки закончился появлением у меня нового хобби. Теперь кухонный стол завален инструментами, о существовании которых я еще год назад не подозревала, и коробочками с бусинами. Рукоделие спасает, когда становится особенно тяжело.

Ханна – единственная еврейка в КСИ кроме меня, но она работает в дневную смену, поэтому мы редко пересекаемся и не сумели стать подругами. Похоже, я обречена поддерживать с коллегами исключительно рабочие, приятельские отношения. Может, со мной не хотят сближаться?.. Впрочем, к размышлениям на такую печальную тему я пока не готова.

Мы возвращаемся за стол, где сидят несколько корреспондентов и Нейт, бойфренд Ханны. Видимо, я единственная пришла на вечеринку без пары. И хотя перед камерой веду себя естественно, в незнакомой компании, без опоры на прогнозы и графики, общение дается мне нелегко.

– Что, будет ли в этом году снег? – интересуется муж Джии Ди Анджело. Типичная тема для разговора с метеорологом – все равно что попросить знакомого доктора на вечеринке осмотреть подозрительную родинку на попе.

– По всем моим прогнозам, эта зима будет теплее обычного. Снег если и выпадет, то не в декабре.

Мой собеседник тяжело вздыхает, словно глобальное потепление – моя вина.

– Дети будут разочарованы. Хочется все-таки белого Рождества. – Он широким жестом указывает на искусственный снег, украшающий стол. – Здорово же, правда? И пусть все в эфире носят колпаки Санты – зрителям такое нравится!

– Еще бы! – киваю я с фальшивой улыбкой.

Иудейского населения в нашем городе менее двух процентов, и все же господствующее представление о том, что абсолютно каждый житель Сиэтла отмечает Рождество, немного раздражает, словно колючая этикетка на мягком свитере. Я единственная не надела в эфире колпак Санта-Клауса, и в соцсетях меня тут же засыпали обвинениями в том, что я ненавижу Америку.

Ханна оживленно разговаривает с Эй-Джей Бенавидесом, который отвечает за прогноз погоды на выходных. Извинившись, отправляюсь к банкетному столу, перед которым уже выстроилась длинная очередь. Дармовая еда – верный способ заинтересовать серьезных взрослых людей (например, меня).

– Привет, метеодевушка! – произносит кто-то за спиной, и я тут же невольно успокаиваюсь, узнав Рассела. Как всегда, одет он интереснее остальных мужчин: черные джинсы, черная рубашка и твидовый пиджак винного цвета. Перед камерой Рассел выглядит строго, однако сейчас он без галстука, верхняя пуговица рубашки расстегнута, а подбородок покрыт легкой щетиной.

– Привет, спортивный парень!.. Вот согласись, почему-то это звучит иначе, чем «метеодевушка»!

– И правда, – улыбается он.

Когда Рассел впервые назвал меня метеодевушкой, прозвище показалось пренебрежительным, однако он всегда говорит это дружелюбно, и я привыкла. Рассел вообще чрезвычайно приветлив, только вот как пробиться за стену из вежливых улыбок, я не знаю.

– Матч сегодня был напряженный, да? – замечаю я, слишком поздно осознав, что веду себя ничуть не лучше, чем муж Джии.

– Ты же вроде не интересуешься спортом?

– Все дело во времени! Если бы матчи показывали в три утра, смотрела бы, не отрываясь!

– Попробую уговорить руководство! – смеется Рассел. – Чтобы ты знала, это был студенческий футбольный матч со счетом шестьдесят шесть – шестьдесят.

– Не разбираюсь в футболе, но счет что-то слишком большой, нет?

– Это точно! В жизни не видел такой игры. Отличное нападение, позорная защита.

Очередь продвигается вперед, а я на долю секунды запаздываю – должно быть, вино уже ударило в голову. Прическа у Рассела растрепана – наверное, на поле было ветрено. Меня почему-то очень привлекают взлохмаченные мужчины. Теперь, когда я одна, мозг лихорадочно ищет пару в каждом встречном: в соседском парне, выписывающем журналы про марихуану; в автобусном попутчике с двумя хорьками за пазухой, улыбнувшемся мне на прошлой неделе; в поваре из офисной столовой, на котором, вопреки здравому смыслу, даже гигиеническая сетка для бороды смотрится сексуально. Все это, конечно, несерьезно, и, учитывая катастрофу с Гаррисоном, я совсем не спешу влюбиться по-настоящему, поэтому стать женой мужчины в гигиенической сетке мне в ближайшее время не светит.

– На таких мероприятиях я всегда немного не в своей тарелке, – признается Рассел, подергивая лацкан пиджака. – Все только и спрашивают – а как ведет себя такой-то за пределами игрового поля, а правда ли, что он мудак?…

– Та же проблема – все жалуются мне на погоду! Ну, хоть кормят вкусно. Это, пожалуй, единственное, ради чего можно потерпеть.

– Ты не поклонница младенца Иисуса? – спрашивает Рассел, кивнув на рождественскую инсталляцию в углу.

– Я, знаешь ли, еврейка. Корпоративы у нас не самые равноправные, – объясняю я, жалея, что ввязалась в этот разговор.

Рассел рассеянно оглядывается, оставив мою реплику без ответа, что только усиливает сожаление. Все-таки мы слишком мало знакомы – просто перемываем иногда косточки нашим боссам. Не хочется выставлять себя нытиком – пусть думает, что я на самом деле такая жизнерадостная, улыбчивая девушка, как на экране.

– Во всяком случае, настроение у всех праздничное, – наконец отмечает он нейтральным тоном.

На банкетном столе нас ждут жаркое, спаржа в медово-лимонном соусе и паста с сыром и карамелизованным луком. Атмосфера на станции нездоровая, зато на праздники денег не жалеют. Мы с Расселом молча наполняем тарелки и возвращаемся, он к коллегам из спортивного отдела, а я в свою случайную компанию.

После фуршета свет в зале гаснет, остаются мерцать только свисающие с потолка гирлянды и огоньки на елках. На сцену выходят Торренс и Сет: она – в сияющем серебристом комбинезоне, похожая на снежную богиню, он – в темно-сером смокинге и галстуке с узором из карамельных палочек. Черные волосы Сета, густо покрытые гелем, зачесаны назад в духе кинозвезд сороковых, локоны Торренс в свете рождественских огней кажутся золотыми. О наше великолепное и ужасное начальство!

– Мы рады приветствовать всех вас в этом зале! – говорит Торренс в микрофон. – Только благодаря вам мы можем рассказывать с экрана важные истории и держать высокие рейтинги по всем направлениям – от новостей и спорта до погоды.

Сет с улыбкой подхватывает:

– Отдельное спасибо и наши поздравления Торренс, которая вот уже в седьмой раз признана лучшим метеорологом Сиэтла по версии журнала «Нортвест Мэгэзин»!

Все громко хлопают. Торренс на экране уже почти тридцать лет и по-прежнему покоряет сердца.

На сцене, как обычно, стоит стол с наградами. Надо признать: увидеть осязаемое воплощение успеха в виде крылатых статуэток действительно приятно.

– Наша станция в этом году получила шестнадцать номинаций на региональную премию «Эмми» и победила в пяти из них. Поздравляем! Одну из наград взял Сет за свой блестящий репортаж о возрождении побережья в Сиэтле!

Торренс весело хлопает Сета по плечу, тот со смущенной улыбкой похлопывает в ответ по ее руке. Отличное представление – почти верю, что они не испытывают взаимного презрения и вообще когда-то любили и уважали друг друга. Подумать только – Ливни дружно стоят на одной сцене! Поистине, настало время чудес, как поется в рождественских песнях. Надо пользоваться тем, что у Торренс хорошее настроение – вдруг я смогу пообщаться с ней наедине? Попробую, как только она освободится.

– Ужин, за который мы горячо благодарим команду отеля «Хилтон», подходит к концу, а значит, пришло время нашей любимой рождественской традиции. Вы, конечно, догадываетесь, о чем я. Начинаем «Белого слона»![5]

Наши столы расставлены полукругом возле большой елки, под которой лежит целая гора подарков: каждый принес свой, а нас здесь больше шестидесяти. Мой вклад – доска для сыра в форме штата Вашингтон, которую я нашла в бутике недалеко от своей новой съемной квартиры.

– Только не тащи домой никакой хлам! – предупреждает своего спутника Ханна.

– Вот не надо! Прихваткой, которую я выбрал в прошлом году, ты пользуешься едва ли не больше моего! – защищается Нейт.

Места за столами пронумерованы специально для игры. Ханна разворачивает подарок первой – это оказываются три ароматизированных свечи. Вторая в очереди – корреспондентка Бетани Чой. Она выбирает сверток необычной формы, внутри которого обнаруживается маленький USB-пылесос.

Третьим к елке подходит Сет. Не польстившись на уже вытянутые подарки, он распаковывает новый сверток, и при виде мультипекаря его лицо озаряется радостью, удивительной для взрослого мужчины.

– С ума сойти! Тут написано, что в нем можно печь оладьи, делать яичницу и жарить бекон! – восклицает Сет, держа коробку на вытянутых руках, словно новорожденного сына.

– А еще сыр можно плавить, – подсказывает Крис Торрес. – У меня тоже такой есть – незаменимая вещь!

– Обожаю яичницу с беконом на завтрак! – Сунув коробку под мышку, Сет возвращается за свой стол. – Если будете претендовать на этот подарок, можете и не мечтать о прибавке к зарплате!.. Шутка, конечно.

– А по-моему, он серьезно! – шепчу я Ханне.

– Удивительно, что ты пришел в такой восторг, – ледяным тоном замечает Торренс. – Помнится, я дарила тебе точно такую же модель на Рождество.

– Дарила, а потом забрала при разводе, – спокойно отвечает Сет, и я перехватываю мрачный взгляд Рассела, сидящего за соседним столом.

Когда очередь доходит до меня, я вытягиваю набор для приготовления коктейлей, но в следующем раунде его похищают, а значит, можно снова выбрать подарок. Все это время Торренс раздраженно наблюдает за Сетом, который восторженно разглядывает мультипекаря, хотя запросто мог бы купить такую штуку сам, потому что все подарки стоят не дороже пятидесяти долларов. Ясно, что его восторг – специальная демонстрация. Если я хочу завоевать расположение или хотя бы уважение Торренс, надо что-то предпринять. На работе мне это пока не удалось: она меня или не замечает, или (чаще) считает досадной помехой. Может, сейчас удастся изменить ее восприятие в лучшую сторону?..

– Я бы хотела мультипекаря… – робко говорю я.

Торренс и Сет резко оборачиваются. Негласное правило «Белого слона» – не отбирать подарки у руководства.

– Зачем он вам, Ари? – возражает Сет. – Это же просто хлам! Сломается после первого использования.

– Уж наверное, она как-нибудь без тебя разберется! – заявляет Торренс, не скрывая торжества, и уже готовится вырвать подарок у Сета из рук. – Если хочет мультипекаря, пусть получит! В нем, кажется, и мини-пиццу можно делать?

– Можно, – подтверждает Сет. Бицепсы на его накачанных руках напрягаются под тканью костюма.

Я начинаю жалеть, что ввязалась в их мелочный спор. Большинство коллег отводят глаза. Ливни портят все, к чему прикасаются, и даже невинную праздничную вечеринку (с одной жалкой ханукией на весь зал!) умудрились превратить в противостояние.

– Я… я могу взять что-нибудь другое! Заберу подарок у кого-то еще или открою новый…

Но Сет уже сует мне в руки коробку. Удивительно, какой горькой может оказаться победа!

В следующем раунде он выбирает подарок в упаковочной бумаге, украшенной пингвинами.

– Набор многоразовых трубочек для кофе. Мило, – замечает он с энтузиазмом ребенка, получившего носки в подарок на день рождения.

– Прекрасно! Кто следующий? – спрашивает Торренс, сияя телевизионной улыбкой.

* * *

Вечеринка тянется бесконечно долго. Все танцуют, едят десерты, весело обсуждают полученные подарки. Я досадую: не мог Гаррисон подождать с разрывом до Нового года?.. Тогда нам не пришлось бы страдать на корпоративах поодиночке. Впрочем, он-то наверняка не страдает, а наслаждается: его финансовая контора регулярно устраивает рождественские вечеринки на яхте.

Я ковыряюсь в тарелке с печеньем – Санта, елка, санки, – размышляя, не пойти ли домой, как вдруг ко мне подсаживается Торренс с бокалом в руке.

– Привет! – говорит она слегка заплетающимся языком.

Пьяная, а помада все равно держится. Если когда-нибудь нам удастся сблизиться (для чего у одной из нас должна развиться неизлечимая амнезия), буду умолять Торренс, чтобы раскрыла мне свой секрет.

– Ари Абрамс – хорошее имя для телевидения!

– Хотелось бы надеяться, учитывая, что я уже на телевидении.

Я пододвигаю стакан воды, надеясь, что она поймет намек. Пьяная Торренс мне нравится еще меньше, чем сердитая.

– Я переживаю из-за случившегося, – признается она, махнув рукой на гору растерзанной подарочной упаковки под елкой, и вино в ее бокале завихряется, как торнадо.

– Да ерунда! – Как видно, я настолько привыкла к наплевательскому отношению начальницы, что теперь успешно плюю на себя сама. Чтобы сменить тему, говорю: – Никто больше вас не заслуживает звания лучшего метеоролога!

Главное – позитивный настрой!

Однако Торренс игнорирует комплимент. В ее взгляде читается какое-то незнакомое выражение (стыд?..), на разрумянившихся щеках лежат крупицы осыпавшейся туши, и эта трещина во всегда безупречной маске меня трогает.

– Это не ерунда. Не нужно преуменьшать только потому, что я твой босс.

Напряжение, в котором я была весь вечер (да и все последние три года), спадает. Совсем чуть-чуть, но и на том спасибо.

– Я жалею, что у нас с Сетом такие сложные отношения, – продолжает Торренс.

Сложные – не то слово. Квантовая физика отдыхает.

– Эмоции у нас всегда через край. Пока были влюблены, страсти кипели такие, что порой мы не могли находиться в одной комнате – хотелось немедленно наброситься друг на друга и сорвать одежду. А потом, когда все разладилось… Эмоции остались, только со знаком минус.

Не уверена, что начальница должна рассказывать подчиненным о своих страстях, и тем не менее это еще одно подтверждение невероятной притягательности Торренс. Вот бы с меня в пятьдесят тоже кто-нибудь мечтал сорвать одежду!

– А почему все разладилось? – спрашиваю я.

– Да так, море мелочей, которые со стороны наверняка казались такими же пустяковыми, как поводы для нынешних ссор. Вряд ли можно назвать конкретную причину. – Торренс говорит легко, однако в глаза не смотрит, потому что следит взглядом за Сетом, который болтает с ведущими и их супругами на другом конце зала. – Кому-то из нас следовало уйти с КСИ, но то ли мы слишком любим свою работу, то ли просто выжидаем, кто сдастся первым.

Звучит «Winter Wonderland» в джазовой обработке, и на танцполе собираются пары. Я обдумываю слова Торренс. Она явно недоговаривает, но я не собираюсь на нее давить.

– А сейчас жена нашего сына Патрика ждет ребенка. Роды в мае. Никогда бы не подумала, что буду с таким нетерпением ждать внуков! – Торренс искренне улыбается. – В моей жизни бабушка с дедушкой толком не участвовали. Всегда об этом жалела. Сама я готова сколько угодно сидеть с внуками, хоть на каждые праздники! Поэтому теперь точно не уеду из Сиэтла, и Сет, думаю, испытывает те же чувства.

– Здорово! – искренне радуюсь я. Вот уж чего не ожидала, так это разговоров с Торренс о внуках. Трогательно. – У моего брата пятилетние близняшки, и они просто прелесть!

– Приводи их как-нибудь на станцию – устроим экскурсию! – Торренс накрывает мою ладонь своей. Ее серебристые ногти украшены белыми снежинками. – Ари, нам стоит чаще вот так разговаривать!

Решаю не уточнять, что разговаривала по большей части она. Мне все равно приятно и хочется насладиться моментом, пусть даже это всего лишь пьяные откровения. Расчувствовавшись, я вгрызаюсь в рождественское печенье. Подрумяненная голова Санты в красном колпаке кажется намного слаще, чем десять минут назад.

Танцующей походкой к столику подходит Сет.

– Прошу прощения, дамы! – говорит он подчеркнуто обходительным тоном, от которого я внутренне морщусь. – Я пришел мириться. Торренс, может, потанцуем по старой памяти?

– Ты помнишь? – оживляется она.

– Ну еще бы! Много ли на свете людей, которым нравится песня «Run Rudolph Run»?

– Тысячи! – отвечает Торренс таким тоном, что сразу становится понятно: на эту тему они шутили не раз.

– Хочу загладить свою вину после дурацкой ситуации с подарками. – Сет легкомысленно пожимает плечами, словно этого достаточно для извинения. – Простите, Ари, я похищаю вашу собеседницу.

– Что ж, не буду отказываться! – Беря Сета за руку, Торренс бросает через плечо взгляд, словно говорящий: «Вот это я и имела в виду».

К моему изумлению, они танцуют свинг, причем очень хорошо – видно, регулярно практиковались, пока были вместе. Сет крутит Торренс по всему залу, а она весело смеется, и, глядя на этот зажигательный ретротанец, я будто переношусь в прошлое.

Когда, интересно, все пошло не так? Пять лет назад, когда они развелись, или намного раньше, как и сказала Торренс: множество мелочей, на которые, в конце концов, стало невозможно закрывать глаза?

Для моих родителей поводом к расставанию стала одна грандиозная ссора – я уверена в этом, хоть и не общалась с отцом пятнадцать лет. А с Гаррисоном мы разошлись из-за мелочи, которую он раздул в большой скандал. Впрочем, для него это, наверное, была не мелочь.

Песня сменяется незнакомой мелодией, а я думаю – может быть, теперь все наладится? Может, Торренс и Сет поняли, что доставляют всем неудобство своими препирательствами? Может, они действительно решили помириться?..

Конечно же, мои иллюзии немедленно рассыпаются в прах.

– Ты никогда не ценил мои подарки! – кричит Торренс, отталкивая Сета.

– Опять ты про этот сраный мультипекарь?!

– Мультипекарь – всего один случай из тысячи! Ты никогда не ценил ни моих жертв, ни моего труда! Ты представляешь, сколько сил я потратила на организацию этой дурацкой вечеринки?!

Я лихорадочно ищу в происходящем плюсы. Находить во всем хорошие стороны – единственное мое спасение, однако хорошее не находится. Весь зал смотрит на Ливни. К танцполу спешат сотрудники отеля, готовые при необходимости вмешаться. Я тоже инстинктивно вскакиваю – сидеть в этой ситуации невыносимо. Меня переполняют разочарование, досада и стыд. Мои взрослые коллеги – взрослые руководители! – выясняют отношения на людях.

– Друг, пойдем подышим свежим воздухом. – Крис Торрес тянет Сета за рукав, но тот стряхивает его руку и произносит сквозь зубы:

– Мы сами разберемся!

Торренс бросается к столу, на котором выставлены награды телестудии.

– Тебе, может, плевать на мой репортаж, а для меня он имеет большое значение! Не меньшее, чем для тебя – эта награда! – И прежде чем кто-нибудь успевает отреагировать, Торренс с размаху швыряет статуэтку «Эмми» в окно бального зала.

4. ПРОГНОЗ: ночью ожидается уныние, ближе к утру возможны коварные замыслы

Сотрудники отеля оперативно убирают разбитое стекло, окно затягивают брезентом. У меня в желудке бурлит сахарное печенье.

Когда Торренс швырнула статуэтку, я невольно восхитилась силой броска. Впрочем, чего еще ждать от женщины, которая однажды в прямом эфире съела самый острый в мире перец.

Торренс и Сета попросили немедленно покинуть отель. Собрав остатки оптимизма в кулак, я пытаюсь спасти вечеринку, хотя после такого скандала смотреть на вещи позитивно трудно даже мне.

– Музыканты будут играть еще целый час! – говорю я продюсеру новостей Эвери Митчелл и ее жене, надевающим пальто. Пусть я не хотела идти на этот корпоратив, но нельзя же, чтобы он закончился вот так.

– Увы, мы договорились с няней, что уйдем пораньше, – объясняет Эвери. – Ливни, конечно, в этот раз перешли все границы!

Ханна бросает мне сочувственный взгляд и берет с тарелки последнюю печеньку.

– Думаю, мы достаточно злоупотребили гостеприимством «Хилтона». Вряд ли нас сюда еще пустят. – Она кладет руку на мое плечо и легонько сжимает. – Не бери на себя ответственность за их поведение, Ари. Никому не под силу их переделать.

– Не так все безнадежно… – шепчу я, не вполне веря самой себе. Но были же моменты, когда Торренс и Сет вели себя нормально. Редко, но были!

Когда большинство коллег расходится по домам, чтобы поскорее забыть этот ужасный вечер, я иду в бар отеля. Хочется напиться до тяжелого похмелья. Найти в этой ситуации какие-нибудь плюсы не способен даже мой тренированный мозг.

За стойкой, ссутулившись над стаканом, сидит Рассел.

– Запиваешь впечатления? – интересуюсь я, садясь рядом и поправляя платье, чтобы не сверкать ляжками.

Бар обставлен мебелью красного дерева и залит неярким теплым светом. Здесь уютно и, к счастью, не слишком пафосно для человека, который не имеет обыкновения ходить по подобным местам.

– Типа того, – откликается Рассел, делает еще один глоток и ставит стакан на черную салфетку. – Рад тебя видеть. Тоже хочешь запить впечатления?

– О да! Что пьешь?

– «Виски сауэр».

Я прошу у бармена то же самое и чокаюсь с Расселом.

– За впечатления! – Под его удивленным взглядом я залпом выпиваю три четверти коктейля. Это оказывается ошибкой: горло жжет, словно от пачки кислого мармелада, и стакан воды, который подает бармен, оказывается очень кстати. – Даже не представляю, какой ужас ждет нас на работе в понедельник…

– Баллов на семьдесят, не меньше, – прогнозирует Рассел.

Сейчас он совсем не похож на аккуратно причесанного спортивного телекорреспондента: воротник рубашки расстегнут, волосы растрепаны. Всегда интересно общаться с человеком, которого знаешь по телевизионному образу – лицо то же, однако экранный персонаж всегда тщательно скрывает свои недостатки.

– В жизни не видел такого агрессивного «Белого слона». Да потом еще это… – Он неопределенно взмахивает рукой в сторону зала.

Разбитое окно. Статуэтка Сета. Попранные остатки приличия.

Я со стоном роняю голову на стойку:

– Давай поговорим о чем-нибудь другом!

Повисает молчание. На самом деле нам не о чем разговаривать, кроме работы.

– Ты сегодня одна? – неожиданно спрашивает Рассел, и я впервые в жизни радуюсь возможности поговорить о своем расставании. Хоть какая-то тема.

– Вот что бывает, когда жених разрывает помолвку на Хеллоуин. Одетый при этом как надувной человечек, вроде тех, что призывно машут руками у автосалонов.

Я тогда смастерила себе из картонных коробок костюм подержанной «Тойоты Камри», и победа в конкурсе на лучший образ нам была гарантирована. Если бы только мы добрались до вечеринки.

Поймав взгляд Рассела, машу рукой:

– Смейся, я не обижусь! Самой почти смешно.

Однако сердце сжимается от легкой тоски. Не хочу думать о Гаррисоне – по крайней мере, сегодня. Ведь уверена была, что мы проведем вместе всю оставшуюся жизнь: свадьба, дети, собственный дом в пригороде (хотя я порой шутила, что Гаррисону придется увозить меня из города силком). Когда так долго фантазируешь о совместном будущем, после расставания оплакиваешь не только отношения, но и жизнь, которой больше не будет.

– Вовсе не думал смеяться. Очень тебе сочувствую! – искренне говорит Рассел.

Пожимаю плечами, уставившись на кубики льда в своем стакане.

– Все к лучшему: по крайней мере, ему не пришлось стать свидетелем сегодняшнего позора.

Я уже готова задать Расселу встречный вопрос, однако ответ очевиден: он тоже один, иначе мы сейчас не сидели бы в баре вдвоем.

– Ты же вроде хотела говорить о чем-то другом.

– Да нет у меня ничего другого! – восклицаю я, к изумлению Рассела стукнув кулаком по барной стойке. – Ты знаешь, что за эти три года Торренс не провела со мной ни одной аттестации? Она моя начальница, а ей совершенно без разницы, расту ли я профессионально! – Я оглядываюсь. Все же неловко говорить так откровенно о своем руководстве, пусть оно и опозорилось сегодня вечером. – Обычно люди избегают внимания начальства, но я-то устроилась на эту работу из-за Торренс! Все детство смотрела ее прогнозы и была так счастлива, когда меня взяли! Думала, смогу поучиться у лучшего специалиста. А меня вообще не замечают!.. Не будь этих скандалов на работе, она бы, может, уделяла мне больше внимания. Если в будущем я пожелаю устроиться на более крутую телестанцию или выйти на федеральный уровень, это нереально без специальной подготовки. Я до сих пор люблю свою работу и хочу расти. Хочу, чтобы Торренс следила, не лажаю ли я с прогнозами, советовала, как сделать лучше. Совсем хорошо, если бы она наняла для нас специалиста по развитию, пригласила меня в свою передачу или поручила выездной репортаж – да только она вообще не помнит о моем существовании!.. О повышении и не мечтаю. Максимум, на что можно рассчитывать, – это дружеское похлопывание по плечу и «продолжайте в том же духе, Абрамс!»…

Раскрасневшись, едва не опрокидываю свой стакан с водой. Рассел смотрит на меня во все глаза, и я осознаю, что никогда еще не говорила при нем так много. Слишком много! Чересчур!.. Видимо, алкоголь растворил фильтры на пути от мозга к языку, вот и вывалила весь этот негатив – другого объяснения нет. Я так не ною – по крайней мере, ни перед кем, кроме брата. Когда мы с Расселом жаловались друг другу на начальство, разговор всегда кончался философским пожатием плеч, дескать, что ж поделаешь! А сейчас я совсем не похожа на Ари Абрамс из телевизора и еще меньше – на себя настоящую. Наверняка Рассел теперь попросит счет и укатит на такси, оставив меня запивать впечатления в одиночестве.

– Со своей работой Торренс справляется отлично, – поспешно добавляю я в попытке исправить положение. – Я по-прежнему в полном восхищении! Вот только она слишком…

– Отвлекается, – подсказывает Рассел. – С Сетом то же самое.

– Пожалуй, все не так плохо, если наша главная проблема – нехватка внимания от начальства, – вымученно смеюсь я. Немногословность Рассела меня смущает. – Не знаю, конечно, Сета…

Рассел задумчиво смотрит на полки, заставленные бутылками, а потом переводит взгляд на меня, и в его глазах читается неожиданная решимость.

– Когда я устраивался на работу, они только-только развелись. Было совещание с Сетом и Уилсоном, который не хотел пускать меня на экран – говорил, что я слишком толстый для спортивного корреспондента. Поскольку он генеральный директор, я опасался, что последнее слово останется за ним.

Впервые слышу, чтобы человек так откровенно выражался о своем весе. Как правильно реагировать?.. Поколебавшись, выбираю откровенность:

– Ужас! Разве можно такое говорить?

– Это было худшее совещание в моей жизни. На собеседовании Сет был полон энтузиазма, а тут не произнес ни слова. Я не ждал, конечно, что он станет меня защищать, – в конце концов, он меня еще толком не знал. Но разве не естественно в такой ситуации сказать хоть что-нибудь?.. После этого Сет как будто умыл руки, словно пожалел, что меня нанял. Зато когда мои рейтинги стали расти, потому что я хороший корреспондент, он тут же обрадовался и приписал этот успех себе. – Говоря это, Рассел не красуется, а констатирует факт: рейтинги у него и правда превосходные. – Самое обидное, что я уже четыре года на станции и до сих пор занимаюсь только студенческим спортом.

Я не особо понимаю спортивную иерархию КСИ, поэтому переспрашиваю:

– В смысле, тебе не дают освещать профессиональный спорт?

Рассел кивает. Да, наверное, если бы Сет был доволен жизнью, у Рассела было бы больше шансов получить повышение.

– В прошлом году Торренс поставила мне работу на всю Хануку, потому что даже не подумала спросить, на какие даты она выпадает. Считала, всегда на одни и те же.

– Однажды после ссоры с Торренс Сет не пустил в эфир мой репортаж, потому что его любимая команда проиграла.

– Торренс интересуется моим мнением, только когда хочет привлечь на свою сторону в споре.

– А Сет моим мнением вообще не интересуется.

Мы как будто пытаемся доказать, чей босс хуже, и в этой игре, как и в «Белом слоне», невозможно выиграть.

– Зря они развелись. Стоят друг друга, – вздыхаю я.

– По-моему, хуже, чем сейчас, быть уже не может. – Рассел кивает на наши пустые стаканы. – Повторим?

Я машу рукой бармену.

* * *

– Честное слово, в один прекрасный день я – случайно, конечно – налью Сету жидкого мыла в кофе! – Рассел всплескивает руками, показывая, как это произойдет.

Барная стойка перед нами заставлена пустыми стаканами, и мы оба безнадежно пьяны. Твидовый пиджак валяется на соседнем стуле, рукава рубашки Рассела закатаны. Взмахивая руками, вот как сейчас, он то и дело сбивает с носа очки, и я едва сдерживаюсь, чтобы их не поправить.

Я собрала волосы в пучок, и меня совершенно не заботит, что они наверняка торчат во все стороны. Куда важнее удерживать себя в положении сидя, что дается нелегко.

– Не рассказывай! Не хочу быть сообщницей. Совесть не даст мне покоя!

– Слушай, я тебе рассказываю, чтобы ты помогла мне обеспечить алиби!

Весело вот так жаловаться на работу, когда собеседнику везет не больше твоего. Гаррисон аналитик, и работа всегда приносила ему столько стресса, что о своих проблемах я старалась не говорить – разве только изредка, когда становилось совсем уж плохо, да и тогда переживала, что скажу слишком много и он оттолкнет меня.

«Я тебя как будто вообще не знаю! – заявил Гаррисон во время нашей первой и последней ссоры на Хеллоуин. – Со мной ты никогда не была настоящей».

Было чудовищно обидно. Понятия не имею, как сделаться еще более настоящей Ари Абрамс. Я обычный человек, не инопланетянин в человечьей шкуре! А Гаррисон решил, что я и при нем ношу маску жизнерадостной телеведущей, которая улыбается даже в самые тяжелые моменты. Однако все, что я скрывала, было ради его же блага. Впрочем, можно ли считать, что мы были парой, если я прятала такую большую часть себя?

– Ты не думал уволиться? – спрашиваю я Рассела, пытаясь непринужденно заправить оставшиеся волосы в пучок.

– Иногда думал. Пару лет назад прошел несколько этапов собеседования на одной телестанции в Такоме, но так и не получил работу. На мелких станциях платят еще меньше, чем здесь, а мне нужна стабильность.

– Студенческий кредит? – догадываюсь я.

– Типа того, – мило покраснев, отвечает Рассел и молча берется за стакан, игнорируя мой вопросительный взгляд.

Я заинтригована. Мог ведь соврать, что содержит семью лесных эльфов, проживающих у него в подвале, и я бы поверила, а такой неловкий уход от ответа сразу же разбудил любопытство.

– А для меня это была работа мечты, – признаюсь я, продолжая тему. – Вернуться из Якимы в Сиэтл, работать в родном городе… Это было так круто! И я ведь даже попала на рекламный щит!

– Мы попали на рекламный щит, – поправляет Рассел.

– Для тебя это тоже первый?

– На Аврора-авеню рядом с пончиковой? – уточняет Рассел, а потом сочувственно хмурится. – Неужели птичье дерьмо так и не счистили? – Он прижимает руку к сердцу, словно клянется отомстить за меня. – Как посмела эта птица нагадить на одно из лучших лиц КСИ!

Я отчаянно краснею. С алкоголем пора было завязать еще пару коктейлей назад – хотя бы потому, что моя скромная зарплата не рассчитана на выпивку в отелях, пусть даже остро необходимую.

– Боже, какая я пьяная! В жизни так не напивалась! – Я прижимаю ладони к горящим щекам, чтобы показать: это от алкоголя, а не по иной причине. Уж точно не потому, что мы сидим в опасной близости друг к другу и в расстегнутом вороте рубашки видны волосы у Рассела на груди. Всегда любила мужчин с волосатой грудью – не настолько, чтобы сознательно искать себе такого партнера, однако при первом раздевании это неизменно возбуждает. Покрытый шерстью мужчина в гигиенической сетке для бороды? Отлично, беру!

– Да уж, тот еще вышел рождественский корпоратив, – соглашается Рассел.

– Праздничный корпоратив! – поправляю я.

Он бросает на меня смущенный взгляд.

– Надо было, наверное, признаться раньше, но я привык не говорить о религии на работе… Я тоже еврей, и это однозначно рождественский корпоратив, а не какой-нибудь другой.

– Что-о?! – Я пихаю его плечом. Это наше первое прикосновение, и по спине у меня пробегают мурашки, а Рассел невольно переводит взгляд на свое плечо – видимо, тоже что-то почувствовал. – Я думала, нас всего двое на станции! Пора учредить еврейский клуб – ты, я и Ханна Штерн!

Он почесывает подбородок в притворной задумчивости.

– А что мы будем делать на заседаниях клуба?

– Не знаю – учиться печь хоменташ?..[6] Всегда хотела. – Я обвожу нас двоих стаканом. – Только подумать! Два еврея последними уходят с рождественского корпоратива!

– Евреи умеют веселиться – у нас одна только Ханука восемь ночей!

– По-моему, большинство иудейских праздников не про веселье, а про наблюдение и размышление.

– Согласен. – И Рассел чокается со мной.

Мне нравится, как он раскрепостился от алкоголя и превратился из подчеркнуто вежливого коллеги в открытого и веселого собеседника. Потрясающе: Рассел Барринджер – еврей, пьяный, симпатичный и сидит в опасной близости от меня! Если я свалюсь со стула (что весьма вероятно), то упаду прямо к нему на колени.

Рассел пристально смотрит мне в глаза. Это что, приглашение к флирту? А я совершенно утратила навыки!

– Мне нравится твоя брошка, – сообщает он тоном ничуть не более интимным, чем по телевизору. Значит, все-таки не флиртует, хотя брошка приколота в опасной близости от моего декольте.

– Ой, спасибо! Не знаю, с чего люди перестали носить брошки. Я вот намерена вернуть их в моду! – Пытаясь дотронуться до брошки, я хватаю себя за грудь. Прекрасно. – Профессия метеоролога – отличный повод делать особенные аксессуары.

Убирая выбившиеся из пучка волосы, показываю сережки – в одном ухе солнце, в другом луна. И нет, это не флирт! Я не флиртую с Расселом, потому что Рассел не флиртует со мной. И взгляд его кажется чересчур пристальным всего лишь из-за виски.

– Это ты сама сделала? – поражается он.

– Да просто нашла подходящие подвески и приделала к ним крепления для сережек. Капли дождя на брошку тоже сама добавила… Смешное слово – «брошка», спьяну язык заплетается. – Снова промахиваюсь мимо украшения и кладу руку себе на грудь. – В общем, занимаюсь этим в свободное от рабочих страданий время.

– Я впечатлен! Очень красиво!

Искренний комплимент заставляет меня покраснеть еще сильнее.

– А у тебя что же – нет запонок в форме баскетбольных мечей и ложек в виде клюшек для гольфа?

– Я больше люблю хоккей, даже играл в старших классах… – Кашлянув, Рассел резко меняет тему: – Чего я не понимаю: если они расстались так плохо, что до сих пор пытаются друг друга загрызть, какой смысл работать в одном коллективе?

– Трудно сказать, что на самом деле происходит между людьми…

Я думаю о Гаррисоне, об отце, которого едва помню. Как долго он собирался с силами, чтобы уйти?..

– Плохо то, что это их естественное поведение, и никто не может поставить их на место, поскольку они начальство. Генеральному плевать, эйчар их боится. Они превращают работу в ад, а мы ничего не можем поделать!

Рассел перестает водить пальцем по запотевшему стакану и бросает на меня взгляд из-под густых ресниц.

– А что, если можем?

– Опять предлагаешь мыло в кофе налить? Не уверена, что вынесу тюремное заключение. Рыжим не идут оранжевые комбинезоны[7].

Рассел наклоняется ближе. Древесный аромат его геля для душа смешивается с алкогольными парами и едва ощутимым запахом пота.

– А что, если мы найдем способ их свести?

Некоторое время я изумленно на него таращусь, а потом меня разбирает смех.

– Свести их?! Да они друг друга ненавидят, Рассел!

– От любви до ненависти, говорят, один шаг. В обратном направлении тоже может сработать.

– Это бред!

Я делаю очередной глоток. Напиток уже не кажется кислым – должно быть, вкусовые рецепторы отмерли.

– Такой ли уж бред? Они несчастны и делают несчастными нас – да и не только нас. Вдруг нам удастся понять, что у них разладилось, и починить?

Вспоминаю взгляды, которыми боссы обменялись на сцене, слова Торренс о том, как их обуревала страсть, оживление, с каким она приняла приглашение Сета на танец… А что – пожалуй, и впрямь еще не все потеряно!

– Просто из интереса – поскольку я не верю, что ты серьезно, – как мы это устроим? Будем руководствоваться классическим фильмом девяносто восьмого года «Ловушка для родителей» с Линдси Лохан и Линдси Лохан? Не спорю, кино идеальное, однако вряд ли задумывалось как руководство к действию, хотя в детстве я часто мечтала о том, чтобы обрести в летнем лагере потерянную сестру-близнеца. И если мы все же руководствуемся этим сценарием, какой Линдси будешь ты – лихой картежницей или богатой зазнайкой?

– Это же там одной из Линдси прокалывали ухо, подложив кусочек яблока? – Рассел жестами воспроизводит сцену, едва не сбив окончательно с носа очки. – В детстве меня до ужаса пугал этот момент.

– Да, это классика. До чего же сексуальный там был Деннис Куэйд! Моя первая любовь и первый, кого… – Я обрываю себя на полуслове. Расселу совсем необязательно знать, что Деннис Куэйд в роли опытного винодела повлиял на становление моей сексуальности и был первым мужчиной, о котором я фантазировала, экспериментируя с напором душа в ванной. – Короче, он был крутой дилф, – неловко заканчиваю я.

– Дилф?..

– Ну это как милфа[8], только про мужчин.

– А-а… – Лицо Рассела опять принимает странно нейтральное выражение. Типичная для него реакция в щекотливых ситуациях. – Но мы отвлеклись. Я считаю, нам это вполне по силам! Мы ведь к ним гораздо ближе, чем все остальные на станции.

Может, и так, только я до сих пор почти не знаю Торренс. Весь первый год провела, стараясь примирить ее настоящую с тем идеальным образом, на котором выросла. Встреча с реальностью отрезвила, и теперь я стараюсь как можно реже попадаться Торренс на глаза. Понятия не имею, как она проводит свободное время, почему распался их брак и как дать им с Сетом второй шанс. Затея нелепая, хотя подыграть Расселу можно.

– Что же мы будем делать? Писать за них горячие любовные письма?

– Например, запрем в лифте, чтобы они ударились в воспоминания о старых добрых временах.

– Зажжем в их кабинетах свечи и включим соул Марвина Гэя.

Рассел поправляет очки на переносице.

– Вот видишь, вместе – мы сила!

Пробую представить, как Торренс назначает мне регулярные рабочие встречи и дает советы насчет моих прогнозов. Если они с Сетом перестанут ссориться, это вполне вероятно.

– Ну допустим, я в деле! – в шутку заявляю я.

Рассел поднимает стакан, пятый или шестой по счету.

– За мир и гармонию на КСИ-6.

– За это я всегда готова выпить!

Допив, Рассел смотрит на часы.

– Господи, уже почти два часа ночи!

– Я в это время обычно встаю.

Он качает головой.

– Не представляю, как вы выживаете в утреннем эфире.

– Мне нравится. По утрам совсем другая атмосфера. Приятно сознавать, что ты – первая, кого люди услышат этим днем. Некоторые в такое время держатся только на таблетках с кофеином, а мне хватает нескольких глотков кофе и радости от составления прогнозов. Но завтра будет, конечно, жестко.

Мы оплачиваем выпивку (бешеные деньги!). Вставая, я едва не падаю, и Рассел поддерживает меня твердой рукой.

Завтра я обо всем этом пожалею. Мы будем смеяться в комнате отдыха: «Нет, ты представляешь, мы всерьез обсуждали, как бы наладить отношения между Торренс и Сетом!» Однако хоть ненадолго у меня появилась надежда.

– Спокойной ночи, спорткор!

Я салютую. При моей нынешней раскоординации смотрится наверняка нелепо, да и не салютовала я ни разу в жизни, однако сейчас это почему-то кажется самым подходящим прощанием. Рассел мило салютует мне в ответ.

– А тебе доброго утра, метеодевушка!

5. ПРОГНОЗ: ожидается непрошеная рефлексия, возможны прояснения

Доброго утра не получается. Солнце бьет в глаза, потому что я забыла задернуть блэкаут-шторы. В голове стучит тяжелый молот, язык распух, горло саднит так, будто я проглотила фильтр от пылесоса и запила чистым уксусом. В жизни у меня не было такого дорогого похмелья!

Проверив время на телефоне, едва не падаю в обморок: час дня! Проспала почти всю утреннюю смену!

Поначалу, только устроившись на работу, я пила снотворное, чтобы заснуть, и энергетики, чтобы проснуться, а теперь стараюсь придерживаться режима даже на выходных. Меня это устраивает, но у Гаррисона такой необычный график вызывал досаду. Все еще скучаю по тем временам, когда просыпалась темным утром в его теплых объятиях, однако уже недели две не плачу – по-моему, это прогресс.

В последний раз я плакала, когда, зайдя на «Нетфликс», получила рекомендацию: «Вас может заинтересовать сериал «Корона». Я разрыдалась, потому что «Корона» не просто меня интересует – мы уже посмотрели ее с аккаунта Гаррисона. То, что собственный «Нетфликс» не знает о моей любви к королевским мелодрамам, а значит, и понятия не имеет о нашем расставании с женихом, показалось крайне бестактным.

Поводом для нашей первой и последней ссоры послужила сущая мелочь – тридцать крошечных таблеток, которые я покупаю каждый месяц по рецепту в ближайшей аптеке и выронила из сумочки, в спешке собираясь на Хеллоуин. Уже много лет я успешно держу депрессию под контролем – только сменила антидепрессанты из-за побочных эффектов да нашла себе нового психотерапевта, когда вернулась из Якимы в Сиэтл. Каждое утро закрываюсь в ванной, достаю флакон и принимаю одну таблетку. Говорить об этом Гаррисону не хотелось, иначе он стал бы проводить параллели между мной и моей матерью, спрашивать, почему ушел отец и кто ее очередной ухажер. А мне всего-то и надо было – не допустить в своих отношениях того, что произошло между моими родителями.

Никого из предыдущих парней это не волновало – их вполне устраивало чего-то обо мне не знать. Им нравилась энергичная позитивная Ари, которая не придает большого значения чужому раздражению и никогда не показывает своего. Да мне и самой нравится эта классная, легкая в общении девушка! Когда меня что-то злит, жалуюсь дневнику или Алексу. Если парень забывает о важной дате, сама покупаю себе цветы. Всегда во всем ищу плюсы, и это работает. Разреши я себе быть сложной, выпусти недовольство наружу – и закончится все так же, как с моей матерью.

«Невозможно все время быть жизнерадостной, Ари!» – заявил Гаррисон во время той ссоры, бросив уже не смешной костюм надувного человечка на диван. Он не понял: я существую в двух мирах, и быть со мной можно только в одном из них. Если я и получила от матери хоть один ценный урок, то он таков: удержать человека можно, только оставаясь всегда беззаботной и радостной, как солнечный день. Забавно, учитывая, что я терпеть не могу солнце.

В одиночестве есть несомненный плюс: не нужно ни от кого таиться.

Чтобы побыстрее восстановить сбитый режим, я иду на йогу, а потом закупаю продукты на фермерском рынке и готовлю себе чрезвычайно сложный и дорогой обед. Моя цель – устать настолько, чтобы в полдевятого заснуть естественным образом.

Целый час я занимаюсь на дешевом велотренажере (при переезде чуть не сорвала спину, втаскивая его наверх), потом пару часов мастерю на кухне серьги-подвески, полностью погрузившись в этот умиротворяющий процесс. Закончив, зажигаю по всей квартире свечи, открываю в режиме «инкогнито» браузера любимое видео и достигаю двух оргазмов, после чего у вибратора садятся батарейки. В поисках новых переворачиваю квартиру вверх дном и вскрываю все устройства, однако, увы – мизинчиковые батарейки больше нигде не используются.

Несмотря на все принятые меры, сон не идет, а вставать уже через шесть часов. Чем больше волнуешься о необходимости скорее уснуть, тем труднее засыпаешь. В разговоре с Расселом я не кривила душой – раннее утро действительно люблю, однако любовь ослабевает, когда уже девять вечера… десять… пол-одиннадцатого, и вставать через три с половиной часа.

В конце концов я сажусь, открываю ноутбук и беру напрокат HD-версию «Ловушки для родителей» за три доллара девяносто девять центов. Когда та Линдси Лохан, которая из Великобритании, летит в долину Напа, чтобы познакомиться с Деннисом Куэйдом, я засыпаю.

* * *

Будильник звенит в 2:30, потом в 2:40, и наконец в 2:47 я заставляю себя подняться, удовольствовавшись несколькими часами сна (хотя воспоминания о скандале с выброшенной статуэткой вызывают желание залечь в спячку до весны). Бросаю косметику в сумку и, спотыкаясь, бреду к машине. Иногда я делаю макияж дома, иногда на работе, а иногда, как сегодня, – в остановках на светофоре.

Чтобы побороть усталость, я надела одно из своих любимых платьев – темно-красный футляр с рукавом три четверти и к нему – коричневые замшевые сапоги. Платьев такого фасона у меня пять, потому что на экране лучше смотрятся однотонные вещи насыщенных цветов. Зеленое надевать нельзя, иначе я сольюсь с техническим фоном, а узоры и рисунки могут создавать помехи – и это досадно, учитывая, сколько вещей с принтами на тему погоды скопилось в моем гардеробе.

То, что зрители будут комментировать мою одежду, стало неожиданностью и поначалу даже шокировало. Люди не просто обсуждают внешность, а открыто оценивают мою сексуальность! (Брюки ценятся ниже всего.) Самой противно, как быстро привыкла, однако ничего не поделаешь – профессиональный риск. В первые годы работы на телевидении я еще думала о подобных комментаторах, когда выбирала наряд, но к моменту возвращения в Сиэтл перестала обращать на них внимание. Если троллям угодно тратить силы, обсуждая чужую одежду, – что ж, это их выбор. А мой – удалять хамские комментарии. Какую бы вещь я ни надела, она непременно подвергнется оценке, иногда – с кучей эмодзи-огоньков и (или) эякулирующих баклажанов. Поэтому при подборе наряда учитываю только свои вкусы и специфику цветопередачи.

В офисе я оставляю сумку на рабочем столе и отправляюсь в метеорологический центр, где стоит группа компьютеров, на которых мы строим прогнозы; иногда там же ведется и съемка. Проверяю свои модели и стандартные источники, прежде всего сайты Национальной метеорологической службы и Вашингтонского университета, составляю прогноз на сегодня и на ближайшую неделю и вношу его в нашу таблицу – примитивный, но проверенный годами инструмент метеорологов (многие из нас до сих пор пишут прогнозы вручную). После этого готовлю графики и диаграммы для эфира.

Внезапно на спинку моего кресла ложится чья-то рука, и я вскрикиваю от неожиданности.

– Извини! – говорит Торренс, и это удивительно. До пятничного вечера извинений она не приносила никогда. – Мы можем поговорить?

– Конечно! – Я откладываю прогноз на среду, где ожидается прояснение, и разворачиваюсь к ней. Живот крутит от волнения. Это неспроста! В такое время Торренс обычно не бывает на станции. Конечно, она никак не могла подслушать наш с Расселом разговор, и все же мы вслух поливали грязью наше начальство в публичном заведении. Нельзя исключить, что до нее дошли слухи.

Торренс садится в соседнее кресло. На ней джинсы и белый свитер, макияжа почти нет, только легкие тени и тушь, поэтому сейчас она кажется мягче обычного.

– Я надеялась застать тебя, когда в офисе немноголюдно. Хочу извиниться за то, что произошло в пятницу, на этот раз в трезвом виде. То, что мы натворили – я натворила, – неприемлемо, особенно на праздничном вечере.

Торренс Ливни приносит мне извинения! Причем второй раз! Это так же для нее нехарактерно, как тот мем, который активно распространялся в соцсетях, когда я еще не работала на КСИ. Во время прямого репортажа о небывалой жаре с фестиваля марихуаны «Хэмпфест», который ежегодно проходит в Сиэтле, один парень прямо на камеру предложил ей косячок. Торренс со смехом ответила: «Спасибо, может, чуть попозже!» – и я до сих пор не знаю, пошутила она или нет. Некоторые убеждены, что Торренс в тот момент подмигнула, хотя большинство считает, что просто моргнула. Так или иначе, из этого сделали гифку.

– Э-э-э… Спасибо, – неуверенно отвечаю я, теребя подвеску на груди.

Торренс поправляет бумаги на столе – возможно, вспомнив, как Сет назвал отдел метеорологии свинарником.

– Нам с Сетом не следовало втягивать тебя в наши игры. Мы вели себя не по-взрослому. Это наши личные проблемы, и нельзя было заходить так далеко. То, что я выбросила «Эмми» в окно, совершенно недопустимо.

Подмывает сказать, что дело не только в скандале на вечеринке – это лишь самый заметный случай из множества.

– Я… ценю вашу откровенность, – отвечаю я, охваченная привычным оптимизмом. Может быть, это наивно, но мне хочется верить в Торренс – верить в ту, что поддерживала меня все детство, пока моя собственная мать погружалась все глубже в пучину депрессии. Правда, я не уверена, насколько нынешняя Торренс настоящая.

Она широко улыбается, словно вот-вот объявит многотысячной аудитории, что пробок на дорогах сегодня не ожидается.

– Позволь пригласить тебя на обед, чтобы загладить вину. Место можешь выбрать сама.

Обед вдвоем! Как будто у нас куда более близкие отношения, чем рядовая сотрудница и незаинтересованная руководительница. Может быть, идеальная Торренс моего детства все-таки существует?..

– Что вы, совсем необязательно!..

– Я настаиваю. – Торренс кладет руку мне на плечо и снова улыбается своей лучшей телевизионной улыбкой. – Буду с нетерпением ждать встречи, Ари!

Этот разговор бодрит лучше любого кофеина, и остаток утра я лучусь радостью – в первом эфире улыбаюсь столько, что и не заподозришь во мне человека, проспавшего всего три часа. Хочется вставлять смайлики в график перемещения облаков. Может быть, мне удастся поговорить с Торренс об участии в программе «Ливни» и о больших репортажах, которые я мечтаю делать! Может, даже упомяну об аттестации! Не буду говорить, как была разочарована в прошлом году, когда она просто сказала: «Ты отлично справляешься», – и дала установленную профсоюзом прибавку к зарплате на полтора процента. Главное, чтобы она поняла, насколько я мотивирована учиться и расти в профессии.

Около одиннадцати, когда я изучаю меню окрестных заведений и параллельно публикую в аккаунтах канала в соцсетях присланные зрителями фотографии недавней грозы, из-за приоткрытой двери кабинета Торренс доносится голос Сета:

– Я тебе говорил – мы не можем пустить это в эфир.

Эвери Митчелл, сидящая за несколько столов от меня, перехватывает мой недоуменный взгляд.

– Репортаж Торренс о крабах и изменении климата – как повышение кислотности океанов разъедает их панцири. Мы работали целый месяц, поговорили с кучей ученых. Предполагалось, что репортаж выйдет сегодня днем в рамках серии о морской фауне. Похоже, Сет его только что посмотрел.

– И что не так?

Торренс тем временем кричит:

– Это не однобокий взгляд, это научные данные!

Эвери пожимает плечами – уже все ясно.

– Мы с тобой это понимаем, а рекламодатели – нет, и я не желаю отвечать на их гневные звонки, – объясняет Сет.

– Мы всегда получаем гневные звонки, когда рассказываем об изменении климата! Я метеоролог! Я не могу игнорировать такие важные вещи!

– Я понимаю! Но все решает подача. Надо думать обо всех зрителях, а не только о тех, кто с тобой согласен.

– Те, кто со мной не согласны, ошибаются!

Здесь я полностью на стороне Торренс. Злобные комментарии в соцсетях надо просто перетерпеть – хотя репортажи об изменении климата провоцируют меньшее их количество, чем чересчур одетые или чересчур раздетые дикторы. Огорчительно, что внешний вид ведущих возмущает людей больше, чем повышение уровня Мирового океана.

Сет отвечает так тихо, что я не могу разобрать начало фразы. Потом из кабинета доносится:

– …можно вырезать этот фрагмент или…

Торренс издает презрительный смешок.

– Я все поняла! Ты хочешь поквитаться со мной за выброшенную «Эмми».

– Не надо на меня наговаривать. Я всего лишь делаю свою работу!

– Ничего подобного! Ты пытаешься заткнуть мне рот, чтобы показать, кто здесь главный. Должны же быть хоть какие-то радости в твоей унылой жизни!

Тут у меня лопается терпение. Резко встав, я дрожащими руками отталкиваю кресло и стремительно ухожу прочь. В ушах звенит, дышать нечем; если задержусь еще хоть на минутку, то завизжу. Нельзя, чтобы люди видели меня в таком состоянии. Когда распахивается дверь в «дагаут» и кто-то зовет меня войти, я даже не сразу понимаю, что это Рассел стоит на пороге и приглашает меня внутрь.

Главное преимущество «дагаута» – тишина. Здесь нет навороченной техники; по стенам висят фанатские футболки, знамена и постеры спортсменов; столы завалены сувенирами и спортивным снаряжением. Возможно, Крис Торрес все-таки не наврал насчет того, что отдельный кабинет спорткорам дали за (не)удачный бросок мяча в чью-то голову. К счастью, в данный момент в «дагауте» никого, кроме Рассела, нет.

– Подумал, тебе захочется спрятаться.

Сев за свой стол, он указывает на соседнее кресло. В этой обстановке Рассел выглядит на удивление расслабленным, как человек на своем месте. Мне такое спокойствие и не снилось.

– Все ушли на обед, а я задержался, чтобы доделать репортаж.

С глубоким вздохом я падаю в предложенное кресло. Эмоции едва не взяли надо мной верх, но теперь я в безопасности.

– Спасибо!

– Ты как вообще? – спрашивает Рассел, озабоченно нахмурившись.

– Сама не знаю…

Он протягивает мне вазу с конфетами.

– Отлично вы здесь устроились! – замечаю я, беря сразу целую горсть. От сахара становится немного легче. – Наши-то низкие перегородки совсем не спасают.

– Ты же не про обстановку в кабинете пришла поговорить, правда?

Откусывая кусок мини-«Сникерса», неожиданно признаюсь:

– Я такая наивная дура!

Резкие выражения в общении с коллегами мне несвойственны, да и в «Сникерсы» я вгрызаюсь обычно не так агрессивно. Очевидно, наш пятничный сеанс алкогольных жалоб на работу сблизил меня с Расселом, и я готова показать ему менее позитивную Ари Абрамс.

Он снова хмурится. В его кристально-голубых глазах читается беспокойство.

– С чего вдруг?

– Торренс сегодня утром извинилась передо мной – специально пришла пораньше и попросила прощения за то, что произошло на вечеринке, да еще и на обед позвала, как будто мы подружки, хотя до этого сроду не обедали вместе. – Покачав головой, разворачиваю «Милки-уэй». – Я ей поверила.

– Понимаю… Честно говоря, даже здесь я порой чувствую себя как в ловушке, – признается Рассел.

«Как в ловушке». Вот именно.

– Насчет нашего пятничного разговора… – неуверенно начинаю я. – Ты все еще хочешь этим заняться?

– Мы с тобой упились в хлам – голова все выходные болела. Но знаешь… – Рассел задумчиво катает по столу баскетбольный мяч. – Я готов, если готова ты, Ари.

Слышать свое имя из уст Рассела непривычно. Раньше он всегда звал меня метеодевушкой, и это обращение по имени настраивает на серьезный лад.

– Я хочу приходить на работу без страха. Конечно, здорово, если бы Торренс меня побольше ценила и поручала делать репортажи, но сейчас важнее то, что раньше я ходила на работу с удовольствием, а теперь нет. Пусть даже приходится вставать в несусветную рань, я все-таки люблю свое дело, и мне больно видеть, как Торренс с Сетом разрушают станцию. А увольняться никто из них явно не собирается. Поэтому я готова попробовать, даже если нам придется ради этого проводить с ними больше времени и мы свихнемся в процессе.

– Помню, что ты не интересуешься спортом, – говорит Рассел, подбрасывая баскетбольный мяч, – но это похоже на воодушевляющую речь тренера перед проигрывающей командой.

– Надеюсь, я не накаркала нам проигрыш.

Ухмыльнувшись, он наставительно поднимает палец.

– Именно поэтому я так люблю спорт – ведь аутсайдер тоже может победить!

6. ПРОГНОЗ: ожидаются дожди из шоколадных монет (и шардоне)

Любому терпению есть предел, и мое уже исчерпано, однако я все равно улыбаюсь, слушая, как мои неутомимые племянники в трехсотый раз за вечер распевают песенку про дрейдл[9]. Дай им волю – не угомонятся до утра.

Мы расположились на ковре в гостиной, вокруг горки рассыпанных шоколадных и мелких настоящих монеток.

– У меня есть маленький дрейдл, он сделан… – запевает Касси, то и дело почесывая шею, искусанную колючим свитером со светящейся ханукией на груди. Эти свитеры – одинаковые для всей семьи – нам в прошлом году подарил Алекс.

– Из пиццадильи! – выкрикивает Орион и расплывается в щербатой улыбке. На выходных у него выпал первый зуб, и теперь Орион едва не лопается от гордости. Ах, беззаботное детство!

– Что такое пиццадилья? – интересуюсь я. Мы с Хавьером тоже играем и по совместительству выступаем судьями.

– Кесадилья с пиццей! – Орион кидается в меня дрейдлом. – Я думал, вы умная, тетя Ари!

– Прости, не догадалась! Плохо разбираюсь в пицце, – признаюсь я. – В следующий раз приготовь мне такую.

– Давайте прямо сейчас! – подпрыгивает Касси. Темные кудряшки торчат во все стороны, огромный свитер свисает до колен, тонкие ножки обтянуты бело-синими полосатыми легинсами. – Я сделаю лучшую в мире пиццадилью, только надо, чтоб папа поставил в духовку.

– Нет, дети, готовить мы ничего не будем – только что поели! – Хавьер гладит Касси по волосам, так похожим на его собственные. – И хватит, пожалуй, дрейдла на сегодня – впереди еще семь ночей, а тете Ари вставать рано.

– И все потому, что на станции не отмечают еврейские праздники! Впрочем, иногда я и сама не отмечаю…

– Ну еще разочек, пожалуйста! – просит Касси. Перед ее умоляющим взглядом невозможно устоять.

Вытирая руки о джинсы, в комнату входит Алекс со словами:

– На курсах для молодых родителей почему-то не учат, как отказывать, когда дети такие милые.

Близняшки радостно тянутся к дрейдлу. «У меня есть маленький дрейдл, он сделан из экзистенциальной тоски тети Ари…»

Пока у Алекса не появились дети, я была уверена, что своих мне не надо – родитель из меня выйдет ужасный, с такими-то генами!.. Однако общение с племянниками полностью изменило мои взгляды. Не знаю, сколько у меня будет детей и когда, знаю лишь, что хочу семью – хочу видеть радость детства, которой нам с Алексом так не хватало.

– Выглядишь усталой, – замечает Алекс, садясь в кресло и вытягивая свои длинные ноги. Шамаш[10] в ханукии на его свитере то и дело гаснет, хотя брат поменял батарейки перед ужином. – Дрейдл достал?

– Все нормально!

В последнее время это моя мантра. Нормально, что Гаррисон меня бросил. Нормально, что Торренс проводит время в мелочных спорах с бывшим мужем и не исполняет обязанности моего руководителя. Я улыбаюсь своей лучшей телевизионной улыбкой, однако «нормально» все равно звучит неубедительно, поэтому добавляю:

– У меня все прекрасно, честное слово!

И будет еще лучше, когда завтра вечером мы встретимся с Расселом, чтобы обсудить наши планы. Встреча назначена всего за два часа до того времени, когда я обычно укладываюсь спать, но ради такого дела можно и припоздниться.

На дрейдле выпадает буква «гимель».

– Вы проиграли! – сообщает Орион и отбирает у нас с Касси шоколадные монеты. – Вы все проиграли!

Я делаю вид, что расстроена.

– Опять?! Да ты непобедим!

Орион с Касси хихикают. Их невинный смех для меня – как бальзам на душу.

Перед любым праздником я переживаю, придет ли мать, и это всегда лотерея – зависит от того, какое у нее настроение. Наверняка Алекс приглашал ее и сегодня. Слава богу, что она не пришла.

– Отличная игра! – Хавьер подбирает дрейдл и складывает выигранные Орионом монетки на журнальный столик. Касси, должно быть, уже объелась шоколадом (которого я принесла целую гору), поэтому не оспаривает выигрыш брата. – Если хотите поговорить, я уведу детей наверх.

– Было бы здорово, спасибо! – откликается Алекс.

Близняшки обнимают меня за шею. Делаю вид, что вот-вот задохнусь.

– Вы такие сильные! Я долго не выдержу! – Они громко смеются и обнимают меня еще крепче. Наконец я сдаюсь и обнимаю их в ответ. – Счастливой Хануки!

Громко целую племянников в макушку, а они делают вид, что им противно.

– Не забудь налить Кассиопее воды в фиолетовую кружку, – напоминает Алекс. Хавьер, улыбаясь, показывает, что уже налил.

Троица с шумом поднимается наверх. По пути Касси обещает Ориону поквитаться с ним в дрейдл завтра вечером.

– Как вам вообще удается проявлять к ним строгость?

– С трудом, но мы справляемся.

Я снова нарушила режим, но не жалею. Алекс уходит в кухню и возвращается с двумя бокалами вина. Глядя, как жадно я пью, предлагает:

– Принести всю бутылку?

– Нет, я завязываю. Это последний. – И я переливаю вино из его бокала в свой.

– Хотел предположить, что у тебя выдалась тяжелая неделя, да ведь сегодня только понедельник…

Я машу рукой:

– Тяжелая неделя, тяжелый месяц, тяжелый год!

– Хочешь выговориться?

– Дело, как всегда, в моей начальнице, но пока я справляюсь, спасибо.

А завтра, возможно, начну справляться еще лучше при поддержке неизменно вежливого, однако по-прежнему загадочного Рассела Барринджера.

– Ну тогда у меня к тебе разговор. – Алекс садится на диван рядом со мной и принимается нервно теребить краешек пледа. Оно и понятно, не просто же так Хавьер увел близняшек, чтобы оставить нас наедине. – Хотел кое-что рассказать о маме.

Я тут же непроизвольно сжимаюсь в комок. Убежать бы сейчас наверх и свернуться клубком в детской кровати…

– Что случилось?

Алекс глубоко вздыхает:

– Она в психиатрической больнице.

Я холодею.

– Где?!.. Что с ней стряслось?

Лицо Алекса смягчается, но тон остается серьезным:

– На самом деле это хорошая новость, Ари. В перспективе, по крайней мере. Вчера ее увезли на «Скорой». Помнишь ее последнего мужчину, Теда? На прошлой неделе он ее бросил, и это сильно по ней ударило. Врачи сообщили, что она позвонила в «911» с панической атакой – была уверена, что умирает, причем в одиночестве. – Алекс потирает веснушчатое лицо, собираясь с мыслями. – По их словам, она совершенно себя не контролировала. Но теперь она в безопасности, и это самое главное.

Так. Хорошо. Она в безопасности. Остальное пока осознается с трудом. Не счесть, сколько раз я думала о том, что матери нужна профессиональная помощь, однако представить ее в психиатрической больнице не могу, тем более что видела их только в кино.

Лишь повзрослев, я поняла, что мать больна. Детали пазла сложились, и всем ее странностям нашлось объяснение. Например, тому случаю, когда в старших классах мать учила меня водить машину и вдруг устроила истерику прямо посреди трассы, потому что ее тогдашний мужчина написал, что отношения закончены. Или тому случаю в средних классах, когда мать три дня не выходила из запертой комнаты, и я умоляла Алекса взломать замок, боясь, что она умерла. Или в детском саду, когда отец кричал, что не в состоянии больше выносить ее: «Не можешь хоть раз в жизни по-человечески чему-нибудь порадоваться, черт тебя подери?!» Несколько лет после развода он слал нам открытки на дни рождения; последнюю я получила на бат-мицву[11] и тут же выбросила.

Когда мать накрывало, ничто не могло ее порадовать – ни работа, ни прогулки с нами, ни возня с цветами, которые она так любит в нормальном состоянии. Даже если мы с Алексом чему-то радовались, она не в силах была хотя бы улыбнуться.

Мать так часто брала больничный, что для меня остается загадкой, как ее не уволили. А еще в таком настроении она отпускала уничижительные комментарии о моей внешности, и стоило больших трудов убедить себя, что она говорит это не всерьез.

Она постоянно встречалась с сомнительными мужчинами – от простых мудаков до криминальных типов, и все они рано или поздно заявляли, что она истеричка, больная или чокнутая. Мы с Алексом быстро стали самостоятельными, научились готовить и пользовались общественным транспортом, когда она была не в состоянии отвозить нас в школу.

Поскольку мать вела себя так не всегда, нам легко было притворяться, что ничего особенного не происходит. Иногда она могла продержаться несколько недель или даже месяцев – занималась садом, смотрела с нами в обнимку телевизор, и я позволяла себе думать, что теперь все будет хорошо. Однако потом на нее снова находило.

В старших классах я тоже начала чувствовать себя странно, испытывать апатию и беспричинную печаль. Поначалу закрывала на это глаза – куда больше меня волновало настроение матери. Я не жаловалась и терпела, а мир мой с каждым днем становился все серее. Состояние было так похоже на мамино, что поначалу я даже считала его нормальным, а когда осознала это, очень испугалась.

В колледже я впервые пошла на терапию, потому что тяжесть, с которой жила уже несколько лет, начинала мешать учиться, хотя программа мне очень нравилась. Постоянно хотелось спать, общение давалось с трудом, периоды безнадежности и апатии становились все длиннее, а хороших дней оставалось все меньше. Я не была уверена, что в больнице при колледже мне помогут, однако хуже уже в любом случае было некуда. «По-моему, со мной что-то не то», – призналась я врачу.

Вскоре я узнала, что странное состояние моей матери имеет медицинское объяснение, пусть она и не желала лечиться или вообще это обсуждать. Стало понятно, что ее поведение, которое вызывало у меня негодование и отнимало силы до такой степени, что я спала по двенадцать часов после всякой поездки домой, было ей неподвластно. Она тоже страдала, но ничего не могла с этим поделать.

Оказалось, что серая тяжесть, придавившая меня к земле, имеет название. У меня диагностировали клиническую депрессию, и я не собиралась с этим мириться. Из-за побочных эффектов мать всегда была против лекарств и не принимала таблетки даже при эпизодической головной боли. Я не хотела быть такой же, как она, поэтому с готовностью получила рецепт и стала ходить в аптеку.

Четкий диагноз принес большое облегчение, однако эффекта хватило ровно до визита домой на зимних каникулах. Я попыталась объяснить матери, в чем дело, втайне надеясь, что она узнает в этом диагнозе себя и решит обратиться за помощью. «А кто не в депрессии? – отмахнулась мать. – В этом мире вообще нет ничего хорошего, надо просто смириться». Однако я не смирилась, вот уже почти десять лет пью антидепрессанты, хожу к психологу и считаю, что терапия изменила мою жизнь к лучшему.

– Больница хорошая, я посмотрел отзывы в Интернете, – говорит Алекс, и мне представляется сайт с отзывами про психиатрические больницы. – Мама хочет измениться, Ари.

– Ты ей веришь?

– Она всегда хотела. Просто… созрела не сразу.

«Она всегда хотела». На меня снова накатывают воспоминания. Например, о том случае, когда прямо после школьного бала меня бросил мой первый парень, заявив, что я скучная, а мать спросила, чем я его отпугнула. «Мы для них слишком сложные», – заявила она, и я ей поверила.

А потом в колледже другой парень, Майкл, с которым я встречалась всего несколько недель, ушел, потому что, выслушав мой рассказ про мать, антидепрессанты и психотерапию, решил, что не готов к серьезным отношениям со мной. После этого я стала скрывать свои психологические проблемы и показывать в отношениях только свою позитивную, жизнерадостную сторону, как по телевизору.

– Откуда ты узнал? – спрашиваю я, укрывая ноги вязаным пледом. – Разговаривал с ней?

– Она указала меня как контактное лицо в экстренных случаях.

– Ясно.

Пытаюсь убедить себя, что это не обидно. В конце концов, Алекс – старший, а я постепенно отдалилась и могу по несколько дней не отвечать на ее сообщения и звонки. Она даже еще не знает, что мы с Гаррисоном расстались. Мой нынешний психотерапевт, Джоанна, посоветовала держать дистанцию, чтобы сосредоточиться на себе, поскольку мать всякий раз выводит меня из равновесия. Я хотела бы иметь с ней дружеские отношения, гулять, ходить вместе в кафе, однако реальность такова, что мать может не писать месяцами, а потом объявляется с очередной плохой новостью.

– Я хочу ее поддержать, – тихо говорю я. – Хочу, чтобы ей стало лучше. Честное слово. Только… мне трудно в это поверить. Чего она ждала все эти годы?

Подмывает добавить: «Неужели мы были для нее недостаточно хороши?» – но я молчу. Алекс задумчиво трогает мою ногу под пледом ступней, одетой в носок с узорами из латкес[12].

– Лучшее, что мы сейчас можем сделать, – поддерживать ее, особенно когда она вернется домой. Сейчас она взяла неоплачиваемый отпуск.

Уже не один десяток лет мать работает в компании «Боинг» и дослужилась там до исполнительного помощника.

– В больнице разрешен прием посетителей, и я собираюсь в ближайшее время туда съездить, – продолжает брат. – Если бы ты тоже приехала, ей было бы очень приятно. Она ведь по-прежнему смотрит твои эфиры – почти каждый день.

Я в замешательстве натягиваю плед до подбородка. Эмоции, с которыми боролась всю прошлую неделю, рвутся наружу.

– Я пока не готова принять решение. Понимаю, что у нее серьезные проблемы, но послушай, Алекс, этим проблемам уже много лет! И она не пожелала бороться с ними ради нас – ни пока мы были детьми, ни когда подросли, ни когда съехали из дома. Так что теперь, уж прости, мне трудно ей посочувствовать.

– Я понимаю. – Алекс ласково обнимает меня. Он умеет заботиться и стал отличным отцом. – Понимаю, и ситуация действительно дурацкая. Что бы ты ни решила, я на твоей стороне – на сто процентов.

– Спасибо! – искренне отвечаю я. – Я сообщу тебе, как надумаю.

Через несколько минут сверху спускается Хавьер.

– Касси требует сказку на ночь от любимой тети. Ты готова?

– Разумеется! – откликаюсь я и наклеиваю улыбку, которая, надеюсь, станет искренней, когда увижу племяшку.

7. ПРОГНОЗ: ожидается теплый вечерний бриз, временами порывы реальности

– Итак, мы правда собираемся разыграть с нашим начальством «Ловушку для родителей»? – уточняю я, тщетно надеясь поверить в серьезность наших намерений: звучит все равно абсурдно.

– Собираемся.

Мы с Расселом сидим в такерии «Баллард» – специально выбрали это место, потому что здесь всегда шумно и никто нас не подслушает.

– Смотри. – Рассел открывает на смартфоне старую статью тех времен, когда Торренс только устроилась в КСИ. Журналист с энтузиазмом рассказывает о больших планах семейства Ливни по восстановлению убыточной станции. – Разве это не доказывает, что когда-то они были счастливы?

На фотографии Торренс и Сет сидят за столом в студии, глядя не в камеру, а друг на друга. Искренность их улыбок не подлежит сомнению, Сет смотрит на жену с гордостью и обожанием.

Рассел открывает следующую фотографию.

– Они что, танцуют свинг?!

Впрочем, чему я удивляюсь? Танцевали же они на рождественском корпоративе. На фотографии они выглядят людьми из другой эпохи: на Сете федора, волосы Торренс уложены крупными волнами, спина изогнута под невообразимым углом в эффектной поддержке.

Все эти дни я то и дело задавалась вопросом: неужели мы затеяли это всерьез? Не слишком ли мы вмешиваемся в чужую жизнь?.. И всякий раз, когда меня одолевали сомнения, я вспоминала разговор с Торренс на корпоративе. Пусть они без конца спорят и ссорятся, но ведь когда-то по-настоящему друг друга любили! Мы только немного подтолкнем их навстречу друг другу.

А заодно это поможет мне отвлечься от мыслей о матери.

Я беру кусочек тортильи и возвращаю телефон.

– Следствие продолжается! – говорит Рассел.

Сегодня он одет в зеленый свитер и замшевый пиджак карамельного цвета с заплатками на локтях. В сочетании с прямоугольными очками и легкой небритостью это придает ему вид университетского профессора, который так заботится о студентах, что готов заниматься с ними сверхурочно.

Я после работы сняла макияж и переоделась в джинсы и полосатый кардиган. Учитывая неформальность обстановки, наша встреча мало похожа на рабочее совещание и больше напоминает… даже не знаю – тайную сходку заговорщиков?..

– Думаю, нужно обобщить все, что мы уже знаем, и составить их психологические портреты, – говорю я.

Рассел открывает заметки на телефоне и жестом предлагает мне продолжать.

– Я работаю с Торренс уже три года. Она профессионал своего дела, обожает метеорологию и науку в целом. Увлекается благотворительностью, особенно в сфере экологии. Любит комнатные растения, преимущественно суккуленты. Пьет только овсяное молоко, потому что от молочных продуктов отказалась, а на сою у нее аллергия. Иногда пьет конопляное. А еще у нее никогда не смазывается помада, и я намерена узнать, в чем секрет, даже если это будет стоить мне жизни!.. У них с Сетом есть сын Патрик, который, кажется, работает в айти. Его жена Роксана скоро родит.

– Неплохо для начала, – замечает Рассел.

– А что мы знаем о Сете?

– Он вникает во все происходящее на станции, но иногда чересчур увлекается и начинает требовать, чтобы все было так, а не иначе. Что еще… – Рассел обмакивает тортилью в сальсу. – По крайней мере, раз в неделю заказывает обед в греческом ресторане. Обожает шрифт «Гарамон» и набирает им все свои объявления – будто думает, что такой безобидный шрифт сделает их менее агрессивными.

– Мне нравится «Гарамон» – выглядит профессионально, но приятно. – Я беру еще кусочек тортильи. – Итак, все, что у нас есть, – шрифт и история с молоком. Чтобы подтолкнуть Торренс и Сета навстречу друг другу, понадобится тяжелая техника!

Женщина за прилавком объявляет наш заказ, и Рассел приносит тарелки с тако и черной фасолью, посыпанной сыром котиха[13]. Некоторое время мы едим молча, если не считать удовлетворенного мычания.

– А ты всегда хотел быть спортивным корреспондентом? – интересуюсь я, доев первый тако с карне асада[14] и зеленым соусом, таким острым, что на глаза наворачиваются слезы. Хотя встреча у нас исключительно деловая, мы с Расселом впервые наедине (не считая той ночи в баре отеля), и я хочу узнать о нем побольше. Что скрывается за этой скромной профессорской внешностью?..

– Вообще-то, нет. Я всегда любил спорт, только не думал, что это может стать работой. Получать деньги за то, что смотришь матчи? Так не бывает!.. Но мне нравилось писать, поэтому в колледже я поступил на курс спортивной журналистики и понял, что хочу заниматься этим профессионально.

– Значит, ты начинал не на телевидении?

Рассел качает головой.

– Я был спортивным корреспондентом газеты в своем родном городе – мичиганском Гранд-Рапидс. Писал о школьном спорте. С этого почти все начинают.

Я подавляю смешок.

– Прости!.. Представила, как ты с серьезным видом делаешь заметки о праздничном матче, и тут на поле торжественно выезжают школьные король и королева в кабриолете[15].

Рассел наклоняется ближе, и свет одинокой лампочки, висящей над нашим столом, отражается от его очков.

– Вот ты смеешься, а между тем в свой первый спортивный сезон я делал репортаж о королеве выпускников, которая по совместительству была начинающим квотербеком и впервые в истории школы вывела сборную на уровень соревнований штата! Спорт – это не только статистика побед и поражений, точно так же, как метеорология – не только маленькие солнышки и облачка на экране. Спорт – это личности игроков. Спорт – это люди!

– Интересная интерпретация, мне нравится!.. А я вот не увлекалась спортом ни в школе, ни в колледже – командный дух меня как-то не захватил.

– Дело не только в командном духе! Взрослые люди ходят на матчи не потому, что обожают родную команду. Большинство зрителей приходят ради атмосферы.

Я смущенно улыбаюсь.

– Постой, ты что, ни разу не была на стадионе во время матча?! – потрясенно спрашивает Рассел, не донеся кусок тортильи до рта.

– Это не потому, что я не люблю спорт! Просто ни я, ни брат в детстве им не занимались, и смотреть его по телевизору дома было не принято. Видимо, это не вписывалось в нашу семейную культуру.

Рассел сочувственно кладет руку мне на плечо.

– Ари Абрамс, это настоящая трагедия!

Рука теплая, и мне жаль, что Рассел быстро отодвигается. На корпоративе мы уже прикасались друг к другу, однако это прикосновение ощущается иначе.

– Значит, ты не была ни на одном матче «Сиэтл Саундерс»? Они совсем не про спорт. Большинство зрителей ходят даже не ради футбола, а чтобы выпить и поесть картошки фри с чесноком.

– Стоп! Картошка фри с чесноком?! Почему никто не говорил мне, что болельщики едят такую вкуснятину?!

– Это лучший способ потратить двадцать пять долларов! – заявляет Рассел и, заметив мое потрясение, добавляет: – Согласен, для картошки фри дороговато, но закуски по бешеным ценам – обязательный атрибут матча! Такого заразительного веселья, как на стадионе, я больше нигде не встречал.

– Ладно, убедил, схожу как-нибудь!

Рассел широко улыбается, и в уголках глаз у него собираются морщинки, которых я раньше не замечала.

– Ну а ты как попала в метеорологию?

– Все дело в маленьких солнышках и облачках на экране, – объясняю я, и Рассел улыбается еще шире. – В детстве я обожала грозу и вообще любую экстремальную погоду – регулярно записывала данные в блокнот и пыталась делать прогнозы. А повзрослев, заинтересовалась наукой. Новости порой бывают очень мрачные, а потом на экране появляюсь я, с глупой улыбкой рассказываю о хорошем и, может, помогаю людям принять какое-нибудь важное решение. На корпоративе уже говорила – в детстве я регулярно смотрела эфиры Торренс, где она казалась всемогущей. До сих пор благоговею перед погодой: ей покоряются все, независимо от статуса.

– Да, порой стихия бывает безжалостна. У нас на Среднем Западе снег идет регулярно. Однажды навалило почти метр, а школу закрыли всего на несколько дней.

– На северо-западе погода более милостива. Но десятилетняя Ари ужасно тебе позавидовала бы – снегопада раз в пару лет ей всегда было мало! Да и взрослой Ари маловато… Прости, я, наверное, слишком много болтаю о погоде?

Рассел приподнимает бровь.

– Так я же о погоде тебя и спрашивал.

– Ну да, просто все считают, что погода – тема для легкой светской беседы, а не для полноценного разговора. По крайней мере, я это уже не раз слышала.

Когда на вечеринках, куда я ходила с Гаррисоном, кто-нибудь говорил: «Ну и погодка!» – я тут же пускалась в объяснения и довольно быстро обнаружила, что людей все это совершенно не интересует.

– К тому же некоторые думают, что разговоры о глобальном потеплении – это политика, хотя, на мой взгляд, изменения климата никак не могут быть политикой, – добавляю я. Рассел кивает, и меня охватывает облегчение. Не то чтобы я опасалась иного, однако строить коварные планы с человеком, который отрицает факт изменения климата, было бы неприятно.

– Согласен на сто процентов. Кстати, матчи порой откладываются или отменяются из-за погоды, так что твоя работа непосредственно влияет на мою – да и на любую другую, в общем-то.

– Вот именно! – Энергично взмахивая кусочком тортильи, я капаю соусом себе на рукав. – Люди думают, что вести прогноз погоды по телевизору – ерундовая задача, с которой любой справится, а это совершенно не так!

Рассел улыбается.

– Ну вот, ты надо мной смеешься. Так и знала – слишком много болтаю о погоде. Все, умолкаю. – Покраснев, тереблю подвеску в виде молнии. – Брат говорит, я чересчур эмоционально воспринимаю дождь. Он прав.

– Ари! – со смехом восклицает Рассел. (Лицо у него на удивление открытое, и я гадаю: не впервые ли он смеется при мне так откровенно?..) – Не надо умолкать! Просто меня поразило, насколько ты меняешься, когда говоришь о погоде. Сразу видно, что для тебя это больше чем работа – не увлечение, а настоящая страсть!

Я снова краснею, уже по другому поводу. Тянет сказать, что он так же меняется, когда говорит о спорте.

– Ари – это сокращение? – спрашивает Рассел.

– От Ариэль.

– Почему ты так морщишься?

Я вздыхаю.

– Все думают, что меня назвали в честь Русалочки! – Я демонстрирую ему прядь своих рыжих волос, которые уже снова пошли волнами, несмотря на утренний сеанс выпрямления. – Не представляешь, как меня донимали в детском саду песенками из мультфильма и вопросами о том, где мои плавники! Ари быть проще.

– Мне нравятся оба варианта. И можешь не опасаться, что я запою, – певец из меня никакой.

Строить коварные планы о воссоединении наших руководителей оказалось на удивление весело (хотя последние двадцать минут мы о них даже не вспоминали). Помимо Ханны у меня нет приятелей на работе, а поскольку все друзья ушли из моей жизни вместе с Гаррисоном, общения в последнее время недоставало. Возможно, нам с Расселом удастся подружиться.

Мы возвращаемся к нашей главной теме и строим планы шпионажа, к которому приступим после новогодних праздников.

– Надо свести их вместе в нерабочей обстановке. Ты ведь недавно переехала? Может, устроить новоселье?

– В однокомнатной студии? Нет, спасибо, я слишком дорожу своим имуществом!.. Однако ты прав, надо принудить их к сближению. Жаль, у нас не предвидится совместного выезда на природу, как в фильме, – хотя там это было скорее для того, чтобы отпугнуть потенциальную мачеху.

– Зато в следующем месяце планируется корпоративная поездка на отдых. Ты же едешь?

Я киваю. Состав участников каждый год меняется, потому что мы не можем бросить телестанцию и уехать всем коллективом.

– Это почти отпуск, а кто не любит отпускные романы?

Неожиданно я ощущаю себя влиятельной персоной. Гаррисон, значит, думал, что я слишком жизнерадостная и ненастоящая? Что ж, вот одна из граней подлинной Ари! Моя телевизионная личность, с которой, как считал Гаррисон, я не расстаюсь в повседневной жизни, ни за что не стала бы строить козни за спиной у боссов, даже ради их блага.

Как раз когда заканчивается еда, у Рассела звонит телефон. Взглянув на экран, он, посерьезнев, говорит:

– Извини, мне нужно ответить на звонок.

Подходит официант с корзинкой свежей тортильи – только что из печи, в кристалликах соли. Я одними губами говорю «спасибо», стараясь не подслушивать разговор.

– Конечно! Буду через двадцать минут, держись! – Он убирает телефон в карман и поправляет воротник пиджака. – Это моя дочь. Почувствовала себя плохо на репетиции школьной пьесы, поэтому…

Я так поражена услышанным, что окончание фразы проходит мимо моего сознания.

– Твоя дочь?..

– Ее зовут Элоди, ей двенадцать.

Рассел жестом просит счет, а я сижу с вытаращенными глазами. Он ведь ненамного старше меня – откуда у него двенадцатилетняя дочь по имени Элоди?..

Неправильно истолковав мое молчание, Рассел говорит:

– Ты только не подумай, что я худший в мире отец – напивался с коллегой на корпоративе, бросив дома ребенка. В тот вечер она была у матери, да и вообще я так не пью, даже если Элоди ночует не у меня, и уж точно не пью при ней!

– Нет-нет, что ты! Я ничего такого не подумала, честное слово! Это же здорово, что у тебя есть дочь! Супер! Поздравляю! – в замешательстве выпаливаю я. Обычное дело – поздравлять человека с наличием двенадцатилетней дочери. Так и вижу открытку: «Поздравляю, что уже больше десяти лет успешно воспитываешь ребенка!»

– Э-м-м… спасибо.

Я испуганно прикрываю рот рукой.

– Боже мой!.. Я тебя не обидела, когда говорила про дилфа?..

Пора бы заткнуться, не то меня сейчас поразит молнией возмездия, хотя, по данным Национальной метеорологической службы, вероятность попадания молнии в человека составляет не более одного шанса на миллион в год.

– Да нет, конечно. Я ведь даже не знал, что это такое. – Покраснев, Рассел рассеянно потирает шею. – Продолжим в другой раз?

– Да-да, конечно, – отвечаю я, все еще в смятении. – Надеюсь, твоя дочь быстро поправится!

Сдержанно улыбнувшись, Рассел уходит.

8. ПРОГНОЗ: ясно; возможен оптимизм в связи с началом нового года

В прошлом году я провела Рождество с семьей Гаррисона в идеальном, как с открытки, домике на вашингтонском побережье. Мы тогда только обручились – Гаррисон сделал предложение на прогулке лунным вечером: встал на одно колено, якобы завязать шнурок, и неожиданно вручил мне коробочку с фамильным кольцом. Мы были опьянены любовью и мечтами о совместном будущем.

Я почти никогда не встречалась с еврейскими парнями, и Гаррисон не стал исключением. Рождество было для него семейным праздником, и, хотя за время наших отношений мы уже дважды отмечали его с Берками, в третий раз – из-за кольца на пальце – я чувствовала себя в их компании неловко.

Мы пили эгг-ног[16] и ели оладьи в форме Санта-Клауса с племянниками Гаррисона; его родители интересовались, как поживает моя мать, и я вымученно отвечала. Конечно же, они хотели внуков («Главное, чтобы вы сами были готовы, но чем скорее, тем лучше!»), и я чувствовала себя не столько человеком, сколько ходячим инкубатором. Нам даже подарили крошечный рождественский чулок для будущего малютки Берка, и, хотя я говорила, что не планирую менять фамилию, будущие родственники пропустили это мимо ушей.

Я улыбалась так старательно, что сводило челюсти, и отчаянно искала во всем плюсы. «Когда мы поженимся, они будут вести себя по-другому». (А может быть, и нет.) «Возможно, в следующем году они учтут, что я еврейка». (Маловероятно.) «По крайней мере, оладьи вкусные». (Ну хоть что-то.) Когда Гаррисон спрашивал, все ли в порядке, я отвечала, что все прекрасно, и продолжала улыбаться.

В этом году хотя бы не надо притворяться, что я люблю эгг-ног.

Ханука уже закончилась, и я работаю в рождественские каникулы, чтобы получить двойную плату. В медийной сфере принято считать, что все евреи по умолчанию готовы работать двадцать пятого декабря – предположение не самое справедливое, однако дополнительным деньгам я всегда рада.

Хотя я держу депрессию под контролем, порой случаются черные дни, когда на плечи наваливается тяжесть, простые задачи становятся непосильными, а мозг охотно конструирует пессимистические сценарии. Например, что я буду вечно страдать на этой работе. Или что Торренс узнает о наших с Расселом планах и выживет меня из отрасли. Или что мать бросит лечение. Или что у меня никогда больше не будет отношений.

Короче говоря, в такие дни мне хреново. Можно отвлечься или обратиться за помощью к психологу, но иногда это надо просто пережить, напоминая себе, что такое состояние не длится вечно.

Во всех своих отношениях я старательно скрывала черные дни: записывалась на последние деньги в спа-салон или притворялась, что у меня дела, садилась в машину и уезжала – иногда до какой-нибудь закусочной, где часами сидела в автомобиле на парковке и отчаянно старалась не заливать слезами купленный тако.

Обычно мне не хочется никого видеть в такие дни, потому что вымучивать из себя улыбку – все равно что пытаться превратить бетон в золото. К сожалению, именно сегодня такое состояние совпало с сообщением от Гаррисона: через два дня после Рождества (которое я провела в китайском ресторане с семьей брата) мой бывший просит зайти за вещами. Соблазнительно ответить гифкой с Торренс «может, чуть попозже», однако вместо этого я еду к Гаррисону с твердым намерением взять вещи и тут же уйти.

Пытаясь найти парковку в своем бывшем районе, я грущу о старой жизни. Иногда мы по полчаса кружили, ища, где бы припарковаться, потому что не желали платить двести долларов в месяц за парковку в гараже нашего жилого комплекса. Кто бы мог подумать, что нехватка парковочных мест может вызвать такую тоску по прошлому!

Когда Гаррисон впускает меня в квартиру, я испытываю острое желание распластаться на пушистом ковре, накрывшись плетеным ковриком и прижавшись к буфету орехового дерева (поразительно, кстати, что у кого-то в квартире помещается буфет). Как же я любила это место!.. Здесь еще полно следов моего присутствия, и я внезапно осознаю, что расставание случилось совсем недавно. На стене до сих пор висит гобелен, который я купила на блошином рынке, и гнутый медный торшер никуда не делся.

Гаррисон остался здесь, потому что он может себе позволить снимать двухкомнатную квартиру, а я нет. После свадьбы мы думали купить дом, однако расставаться с этой квартирой не хотелось. Пожалуй, сейчас я скучаю по ней больше, чем по бывшему жениху, и это хороший знак.

Гаррисон – высокий, светлокожий, с мягкими темными волосами и темными глазами – стандартная модель Привлекательного Мужчины в возрасте от двадцати пяти до тридцати четырех лет. Под левой скулой у него маленькая родинка, на подбородке – впадинка, в которую я любила тыкать пальцем, потому что его это смешило.

– Привет! – говорит он тоном значительно более дружеским, чем можно было судить по его сообщению. – Отлично выглядишь!

Наглое вранье. Я пятнадцать минут поднималась в гору, припарковав автомобиль далеко от дома, и теперь волосы стоят дыбом от ветра, а грудь намертво приклеилась к лифчику. Ностальгия быстро уступает место раздражению. Спа-салон сейчас не помешал бы.

– Я припарковалась в зоне погрузки, так что задерживаться не могу.

– Да, с парковкой тут по-прежнему хреново, прости… – смущается Гаррисон, и это меня трогает. Ведь были у нас и хорошие времена, хотя чем дальше, тем труднее они вспоминаются. Летом мы нагружали машину закусками и ехали смотреть кино под открытым небом, а точнее – целоваться на заднем сиденье, пока кто-нибудь не застукает нас, как влюбленных подростков. Или Гаррисон принимал таблетку от аллергии, и мы ехали в котокафе – пить латте с котятами на коленях. Всякий раз, когда кто-то узнавал во мне телеведущую, Гаррисон сиял от гордости: «Это так круто!»

– Это все? – спрашиваю я, когда он вручает мне коробку с кухонной утварью и прочими мелочами. Надо спешить домой – выполнять программу черного дня: утяжеленное одеяло, реалити-шоу и макароны с двойным сыром. При мысли об этом становится одновременно и лучше, и хуже.

– Да. Ты спешишь? Я надеялся поговорить…

Гаррисон выглядит таким несчастным, что я сдаюсь и ставлю коробку на пол. Задерживаться здесь – плохая идея, да и вообще ничего лучше тертого чеддера сегодня не предвидится, однако возвращение в квартиру, которая когда-то была и моей, лишило меня воли, поэтому я покорно сажусь на диван рядом с Гаррисоном. Он предлагает что-нибудь выпить, я отказываюсь и сразу жалею об этом, потому что он берет меня за руку и говорит:

– Я скучал по тебе, Ари! Как ты? Только честно!

– Неплохо, – хрипло отвечаю я.

Гаррисон водит большим пальцем по моей руке, мешая сосредоточиться. Как же мне недоставало прикосновений!.. Охваченный депрессией мозг твердит, что я их не заслуживаю.

– Не буду врать – в глубине души мне хотелось бы услышать, что все это время ты была несчастна. Однако такая уж ты – вечно во всем ищешь позитив!

– Не вижу в этом ничего плохого.

Хотя в последнее время Ливни изрядно подорвали мою жизнерадостность.

Помолчав, Гаррисон запускает руку в мои волнистые волосы.

– Может, ты и права… Может, нам всем не помешало бы немного позитива…

Все происходит очень быстро: вот мы еще сидим на разных концах дивана, а вот уже Гаррисон прикасается к моему лицу, я обхватываю его за шею, он придавливает меня к дивану и жадно целует, а между ног у него вырастает холмик. Доставляет удовольствие видеть, как быстро он возбудился, и моя самооценка сразу взлетает до небес. Охваченный депрессией мозг подсказывает: «Больше тебя никто так желать не будет. Он хотя бы знает о твоих проблемах».

Знает, и тоже не пожелал со мной остаться.

– Ты такая приятная, – шепчет мне на ухо Гаррисон, и звук его голоса приводит меня в чувство. Мысли, словно поезда, несутся по сотням расходящихся путей, но одно я знаю точно: после всего, что он заставил меня испытать, после того, как он поставил под вопрос мою единственную защиту, поддаваться ему нельзя. От этого мне станет только хуже, и завтра я вообще не смогу встать с постели.

Задыхаясь, я мягко отталкиваю Гаррисона, а когда он не реагирует, толкаю сильнее.

– Я не могу.

Гаррисон раздосадованно отодвигается.

– Серьезно?

– Да. – Тяжело дыша, я встаю, поправляю свитер и приглаживаю волосы. – Не забывай: это именно ты решил расстаться, потому что я оказалась для тебя недостаточно настоящей.

– Стоп-стоп-стоп! Я и не собираюсь возобновлять отношения! Думал, почему бы нам просто не заняться сексом.

Я фыркаю. Просто секс – это было бы прекрасно! С удовольствием приглашала бы Гаррисона потрахаться каждую пятницу – пятнадцать минут секса и никаких чувств. Да только если я хочу двигаться дальше, так нельзя.

– Не важно. Даже простой секс был бы ошибкой. Доволен теперь? Достаточно настоящая? – Я хватаю коробку, стараясь не смотреть на Гаррисона – растрепанного и с набухшим членом. – Счастливого Нового года!

Конечно же, вернувшись к машине, я обнаруживаю под дворниками штраф за нарушение правил парковки.

* * *

Оставшиеся до Нового года дни я посвящаю экзорцизму. Разбираю шкаф и отдаю на благотворительность все, что напоминает о Гаррисоне: платья, которые ему нравились, украшения, которые он дарил. Исключение делаю только для джинсов, в которых, по его словам, у меня сексуальная попа, – потому что это объективно так.

Я не смогла расстаться с Гаррисоном в октябре и не могу взять его с собой в январь, поэтому оставляю его в декабре. В новом году буду заботиться о себе – стану вести себя иначе. Разбужу свою внутреннюю королеву и начну ходить на свидания, как советуют на всех женских сайтах. Может быть, научусь не делать из каждого свидания событие и смогу спокойно (в отличие от матери) переносить одинокие пятничные вечера.

На случайных свиданиях можно не рассказывать о семье, депрессии и черных днях. В конце концов, все равно непонятно, как об этом говорить и когда. На третьем свидании?.. На седьмом?.. Перед сексом?.. Для таких откровений никогда нет подходящего момента.

Я снова устанавливаю приложение, в котором познакомилась с Гаррисоном, а когда Алекс спрашивает, смогу ли на следующей неделе навестить мать, новая версия меня отвечает: «Договорились». Я отказываюсь от приглашения встретить Новый год с его семьей и устраиваю свидание с собой, чего раньше никогда не делала: бронирую столик в своем любимом итальянском ресторанчике и качаю головой, когда официант интересуется, подойдет ли кто-нибудь еще.

Телефон я оставляю в сумке, чтобы в полной мере проникнуться атмосферой и одиночеством. Как ни странно, мне нравится. С удовольствием слушаю Синатру в исполнении струнного квартета, и никто не отвлекает меня разговорами.

Только раз я достаю телефон, пока жду следующего блюда, и обнаруживаю, что Рассел поздравил меня с Новым годом. Пишу такое же поздравление с кучей смайликов, но не сразу решаюсь отправить.

То, что у него есть дочь, меня смутило. Стыдно сказать: я прошерстила все соцсети, однако Рассел весьма благоразумно не завел себе ни одного аккаунта. Так или иначе, я уверена, что он не женат: у него нет кольца, и он ни разу не упоминал о жене. Впрочем, и о дочери-то я услышала впервые…

Я отгоняю мысли о Расселе. Меня ждет год случайных, ни к чему не обязывающих свиданий. Буду учиться жить одна и ходить в рестораны сама по себе. В подкрепление этого намерения я заказываю на десерт торт с двойным шоколадом и съедаю его подчистую.

А в первый день нового года регистрируюсь на сайте «Костко»[17] и покупаю мизинчиковые батарейки – сразу шестьдесят четыре штуки.

9. ПРОГНОЗ: ожидается мороз и теплые чувства

Начинаем мы с малого. На вечеринке в честь семидесятипятилетия гендиректора (на которую он не явился) я узнала, что Торренс и Сет – единственные в нашем коллективе пламенные поклонники морковных тортов. Торренс, скорее всего, заказала именно такой торт, потому что знала – никто другой на него не польстится.

Сразу после новогодних праздников Рассел покупает в одной из пригородных пекарен морковный торт и оставляет его на кухне. Приложенная записка гласит: «С ГОДОМ ХОРОШИХ НОВОСТЕЙ!» – и внизу мультяшный телевизор в праздничном колпачке.

– На кухне морковный торт! – сообщаю я, постучав в приоткрытую дверь Торренс, а Рассел информирует Сета. Может быть, у них улучшится настроение, когда они пообщаются за кусочком любимого торта.

На этой же неделе я выбираю в магазине самый красивый и неприхотливый суккулент. Торренс, конечно, любит растения, однако чем меньше они нуждаются в поливе, тем лучше.

Подарок выходит недешевый, но того стоит. Я заказываю доставку, не приложив карточку с именем отправителя.

– Какой милый суккулент! – замечает на следующий день Сет, и я мысленно шлю ему лучи благодарности: будь тайным отправителем он сам – и то не смог бы отреагировать лучше!

– В самом деле, – соглашается Торренс, подыскивая горшочку место на рабочем столе. Видно, что она едва сдерживает желание спросить, не от Сета ли подарок.

Проблема в том, что мы общаемся с ними недостаточно близко и потому не знаем, есть ли от нашей затеи какой-нибудь толк. Всю неделю мы обмениваемся идеями по электронной почте и эсэмэс, а к выходным на нас сваливается неожиданная удача.

* * *

Кутаясь в шарф, я осматриваю ряды сидений на стадионе в поисках Рассела. Он машет рукой, и я пробираюсь мимо зрителей, сумок и пивных стаканов, бормоча на каждом шагу: «Извините!.. Прошу прощения!..»

– Ты все-таки пришла! – улыбается Рассел. Волосы, приплюснутые вязаной шапкой, лезут ему в глаза. В отличие от меня, укутанной в пуховик, он одет гораздо легче – должно быть, привык к холоду. – Боялся, что передумаешь или заблудишься.

– Да я здесь уже была с племянниками – смотрели «Холодное сердце на льду». Звучит, конечно, как масло масляное!

Я сажусь рядом и растираю замерзшие руки в варежках. Не думала, что знакомство с миром спорта состоится так скоро, однако этот матч – прекрасная возможность узнать больше о второй стороне в битве Ливни против Ливни. У Сета есть четыре сезонных абонемента, которыми он часто делится с корреспондентами спортивного отдела, и Рассел решил воспользоваться предложением.

Для первой послепраздничной недели на стадионе неожиданно много народу. Воздух заряжен нетерпением и приправлен ароматами пересоленных закусок и свежего пива. Надо признать – это заразительно.

– Имей в виду, за упоминание мяча здесь отправляют на галерку! – предупреждает Рассел.

– Учту. А как насчет «ледяного мяча»?

– А тогда еще не забывай погромче кричать «Эдмонтон», вперед!», особенно когда вернется Сет, – усмехается Рассел.

Я подношу ладонь к виску.

– Вас понял!

Возвращается Сет в компании мужчины, которого представляет как «старинного друга Уолта». Тот с оскорбленным видом ерошит седеющие волосы.

– Ну, что скажете, Ари? – спрашивает Сет, пристраивая пивную банку в держатель. – Расс говорит, это ваш первый хоккейный матч?

– Прежде всего, очень холодно! – отвечаю я, и все посмеиваются, разводя руками. – А вообще очень интересно, спасибо, что позвали!

– Скоро вернусь, – предупреждает Рассел, и я встаю, чтобы его пропустить.

Сет тостует пивом и кивает мне с неловкой улыбкой.

– Как дела на работе?

Стандартная тема для разговора малознакомых коллег.

– Отлично, спасибо.

– Хорошо. Кстати, видел рекламный щит на Аврора-авеню. Поздравляю!

Я киваю так энергично, что едва не теряю шапку. И почему только люди считают погоду дурной темой для светской беседы?.. Куда хуже разговоры о работе с людьми, которые ничего, кроме работы, друг о друге не знают.

Возвращается Рассел, в руках – два стакана алкогольного горячего шоколада и ведерко картошки фри с чесноком, которая издает аппетитнейший аромат. Даже не знаю, кому его возвращение приносит больше облегчения – Сету или мне. Наверное, все-таки Сету: он тут же отворачивается и заводит с Уолтом разговор об одном из игроков.

– На «Холодном сердце» такого точно не было, – замечаю я, с восхищением принюхиваясь к картошке. – Ты супер! Спасибо!

– Хочу, чтобы тебе понравилось. Это ведь твой первый раз. В смысле, первый матч!.. Двусмысленно как-то получилось, – трогательно смущается Рассел.

– Мой первый раз на спортивном мероприятии. И погода на удивление хорошая!

Сняв варежки, я беру из ведерка кусочек картошки и нечаянно прикасаюсь к руке Рассела. Казалось бы, что такого в руке, затянутой в перчатку, – а по спине пробегают мурашки. Напоминаю себе, что у Рассела есть ребенок – двенадцатилетняя дочь по имени Элоди. Не растеряйся я так в тот вечер, отметила бы, что это красивое имя.

Игроки выходят на лед, комментатор называет их фамилии. Рассел пытается объяснить мне суть происходящего.

– Двое на красной линии – центральные нападающие. Сейчас вбрасывают шайбу – это делается в начале каждого периода и после каждого забитого гола.

Между двумя центральными нападающими бросают шайбу, после недолгой потасовки нападающий Сиэтла перехватывает ее и посылает другому игроку своей команды. Толпа разражается ликующими криками. Игра развивается стремительно. Не один раз я теряю шайбу из виду.

– А кем ты был в своей команде? – интересуюсь я.

– Вратарем. – Рассел указывает на ворота команды Сиэтла. – Видишь голубую зону? Она называется площадью ворот. В этой зоне вратарь может перемещаться свободно, и никто из игроков команды противника не имеет права ему мешать. Вратари обычно крупные, гибкие и быстрые… – Он умолкает, когда один из игроков Сиэтла промахивается мимо ворот Эдмонтона и по стадиону проносится разочарованное «о-о-о!». – Не представляешь, как я был счастлив, когда в Сиэтле наконец появилась своя хоккейная команда! Это очень круто! Я к тому моменту уже почти смирился, что ее не будет и придется ездить на игры в Ванкувер.

Меня умиляет, в каких подробностях Рассел говорит о хоккее. Он знает не только статистику, но и всю подноготную игроков – например, что центральный нападающий Сиэтла Дмитрий Акентьев в ночь перед матчем всегда спит в куртке с символикой соперников, а Бо Мэдиган, вратарь «Эдмонтона», перед выходом на лед обязательно съедает два сникердудла[18].

Спорт любят многие, однако вряд ли многие следят за игрой так, как Рассел, – затаив дыхание и мысленно подгоняя свою команду. Он не кричит и не размахивает руками, а спокойно и сосредоточенно наблюдает за развитием событий.

И все же, хотя мы теперь знаем друг друга намного лучше, я по-прежнему не имею представления об огромном куске его жизни. Меня так и подмывает спросить об Элоди, но опасаюсь показаться чересчур любопытной или вовсе осуждающей. А мне всего лишь хочется узнать больше о человеке, с которым мы пытаемся возродить брак наших боссов. И раз мы с ним друзья, вполне нормально, что я нахожу его секси – это безобидная легкая влюбленность в коллегу.

* * *

– А Торренс любит хоккей? – спрашивает Рассел своего начальника в перерыве между первым и вторым периодами.

«Эдмонтон» лидирует со счетом 1:0. Люди в соседних креслах потягиваются или уходят, чтобы пополнить запасы закусок. Сет только что вернулся с хот-догом, Уолта еще нет.

– Обожает! Мы раньше ходили на матчи вместе – раскрашивали лица и надевали куртки с символикой команды. – Сет откусывает кусочек хот-дога, умудрившись при этом не испачкать усы в горчице.

Я смеюсь, и Сет бросает на меня вопросительный взгляд.

– Простите! Пыталась вообразить Торренс одетой вроде вон того парня. – Я указываю на одного из фанатов тремя рядами ниже: с выкрашенным зеленой краской лицом и в парике, синие пряди которого лезут ему в рот, мешая есть брецель. – Уже три года с ней работаю, а совсем ее не знаю, не считая… – Я запинаюсь.

«Не считая происходящего между вами». Да и это, по правде сказать, остается для меня загадкой.

Стараюсь говорить непринужденно, и все же выпытывать у людей информацию в якобы невинной беседе непривычно. Даже когда я записываю интервью о погоде со случайными прохожими, максимум, на что способна, – безобидные вопросы типа «что вы думаете о наших бесконечных дождях?» или «как это повлияет на ваши планы?».

– Не считая наших ссор? – подсказывает Сет. Я молча киваю, готовая к тому, что он закончит разговор. Однако вместо этого его взгляд смягчается. – Не нужно деликатничать. Догадываюсь, как это выглядит со стороны. – Доев хот-дог, он берется за пиво и, нахмурившись, спрашивает: – Скажите честно, насколько все плохо?

Я, конечно же, стремлюсь избежать конфликта любой ценой и почти готова ответить, что все нормально.

– Ну… – неуверенно начинает Рассел. Сет – его начальник. Не может же он оскорбить начальника в лицо.

Однако этой недоговоренности оказывается более чем достаточно. Сет проводит рукой по щетинистому подбородку, бормоча:

– Вот же черт…

На работе он всегда идеально выбрит – даже трудно поверить, что перед нами тот же человек. Сет-начальник ни за что не признал бы свою вину. Пиво на стадионе творит чудеса!

– Видно, в последнее время мы перешли все границы. Постараемся взять себя в руки… В глубине души я надеялся, что этого никто не замечает, и сейчас мне как-то неловко, – признается Сет со смешком, словно не верит сам себе.

– Что вы!.. – по привычке начинаю я.

– Не надо меня щадить, Ари. – Сет задумчиво смотрит на поле. Возможно, он впервые осознал, как плохо сказываются их ссоры на подчиненных. – Я хочу, чтобы наши сотрудники с радостью приходили на работу и с удовольствием проводили время в офисе. Можете ли вы искренне сказать, что именно так сейчас и обстоят дела?

– Я люблю свою работу! – восклицаю я совершенно непритворно.

Рассел подхватывает:

– Я тоже! Однако атмосфера на станции… скажем так, не слишком приятная.

– О господи!.. Со стороны наши ссоры наверняка выглядят такими ребяческими. Порой я думаю – если бы нам удалось договориться… – Сет смотрит вниз, словно надеется увидеть Уолта, который своим возвращением спасет его от этого разговора. – Слушайте, я и так, пожалуй, наговорил лишнего. Мы работаем в одной компании, и я не хочу, чтобы вам было неловко иметь дело с Торренс…

– Вы не наговорили лишнего, – мягко возражаю я и, прочитав в лице Сета возможное подтверждение своей неожиданной догадке, решаю рискнуть: – Я прекрасно понимаю, каково это, когда любимый человек решает уйти – когда ты еще любишь, а он уже нет.

– С вами тоже так вышло?

– Три месяца назад мой жених расторг помолвку. Сейчас понимаю, что стоило расстаться раньше, однако тогда это стало полной неожиданностью.

– Очень вам сочувствую! – искренне говорит Сет и глубокомысленно добавляет: – Отношения – чертовски сложная штука.

– Выпьем же за это! – предлагает Рассел, подняв банку с пивом, и мы выпиваем.

После моего признания Сету как будто становится легче.

– На разводе настояла Торренс. Я хотел все исправить, но не представлял как.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не послать Расселу многозначительный взгляд. Развод – инициатива Торренс!.. Это важная информация. Очень интересно, что именно хотел исправить Сет, однако мы и так добились большого прогресса – не стоит сыпать соль на раны.

– А вы пытались? – спрашиваю я.

– Не особо, – виновато признается Сет. – Хотел, но не знал, что делать. Через полгода после развода заставил себя пойти к психологу, и это было тяжело, но оказалось самым полезным поступком в моей жизни. Начинать нужно с себя. – Он сжимает салфетку в кулаке. – Со мной было чертовски трудно, однако теперь я изменился. Я уже не тот, каким был пять лет назад.

Сет говорит о психотерапии на удивление откровенно – так, как я никогда не решалась. Впрочем, дело может быть в пиве. Так или иначе, перед нами другой Сет – осознанный и несчастный. Это открытие придает мне смелости.

– А вы хотите, чтобы она узнала, как вы изменились? Если так, ваши объявления вряд ли помогают делу…

– Вы правы, – вздыхает Сет. – Мы как-то втянулись в эту игру: один провоцирует, другой реагирует. Сам понимаю, что объявления – чушь собачья. Каждый раз, когда вешаю, чувствую себя мудаком. Но когда это единственный способ добиться от человека реакции, трудно устоять.

– Значит, для вас это способ до нее достучаться? – уточняет Рассел.

– Не самый лучший, однако она хотя бы со мной разговаривает – правда, чаще кричит. И все-таки, когда она реагирует, в глубине души я думаю, что не все еще потеряно.

– Что вы имеете в виду? – переспрашивает Рассел.

Сердце екает у меня в груди. Неужели наш всемогущий директор новостного отдела сейчас признается, что хочет сойтись с бывшей женой?..

Сет отпивает глоток пива.

– Непросто любить человека, который к тебе равнодушен.

– А может, она и не равнодушна! – с надеждой говорю я, сама почти веря, что это так. – Если вы действительно хотите что-то изменить, как насчет пустить в эфир сюжет Торренс о крабах? Неужели ее счастье не стоит раздражения зрителей? Если вы хотите быть с ней, можно ведь иногда и уступить!

– Я подумаю. Во всяком случае, с этого можно начать, – соглашается Сет, и я чувствую, что добилась маленькой победы. Кто бы заподозрил, что за объявлениями, набранными шрифтом «Гарамон», скрывается такое чувствительное сердце.

Возвращается Уолт с брецелем и кружкой пива.

– Ну и очередина!..

Начинается второй период. Я едва слежу за игрой – мысли заняты признанием Сета. Он мечтает вернуть Торренс! Он пытается измениться!..

Вскоре «Сиэтл» выравнивает счет, а потом забивает вторую шайбу, и Рассел, расчувствовавшись, кладет руку мне на колено. Через джинсы и флисовые колготки прикосновение едва ощущается, и тем не менее все мои мысли устремляются к этому пятачку кожи. Как простое касание может согревать лучше, чем несколько слоев одежды?..

– Тебе хорошо? – спрашивает Рассел, наклонившись к моему уху, чтобы перекричать шум.

– Отлично! – откликаюсь я сдавленным голосом.

Рассел опускает глаза и, покраснев, убирает руку. Может, он перепутал мое колено со своим. Может, меня бросило в жар потому, что я слишком тепло одета.

«Сиэтл» выигрывает со счетом 3:1. Все кричат, прыгают, обнимаются и хлопают. Когда мы, пробравшись через этот хаос, наконец оказываемся снаружи, я говорю:

– Теперь мне понятно, почему ты так любишь спорт! Такое ощущение, будто это и моя победа, хотя я никак не участвовала в игре.

На улице холодно, очки у Рассела запотели. Уже темно, и толпы фанатов тянутся в окрестные бары.

– Правда? – Он протирает очки кончиком шарфа – ничего милее в жизни не видела! – Тебе честно понравилось?

– Честно!

Пьяный Сет, спотыкаясь, подходит к нам и обнимает нас за плечи.

– Моя хоккейная команда! – кричит он, и я не пойму, то ли смеяться, то ли краснеть от смущения. – Ребята, вы супер! Надо будет повторить!

– Обязательно! – соглашаюсь я, с трудом сохраняя равновесие. – А пока давайте-ка отвезем вас домой.

10. ПРОГНОЗ: ожидается рок-степ-трипл-степ, возможно внезапное влечение

– …Только посмотрите – по-моему, он улыбается!

– Что ж, обезьяна-музыкант Бобо придает слову «обезьянничать» совершенно новый смысл!

Дэвид Вонг и Джиа Ди Анджело обмениваются отработанными улыбками телеведущих, за плечами у которых – сотни трогательных и смешных репортажей о животных.

– Далее в программе – вид спорта, который, несмотря на нелепое название, стремительно набирает популярность в Соединенных Штатах. Конечно же, это пиклбол![19]

Я уже давно не смотрю эфир из студии, однако в эту пятницу решила сделать исключение. КСИ – не такая уж крупная телестанция, и зрительного зала у нас нет, так что я стою за камерами, стараясь никому не мешать.

– Помню, как играл в пиклбол в школе. – Дэвид отбивает воображаемый мяч. – Получалось у меня так себе – в отличие от ребят, о которых мы расскажем в следующем сюжете. Профессиональный пиклбол набирает обороты, особенно у нас на северо-западе, где виды спорта для закрытых помещений всегда пользовались спросом в сырые зимние месяцы. Подробнее – в материале Рассела Барринджера.

Репортаж открывается сценой в спортзале: игроки отбивают мячи. За кадром Рассел говорит:

– В список олимпийских видов спорта пиклбол пока не вошел, однако пользуется все большей популярностью у тысяч игроков.

Рассел рассказывает, что пиклбол зародился в штате Вашингтон, на острове Бейнбридж, в 1965 году. Интервью с несколькими игроками и руководительницей пиклбольной лиги перемежают кадры играющих людей.

Слушая репортаж, я внутренне улыбаюсь. Когда мы благополучно посадили Сета в такси, Рассел обмолвился, что сегодня в эфире будет этот материал, и признался, что был очень рад для разнообразия снять что-то не о студенческом спорте.

– Мне даже разрешили поучаствовать! – сообщает он, появляясь на экране в спортивных шортах и футболке. Я никогда не видела его в такой одежде и поспешно отвожу взгляд от мускулистых икр, словно опасаясь, что в студии заметят, куда я смотрю.

– Держите ракетку вот так, – подсказывает руководительница лиги.

Рассел пропускает мяч и беззаботно смеется:

– Непростая игра!

Так мило, что он включил в репортаж свидетельство своей неидеальности!.. Легко счесть этот материал проходным, и многие зрители сейчас наверняка, фыркнув, переключили канал в поисках более интересных передач. Однако, наблюдая за Расселом, я понимаю его слова о том, что в спорте самое интересное – люди. Руководительница лиги познакомилась на пиклболе со своим будущим мужем, а когда он умер, основала эту лигу в память о нем и развивает ее при поддержке их детей. Каждый год в его день рождения они устраивают большой турнир по пиклболу, на который съезжаются игроки со всего мира.

– Это отличный пример того, как вокруг обычного развлечения может сформироваться настоящее сообщество единомышленников, – заключает Рассел в конце репортажа.

Начинается реклама, а потом – шоу «Ливни», ради которого я здесь. После эфира Торренс всегда в хорошем настроении, и это мне пригодится, потому что разговор с Сетом подал нам одну хорошую идею. (Кстати, сам Сет на этой неделе не вывесил ни одного объявления.)

На экране появляется заставка с мультяшной Торренс, которую едва не уносит ветром на вывернутом зонтике. Я невольно подпеваю прилипчивой мелодии. В своей передаче Торренс рассказывает о климатических тенденциях и приглашает в студию экспертов. Шоу длится полчаса – в детстве мне казалось, что этого очень мало.

Сегодня Торренс говорит о лесных пожарах в нашем регионе и их долгосрочных последствиях, которые усугубляются с каждым годом. Летом в воздухе висит такой густой смог, что порой нам рекомендуют целую неделю, а то и дольше не выходить из дома. Пользуясь своим неизменным магнетизмом, Торренс убедительно объясняет, насколько ужасно такое положение дел, и берет интервью у женщины, которая лишилась из-за пожара сразу двух домов – сначала одного, а через год второго. В конце Торренс рассказывает, как зрители могут помочь.

– Шоу вышло впечатляющим! – говорю я, когда она выходит из кадра.

– Надеюсь, это побудит людей помнить о лесных пожарах круглый год, а не только летом… А почему ты до сих пор здесь? Ты же с трех утра в студии. Иди домой, отдыхай!

– Да вот пытаюсь немного сдвинуть режим, чтобы завтра вечером пойти на свинговые танцы, – объясняю я с тщательно отрепетированным зевком, хотя на самом деле поспала перед дневным эфиром.

Торренс останавливается.

– Свинговые танцы? Не знала, что ты танцуешь свинг!

– Я обожаю свинг! Занимаюсь всего несколько месяцев, поэтому выходит пока так себе, но мне ужасно нравится! Хожу в танцевальный клуб «Сэнчери» на Кэпитол-Хилл.

– Ничего себе! Ист-кост-свинг? Не вест-кост? – удивляется Торренс.

– Ист-кост и линди-хоп[20], – с экспертным видом отвечаю я, как будто не только вчера нагуглила разницу между этими направлениями, вдохновленная фотографией Торренс и Сета на танцполе – той, на которой они выглядят такими счастливыми.

– Я раньше регулярно танцевала, но уже давно не хожу. Странно, что мы ни разу с тобой об этом не говорили!

«Может, потому что мы вообще ни о чем не говорим?..»

Я иду следом за Торренс в ее кабинет. На столе стоит подосланный нами суккулент. С трудом скрывая радость, замечаю:

– Роскошное растение!

Торренс поглаживает фиолетово-зеленые листики.

– Удивительное дело – его прислали анонимно. Не представляю, кто отправитель! Раньше Сет регулярно присылал мне суккуленты. Никогда не цветы – они быстро вянут, а я вечно забываю их поливать… Впрочем, этот вряд ли от него, – со смехом добавляет она. – Наверное, кто-то из стажеров пытается меня умаслить, чтобы получить хорошую рекомендацию… Так на чем мы остановились? Свинг?

– Да. Не хотите сходить со мной? Можно было бы даже пойти всем коллективом.

– Но мы и так едем на следующей неделе отдыхать.

– Никогда не помешает больше общаться с коллегами! – не моргнув глазом, вру я. Годы искусственных улыбок на экране не прошли даром.

– А давай! – улыбается Торренс. – Сделай рассылку по компании.

* * *

– Сомневаюсь, что они придут, – говорит Рассел, растирая руки, чтобы согреться.

Мы ждем у дверей танцевального клуба «Сэнчери» на Кэпитол-Хилл, рядом с лавкой мороженого, перед которой даже холодными зимними вечерами выстраиваются длинные очереди. Температура всю эту неделю стояла около семи, а вечером – ниже четырех.

– Торренс отреагировала достаточно заинтересованно, – возражаю я, демонстрируя уверенности больше, чем сама чувствую. – Наверняка она вот-вот появится! А если Сет действительно ее любит, как говорил, то придет и он.

– Ари! – окликает меня Ханна. Я и рада видеть их с Нейтом, и разочарована, что это не Ливни. – Спасибо большое, что позвала! Мы давно хотели здесь побывать – не хватало только повода.

– Правда, на фоне Ханны все мы будем смотреться бледно: в детстве она двенадцать лет занималась танцами, – сообщает Нейт и протягивает руку Расселу. – Кажется, мы не представлены? Я Нейт, бесталанный партнер Ханны.

– Рассел.

Ханна многозначительно приподнимает брови, переводя взгляд с Рассела на меня. Я качаю головой. Не стоит подпитывать офисные слухи – тем более что и говорить тут не о чем.

– Встретимся внутри! – говорю я, махнув рукой.

Через несколько минут к нам выходит миниатюрная женщина в платье в горошек.

– Мы вот-вот начнем. Если должен подойти еще кто-то, боюсь, им придется ограничиться вечеринкой после занятия.

Помрачнев, мы с Расселом заходим, платим по десять долларов и сдаем верхнюю одежду в гардероб. Я заправляю подвеску с молнией под футболку, к которой надела пышную юбку и синие кеды. Висячие сережки сменились гвоздиками в виде солнца, чтобы не мешали танцевать.

Первый час посвящен обучению, а поскольку Торренс и Сет уже умеют танцевать, они, должно быть, решили прийти позже. Наверняка все так и есть!.. С напускной бодростью я присоединяюсь к полудюжине коллег, собравшихся вокруг преподавателей – той самой миниатюрной женщины и высоченного мужчины в кепи и начищенных оксфордах. В начале занятия они весьма динамично танцуют под песню Рэя Чарльза – мужчина так и вертит своей партнершей, а она эффектно твистует, взмахивает руками и в какой-то момент надевает на голову снятое с партнера кепи. Все аплодируют.

– Всем добрый вечер! – весело говорит женщина. – Добро пожаловать на базовое занятие по линди-хопу! Я Зара, а это Тео. Мы будем вашими преподавателями.

– Мы обожаем свинговые танцы и уджазно рады видеть вас на занятии! – ухмыляясь, каламбурит Тео. – Главная прелесть свинга в том, что это чистая импровизация. Мы не танцуем заученную хореографию. То, что вы сейчас видели, – танец, который я выдумывал по ходу дела.

– А я следовала за ведением Тео, – дополняет Зара. – Для начала давайте разделимся на две группы: тех, кто ведет, и тех, кто ведется. Раньше лидерами всегда были мужчины, но это устаревший подход, и я его не люблю. Сама предпочитаю вести. Если вы немного умеете танцевать, не важно, в каком стиле, советую вам встать за лидера. А вообще выбирайте, к чему душа лежит. Если партнеров окажется недостаточно, мы сами встанем в круг.

– У меня нет чувства ритма, – шепотом признаюсь я Расселу и вместе с Нейтом присоединяюсь к тем, кто ведется, а Рассел и Ханна – опытная танцовщица – отходят к лидерам.

Зара и Тео показывают нам базовый шаг, с которого начинается весь танец: рок-степ, когда вес переносится с одной ноги на другую. За ним следуют два трипл-степа.

– Квик, квик, слоу[21], – нараспев повторяет Зара, пока мы отрабатываем трипл-степы.

– Супер! – объявляет Тео, посмотрев, как мы танцуем рок-степ-трипл-степ под музыку. – Время вставать в пары! Выбирайте партнера из другой группы и становитесь в круг.

Только теперь приходит осознание: я не просто на занятии танцами – я здесь с Расселом и буду с ним танцевать! Это открытие пригвождает меня к полу, так что Рассел выбирает меня сам. Сегодня на нем серая полосатая рубашка, темные джинсы и кроссовки.

– Не против быть моей партнершей? – спрашивает он с застенчивой улыбкой.

– Да! Спаси меня от травмирующих воспоминаний о школьных балах.

– Отказываюсь верить, что Ари Абрамс никто не приглашал!

Эта фраза ставит меня в тупик: комплимент или нет?..

– Сегодня у нас особый случай, – наконец отвечаю я максимально нейтрально.

Мы встаем в круг рядом с Ханной и Нейтом. С другой стороны от нас стоят Дэвид Вонг и продюсер утреннего эфира Диандра Фуллер. Зара и Тео показывают, как правильно держаться за руки: локти расслаблены на уровне талии, ладонь Рассела открыта, мои скругленные пальцы лежат поверх его.

– Нормально? Я не слишком крепко тебя держу?

– Идеально, – негромко откликаюсь я.

Все даже чересчур хорошо. Малейшее движение отзывается в мозгу новостными молниями: «РАССЕЛ БАРРИНДЖЕР ТОЛЬКО ЧТО ПРОВЕЛ ПАЛЬЦЕМ ПО МОИМ КОСТЯШКАМ! КАКОЕ ПРИКОСНОВЕНИЕ БУДЕТ СЛЕДУЮЩИМ? ПОДРОБНОСТИ В ОДИННАДЦАТЬ ЧАСОВ!» В его руке моя ладонь кажется крошечной. Кедрово-цитрусовый аромат Рассела кружит голову, проникая напрямую в отдел мозга, отвечающий за нереальные фантазии.

Удивительно – всего несколько недель назад мы разговорились в баре, а теперь Рассел стал частью моей жизни и моих мыслей. Не знаю, сколько мы практикуем рок-степ-трипл-степ – три минуты или полчаса; гипнотический ритм вводит меня в транс. Очень хочется освоить какой-нибудь новый шаг, чтобы приблизиться к Расселу или отдалиться от него – даже не знаю, что лучше.

Потом Зара и Тео велят поменяться партнерами, и дальше мы делаем это каждые пять минут. В голове проясняется, и я начинаю пристально следить за дверью, из-за чего то и дело наступаю партнерам на ноги. Не со всеми стоять в паре комфортно и естественно. Один пожилой мужчина сжимает мои пальцы до побеления, а одна женщина так сосредоточена на танце, что совсем со мной не разговаривает.

Мы осваиваем еще несколько движений, в том числе нечто под названием «крэдл» – «колыбель». К этому моменту я как раз возвращаюсь в пару с Расселом. Он раскраснелся от танца, и мои фантазии становятся все более материальными.

– По-моему, это делается так… – Он заводит меня в фигуру, обхватывая рукой. – Получилось!

Слишком мило он радуется, слишком приятно от него пахнет цитрусами!..

Рассел с улыбкой отпускает меня, и я без энтузиазма перехожу к следующему партнеру.

Когда до конца занятия остается пять минут, приходит Торренс. Она сама элегантность: губы накрашены ярко-красной помадой, завитые локоны собраны в высокий конский хвост, юбка наверняка будет эффектно вращаться в танце. Торренс привычным жестом убирает на вешалку пальто и, перехватив мой взгляд, машет рукой.

Когда Зара и Тео дают старт вечеринке, которая открывается энергичной песней Эллы Фицджеральд, появляется Сет – невероятно стройный в белоснежной рубашке и подтяжках. Волосы зачесаны назад и уложены гелем точно так же, как на злосчастном корпоративе. Мало того, он надел шляпу!

– Они здесь! – выдыхаю я. – Боже мой, они все-таки пришли! И оба такие нарядные! Какая прелесть!

– Не будем торопить события, – предостерегает Рассел. – Может быть, они друг другу не обрадуются.

Завидев нас, Сет приподнимает шляпу, и я словно переношусь на семьдесят лет в прошлое, поэтому не сразу замечаю протянутую ко мне руку Рассела.

– Ну что? Готова к большой игре?

– Без спортивных сравнений, конечно, никак!

Я принимаю его руку, и мы идем в дальний угол танцевального зала. Кто-то сразу приглашает Торренс. Сет остается сидеть. Опытные танцоры носятся по залу под шелест юбок и скрип подошв. Я так взбудоражена, что в какой-то момент сбиваюсь с шага и врезаюсь в округлый живот Рассела.

– Извини! – поспешно говорит он и тут же запускает меня в поворот.

– Это ты извини, я же в тебя врезалась!

– Да ничего страшного! – отмахивается Рассел и отступает на шаг, словно стесняется своих размеров или думает, что мне они неприятны. Интересно, стал бы кто-то более стройный извиняться за это столкновение? Хочется его утешить, сказать, что меня совершенно не смущает его живот, однако я не представляю, как это сделать, и лишь покорно следую за ведением.

Песня заканчивается, большинство танцующих меняются в паузе партнерами, а мы по-прежнему держимся за руки.

– Видела вчера твой репортаж про пиклбол. Замечательно вышло!

Торренс танцует с Зарой; они весело болтают, словно подружки, которые давно не виделись. Может, так оно и есть.

– Получать зарплату за отстойную игру в пиклбол – вот жизненный успех!

– Мне нравится, что твои сюжеты не просто про спорт, а про людей.

– В этом вся суть! – улыбается Рассел, и вокруг его глаз собираются морщинки. Вблизи у него головокружительно длинные ресницы. Хорошо, что он меня держит – не страшно, если от восторга подкосятся ноги.

После следующей песни мы с Расселом садимся отдохнуть, а Торренс отходит к питьевому фонтанчику. Тут к ней приближается Сет. Он снимает шляпу и похлопывает Торренс по плечу. Она быстро оборачивается, и я жду, что сейчас начнется очередная перепалка, но вместо этого бывшая жена игриво хлопает Сета его же шляпой по груди. Он предлагает руку, Торренс, скептически приподняв бровь, переворачивает его ладонь в ведомую позицию и тащит Сета за собой на танцпол.

Одетые в одном стиле, они смотрятся прекрасно, и этим зрелищем зачарованы не только мы. Торренс отлично ведет, Сет не уступает ей в мастерстве. Они кружатся, то сближаясь, то отдаляясь, и не отводят друг от друга глаз. Оба словно преобразились, и от их танца у меня захватывает дух. Я понимаю, что это, возможно, ненадолго, что в понедельник на работе все будет по-прежнему, однако сейчас на танцполе происходит какая-то магия.

– Глазам своим не верю! – Рассел пихает меня локтем, и по коже разбегаются мурашки. – Отлично сработано, метеодевушка!

Еще через полчаса Зара выходит на середину зала и объявляет в микрофон:

– Всем добрый вечер! Те, кто уже бывал у нас, знают, что настало время именинников!

Все, кто знает, о чем речь, разражаются одобрительными криками, в том числе Торренс и Сет. Я вопросительно смотрю на Рассела, он пожимает плечами. Танцоры встают в круг рядом с Зарой.

– Те, у кого был день рождения на этой неделе, поднимите руки!

Никто не поднимает руку. Все переглядываются.

– Неужели ни у кого?

Рассел медленно поднимает руку.

– У тебя был день рождения? Когда? – шепчу я.

– Вообще-то сегодня… – смущенно отвечает он, пряча улыбку.

Мне было бы жутко неловко, а Рассел решительно выходит на середину круга.

– Поскольку вы у нас впервые, я объясню, – говорит Зара. – В свинговых танцах есть традиция – танец с именинником. Мы с вами начнем танцевать, а потом вас может перехватить у меня любой желающий. Готовы?

– Будем так считать.

Они начинают танцевать. Все хлопают в такт. Хотя Рассел новичок, в танце с Зарой он кажется более опытным. Потом ее место по очереди занимают другие партнерши, обычно на несколько тактов, и Рассел старается как следует их вести, все время добродушно улыбаясь. Из новеньких никто не решается – участвуют только опытные партнерши, в том числе Торренс. Когда ее сменяют, она подталкивает меня:

– Давай.

Приободренная, я выхожу на танцпол. Расселу не сразу удается поймать меня за руку. Мы делаем рок-степ-трипл-степ.

– Почему же ты никому не сказал, что сегодня твой день рождения? – спрашиваю я, когда он заводит меня в поворот.

– Я не любитель праздновать дни рождения. Не хотел раздувать из этого важное событие.

– Типа танцев с дюжиной незнакомцев?

– Именно!

Начинается последний припев. Я все жду, что Рассела перехватят, но никто этого не делает, и мы танцуем вместе до конца мелодии. Рассел заводит меня в «крэдл». Я со смехом качаю головой и шепчу ему на ухо:

– С днем рождения!

Давно у меня не было такого прекрасного вечера.

11. ПРОГНОЗ: надвигаются холодный фронт и лавина неловких ситуаций

Ежегодная корпоративная поездка на отдых – это скорее тимбилдинг, чем настоящие каникулы, но в этом году у меня есть дополнительные основания ждать ее с нетерпением. Торренс, как глава комитета по планированию, забронировала спа-коттедж в пригороде Ванкувера, и мы с Расселом планируем поехать туда вместе, чтобы получить дополнительное время на обсуждение наших коварных планов.

Поскольку Рассел усомнился, что его автомобиль дотянет до Канады, я заезжаю за ним на своей машине. Отчего бы, в самом деле, не покататься три часа (плюс время ожидания на границе) с привлекательным коллегой, с которым я теперь умею танцевать свинг?

Рассел живет на Пайни-Ридж-стрит – причудливой улочке, засаженной высокими соснами. Припарковавшись, я замечаю на крыльце темноволосую девочку с книжкой. На вид девочке около двенадцати лет. Увидев мою машину, она вскакивает, тряхнув собранными в конский хвост длинными волосами, и кричит:

– Папа! За тобой приехали!

Я замираю в нерешительности. К счастью, в дверях вскоре появляется Рассел, что-то спрашивает у дочери, та пожимает плечами. Я неловко машу, и он жестом приглашает меня подойти.

– Привет! – говорит он, оттягивая ворот, как обычно делает, когда нервничает. Сегодня на нем куртка с логотипом КСИ-6. – Это Элоди. Элоди, это Ари.

Голубые глаза Элоди за тонкими овальными линзами очков внимательно осматривают меня с ног до головы. Кто бы мог подумать, что я буду переживать, одобрит ли мой стиль двенадцатилетний ребенок! Сама она одета в джинсы с завышенной талией и полосатый свитер оверсайз, что смотрится на двести процентов круче моих легинсов и толстовки с символикой факультета метеорологических наук Университета штата Вашингтон.

– Рада познакомиться! – объявляет Элоди.

– Взаимно! – откликаюсь я, теребя ремешок сумки. – Твой папа говорил, ты играешь в школьной пьесе?

– В мюзикле! – поправляет Элоди, ничуть не тушуясь, как и положено театральному ребенку. Ей, очевидно, приятно, что отец рассказывает про нее коллегам. Она протягивает мне книжку, которую читала. Оказывается, это сценарий. – Мы ставим «Алису в Стране чудес». Я Червонная королева.

– О-о! Злодеям всегда достаются лучшие песни.

Элоди вытаращивает глаза.

– Вы разбираетесь в мюзиклах?

– В спорте совсем не разбираюсь, а вот в мюзиклах – еще как! В детстве мы с братом откладывали деньги и ходили на все бродвейские постановки в Сиэтле. В прошлом году смотрели «Дорогого Эвана Хансена». Остались под впечатлением!

Элоди восторженно взвизгивает:

– Я так его жду! Потрясающий, правда ведь? Вы плакали?

– Не переставая!

На лице у Элоди написано восхищение вперемешку с завистью. Рассел покашливает, и я спохватываюсь: не слишком ли разболталась? В конце концов, мы с ее отцом просто коллеги (и сообщники).

– За Элоди должна была приехать мама, но она задерживается. Ты не против немного подождать?

– Без проблем!

Расселу явно неловко. Он теребит нитку на куртке и не смотрит мне в глаза. То, что мы встретимся с матерью Элоди, явно не входило в его планы. Да и саму Элоди вряд ли видел кто-то еще из наших коллег.

Интересно, сколько же Расселу лет?.. После танцев не решилась спросить – побоялась, что он догадается о моих попытках сопоставить возраст с его отцовством. В конце концов, Элоди может быть вообще приемной, хотя в синеве их глаз и очертаниях лиц видно явное сходство.

– Может быть, мне лучше подождать в машине? – предлагаю я.

– Нет, конечно, – хмурится Рассел. – Заходи.

Я осторожно перешагиваю порог, невольно опасаясь, что внутри меня ждут еще какие-нибудь сюрпризы.

В доме у Рассела уютно – теплые цвета, пушистые ковры, яркие винтажные картины на стенах вперемежку с фотографиями Элоди во младенчестве, в детстве и сейчас. Не обошлось и без спортивных сувениров: черно-белая фотография какой-то команды, футболка неизвестного мне игрока в рамке. В гостиной я замечаю настоящий камин.

– Классный у тебя дом!

– Пришлось попотеть, чтобы привести его в порядок. – Рассел прислоняется к стене рядом с фотографией маленькой Элоди, держащей в руках плюшевую корову. – Но теперь ремонт закончен – пока, во всяком случае. Надо бы еще кое-что сделать, да времени не хватает. Никто не предупреждал, что иметь свой дом – значит проводить все выходные за ремонтом!

– Не давайте ему говорить о доме, это бесконечная тема! – предупреждает Элоди.

– Если мне не изменяет память, ты осталась очень довольна лофтом, который мы устроили в твоей комнате.

Элоди делает вид, что застегивает рот на замок.

– И что это значит? «Я люблю дом»? «Говори сколько угодно»?

Тем временем мой мозг лихорадочно обрабатывает информацию: Рассел Барринджер – не только любитель стильных пиджаков и курток, но к тому же отец и домовладелец. Похоже, я его все еще совсем не знаю.

Когда в руке у Рассела оживает телефон, он сбрасывает звонок и говорит:

– Она здесь. Элоди, ты все взяла?

– Так… краска для волос, инструменты для татуировки, фальшивый паспорт… – с невозмутимым видом перечисляет она. – Все на месте!

– Не слишком там веселись!

– Ты тоже!

Рассел обнимает дочь, и у меня сжимается сердце.

Над дверью мелодично звенит музыка ветра, и на пороге появляется коротко стриженная светлокожая брюнетка в длинном шерстяном пальто.

– Элоди, ты готова? – Заметив меня, она улыбается. – Здравствуйте! Вы, наверное, Ари Абрамс? – Она протягивает руку. – У меня такое впечатление, будто мы уже знакомы – смотрю вас каждое утро!

– О!.. Спасибо… – неуверенно отвечаю я, чувствуя себя персонажем какого-то ситкома. Мать Элоди рада меня видеть!.. Слишком много впечатлений для одного утра.

– Ой, извините, я не представилась! Меня зовут Лив. – Она смеется, ероша короткие волосы. – Встреча со знаменитостью выбила меня из колеи! Расс, конечно, тоже на экране, но с ним-то мы сто лет знакомы. А тут встречаю местную звезду!

– Вот уж кем-кем, а звездой я себя совсем не ощущаю, особенно когда разогреваю замороженные равиоли на крохотной кухоньке, – говорю я, пытаясь разрядить обстановку. Выходит как-то жалостливо.

Элоди, то ли не чувствуя неловкости, то ли, напротив, ощущая ее слишком хорошо, объявляет:

– Я забыла ретейнер! – И убегает наверх.

Рассел, все это время стоявший неподвижно, словно статуя, оживает.

– Лив, это Ари. Ари, это Лив. Хотя вы уже и так познакомились…

Лив прикасается к его руке жестом, который напоминает, что передо мной не только мать Элоди, но и бывшая партнерша Рассела, с которой он прожил неизвестно сколько лет.

Раздается стук в дверь, и на пороге появляется высокий стройный мужчина с полуседыми волосами, одетый в типичный сиэтлский пуховик (точно такой же я подарила Алексу на день рождения).

– Что так долго? Пора выдвигаться!

Рассел быстро переводит взгляд с меня на нового гостя, готовый провалиться под землю от смущения.

– Это Перри, муж Лив и отчим Элоди, – поспешно сообщает он и, бросив взгляд за спину Перри, уточняет: – А Клементина осталась в машине?

– Только заснула – не захотел будить, – улыбается тот, протягивая мне руку. Очевидно, Клементина – маленький ребенок. – «Кракены» в этом году хорошо играют. Как думаешь, есть у них шанс на плей-офф?

– Надеюсь, – отвечает Рассел, потирая подбородок и не глядя никому из нас в глаза. – Я, признаться, не думал сегодня принимать гостей…

Лив окидывает взглядом разношерстную компанию.

– Ох, боюсь, мы шокировали бедную Ари. Извините! Слишком уж мы дружелюбные.

– Да ничего… Я, правда, жду, кто следующий. Сенбернар?..

– Не волнуйтесь, он остался в машине! – со смехом откликается Лив то ли в шутку, то ли всерьез.

– Нашла! – Элоди кубарем спускается по лестнице. Перепрыгнув последнюю ступеньку, она смотрит на нас с любопытством, как будто перед ней постер умеренно интересного сериала, и «Нетфликс» спрашивает, будет ли она продолжать просмотр. – А почему вы все тут стоите?

– Отличный вопрос… – Рассел ерошит ей волосы и поправляет соскользнувшую лямку рюкзака. – Вообще-то нам тоже пора ехать. Хороших выходных! Я тебя люблю. И не забывай носить ретейнер.

Элоди похлопывает себя по рюкзаку.

– Думаю, у тебя не будет времени по мне скучать!

* * *

Первые пятнадцать минут мы едем молча, не считая того, что при запуске двигателя возобновляется воспроизведение моей аудиокниги, и я судорожно выключаю звук, потому что сюжет явно движется к постельной сцене.

– Признаться, это было немножко… – неуверенно начинаю я, теребя упаковку совершенно неаппетитного диетического мармелада.

– Неловко? – подсказывает Рассел и с принужденным смехом добавляет: – Ну разве что капельку!

– Лив – твоя бывшая жена?

– Мы не были женаты. – Рассел задумчиво смотрит в окно. – Не то чтобы я это скрываю, просто… все сложно.

Как именно сложно, он не поясняет, а я не решаюсь спросить, потому что не знаю, с чего начать. Лучше оставить все как есть.

Когда мы попадаем в пробку в Эверетте, Рассел разворачивается ко мне и как ни в чем не бывало сообщает:

– Я заказал для Сета сеанс массажа на вечер, только он не знает, что массаж будет парный. Он вечно жалуется на больную спину, так что после долгой поездки это будет очень кстати.

– Отлично! А я записала нас всех на зиплайн[22] завтра. Реалити-шоу учат, что в экстремальных ситуациях люди отлично сближаются. Еще постараюсь подружиться с Торренс. Мы знаем, как представляет ситуацию Сет, но без ее видения картина будет неполной.

– Слушай, как думаешь, не зря мы все это затеяли?

Машина едва ползет в пробке.

– Ты это к чему?

– А вдруг они расстались из-за чего-то серьезного? Вдруг кто-то из них изменил?

– Надеюсь, на этих выходных узнаем. – Вновь вспоминаю слова Торренс на вечеринке. – Если окажется, что так и есть, мы остановимся. Нельзя заставить их влюбиться – мы лишь создаем для них подходящие условия. Я вовсе не хочу, чтобы Торренс стало хуже, потому и попытаюсь с ней сблизиться. Может быть, наивно верить, что Сет изменился, но я, черт побери, желаю быть наивной!.. Как он вел себя на этой неделе? Что-нибудь изменилось?

– В каком смысле?

– Стал ли он внимательнее? Не предложил ли тебе освещать профессиональный спорт?

– Ах, да, на следующей неделе у меня будет репортаж про серию баскетбольных матчей.

– Рассел, это же круто! – радостно восклицаю я. Он слегка улыбается, и мне становится немного легче. – Жду не дождусь, когда они упадут друг другу в объятия и будут жить вместе долго и счастливо. С удовольствием устрою им торжество в честь пятидесятилетнего юбилея. Это же золотая свадьба? Продам почку, чтобы заказать парную скульптуру из чистого золота. Оно того стоит!

– Я поучаствую. Переживу и с одной почкой.

Мы снова умолкаем, и атмосфера не улучшается ни когда мы останавливаемся перекусить в Беллингхеме, ни когда стоим в пробке на границе, ни когда въезжаем в Канаду. Что-то изменилось – между нами больше нет прежней легкости, и я по ней скучаю. За прошедший месяц мы стали почти друзьями, и я не готова возвращаться к прежнему шапочному знакомству. Не важно, что я немного влюблена – такие вещи быстро проходят, точно так же как влюбленность в повара с гигиенической сеткой. (Который, кстати, недавно сбрил бороду. Интересно, связано ли с этим мое охлаждение?..)

Разумеется, я понимаю, откуда в наших отношениях возникло это напряжение: я познакомилась с дочерью Рассела, его бывшей партнершей и ее мужем. Хотя мы мило поболтали, меня не оставляет ощущение, что я пересекла границу, за которую Рассел не хотел меня пускать. Даже если так, все равно неизвестно, как теперь повернуть обратно.

12. ПРОГНОЗ: расслабляющая атмосфера; ожидается раздевание

Рассел заказал сеанс массажа не только для Торренс и Сета. После заселения в номера – с паркетом, рустикальным[23] дизайном и потрясающим видом на лес – выясняется, что мы с ним тоже записаны на массаж, и возврат средств не предусмотрен.

– То-то я удивился, что так дорого, даже со скидкой… – бормочет Рассел, входя в раздевалку.

– Да ладно, кто же отказывается от массажа после четырех часов в машине! – заявляет Торренс, расстегивая блузку.

И вот я лежу лицом вниз на массажном столе между Расселом и своей начальницей, раздетая до трусов и прикрытая лишь исчезающе тонкой простыней. Мои соседи, надо понимать, тоже обнажены до неизвестных пределов. Идеальные условия, чтобы расслабиться, ничего не скажешь!

– Можете снять и белье, если хотите, – предлагает Сейдж, моя массажистка, поправляя простыню.

– Нет, спасибо! – пищу я.

Хорошо хоть, стол с подогревом, а в помещении пахнет лавандой – это немного снижает градус паники. Стараюсь сосредоточиться на негромкой фортепианной музыке, однако столы стоят так близко, что мне прекрасно слышны вздохи и удовлетворенные стоны Торренс и, главное, Рассела.

– По интенсивности нормально? Если нужно посильнее или помягче, говорите, – предупреждает его массажистка.

– Нормально. – Рассел издает приглушенный стон. – М-м-м, идеально!..

Напрасно я заставляю себя вслушиваться в музыку – меня неизбежно настигают фантазии об этих стонах в другом контексте, и становится ясно, что я вот-вот умру от стыда. Нелепая и трагическая смерть на массажном столе!.. Представляю, как Алекс будет шутить по этому поводу на похоронах.

– Вы очень напряжены.

– Что?! – резковато переспрашиваю я, вырванная из апокалиптических размышлений.

Сейдж с легким смешком поясняет:

– У вас очень напряжены плечи. Давно такого не видела.

Так и подмывает извиниться за свое тело – зачем оно цепляется за тревожное напряжение?..

Сейдж подзывает другую массажистку.

– Ты только глянь, какая напряженная!

Ко мне прикасается вторая пара рук.

– Ого!.. У вас в жизни много стресса?

С несчастным видом я киваю в отверстии для лица. Торренс приглушенно хихикает:

– Прости, это, наверное, моя вина!

– Да нет, что вы! – поспешно возражаю я, пока массажистка разминает окаменевшие мышцы под моим левым плечом. – На работе все прекрасно! Просто… в других сферах в последние пару месяцев было нелегко.

– А можно потише?.. – недовольно бормочет Сет, лежащий по другую сторону от Торренс.

– Заснешь – пропустишь весь массаж! – дразнит она.

А вот я бы все отдала, чтобы заснуть сию же секунду, потому что массажистка Рассела, судя по всему, добралась до какого-то особенно приятного места.

Через некоторое время мне наконец удается слегка расслабиться, и тут Сейдж похлопывает меня по спине.

– Вот и все!

Ну вот…

Мы встаем – все в разной степени раздетости, так что я не знаю, куда девать глаза от смущения. Массажистки советуют посетить сауну, чтобы вывести токсины из организма. Залы для мужчин и женщин здесь раздельные, поэтому мы расходимся в разные стороны. Неужели удастся поговорить с Торренс наедине?..

Чтобы не трясти перед своей начальницей грудями, я заворачиваюсь в полотенце – а вот она совершенно не стесняется. Впрочем, будь у меня в пятьдесят пять такое упругое подтянутое тело, я бы тоже расхаживала голышом!.. Тем не менее, заметив мое смущение, Торренс набрасывает полотенце.

Я тяжело опускаюсь на деревянную скамью. Удастся ли вместе с токсинами вывести из организма неуместную влюбленность в Рассела?..

– Переживаешь из-за расставания? – спрашивает Торренс. Впервые на моей памяти она не накрашена, а светлые волосы собраны в небрежный пучок на макушке.

– Что, простите?.. – растерянно переспрашиваю я.

– Я про твое напряжение. Это из-за расставания?

Торренс знает историю лишь в общих чертах. Если я буду с ней откровенна, как с Сетом, может быть, она тоже откроется?.. Гаррисон уже перестал быть источником моего стресса, однако ради такой цели я готова поворошить грязное белье.

– Мой жених в октябре разорвал помолвку. Не могу сказать, что мы расстались друзьями.

(И это в самом деле так.)

– Я помню, как вы обручились. Красивое было кольцо.

Удивительно, что она об этом помнит. А еще удивительнее, что не пытается убедить меня, будто брак – ловушка и я легко отделалась.

– Это было неожиданно, но теперь понимаю, что все к лучшему. – Не желая говорить о подлинной причине расставания, туманно поясняю: – Мы не подходили друг другу.

– Лучше знать заранее. Вот у меня с первым браком вышло совсем не так.

– До Сета у вас был другой муж?! – спрашиваю я, вытаращив глаза.

– Совсем недолго – мы аннулировали брак через три месяца. Свадьба была в Вегасе. Ездили туда на объединенный девичник-мальчишник общих друзей и немного перепили. Поженились, а когда протрезвели и вернулись домой, решили попробовать и правда пожить как семья – вдруг получится? Но ему не понравилось, что я все время провожу на станции – я тогда была стажером. – Торренс злорадно улыбается. – Порой думаю, что отлично отомстила: теперь мое лицо смотрит на него с рекламных щитов по всему городу!

– Никогда не слышала эту историю! – со смехом восклицаю я.

– Я редко об этом рассказываю – по сути, и говорить-то не о чем. – Она сидит, уставившись на свой педикюр, и задумчиво теребит краешек полотенца. – Когда я в первый раз вышла замуж, мы с Сетом были близкими друзьями и вскоре после аннулирования брака начали встречаться.

С удивлением я слышу в ее голосе тоску по тем временам. Вот она – любовь Торренс к Сету, существование которой мы до сих пор предполагали только теоретически!.. Призвав на помощь все свои журналистские инстинкты, я молча выжидаю. Очень часто после долгой паузы собеседник выдает самую ценную информацию, и это уж точно тем более верно, если он провел час в массажном кабинете и расслаблен до предела. Я стараюсь сосредоточиться на окутывающем меня тепле и отпустить беспокойство.

Мое терпение вознаграждается.

– Я с радостью ходила на работу, потому что там был Сет, и вскоре осознала, что домой, к мужу, возвращаться совсем не тянет… Однако со временем прошло и это. Полагаться можно только на себя. Другой всегда может подвести.

– А как Сет вас подвел?

Она презрительно фыркает, и я узнаю привычную Торренс.

– Как только не! Хочешь грязных подробностей? – И она продолжает, не дожидаясь моего ответа: – Мы были стажерами на небольшой станции в Олимпии. Нам обоим нравилась метеорология, у нас было примерно одинаковое образование, но, когда главный метеоролог заболел, меня первой пригласили на замену. В жизни так не волновалась!

Трудно представить себе волнующуюся Торренс. Выходит, она тоже человек, пусть это и давняя история.

– У меня был природный дар очаровывать людей, – продолжает она. Не хвастаясь, а констатируя факт. – Мы не стали соперничать: Сету тоже хотелось в эфир, но его привлекало и управление, поэтому мы разделились – он стал менеджером, а я ведущей. Меня приглашали на все более крупные станции, и Сет переходил туда вместе со мной. Наконец я получила работу в Сиэтле, мы осели здесь и завели ребенка. Но Сет завидовал моей славе. Я больше зарабатывала, даже когда он сделался директором, и ему было досадно, что не он в семье главный добытчик. Я много раз говорила, что это устаревшие стереотипы и мужчине вовсе не обязательно быть добытчиком, однако его это не убеждало. Поначалу все исчерпывалось пассивной агрессией – то там подпустит шпильку, то здесь. Однажды даже сказал: «Не буду утверждать, что ты популярна, потому что сексуальная блондинка, просто промолчу». Тогда я напомнила ему, что в первую очередь я ученый, а потом поняла, что довольно с меня этой токсичной маскулинности. Ревность имеет свойство потихоньку кипеть внутри, пока не становится частью личности. Мы стали ругаться даже по поводу того, чья очередь разгружать посудомоечную машину, хотя дело было совершенно не в посуде.

Торренс умолкает, и повисает пауза. Я совсем не любитель токсичных разговоров о том, что каждый обязан стремиться стать «лучшей версией себя», однако если мы не будем расти и развиваться, у человечества нет будущего. Ошибки и дурное поведение не значат, что человек плох по своей природе. Я верю, что люди могут меняться, и, хотя не собираюсь оправдывать убийц и грабителей, те ошибки, которые совершил Сет, наверняка можно исправить. Это не наивность – это надежда.

– Не хотелось бы переступать грань и лезть не в свое дело… – неуверенно начинаю я, внутренне поеживаясь от такой наглой лжи, потому что именно туда и лезу, причем не без надежды на успех.

– Ари, мы сегодня лежали рядышком совсем голые. Какая уж тут грань!

– И то верно! – со смехом откликаюсь я. – Так вот – вы не пробовали пойти к психологу?

Этот вопрос Торренс совсем не смущает.

– Я хотела. Два года уговаривала Сета, однако он считал, что выше этого, и не желал посвящать посторонних в наши личные дела. Был уверен, что мы разберемся сами. Ну и, конечно, не разобрался.

Так и подмывает сказать, что Сет пошел к психологу, однако у меня нет на это права.

– Я убеждена, что люди могут меняться! Он ведь перестал вешать объявления. И в клубе вы вместе танцевали.

– Прежде чем продолжать этот разговор, хочу уточнить: сколько ты берешь за консультацию?

– Ох, простите!.. Я все-таки лезу не в свое дело. Давайте сменим тему.

– Да шучу я! – Торренс задумчиво вытягивает ноги, даже зимой покрытые ровным золотистым загаром, и с грустью признается: – Когда все было хорошо, мы были очень счастливы вместе. Все бы отдала, чтобы вернуть те времена… Может, мы слишком погрузились в работу, а может, это естественный исход двадцати лет брака – не знаю… – Она глубоко вздыхает. Неужели и правда настолько тоскует по тем временам? – Порой тот, кто тебя больше всего любит, причиняет больше всего боли…

Срабатывает таймер, и это хорошо, потому что от жары у меня уже кружится голова.

– Пора выбираться, пока мы не сварились! – Торренс встает и плотнее закутывается в полотенце. – Что дальше? Может, косметолог?

* * *

Выщипанная и отскрабленная до полусмерти, я переодеваюсь к ужину. На этот раз, похоже, у нас будет не тимбилдинг, а настоящий отдых. Наверное, Торренс и самой иногда хочется забыть обо всем и расслабиться. Я дольше обычного выбираю наряд и в конце концов останавливаюсь на любимых темных джинсах, рубашке с облачным узором и вишневом свитере.

Номер Рассела удивительным образом оказался по соседству с моим, и я стучусь к нему, чтобы спуститься на ужин вместе, однако никто не отвечает. Подождав немного, направляюсь к лифту, чтобы спуститься с третьего этажа на первый, и тут замечаю Торренс с Сетом, которые сидят у камина в фойе, наклонившись друг к другу и соприкасаясь коленями. Поза не просто дружеская!

Я замираю в нерешительности. Можно вернуться к себе и подождать, пока они уйдут. Можно пройти мимо и им помешать. А можно… спрятаться за колонной и подслушать, о чем они говорят! Почти уверена: их теплое общение – результат нашего с Торренс разговора в сауне.

Не в силах устоять, я подкрадываюсь ближе и вжимаюсь в колонну, стараясь не дышать. Если и остались в этом деле границы приличий, то сейчас, подслушивая чужой разговор, я нарушаю их окончательно. Однако это не досужее любопытство – мне важно знать, правда ли у них наладились отношения. То, как они сейчас сидят, как танцевали на прошлой неделе – все это позволяет надеяться, что у них еще есть шанс все исправить. Возможно, на самом деле я хочу не столько улучшить атмосферу на работе, сколько сделать их счастливыми.

– …Это ведь неплохая идея? – спрашивает Торренс.

– Стоит попробовать, – соглашается Сет.

А потом происходит ужасное. Переминаясь с ноги на ногу, чтобы расслабить затекшую спину, я громко скриплю подошвами по отполированному полу. Торренс и Сет оборачиваются, и я бросаюсь бежать, проклиная свои любимые ботинки, поставившие меня в такое дурацкое положение.

Черт, черт, черт! Торренс и Сет наверняка подумают, что я за ними подглядывала! И действительно подглядывала, но по делу!.. Они догадаются, почему мы с Расселом задавали им всякие вопросы, пожалуются в отдел кадров и возненавидят друг друга окончательно. Одним неловким движением я разрушила весь наш план!

В панике я, не глядя, пробегаю мимо таблички «ОСТОРОЖНО, ВЛАЖНАЯ УБОРКА!», поскальзываюсь и падаю с лестницы.

13. ПРОГНОЗ: ожидаются осадки в виде секретов и по меньшей мере одно спорное решение

– Можете еще немного согнуть руку в запястье? – просит рентгенолог.

– Это максимум, на что я способна, – отвечаю я, морщась от резкой боли, пронизывающей руку. – Она вообще согнута?

– Нет. Дайте-ка помогу.

Он устанавливает руку в правильное положение для рентгена, и – черт! – это адски больно, больнее даже, чем установка внутриматочной спирали. Я приглушенно матерюсь, потом извиняюсь.

– Ничего страшного, слыхал я ругательства и похуже! Меня проклинают по несколько раз в неделю.

Он просит замереть на пять секунд, и оказывается, что пять секунд – это целая вечность! Невероятное напряжение мышц, которое я сейчас испытываю, наверняка сводит на нет весь эффект от массажа.

Само падение помню плохо: поскользнулась наверху лестницы, рухнула вниз и с ужасом поняла, что не могу пошевелить левой рукой. Ко мне подбежали Торренс и Сет, а потом откуда-то взялся Рассел. Они помогли мне встать, послали за льдом, Рассел усадил меня в такси и, к моему большому облегчению, сел рядом. Всю дорогу я прижимала к левой руке влажный пакет со льдом и тихо паниковала оттого, что не могу пошевелить пальцами. До этого ни разу в жизни ничего не ломала и даже не вывихивала, зато теперь, похоже, умудрилась сломать локоть.

Есть и плюсы: я легко отделалась. Все могло кончиться гораздо хуже. Но черт, как же больно!..

Рентгенолог ведет меня обратно в смотровой кабинет, где, нервно постукивая ногой, ждет Рассел, взъерошенный до крайности. Когда мы только зашли и медсестра спросила, принимаю ли я какие-нибудь лекарства, я замялась, и он тут же вышел, сказав, что подождет снаружи. Если бы к тому моменту я еще сомневалась, хороший ли он человек, это бы меня окончательно убедило.

Когда меня повели на рентген, я позвала Рассела обратно, и теперь он вскакивает с вопросом:

– Ну что, ты как? Держишься?

Киваю, стараясь не расплакаться. Макияж наверняка размазался, в смотровой холодно, а я легко одета. Хочется в туалет, но боюсь не справиться одна – сломанную руку приходится все время поддерживать.

– Очень тебе сочувствую! – в десятый раз за вечер говорит Рассел. – Ты дрожишь – замерзла?

– Чуть-чуть…

Он набрасывает мне на плечи свой замшевый пиджак – большой, пахнущий кедровым мылом, что на фоне больничных запахов особенно приятно.

– Спасибо!

Я пытаюсь укутаться поплотнее, и неловкое движение тут же отзывается болью в левой руке.

Заходит врач. «Доктор Джейкобс» – гласит вышитая над карманом надпись.

– Как я и думала, у вас сломан локоть, – сообщает она, разглядывая рентгеновский снимок на мониторе.

– И сколько он будет срастаться?

– Может, шесть недель, может, двенадцать – наверняка сказать трудно. – Она открывает следующий снимок, который для меня мало чем отличается от предыдущего – призрачные кости на черном фоне. – Еще у вас ушиб ребер, но с этим, к сожалению, мы ничего поделать не можем – только покой, лед и обезболивающее.

– Вот, значит, почему так тяжело дышать! – нервно усмехаюсь я. – Ох, и смеяться… Хотя для этого поводов маловато.

Врач советует по возвращении в Сиэтл обратиться к ортопеду. По ее мнению, операция не потребуется, но мне наверняка пропишут физиотерапию. Она распаковывает новую темно-синюю перевязь и фиксирует мою руку так, чтобы кисть была выше локтя, а потом выдает рецепт на обезболивающее, компакт-диск с рентгеновскими снимками и целую пачку документов.

* * *

Когда мы с Расселом добираемся до моего номера, я сразу жалею, что не прибралась перед выходом. Удивительно, какой бардак можно развести за полдня, имея в распоряжении лишь ограниченный набор вещей!.. Впрочем, сейчас есть проблемы поважнее, чем свисающий со спинки стула лифчик.

– И как я умудрилась вляпаться в такую дурацкую историю! Вот же балда! – Я сбрасываю ботинки, раскидываюсь на кровати и опускаю здоровую руку на лоб.

Рассел жестом спрашивает разрешения присесть рядом, и я киваю.

– Никакая ты не балда. Это несчастный случай, с каждым может произойти.

Он легонько прикасается к моей руке, лежащей на лице, и кожа тут же покрывается мурашками.

– Да понятно, просто никак не рассчитывала на такое развитие событий…

– Зато теперь ты знаешь, что существуют «эм-энд-эмс» со вкусом морковного торта! Не представляю, как мы до сих пор жили без этого знания!

Он вытряхивает на кровать содержимое принесенного пакета. Мы пропустили общий ужин, хотя прямо сейчас меня это волнует так же мало, как и отношения Торренс с Сетом. Кухня уже закрыта, да и аппетита нет, но пока мы ждали лифт, Рассел воспользовался торговым автоматом, и теперь, слушая урчание у себя в животе, я рада, что он это сделал.

– Ох, Рассел, не смеши меня – это очень больно!.. Будь немного серьезнее, пожалуйста!

Он тут же напускает на себя важный вид, хотя глаза за стеклами очков предательски блестят.

– Крупных турниров по гольфу всего четыре, и проводятся они с апреля по июль. Самый престижный – «Мастерс», его организацией занимается Национальный гольф-клуб в Огасте, штат Джорджия…

– Отлично! То что надо, продолжай. – Я приподнимаюсь в тщетной попытке найти более удобное положение и указываю на стол, который кажется теперь таким далеким. – Можешь, пожалуйста, подать мне телефон?

Рассел приносит его, даже не взглянув на экран. До чего же корректный! Мне до такого далеко. Хочется вывести из себя этот образчик невозмутимости, растрепать волосы, смять пиджак…

Поблагодарив, разблокирую смартфон. Торренс интересуется, как я себя чувствую. Попытавшись набрать ответ одной рукой, быстро сдаюсь и записываю голосовое сообщение о том, чем мы занимались последние два часа.

– Я могу тебе еще чем-нибудь помочь? Говори, не стесняйся! – предлагает Рассел.

– Да нет, пока ничего не надо. Спасибо! – Я смеюсь, и это болью отдается в груди. – У меня уже иссякла фантазия на слова благодарности. Ты вовсе не обязан за мной так ухаживать, я справлюсь! Можешь идти к остальным, если хочешь.

Наверное, Рассел догадывается, что на самом деле я не желаю его отпускать, и потому отвечает:

– С радостью останусь. Знаешь, в средних классах я сломал руку на хоккее и сделался совсем беспомощным – маме приходилось резать мне пищу на мелкие кусочки и оборачивать гипс полиэтиленом перед душем.

– Так мило и трогательно!

– Тогда я вел себя отвратительно – совсем не мило, – усмехается Рассел. Он устраивается поудобнее, и рубашка натягивается на пухлом животе. – Но серьезно, ты не стесняйся.

– Можешь со мной просто поговорить? Причем не о Торренс, Сете и работе. Хочется отдохнуть – в конце концов, ради этого мы сюда и приехали.

– Без проблем.

И секунд на пять воцаряется тишина.

Я смеюсь.

– Трудно говорить по заказу! – заявляет он, но тоже смеется.

– Можешь рассказать мне об Элоди?.. – прошу я, опасаясь, что он сейчас замкнется, как по дороге сюда, и зубами открываю пакетик «скитлс».

– Ну-у… – тянет Рассел, задумчиво рассматривая «Эм-энд-эмс» со вкусом морковного торта, и я почти уверена, что сейчас он сменит тему.

Я ошибаюсь.

– Она занимается в театральной студии – с детства любит быть в центре внимания. Обожает мюзиклы и хорошо поет. Несколько лет назад, когда ей исполнилось девять, мы поехали в Нью-Йорк и целую неделю ходили по бродвейским театрам.

– Элоди чудесная! Я не то чтобы часто общаюсь с двенадцатилетками, но, по-моему, для своего возраста она исключительно проницательная. Они все такие?

– Во всяком случае, друзья у нее такие же – с ними все время надо держать ухо востро. Но Элоди добрая. Замечательная! Скоро у нее бат-мицва, и я думал, что она не захочет рано вставать по воскресеньям ради занятий[24], а она ни разу даже не пикнула.

– Как идет подготовка?

– Мне в свое время это не доставило никакого удовольствия, и радует, что у Элоди все по-другому. Лив не еврейка, и мы хотели, чтобы дочь сама решила, принимать ли иудейские обычаи. Она всерьез заинтересовалась – очень сильно ею горжусь.

Я догадывалась, что отцовство – важная часть жизни Рассела, но лишь теперь понимаю, насколько различаются наши приоритеты. Он не только отвечает за воспитание маленького человека – он испытывает целый спектр эмоций, связанных исключительно с Элоди: гордость, восхищение, привязанность. Последние двенадцать лет его жизнь была наполнена событиями, о которых я не имею ни малейшего представления.

Некоторое время мы молчим. Я задумчиво жую фиолетовое драже, а потом, набравшись смелости, признаюсь:

– Когда мы сюда ехали, мне показалось, что ты расстроен. Из-за меня.

– А, это… Я не то чтобы расстроился, просто… – Рассел с деланой заинтересованностью разглядывает цветочный узор на покрывале, теребя бахрому. – Это сложный вопрос.

– Ничего, у нас вся ночь впереди. Во всяком случае, пока я не засну от таблеток. Разумеется, если ты вообще готов это обсуждать.

Принуждать его к разговору не хочется, однако мне безумно интересна эта сторона его жизни. Кажется, что если мы не поговорим, то снова станем просто коллегами, а я мечтаю о большем, и этот разговор – первый шаг.

Рассел бросает на меня взгляд и снова опускает глаза.

– Элоди родилась, когда мне было семнадцать.

Ого!

– Значит, сейчас тебе двадцать девять?

(Хотя это далеко не главный мой вопрос.)

Рассел кивает, все еще не глядя мне в глаза.

– Мы с Лив встречались с девятого класса, а знакомы вообще с детства. Наши родители были лучшими друзьями, и поначалу мы скрывали свои отношения, чтобы они не вмешивались. Разумеется, заводить ребенка никто не планировал, – добавляет он с невеселым смешком. – Но, когда Лив забеременела, мы все обсудили, взвесили, и она приняла решение оставить ребенка, а я старался поддерживать ее как мог.

Все еще не нахожу подходящих слов, поэтому ограничиваюсь расплывчатым:

– Даже не представляю, как тебе было тяжело.

– Тяжело – мягко сказано. Первый год после рождения Элоди был самым сложным в моей жизни. Мы были совсем молодыми и вообще не представляли, как воспитывать ребенка. Хорошо, что родители Лив поддержали ее решение, – нам невероятно повезло. Конечно, они были в ярости, естественно, они разочаровались в нас – но помогали как могли и деньгами, и временем. У одноклассников и учителей мы встретили куда меньше понимания. Нет, некоторые пытались нас поддержать, однако осуждения было гораздо больше. Хуже всего приходилось Лив, и мне было от этого ужасно плохо. Я и сам какое-то время сурово осуждал себя. Как можно было допустить ошибку, из-за которой вся жизнь пошла кувырком?.. – Рассел наконец поднимает на меня глаза, и в его взгляде читается настороженность. – Хотел пойти в колледж, может быть, получить стипендию как хоккеист, но в итоге бросил играть, потому что это было слишком дорого. Пока по счетам платили родители, я даже об этом не задумывался, но когда сделался отцом, жизнь вдруг стала ужасно дорогой, да и времени не было.

– Вы с Лив жили вместе?

– До второго курса. Пришлось брать академический отпуск, но в конце концов мы все же закончили колледж. Лив выучилась на инженера и сразу после выпуска получила предложение о работе в Сиэтле. Она не хотела разлучать меня с Элоди, да и мне не хотелось расставаться с ними обеими, поэтому я тоже переехал в Сиэтл.

– И получил работу на КСИ?

– Не сразу. Сначала много фрилансил, обрастал знакомствами. Один приятель в итоге замолвил за меня словечко, когда переходил с КСИ на кабельный спортивный канал, за что я ему безумно благодарен. – Рассел помогает мне вскрыть упаковку «Твикса» и, помолчав, продолжает: – Я до сих пор эмоционально не прожил всю эту историю. На работе почти не говорю об Элоди, чтобы не объяснять, сколько мне было лет, когда она родилась. Не хочу, чтобы люди считали меня идиотом, который завел ребенка по юношескому залету.

– Никакой ты не идиот, Рассел! – убежденно говорю я, беря его за руку.

– Я не то чтобы ее прячу, и мне нравится быть отцом. Я люблю Элоди – она самый важный человек в моей жизни! Просто, когда вы с ней познакомились, да потом еще и Лив пришла, я… растерялся.

– Понимаю… Мне, конечно, не доводилось бывать в такой ситуации, но понимаю, почему ты растерялся, и вовсе тебя не осуждаю. – Моя рука, словно повинуясь собственной воле, гладит Рассела по плечу. Наверное, из-за таблеток я утратила контроль, потому и позволяю себе прикасаться к нему так, как иначе ни за что не осмелилась бы. – Спасибо, что рассказал!

– Я хотел вас познакомить, и даже не потому, что вы обе любите мюзиклы.

Интересно, а почему тогда он хотел нас познакомить?.. Нет, лучше не задумываться.

– У нее отличный вкус! – замечаю я и медленно убираю руку. – Так здорово, что вы с Лив по-прежнему поддерживаете дружеские отношения.

– Мы не сразу к этому пришли. Я не хотел, чтобы мой ребенок рос без отца или без матери, поэтому очень обрадовался, когда нам удалось наладить взаимодействие. Поначалу было сложно, но в конце концов все устаканилось – наверное, потому, что мы дружили задолго до Элоди. Она живет у нас по очереди – неделю со мной, неделю с мамой, и пока все довольны. Несколько лет назад Лив вышла замуж и в прошлом году родила Клементину, которую Элоди обожает. В общем, не самая обычная семья, однако нас устраивает.

– По-моему, вы все замечательные, честное слово!

Рассел сдержанно улыбается. Очень хочется ответить откровенностью на откровенность – впустить его в мою жизнь так же, как он впустил меня в свою, хотя раньше я никогда не испытывала подобного желания в отношениях с мужчинами. Дело то ли в таблетках, то ли в том, что с ним очень спокойно.

Рубашка сбилась в ком на спине, и это ужасно неудобно, а поправить ее, не потревожив сломанную руку, не получается. Должно быть, я издаю какой-то звук, потому что Рассел озабоченно хмурится, и это так секси!.. Хорошо, что он в очках, иначе я не смогла бы сопротивляться притяжению его голубых глаз.

– Метеодевушка, ты как?

Черт возьми, почему вечером в номере отеля это прозвище звучит настолько сексуально?..

– Да ничего… Думаю вот, не переодеться ли в пижаму.

– Могу помочь, – предлагает он и поспешно добавляет: – Если хочешь, конечно!

Свитер уже снят, но на мне еще рубашка, джинсы, ремень… Самой не справиться.

– Очень уж ты рвешься меня раздеть! – поддразниваю я.

– Честное слово, я не то имел в виду! – краснеет Рассел.

Посмеиваясь, я встаю с кровати и принимаюсь одной рукой рыться в чемодане. Наконец находится пижама – короткая футболка и полупрозрачные шорты. Случайно увидев себя в зеркале, я тут же теряю игривый настрой. Надень на голову ведерко для льда – и то была бы краше.

– Прости, я жутко выгляжу…

– Вовсе нет! Ты не можешь выглядеть жутко, даже если постараешься, – возражает Рассел, и пусть это вежливость – мне приятно.

Он подходит совсем близко и берется за пряжку ремня – самого безобидного из всего, что на мне надето, – осторожно расстегивает и вешает его на кресло рядом с чемоданом. Потом методично размыкает липучки моей перевязи и бережно помещает ее рядом с ремнем. Интересно, белье в стиральную машину он складывает так же тщательно?..

– Что дальше?

– Рубашка, – командую я. Не терпится освободить больную руку.

– Славный узор, очень профессиональный, – замечает он и принимается расстегивать пуговицы, методично двигаясь вниз. Лицо с длинными ресницами так близко, что я чувствую исходящее от него тепло.

После каждой пуговицы Рассел ненадолго замирает – боится причинить мне боль. Он намного выше меня, поэтому стоит внаклонку, но то и дело поднимает глаза, словно проверяя, все ли в порядке, и всякий раз я слегка улыбаюсь, как бы говоря: «Все нормально, эта ситуация меня ни капли не возбуждает!»

Когда последняя пуговица расстегнута, медленно выдыхаю. Не без труда мы высвобождаем меня из рубашки, и Рассел аккуратно складывает ее на кресло. Не сразу спохватившись, прикрываю грудь рукой. Господи боже, я в номере отеля с Расселом Барринджером, раздетая до розового кружевного бра!..

– Это тоже… – Рассел покашливает, не отрывая взгляда от сложенной на кресле одежды. – Лифчик тоже снять?..

В мозгу у меня осталось не больше трех извилин, однако я тщательно обдумываю вопрос. Хочу ли я, чтобы Рассел снял с меня бюстгальтер? О да!.. К тому же спать так будет удобнее. Я медлю с ответом, представляя, как пальцы Рассела касаются лямок, поднимаются к шее, спускаются по позвоночнику…

– Если можно, расстегни сзади, а конч… закончу я сама.

Чертов Фрейд!

– Без проблем.

Медленные прикосновения Рассела исключительно приятны – как и все, что он делает. Хорошо, что со спины ему не видно, до чего напряглись мои соски, а случайный вздох он спишет на боль от перелома.

А что, если бы я сейчас развернулась?.. Стал бы Рассел восхищенно разглядывать каждую впадинку и веснушку или сразу набросился бы на меня с поцелуями?.. Как хотелось бы, чтобы его касания были не мягкими, а требовательными – такими крепкими, чтобы оставить следы на коже. Однако сейчас обезболивающее пересиливает мое либидо.

– А подвеску снимать?

Пальцы Рассела парят над цепочкой. Интересно, заметно ли, как меня трясет?.. Я киваю. Он быстро расстегивает цепочку и кладет ее на стол, а я пытаюсь натянуть футболку здоровой рукой, прикрывая сломанной грудь. Непрошеные воспоминания о сегодняшнем дне вызывают смешки.

– Что такое? – спрашивает Рассел, упорно глядя в окно.

– Сегодня в сауне я видела совершенно голую Торренс! Честное слово, не ханжа, однако не рассчитывала увидеть свою начальницу голой.

– Да уж, денек у тебя выдался не из легких! – широко улыбается Рассел.

– Уж поверь мне: то, чем мы сейчас занимаемся, – ерунда по сравнению с необходимостью раздеваться перед лучшим метеорологом Сиэтла!

Убираю руку с груди, чтобы надеть второй рукав.

– Я не смотрю, честное слово! – предупреждает Рассел, и его хрипловатый голос странным образом звучит одновременно и далеко, и очень близко.

Мне уже не до веселья. Разрешила бы Расселу смотреть, да на самом деле хочу не взглядов, а прикосновений – его пальцы сказали бы все, что нужно. Я сжимаю бедра и судорожно вздыхаю. Похоже, с либидо на самом деле все в порядке.

Остается снять джинсы. Расстегивая их, Рассел случайно касается моего живота, и я вздрагиваю.

– Прости! Я нечаянно! – отшатывается Рассел.

– Ничего-ничего, все нормально, продолжай. Мне просто щекотно.

– Буду осторожнее.

Обещанная осторожность оборачивается для меня пыткой: он продевает пальцы в шлевки и медленно спускает штанины вниз, ведя ладонями по бедрам. А потом все заканчивается, и я жалею, что на мне так мало было надето.

– Спасибо!

Хочется его обнять, но обниматься одной рукой я еще не приспособилась, поэтому придвигаюсь ближе и кладу голову ему на грудь. Словно угадав, Рассел обнимает меня – сначала неуверенно, а потом притягивает к себе, и становится так уютно, что я заснула бы, не лихорадь меня от возбуждения. Он размеренно гладит меня по спине, а я закрываю глаза и представляю, как он прикасался бы к другим местам. К нижней губе. К внутренней стороне запястья. К родинке на левом бедре.

Я глубоко вдыхаю приятный цитрусово-кедровый запах и отступаю на нетвердых ногах.

– Спасибо!

– Не за что. – Рассел вновь покраснел и не смотрит мне в глаза. – Подать тебе шорты?..

Я опускаю взгляд. О боже!.. Я обнимала его в одной футболке и трусах!.. Почему никто не предупреждает, что одно из побочных действий обезболивающих – острая сексуальная озабоченность?..

– Было бы здорово… – хрипло откликаюсь я. Может, все-таки стоило надеть на голову ведерко для льда?

Неловко натянув шорты, ложусь и пытаюсь выровнять дыхание. Рассел осторожно присаживается на краешек кровати. Проклятая сдержанность!

– Рассел! Ты только что меня раздел! Можешь вообще лечь, если хочешь.

Слегка улыбнувшись, он укладывается рядом со мной, вытягивает ноги и тяжело вздыхает, словно мы занимались аэробикой, а не переодеванием. Черт побери, это самый сексуальный звук, какой я слышала за последние несколько месяцев!..

Я очень устала, однако Рассел сегодня был со мной откровенен, и надо ответить ему взаимностью.

– У меня с отношениями тоже все сложно. Я вообще-то собиралась в этом году выйти замуж. Сейчас вовсю планировала бы свадьбу, выбирала кейтеринг, музыкантов и шрифт для приглашений.

– Мне кажется или ты рада, что этого не случилось?

– Я правда рада. Мы только начали планировать, а его родители уже принялись давить на нас насчет детей. Расстались мы, конечно, не из-за них, но это тоже повлияло.

– А ты хочешь детей? – интересуется Рассел.

Обычно на такие вопросы я закатываю глаза, хотя большинство людей их даже не задает, а по умолчанию считает, что родить – моя обязанность. Для них нет вопроса «хочешь ли?», только «когда?».

– Хочу – когда-нибудь в будущем. Много времени провожу с детьми брата и очень их люблю. Да только дело было не в детях. Я не могла себе представить саму свадьбу, ничего не могла решить – наверное, потому что нам вообще не следовало жениться. Конечно, свадьба в любом случае – дело непростое, но…

– Когда ее желаешь, легче справиться.

Я разворачиваюсь к Расселу, подперев голову здоровой рукой.

– Вот именно. Мой бывший неплохой человек, просто я для него оказалась недостаточно «настоящей». – Я подчеркиваю последнее слово, как будто беру его в кавычки, и сама удивляюсь, насколько легко мне далось это признание. – Заявил, что я все время слишком жизнерадостная, как на экране. По-моему, бестактно попрекать меня моей же работой!

– В каком смысле «слишком жизнерадостная»?

– Притворяюсь, скрываю отрицательные эмоции, потому что… – Я обрываю себя. Не хочется говорить о матери, особенно учитывая, что послезавтра у нас назначена встреча. «Мы для них слишком сложные», – звучит в голове ее голос.

Когда приходят воспоминания о матери, я обычно натягиваю улыбку и проговариваю какую-нибудь позитивную аффирмацию, но не в этот раз – ведь пытаюсь объяснить, почему Гаррисон захотел расстаться. Я закрыла мрачные мысли в темном чулане, куда никого не впускаю, однако для Рассела готова приоткрыть дверь – совсем чуть-чуть и только на сегодня.

– Потому что с ними тяжело иметь дело, – заканчиваю я. Полуправда – на большее пока не готова.

– По-моему, ты совсем не такая. Рядом с тобой приятно находиться – это замечательное качество.

– Тебе приятно рядом со мной находиться? – переспрашиваю я тонким голосом.

Рассел пристально смотрит мне в глаза, и атмосфера становится даже более интимной, чем когда он меня раздевал.

– Всегда.

Более добрых слов в свой адрес я еще не слышала.

– Спасибо…

Я умолкаю, пытаясь осознать его слова. «Всегда». Подмывает спросить, распространяется ли «всегда» на те моменты, когда с меня соскальзывает маска, я жалуюсь на начальство и веду себя так, будто надежды нет. К тому же Рассел еще не видел меня в самые худшие дни.

И не увидит. Комплимент бесконечно приятный, однако пора менять тему.

– Может, попробую ходить на ни к чему не обязывающие свидания. Телевизор послушаешь – так это самое естественное занятие для девушек в большом городе.

Чарующий момент близости проходит. Рассел ерзает на кровати и устраивается поудобнее, скрестив ноги.

– Хотел бы я дать тебе какой-нибудь классный совет, но, увы… – Он потирает лоб и предупреждает: – Только не суди меня строго!

– Не буду!

– Ладно… – Вздохнув, Рассел признается: – Я уже пять лет не ходил на свидания.

Я вытаращиваю глаза.

– Пять лет?!

Он смущенно смеется, словно сам шокирован сказанным.

– Понимаю твое изумление! Сначала мы с Лив только расстались, а Элоди была совсем маленькая. Потом мы переехали в новый город, и на меня столько всего навалилось… В конце концов, сложился распорядок дня, и свидания в него уже не вписывались. Время шло, и начинать становилось все страшнее.

У меня в мозгу происходит короткое замыкание. Пять лет!.. Пять лет Рассел не ходил ни с кем в шикарные рестораны, не пил дорогущие коктейли, не покупал билеты в кино на какой-нибудь отстойный фильм, тщетно надеясь, что он окажется не так уж плох. Пять лет не целовался ни с кем на прощание, когда в крови бушует адреналин и сердце колотится где-то в горле.

– Решено! – объявляю я, гоня от себя эти жуткие картины. – Как только мы помирим Торренс и Сета, устроим тебе первое за пять лет свидание!

– Я совершенно утратил навык, – хмурится Рассел. – Не представляю, как себя вести, с чего начинать…

– Элементарно! Говоришь: «Привет, Ари! Тебе очень идет перевязь – отлично подчеркивает цвет твоих глаз. Не хочешь со мной поужинать?»

Меня лихорадит, и на этот раз дело не в побочных эффектах обезболивающего. Надеюсь, Рассел понимает, что я шучу, а не всерьез напрашиваюсь на свидание (во всяком случае, мне самой так кажется). Несмотря на мое новогоднее решение возобновить свидания, не представляю, как вести себя в отношениях, особенно с отцом-одиночкой…

– Спасибо за совет! – благодарит он шутливым тоном, к которому я за последнее время так привыкла. – Теперь все девушки Сиэтла со сломанными руками – мои!

Остаток вечера мы разговариваем об Элоди, о детстве Рассела в Мичигане, об Алексе, о моем увлечении созданием бижутерии – и почти не вспоминаем о работе, что приятно. Наконец усталость берет свое, и меня клонит в сон, но отпускать Рассела все равно не хочется.

– Ты очень хороший, знаешь? – сонно сообщаю я. – Понятно, что на твоем месте любой нормальный человек съездил бы со мной в травмпункт и даже, может, принес бы еды, но ты очень… очень хороший.

Не знаю, можно ли почувствовать улыбку в темноте, однако я уверена, что Рассел улыбается. Он гладит меня по плечу и сонно говорит «спасибо».

Рассел хороший, очень хороший, но когда мы лежим вот так рядом, почти соприкасаясь бедрами, мне хочется делать с ним грязные, очень грязные вещи…

14. ПРОГНОЗ: утром возможна непростая поездка; к концу недели ожидается зимняя хандра

Первым делом Торренс спрашивает, когда я сниму перевязь, и только во вторую очередь – как я себя чувствую.

– Нормально, – вру сквозь стиснутые зубы, пытаясь выудить кекс из вазы на шведском столе. Вчерашний шок прошел, и боль стала острее. Я пытаюсь улыбнуться, однако моя привычная улыбка, видимо, тоже сломалась. – Сказали, что с перевязью придется проходить несколько недель, а точнее узнаю, когда схожу к врачу в Сиэтле.

Торренс хватает совести осознать свою ошибку, и ее лицо принимает сочувственное выражение.

– Прости! Меня шокировала твоя рука на перевязи. Конечно, первым делом надо было поинтересоваться, как ты себя чувствуешь!

Спать мне пришлось сидя, положив руку на подушку. В пять утра (прощай, режим!) я проснулась от боли и с изумлением обнаружила, что Рассел спит в моей постели – прямо на покрывале, одетый и очаровательно растрепанный. Его очки лежали на прикроватной тумбочке, и от этого у меня почему-то сжалось сердце.

Наверняка спать в одежде было неудобно, однако Рассел, проснувшись, не стал жаловаться – провел рукой по щетинистому подбородку, нащупал очки и спросил, нужна ли мне помощь. Ответила, что справлюсь сама, усомнившись, что способна выдержать еще один сеанс раздевания. Хотя помощь мне наверняка не помешала бы, потому что в душе я едва не сломала вторую руку, а рубашку и штаны надевала минут десять, после чего, конечно, сразу приспичило в туалет, и я целую минуту стягивала штаны обратно.

Торренс берет мою тарелку и помогает сесть за стол. Я бормочу «спасибо». Потом они с Сетом удаляются за отдельный столик. Сет читает канадскую газету, Торренс листает что-то на планшете, и эта мирная сцена заставляет гадать, что же произошло между ними вчера.

Все решают, что мне лучше уехать домой пораньше, а поскольку сесть за руль я не могу, Рассел вызывается меня отвезти. На нем тот же замшевый пиджак, который он вчера накинул мне на плечи, а волосы еще влажные после душа.

– Прости, что оторвала тебя от отдыха, – говорю я и с трудом удерживаюсь от смеха под выразительным взглядом Рассела.

Прошлый вечер что-то изменил в наших отношениях. Мы стали ближе, а возможно, даже стоим на пороге чего-то большего, и это наполняет меня давно забытым волнением. Пока Рассел грузит в машину чемоданы, Торренс, поймав мой взгляд, вопросительно приподнимает брови. Я отвожу глаза.

Напряжение минувшей ночи возвращается, когда я ставлю телефон на зарядку, и запускается воспроизведение аудиокниги. «Он склонился в экстазе пред алтарем ее бедер, намеренный ласкать ее до тех пор, пока оба не увидят звезды…»

– Убей меня!.. – со стоном восклицаю я, пытаясь одной рукой выключить звук.

– Хочешь послушать в дороге книжку?

– Нет! Не хочу!

И хотя Рассел добродушно смеется, щеки его заметно розовеют.

Обратная дорога оказывается приятной, однако рядом со мной вновь сидит Рассел последних недель – корректный и сдержанный. Конечно, мы немного говорим об Элоди и на другие темы, которые не могли так свободно обсуждать в первое время знакомства, однако мне хочется вернуть того Рассела, который лежал со мной в постели. Того, к которому, как ни крути, я испытываю чувства, пугающие меня саму.

Я ни разу еще не встречалась с мужчиной, у которого есть ребенок. Разумеется, он взрослый человек и может самостоятельно принимать решения, однако существование Элоди вносит свои коррективы. В конце концов, именно из-за нее он пять лет не ходил на свидания. Пять лет!.. Не факт, конечно, что у Рассела пять лет не было секса, однако это вполне вероятно, и я бы с удовольствием стала той, кто прервет его воздержание.

То и дело я бросаю взгляд на его руки, держащие руль, и вспоминаю, как вчера они прикасались ко мне. Если бы у нас был секс, хотелось бы, чтобы Рассел полностью отдался страсти – в противоположность вчерашнему аккуратному расстегиванию моей рубашки. Желаю видеть Рассела, утратившего контроль; Рассела в сбитых набок очках и с распухшими от поцелуев губами; следы его пальцев у меня на бедрах; пиджак, небрежно брошенный на пол; Рассела, шепотом умоляющего меня раздеть его, освободить и сокрушить.

Когда он уходит, проводив меня с сумками до квартиры, я принимаю ледяной душ, однако это не помогает. Хорошо, что на правой руке пальцы работают как надо!

* * *

На следующий день я беру выходной, чтобы сходить к врачу. Он делает еще один рентген и подтверждает перелом локтя. Я записываюсь на физиотерапию, заказываю регулярную доставку продуктов и оформляю кредитку с кэшбеком на поездки в общественном транспорте (потому что целый месяц не смогу сесть за руль), а потом очень долго выбираю наряд для поездки к матери.

– Ты ведь упала с лестницы не специально, чтобы откосить? – спрашивает Алекс.

– Заткнись! – Я поправляю перевязь, и Алекс помогает мне пристегнуться. – Я очень даже хочу с ней увидеться.

Отчасти это правда, и я надеюсь, что станет правдой окончательно, пока мы едем.

Сейчас, чтобы расслабить окаменевшие от тревоги мышцы, мне понадобился бы целый полк массажисток. Мы с матерью не виделись почти полгода. Изменилось ли в ней что-нибудь? Заметно ли это?..

Визит однозначно будет непростой. Мать умеет вгонять меня в депрессию лучше Гаррисона и всех других моих парней, вместе взятых, – парней, ради которых я так старалась быть жизнерадостной. Старалась из-за нее, потому что отец не выдержал ее депрессии и ушел, а я не могу допустить, чтобы такое произошло со мной. Я не позволю матери комментировать мою внешность, карьеру или отношения. Разрешила Алексу сообщить ей, что мы с Гаррисоном расстались, но почему – она не знает, и я не дам ей это выяснить.

За время поездки столько раз расстегиваю и застегиваю липучку перевязи, что к моменту прибытия она местами уже не держится. Больница находится в современном здании в пригороде Сиэтла. Мы отмечаемся в регистратуре, проходим через металлодетектор, и медсестра ведет нас в светлую яркую комнату с картинами местных художников на стенах. Все столы пусты, кроме одного, за которым сидит Амелия Абрамс.

Первое, что я замечаю, – она постриглась. Мы с Алексом в отца, рыжие, а мать блондинка. Она всегда очень гордилась своей прической, закрашивала седину, и, хотя волосы давно безнадежно повреждены, для нее было главным, чтобы они оставались длинными и светлыми. Мать не хотела стареть – для нее выглядеть на свой возраст было смерти подобно. Когда я записывалась к парикмахеру, она всегда провожала меня словами: «Только не слишком коротко!», как будто, лишившись длинных волос, я утратила бы свою ценность. А теперь у нее стрижка до плеч, еще короче, чем у меня, – не современная, но и не старомодная. И хотя у корней пробивается седина, старой мать все равно не выглядит – по крайней мере, для своего возраста, – зато кажется очень усталой.

– Алекс, Ариэль, привет! – говорит она, когда мы садимся за стол, и полное имя, которое сейчас почти никто не использует, переносит меня в прошлое.

Не все воспоминания плохие. Помню вкусные субботние ужины, молитвы, которым она учила, тот Хеллоуин, когда мы, нарядившись камнем, ножницами и бумагой, победили на школьном конкурсе и собрали невообразимое количество конфет. Правда, на следующий день нас заставили продать конфеты стоматологу, потому что от них бывают прыщи – не дай бог дочь сделается уродиной!

Бойфрендов матери я почти не помню – только тех, которые пытались с нами подружиться и уговаривали ее обратиться за помощью. «Хочешь, чтобы я подсела на таблетки?! Стала другой женщиной?!» – кричала мать на одного из них, добросердечного бухгалтера по имени Чарли. Мне тогда было одиннадцать, и я не вполне понимала, что значит «подсесть на таблетки».

Я распрямляюсь и натягиваю улыбку, чтобы отогнать мрачные воспоминания о прошлом. Когда снимаю куртку, мать замечает сломанную руку.

– Ари, что случилось?!

– Зрители остались недовольны моим прогнозом, – отшучиваюсь я, но потом сдаюсь и рассказываю полуправду.

– Ох! Слава богу, что обошлось без более серьезных травм!

Алекс говорит о детях и работе, показывает видео, как близняшки танцуют под свою любимую песню Starship – We Built This City. Потом я рассказываю, как дела на КСИ. Мать кивает и даже смеется в нужные моменты, хоть и слегка натянуто. В целом она выглядит если не счастливой, то, во всяком случае, довольной.

И все же я не могу не думать о том, сколько лет она отказывалась от лечения. Сколько ночей мы с Алексом не спали от тревоги за нее, а она делала вид, что все нормально. То, что мать оказалась в больнице, – исключительный случай. Она попала сюда просто потому, что окончательно утратила контроль, испугалась и не знала что делать. А ведь насколько иначе сложилась бы моя жизнь, обратись она за помощью раньше! Конечно, здесь очень много «если бы», однако невозможно об этом не задумываться.

Мать рассказывает о врачах, о групповой терапии, о досуге в больнице, умалчивая, впрочем, о личном.

– Здесь потрясающая кухня, – сообщает она, а я все думаю: что изменилось? Почему она согласилась на лечение? Может, она принимает лекарства только для того, чтобы поскорее выписаться, а дома вновь примется за старое?..

Мать то и дело смотрит на мою перевязь.

– Тебя пустят в эфир со сломанной рукой?

– Очень надеюсь, учитывая, что это моя работа.

– А это не повредит имиджу телестанции?

– С чего бы? Сломанная рука не влияет на мою способность прогнозировать погоду.

Алекс одними глазами предупреждает: «Остановись! Она старается. Дай ей шанс».

– Мы очень рады, что ты здесь, и хотим всячески тебя поддержать, – примирительным тоном говорит он, беря мать за руку.

Она сдержанно улыбается, и я стараюсь не думать, что это значит. Невозможно угадать, что происходит у нее в голове, и вряд ли в этом плане что-то изменится.

В конце концов, как я и боялась, заходит разговор о моем расставании.

– Мы друг другу не подходили, но не сразу это поняли, – пожимаю плечами я, не в силах раскрыть истинную причину.

Я жду, что мать скажет сейчас какую-нибудь гадость, даже и не зная подробностей. «Ты слишком сложная. Он не вынес». Вместо этого она накрывает мою руку своей – увядшей, покрытой возрастными пятнами.

– Мне очень жаль, – говорит мать, и, если закрыть глаза, можно представить, что она извиняется за всю свою жизнь.

15. ПРОГНОЗ: ожидаются сильные волны – в прямом и переносном смысле

– А ты слышала историю о метеорологе, который забыл предсказать гололед? – шутит оператор, когда я встаю перед зеленым фоном.

– Очень смешно, Гленн.

Я морщусь от боли, пока продюсер утреннего эфира поправляет микрофон на моем темно-синем платье – одном из пяти одинаковых. Еле удалось сегодня его застегнуть.

– Диандра, ты уверена, что меня можно пускать в эфир?

– На сто процентов. Помнишь, в прошлом году Джиа сломала запястье на волейболе? Мы тогда показали видео, как все помогают ей в гримерной, и зрители остались в восторге. Можешь пошутить про свой перелом – покажи, что не испытываешь неловкости, тогда и зрители не будут смущаться.

Я следую совету:

– …На этой неделе в горах ожидается сильный снегопад. Отличные новости для лыжников и сноубордистов, хотя я, увы, еще не скоро смогу присоединиться к их компании.

Весь эфир у меня слипаются глаза, хотя я уже привыкла спать сидя. Надо будет отдохнуть, прежде чем приступить к реализации следующего пункта нашего с Расселом плана. Я мастер быстрого засыпания, однако ночью не столько спала, сколько дремала, и когда наконец поднялась с постели (в четверть третьего утра), болела голова и крутило живот. Все-таки жаль, что те уютные подушки из «Инстаграма» предназначены только для собак.

Дело, впрочем, не только в недостатке сна. Вновь подступает депрессия, толчком для которой, вероятно, послужили травма, встреча с матерью и загадочные химические процессы в мозгу. Я плачу от малейшей ерунды – например, от трогательной истории из утреннего эфира о золотистом ретривере, который пересек три штата, чтобы найти своих хозяев, уехавших в отпуск. Вот и сейчас, представляя, как бедная собака скучала по своим людям, снова готова расплакаться. Но я справлюсь – главное, натянуть самую лучезарную из своих улыбок, и рано или поздно она станет искренней.

По пути к своему столу краем уха улавливаю разговор Мег Нишимуры и корреспондентки отдела расследований Кайлы Сазерленд.

– …переменился. Сегодня утром зашел к ней в кабинет – я думала, с очередным объявлением, а оказалось – латте принес.

– На овсяном молоке?

– Вероятно.

– Может, они наконец помирились?

– Или сил ругаться не осталось.

Женщины смеются, а я в приподнятом настроении возвращаюсь на свое место. Увы, бодрящего эффекта хватает ненадолго. При попытке выложить прогноз в социальные сети у меня отваливается Интернет. Переподключаю сетевой кабель, перезагружаю компьютер – все без толку. В отделе метеорологии сейчас Торренс, поэтому туда не сунуться – она не любит, когда ей мешают. В отделе новостей свободных рабочих мест нет.

– У тебя Интернет нормально работает? – спрашиваю я Мег, сидящую по другую сторону перегородки.

– Да вроде нормально, – откликается она и надевает наушники.

С плохо сдерживаемой досадой встаю из-за стола. Рассел сегодня будет снимать репортаж где-то в городе – может, компьютер ему не нужен.

Прежде чем постучать, прогоняю с лица мрачное выражение – довольно того, что Рассел видел меня пьяную, недовольную начальством, накачанную таблетками и ноющую по поводу Гаррисона. Нельзя показывать ему еще и раздражение.

– Привет! Можно тебя на минутку? – максимально нейтральным тоном спрашиваю я, видя, что он не один: за мной внимательно наблюдают ведущие спортивных новостей Шон Беннет и Лорен Нгуен.

– Мы, пожалуй, оставим вас, – предлагает Шон.

– Что ты, необязательно! – протестую я, но они с Лорен встают и, ухмыляясь, выходят.

Неужели мы с Расселом уже стали пищей для офисных сплетен? Должно быть, люди совсем изголодались, если готовы обсуждать такую ерунду. Вряд ли он говорил коллегам что-нибудь на мой счет – да и что он мог рассказать? Что платонически раздевал меня, пока я была под рецептурным обезболивающим? Или что я обняла его, будучи в одних трусах? При этом воспоминании температура в кабинете сразу как будто подскакивает градусов на десять. Надеюсь, коллеги Рассела не воображают, что мы набросимся друг на друга, как только за ними закроется дверь?.. Тем не менее я рада приватности. Щеки у меня сейчас наверняка пылают в цвет волос.

– Прошу прощения за их выходку, – говорит Рассел, не отрывая взгляда от монитора. Должно быть, он тоже смущен – вполне вероятно потому, что не разделяет моих чувств.

Да, щеки однозначно горят.

– Ерунда. Ты же сейчас уходишь? Можно воспользоваться твоим компьютером? Мой что-то глючит.

– Ради бога. Только дай мне десять минут, я скоро закончу.

Я прислоняюсь к стене рядом с коллекционной курткой Кена Гриффи-младшего из «Маринерс».

– Видела сегодня рассылку от Сета. Наняли корреспондента на студенческий футбол?

– Да, молодого парня, только из колледжа. Шон скоро уходит в отпуск по уходу за ребенком, так что я буду освещать профессиональный спорт.

– Ого! Ужасно за тебя рада! – искренне оживляюсь я, потому что действительно очень рада. Это большой прогресс, пусть и не связанный с нашими коварными планами. В любом случае на завтра у нас запланировано крупное мероприятие, которое мы придумали по дороге из Канады. – Ты не передумал насчет Ливни?

– С чего бы мне передумать?

– Ну, дела у тебя и так налаживаются – ты ведь хотел освещать профессиональный спорт.

– Дело же не только во мне, – хмурится Рассел. – На тебя же Торренс так и не обращает внимания?

Мое молчание красноречивее слов.

– Согласен, в офисе стало полегче, но это еще явно не конец. А ты-то не передумала – со сломанной рукой? Затея оказалась травмоопаснее, чем ожидалось. Если хочешь, можем в любой момент остановиться.

– По-моему, мы близки к цели. На отдыхе они так мирно проводили друг с другом время. – (Хотя, возможно, это на фоне их скандалов нормальное общение кажется невероятным прогрессом.) – К тому же я сегодня слышала, что он принес ей кофе. И коллеги начинают замечать, что обстановка изменилась.

– Ну ладно… – Рассел встает. – Открою дверь, пока у людей не сложилось превратное впечатление.

Вот и все. Что бы я там ни чувствовала в его поведении тем вечером, сегодня от этого не осталось и следа.

– Да уж, этого только нам не хватало… – отвечаю я, не глядя ему в глаза.

* * *

Наша цель – воссоздать первое свидание Торренс и Сета. Как выяснилось, Сет в сауне тоже разоткровенничался. Двадцать лет назад, когда они еще работали в Олимпии, одним июльским вечером он отвез Торренс в Сиэтл, чтобы угостить ужином на борту яхты, курсирующей по озеру Вашингтон. Меню было составлено с учетом его японского и ее шотландского происхождения. И хотя капитан предупреждал, что встреча с китом в таком круизе редкость, они видели плавник огромной косатки, которая подплыла будто специально, чтобы поздороваться.

Мы заглянули на «Групон» и забронировали похожий круиз на четверых, объяснив боссам, что хотим поблагодарить их за отдых, который сорвался по моей вине. Все будет так же, как двадцать лет назад (и встреча с китом, конечно, снова не гарантирована). Перед отплытием мы «вынужденно» их покинем и оставим вдвоем в весьма романтической обстановке – по крайней мере, если верить фотографиям с сайта.

Вчерашнее мрачное настроение миновало – встреча с матерью, слава богу, не закончилась погружением в полноценную депрессию. Никогда не знаешь, сколько продлится очередной эпизод и не придется ли назначать дополнительный сеанс психотерапии.

– Испытываю стойкое дежавю, – замечает Рассел, когда мы дожидаемся опаздывающих Ливни в доке.

Летом здесь столько туристов, что я стараюсь держаться подальше, однако в феврале совершенно пусто, только волны бьются о берег. Ветер ерошит волосы Рассела. В вязаном шарфе тот выглядит особенно милым.

– Придут, вот увидишь! Кто откажется от дармового ужина на борту яхты?

Я поправляю пальто. Носить его с рукой на перевязи, оказывается, весьма непросто. Или ты набрасываешь его на плечи, или надеваешь по-человечески и подвязываешь руку поверх. Выбрав первый вариант, я теперь вынуждена постоянно придерживать пальто, чтобы оно не соскользнуло. Выглядит, нечего сказать, очень стильно.

К нам приближается мужчина за тридцать в куртке с логотипом круизной компании.

– Здравствуйте! Я капитан. Это вы заказали круиз «Лунная магия»? Мистер и миссис Ливни?

– Это наши начальники, – со смешком поясняю я. – Ждем их с минуты на минуту.

Капитан улыбается, и на щеках у него играют ямочки.

– Отлично! Мы вам очень рады! Сегодня вас ждет особенный вечер. – Заметив мою перевязь, он присвистывает: – Ого! Как это вас угораздило?

– Подралась с голубем, пытавшимся украсть мой завтрак.

– Ничего себе!

– Вы бы видели того голубя!

Капитан всматривается мне в лицо.

– По-моему, я вас где-то видел… Клянусь, это не подкат!

– Я метеоролог на КСИ-6. Рассказываю о погоде утром по будням.

Он щелкает пальцами.

– Точно! Так-то не слежу за эфиром, но телевизор всегда включен… Ари Абрамс, верно? Теперь вот неловко – подумаете еще, что не ценю вашу работу.

– Я польщена, честное слово!

– Крейг. – Он протягивает мне руку.

– Приятно познакомиться с латентным поклонником!

Он продолжает улыбаться, и мне становится неловко. Рассел сначала проверяет что-то в телефоне, потом высматривает Ливни.

– А что, Ари Абрамс, не дадите телефончик? – интересуется Крейг. – Конечно, при условии, что я обещаю благополучно доставить вас всех на берег!

– Э-э… Почему бы нет, – неуверенно отвечаю я, не привыкшая к такому откровенному мужскому вниманию.

Рассел напрягся и подчеркнуто не смотрит ни на меня, ни на капитана. Какая неловкая ситуация!.. Надо срочно найти плюсы – зря, что ли, все считают меня жизнерадостной? Может, в этом году я наконец научусь ходить на свидания, и знакомство с Крейгом – первый шаг?..

Диктую номер. Получаю от Крейга сообщение с двумя эмодзи: машущая рука и кораблик. Все это настолько выбивает из колеи, что я даже вздрагиваю, когда Рассел окликает Сета.

– Простите, немного задержался! – подходя, объявляет тот. – Еще раз спасибо, что организовали эту поездку!

В руках у Сета милый горшочек с суккулентом – наверняка дорогим, если исходить из моего собственного опыта.

Несколько минут спустя появляется Торренс – как всегда элегантная, в длинном пальто с воротником из искусственного меха. Сет вручает ей суккулент, и она краснеет в тон своей фирменной помаде.

Интересно, то, что они оба опоздали, – знак их особой близости или, наоборот, признак того, что ни один не хотел явиться первым?..

Капитан ведет нас по трапу на судно – небольшую яхту под названием «Волны дня». Впереди идут Ливни, следом мы. На полпути Рассел внезапно останавливается.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Да так… Меня иногда укачивает на воде.

Торренс резко оборачивается, и ветер играет ее светлыми локонами.

– Морская болезнь?

– Да ладно, обойдется… – машет рукой Рассел и тут же сгибается пополам, держась за живот. Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться, наблюдая это драматическое представление.

– Послушай, Расс, если ты не в состоянии плыть, ничего страшного! – говорит Сет. – Мы вовсе не хотим, чтобы ты всю дорогу мучился!

– Между прочим, скорость ветра сегодня достигла недельного максимума, – сообщает Торренс. – Вечером будет тринадцать метров в секунду. Наверняка пойдут сильные волны.

Рассел судорожно вздыхает, и я почти жду, что он сейчас подмигнет.

– Да, наверное, вы правы… Лучше остаться на берегу.

– Боже, какая жалость! – восклицаю я. Наша цель – убедить Ливни, что мы очень хотим плыть, но Рассел не сможет добраться до дома сам.

– Что-то ты бледный! – озабоченно замечает Торренс. – Ари, ты могла бы проводить его до дома?

Вот это да!.. Я едва не прокусываю губу до крови. Ведь сама хотела предложить ровно то же самое!.. Или Торренс очень переживает за Рассела, или догадалась, что в наше отсутствие останется на борту вдвоем с Сетом.

– Конечно… – Я с тоской смотрю на яхту. – Простите! Мы так хотели провести с вами вечер!

– Что ж… – Торренс переводит взгляд на Сета. – Мы-то все равно поплывем? Все уже готово, не пропадать же круизу…

Итак, она хочет провести время с Сетом. Или покататься на яхте и поужинать. Так или иначе, они проведут вдвоем несколько часов. Или это пробудит в них новые чувства, или один выбросит другого за борт.

– Если ты готова, я в деле! – отвечает Сет, стараясь сохранять невозмутимость, как будто не сходит с ума от счастья. – Спасибо, ребята! Очень жаль, что вы не сможете к нам присоединиться.

– Не переживайте! – отмахиваюсь я. – Отличного вам вечера!

Я беру Рассела под руку, и тот для пущей убедительности испускает еще один стон. Как только мы поворачиваемся к Ливни спиной, меня разбирает смех. Плечи Рассела тоже трясутся. Мы стремительно удаляемся, провожаемые изумленным возгласом Торренс:

– Боже мой, ты только посмотри! Точно такое вино мы пили на первом свидании!

Оказавшись на безопасном расстоянии, мы переглядываемся, думая об одном: затея работает!

16. ПРОГНОЗ: неизбежно столкновение двух систем под высоким давлением, опасайтесь падающих предметов

Работа новостного отдела не прекращается даже ночью. Я привыкла приезжать на станцию в темноте, однако утренний полумрак совсем не похож на вечерний. Сейчас здесь немного жутковато.

Расселу нужно было заскочить в офис, чтобы доделать публикацию для сайта, а поскольку он обещал меня подбросить, я решила зайти вместе с ним. Конечно, можно вызвать такси, однако кровь горячат мысли о счастливом уединении Торренс и Сета на яхте, поэтому домой не тянет. Должно быть, в прошлой жизни я была сводней.

– Классно ты разыграл морскую болезнь! Выглядело так, будто тебе реально плохо.

Рассел включает половину лампочек, и кабинет заливает мягким теплым светом.

– Меня и правда тошнит на воде. Скажите спасибо, что я отказался от круиза!

Я плюхаюсь на диван между столами Рассела и Шона Беннета.

– Почему только у вас в кабинете есть диван? Это дискриминация по отношению к остальным отделам!

Хмыкнув, Рассел садится за компьютер, но не открывает никакие файлы.

– Все-все, молчу!.. Просто очень уж взбудоражена. Могла бы сейчас грузовик одной рукой поднять! – Я энергично хлопаю по ручке дивана.

– Здорово, что они так обрадовались, – ровным тоном замечает Рассел, чья веселость куда-то испарилась, как только мы вышли из дока.

– Это настоящая победа! Ливни отправились в романтический круиз по озеру Вашингтон в компании капитана Крейга, и все это организовали мы! – Я широко улыбаюсь. – У нас начинает получаться!

Рассел молчит, и я не понимаю, как вернуть нашу обычную атмосферу. Возможно ли это вообще после того, что произошло на выходных в моем номере?.. Резкий вздох Рассела в тот момент, когда он расстегивал на мне лифчик, останется самым сексуальным впечатлением в моей жизни, даже если мне доведется переспать с сотней разных мужчин.

– Крейг, кстати, такой любезный! – забрасываю удочку я. Может, нынешнее настроение Рассела как-то связано с напористым капитаном?..

– Да уж, Крейг просто счастлив был тебе услужить.

В яблочко!

– Что-то не пойму, чем ты недоволен?

Он резко оборачивается, сверкая глазами. Впервые вижу его так заметно раздосадованным.

– Ари, ну я же не слепой! – восклицает Рассел, потом делает глубокий вдох и продолжает уже более спокойно: – Он подкатывал к тебе прямо у меня на глазах, а ты с радостью откликалась.

– Ну и что с того? Я свободная девушка – почему бы мне не откликнуться?

Если Рассел ревнует, пусть признается. Хочу знать наверняка, испытывает ли он ко мне хотя бы десятую долю тех чувств, которые питаю к нему я.

– Потому что он… Не знаю, глянцевый какой-то, ненастоящий, будто дружок Барби! И если такой тип в твоем вкусе… – Рассел умолкает. Щетинистый подбородок, взлохмаченный затылок, очки, пиджак с заплатками на локтях – все в нем настолько сексуально, что даже смешно думать, будто в моем вкусе Крейг. Сказал бы еще, что в моем вкусе солнечная погода!

– Если он в моем вкусе, то – что?.. – вкрадчиво спрашиваю я.

– Не важно. Я же не ревнивец какой-нибудь.

– А с чего бы тебе ревновать к капитану Крейгу?

Рассел вскакивает, и его кресло, вращаясь, с приглушенным стуком врезается в стол.

– Потому что ты очаровательная и меня к тебе давно уже тянет, а ты прямо у меня под носом соглашаешься на встречу с парнем, которого впервые видишь! Конечно, я ревную! Тут нечем гордиться, но уж как есть. Я совершенно утратил форму, и сегодняшние события это в очередной раз подтвердили. Очень рад, что Торренс и Сет прекрасно проводят вечер, но именно поэтому меня совсем не обрадовало произошедшее.

Рассел, не моргая, смотрит на меня в ожидании ответа, а я зачарованно слежу за быстрыми движениями его груди в такт дыханию. Мы всегда так сердечно относились друг к другу, но теперь, на пороге признания, выпустили когти…

В кабинете становится душно. На дрожащих ногах я встаю, дыша так же тяжело.

– Рассел!.. Расс!.. Он не в моем вкусе.

– Нет?.. – со смутной надеждой переспрашивает Рассел, и его лицо смягчается.

Покачав головой, я осторожно протягиваю руку и прикасаюсь к его плечу. Он делает шаг, обхватывает меня за талию и впивается в губы. Я вся раскрываюсь для жадного, быстрого поцелуя.

Рассел, который впервые привел меня на хоккей, ездил со мной в травмпункт и раздевал меня, не глядя; милый, вежливый Рассел, отбросив всякую видимость приличий, кусает меня в губы и запускает руки мне в волосы. Я думала, он будет робким и сдержанным, однако во всех его прикосновениях сквозит отчаянное безрассудство. Его щетина царапает мне щеки, а я и не думаю возражать.

Он стонет, и я углубляю поцелуй, цепляясь за лацкан его пиджака здоровой рукой. Теперь в кабинете и правда нечем дышать, но мне все равно. Хочу, чтобы Рассел стонал снова и снова. Забыв о сломанной руке, пытаюсь притянуть его ближе и тут же с резким вдохом отстраняюсь.

– Черт! Я сделал тебе больно?

– Нет-нет, сама виновата. – Я поправляю перевязь и, смущенно улыбнувшись, добавляю: – Хотела обнять тебя крепче.

Рассел подхватывает меня и подсаживает на стол. Я обвиваю ногами его бедра. Он теплый и мягкий везде, кроме одного определенного места, и меня пронизывает удовлетворение. На этот раз, когда я прикасаюсь к его округлому животу, Рассел не отодвигается, а, наоборот, прижимает меня еще ближе и спускается губами по моей шее.

– Боюсь разгромить твой стол, – предупреждаю я.

– Да плевать!

Я все же аккуратно отодвигаю степлер, блокнот, а потом Рассел впивается поцелуем мне в плечо, и я, забыв осторожность, распихиваю все в стороны – бумагу, ручки, наушники… Мои каблуки впиваются ему в спину, но он не жалуется.

Меня иногда посещали фантазии о сексе в офисе, однако реальность намного лучше. Разгоряченное тело Рассела прижимается к моему, он целует меня в шею, в ключицы, шарит руками по талии, не решаясь подняться выше. Тогда я перехватываю инициативу и кладу его ладонь себе на грудь.

– Можно?.. – спрашивает Рассел, а у меня даже от касания сквозь ткань набухают соски.

– Господи… нужно!

Рассел запускает язык мне в рот и проглатывает мой стон. Я хватаю его за шею, а он подтягивает меня к краю стола, задирая юбку. Трение джинсов о бедра сводит с ума. Зачем только мучилась, надевала колготки! Можно было и померзнуть немного, лишь бы теперь Рассел поскорее оказался у меня между ног.

Он дышит мне в ухо, я вращаю бедрами, и его звериный стон сливается с моим. Не терпится расстегнуть ремень, молнию, раздеть Рассела прямо в кабинете, чтобы, садясь по утрам за стол, он всегда вспоминал этот вечер.

Что-то с грохотом падает, и Рассел, тяжело дыша, отрывается от моих губ. Я тихонько хихикаю. Он поднимает с пола нераспакованную фигурку бейсболиста от «Фанко Поп».

– Мило, – замечаю я.

– Феликс Эрнандес не милый, а коллекционный!

Рассел ставит коробку на стол, потом, передумав, убирает в ящик. Это мелкое происшествие возвращает нас в реальность – что, пожалуй, неплохо. Не представляю, до чего мы могли дойти.

Я стискиваю ноги и прикусываю щеку. Мне всегда трудно полностью расслабиться с новым партнером, и у меня ни разу не было оргазма при первом сексе, однако сейчас возбуждение так сильно, что все наверняка получилось бы, а об оргазме Рассела я позаботилась бы персонально.

– Вечер сложился… – Он задумчиво теребит прядь моих волос. – Не так, как я себе представлял.

– А я вот несколько раз фантазировала о таком! – Спрыгиваю со стола и, как могу, расставляю все по местам. – Только в этих фантазиях разыгрывается буран, и мы оказываемся заперты здесь вдвоем, а наши тела – единственный источник тепла.

– Прости, что приревновал тебя. – Рассел обнимает меня и целует в ухо. – Я еще не знаю, как быть с тобой смелым.

– Мне ты всегда казался смелым. Даже до этого.

Он улыбается, и в уголках глаз собираются морщинки, которые я так полюбила. Поразительно, как меняет человека уверенность.

– А я говорил, Ари, что эта перевязь тебе неимоверно идет?

Я закусываю губу, чтобы не рассмеяться.

– Правда?

– Честное слово! – Его ладонь ложится мне на щеку. – Отлично подчеркивает цвет твоих глаз.

17. ПРОГНОЗ: ожидается туман неприятных открытий

Окна в кабинете моего психолога смотрят на озеро Юнион. Диван так идеально повторяет изгибы тела, что я боюсь даже спрашивать, из какого он магазина, – все равно мне не по карману. Я повидала много кабинетов психологов, и ни в одном мне не было так спокойно, как у Джоанны.

Сегодня у меня день терапии. Сначала я побывала у Ингрид, физиотерапевта, которая полчаса растягивала и разминала мой локоть, запястье и пальцы, а теперь вот у психолога.

Я хожу к Джоанне уже почти три года – с тех самых пор, как переехала обратно в Сиэтл и перешла к ней по рекомендации моего предыдущего психолога, ушедшего на пенсию. Начинать работу с новым человеком непросто – приходится рассказывать все заново; и понятно, что психолог не будет тебя судить, а все равно страшно. Однако все это стоило пережить, чтобы найти такого специалиста, как Джоанна. Я хожу к ней раз в три недели, а иногда и реже, если справляюсь сама.

– Как дела на работе? – спрашивает Джоанна и делает глоток из кружки с акварельным пейзажем Сиэтла. Во время наших сеансов она всегда пьет чай, и умиротворяющий аромат лимона воздействует на путаницу моих мыслей не менее благотворно, чем ее вопросы.

У нее длинные темные волосы и прямая челка, глядя на которую хочется отстричь себе такую же. Сколько Джоанне лет, определить трудно – на вид можно дать и двадцать пять, однако держится она с мудростью человека, который уже многим помог одолеть внутренних демонов.

– Неплохо.

Я хожу к психологу почти десять лет, и каждый сеанс начинается с таких вот невразумительных коротких ответов. «Как ты?» – «Нормально». – «Что произошло с нашей последней встречи?» – «Да ничего». Всякий раз мне нужно время, чтобы втянуться, словно утенку, который учится плавать. Джоанна уже привыкла и дает мне время разговориться. Психотерапия и журналистика во многом схожи.

После паузы я продолжаю:

– С рукой нелегко, но я понемногу привыкаю.

– Очень тебе сочувствую. Торренс отнеслась с пониманием?

– В последнее время она ведет себя лучше обычного.

Задумываюсь, до какой степени готова делиться подробностями. Конечно, психолог никого не судит, и вряд ли Джоанна выразит неодобрение, однако я все равно не готова признаться, что манипулирую своими руководителями, чтобы заставить их вновь влюбиться друг в друга. В конце концов решаю сказать полуправду:

– Она, похоже, помирилась с бывшим мужем, и всем сразу стало легче жить.

– Бывший муж – это директор новостного отдела, Сет?

У Джоанны поразительная память – или она ведет подробные заметки. Так или иначе, она помнит имена людей, о которых я упоминаю даже вскользь.

– Да. За последние две недели – ни одного пассивно-агрессивного объявления от него и никаких скандалов в студии. Я уж и забыла, что бывает такая гармония.

– Ари, это прекрасно! – Ласковая улыбка, глоток чая. – Тебе ведь уже давно недоставало ее внимания. Есть ли надежда, что теперь его станет больше?

– Возможно. Ее хорошее настроение дает шанс. Правда, пока я ничего не предпринимаю и жду – вдруг Торренс заинтересуется моей карьерой сама. Может быть, смогу поговорить с ней об этом напрямую – не вскоре, но в некоторой перспективе.

– Когда будешь готова, мы можем обсудить с тобой стратегию. О чем бы ты хотела поговорить сегодня?

– В последнее время я провожу много времени с одним из спортивных корреспондентов, – начинаю я, решив, что можно признаться Джоанне насчет Рассела. – В романтическом плане.

– Вот как?

– Мы пока в самом начале отношений. (Буквально, потому что поцелуй в кабинете был в среду, а сегодня пятница.) Так что я еще не обсуждала с ним… вот это все. – Я обвожу комнату рукой.

После того как мы навели порядок на столе, меня одолела сонливость, и Рассел повез меня домой, заявив, что работа подождет. «Все равно не смогу сосредоточиться», – сказал он со смехом, от которого по всему телу пробежали мурашки. На этой неделе у него живет Элоди, так что мы не пересечемся до следующих выходных. Тем не менее мы постоянно переписываемся, и в ближайший же общий выходной я устрою Расселу первое за пять лет свидание.

– Я не собиралась об этом спрашивать прямо сейчас, – замечает Джоанна.

– Наверняка рано или поздно вопрос все равно возникнет.

Мы уже обсуждали это, когда я была в отношениях с Гаррисоном: почему я не могу рассказать ему об антидепрессантах и регулярных визитах к психологу. Джоанна тогда спросила: «Тебе не кажется, что ты скрываешь от него часть себя? Он ведь тебя любит, Ари. Возможно, он способен на большее понимание, чем ты думаешь. Может быть, он даже тебя поддержит». А я тогда ответила, что боюсь его потерять.

С Расселом я очень открыта, и все же он знает лишь небольшую часть моей истории. Хочется верить, что с ним будет иначе, чем с Гаррисоном, однако пока я не уверена, что стоит рисковать. Неизвестно, как он отреагирует, предъяви я ему все фрагменты своей разломанной психики, и эта неизвестность заставляет меня держать свои скелеты в шкафу.

– Поговорим лучше о чем-нибудь другом. Например о моей матери.

Джоанна так высоко поднимает брови, что они исчезают под челкой.

– Ты добровольно заводишь разговор о матери?! Вот это неожиданность!

Она права – я говорю о матери редко. Даже с Джоанной, перед которой мне не нужно притворяться вечно жизнерадостной, всегда нервничаю, когда мы обсуждаем мать.

– На прошлой неделе мы с ней виделись. Через пару дней ее выпишут.

– Как прошла встреча?

– Неплохо… Ей вроде стало лучше – во всяком случае, насколько я могу судить.

– Ты уже думала, какими хочешь видеть ваши отношения? Понимаю, что она твоя мать, но ты имеешь полное право принять решение в своих интересах.

Я обдумываю вопрос.

– Хочу поддерживать с ней близкие отношения, насколько это возможно. Понятно, что все будет совсем не так, как в моих юношеских фантазиях, однако я готова и хочу познакомиться с этой новой версией матери.

Произнеся это, я с удивлением осознаю, что и правда хочу.

– Ты ведь понимаешь, что она не исцелится в одночасье? Это потребует длительной психотерапии и приема антидепрессантов.

Наверное, Джоанна намекает на то, как после нашего третьего сеанса я в шутку заявила: «Ну все, я исцелилась!» Она тогда с улыбкой покачала головой. Один из моих предыдущих психологов не понимал шуток, и я была рада, что Джоанна может посмеяться вместе со мной.

– К тому же она может оказаться не совсем такой, какой ты ожидаешь.

– Я понимаю… И все равно хочу с ней видеться. Хочу попробовать.

Джоанна делает глоток чая и медленно кивает.

– Поговорим о том, как реагировать на ее возможные слова?

– Хорошо, – негромко соглашаюсь я, и мы посвящаем этому остаток сеанса.

* * *

В воскресенье я обедаю с Алексом и Хавьером в дорогом заведении, откуда Хавьер пытается переманить шеф-повара.

– Умопомрачительное кимчи с мясом! Представь, как здорово было бы отхватить такого повара!

Хавьер держит ресторан кубинской фьюжн-кухни «Ханиби Лаундж». Ресторан регулярно получает восторженные отзывы, однако Хавьеру этого мало – он мечтает получить звезду «Мишлен».

– А это не аморально – переманивать чужого шеф-повара? – интересуюсь я, разламывая вилкой стопку панкейков. Впрочем, блюда здесь правда восхитительные, да и мне ли говорить об аморальности…

– В ресторанном бизнесе это сплошь и рядом! Особенно когда владелец не уделяет звездному шефу должного внимания. А Ширли Пак, которую я пытаюсь переманить, внимания явно не хватает, если судить по аморальному разговору, который мы с ней вели на прошлой неделе за бокальчиком вина.

– Пожалуй, на телевидении тоже так бывает. – Подняв голову к потолку, обращаюсь к мирозданию: – Имейте в виду, я всегда готова перейти в шоу «Сегодня»!

– Не волнуйся, я отправил им фото твоего рекламного щита, – сообщает Алекс, уже порозовевший от просекко и коктейля «Мимоза». – Черт, как же странно без детей! Слишком тихо. Почему никто не вопит?

Хавьер пихает его локтем.

– Тишина – тоже хорошая штука!

Сейчас самое время рассказать брату и Хавьеру о Расселе, однако после встречи с Джоанной у меня осталось не так много ресурсов для откровенности.

За соседними столиками компании провозглашают тосты, весело смеются и таскают еду друг у друга с тарелок. В последнее время я часто размышляю о друзьях, которых потеряла после расставания с Гаррисоном. Конечно, это в первую очередь его друзья, однако даже не помню, когда у меня были свои. В колледже близко общалась с парой однокурсников, но после выпуска мы разъехались по разным городам. Были приятели в Якиме, в том числе главный метеоролог, чьей основной целью было продержаться на посту до самой пенсии, чтобы считаться лицом метеорологии в Якиме. У меня другие идеалы, однако его мечту я уважала.

Вернувшись в Сиэтл, я снова обрела Алекса и очень надеюсь, что когда-нибудь смогу подружиться с Торренс. Общаюсь и с метеорологами с других станций – мы можем поболтать, когда встречаемся на отраслевых мероприятиях, но дальше разговоров о том, что неплохо как-нибудь вместе выпить кофе, дело не заходит.

Я направляюсь в туалет, уже предвкушая, как буду расстегивать джинсы одной рукой, как вдруг вижу за столиком для двоих знакомый силуэт. Уже готова поздороваться, но тут замечаю, с кем Торренс сидит, и, потрясенная увиденным, стремительно удаляюсь в туалет, а отдышавшись, медленно иду обратно, чтобы проверить, не обманывают ли меня глаза.

Торренс Ливни сидит за столиком отнюдь не с Сетом!

На нетвердых ногах я возвращаюсь за наш стол. Видно оттуда хуже, зато так безопаснее. Торренс и ее спутник одеты неформально. На ней свитер, который наверняка стоит дороже, чем месячная аренда моей квартиры, а губы накрашены неизменной помадой. Мужчина примерно одного возраста с Торренс или чуть моложе, шатен, с замысловатой укладкой и серебряной серьгой в ухе. Конечно, он может быть ее родственником, только почему тогда она к нему так наклоняется и смеется совершенно как на свидании?..

– У тебя все нормально? – интересуется Хавьер. – Выглядишь ошарашенной.

– Да ничего… – отвечаю я и, закашлявшись, проливаю воду на рубашку.

У Ливни ведь так хорошо все шло – не выдумала же я!.. Им явно было приятно проводить время вместе – тот разговор у камина на отдыхе, отсутствие пассивно-агрессивных объявлений, катание на яхте… Неужели на самом деле мы вообще никак на них не повлияли?..

18. ПРОГНОЗ: ожидается поразительное астрономическое явление; к вечеру температура достигнет исторического максимума

– Сразу предупреждаю, это будет весьма своеобразное свидание! – говорю я, когда Рассел в субботу заезжает за мной на своем стареньком «Субару».

– Отлично! – Он наклоняется и вместо простого приветственного чмока в щечку награждает меня долгим поцелуем, обдавая запахом цитрусового мыла. – Мне нужно время, чтобы втянуться. Нельзя так сразу бросаться в бой.

– И часто ты бросался в бой пять лет назад?

Его губы растягиваются в ухмылке, за которую хочется укусить.

– Ни за что не угадаешь!

Он заводит мотор, и тут же включается музыка из «Хейдстауна».

– Элоди ковырялась в моем телефоне, так что «Спотифай» теперь предлагает мне только мюзиклы.

– Отличный результат!

Я вбиваю маршрут в «Гугл Карты» так, чтобы Рассел не увидел, куда мы едем. На неделе мы целовались в «дагауте» и на кухне, оказавшись там без свидетелей, однако этого было слишком мало. Мы не то чтобы скрываемся – просто не хотим афишировать отношения, пока не разберемся, что все это значит для нас самих. Теперь, когда мы наконец выбрались на полноценное свидание, я намерена сделать его запоминающимся.

– Строго говоря, мы уже были на свидании, – замечает Рассел, выворачивая на шоссе I-5 из района Равенна, где я живу. – Только оно было не наше, а Торренс и Сета.

– О-о-о!.. Давай сегодня оставим их на работе!

Пятнадцать минут спустя навигатор сообщает, что мы доехали до парка «Дискавери».

Рассел паркуется на одном из последних свободных мест. Я надеялась, что людей здесь будет поменьше, однако недооценила интерес народа к необычным астрономическим явлениям. Впрочем, как метеоролог, не могу этому не радоваться.

– Погоди-ка, мы что – приехали смотреть солнечное затмение?

– Угадал!

В эфире мы всю неделю рассказывали о затмении и местах, откуда его лучше наблюдать. Затмения случаются несколько раз в год, однако полное солнечное затмение – штука редкая, и на этот раз оно будет лишь частичным, поэтому особенно радует, что людям все равно интересно.

Здоровой рукой я достаю из сумки две пары специальных очков, заказанных в интернет-магазине:

– Они нам понадобятся, потому что прямо на солнце смотреть нельзя. Казалось бы, очевидная истина, однако, судя по комментариям на страницах КСИ в соцсетях, мало кто об этом догадывается!

Мы заходим в парк. Сгущаются сумерки. Темно, как при полном затмении, не будет, поскольку Луна, проходящая между Землей и Солнцем, закроет светило лишь частично. Однако защита для глаз все равно нужна.

– Самое поразительное в затмении – что оно длится всего несколько минут, – замечаю я, вращая в пальцах дужку очков. – А люди ради него едут за много километров, живут в палатках… И оно абсолютно того стоит!

– Тебе случалось ждать затмения в палатке?

– Нет, но всегда хотелось. В следующем году ожидается лунное затмение, и в Портленде оно будет полным… Кстати, не стесняйся затыкать мне рот, если хочешь насладиться зрелищем в тишине. Я пойму.

– Шутишь? Сама-то небось слушала мой бесконечный треп о хоккее! – Он осторожно обнимает меня, стараясь не задеть сломанную руку.

На мне платье до колена с цветочным узором и джинсовая куртка с брошкой в виде шмеля. Холодновато, но снова возиться с колготками не хотелось, особенно учитывая, что Расселу придется их снимать.

– Затмения – удивительная вещь! И, стыдно сказать, я о них почти ничего не знаю, – признается он.

Люди стоят большими и маленькими группами, некоторые с закусками, и почти у всех в руках камеры, нацеленные на небо. Нетерпение разлито в воздухе. Все в ожидании чего-то необыкновенного. Мы с Расселом находим место на траве, на берегу залива Пьюджет-Саунд.

– Что-то ты притихла – волнуешься? – спрашивает Рассел.

Я качаю головой. Сердце действительно бьется быстрее, но не от волнения, а в предвкушении. От нас ничего не требуется – знай себе смотри на небо, а остальное Вселенная сделает сама.

По мере приближения к двум минутам второго парк затихает. Небо над нами – серовато-зеленое, чарующе необычное для такого времени суток. Мы надеваем очки, Рассел – прямо поверх своих обычных. Он берет меня за руку, и начинается волшебство: небо загадочно мерцает, и солнце превращается в ярко-желтый серп. На целых две минуты мир становится идеальным.

* * *

После затмения свидание продолжается по моему плану. Следующая остановка – старый торговый центр в Ист-Сайде, куда мы с Алексом регулярно ходили в детстве, пока по милости миллениалов торговые центры не сделались явлением прошлого – так же, как кусковое мыло и пеленки. Впрочем, красивые ТЦ наверняка по-прежнему существуют – с роскошными магазинами, пятизвездочными ресторанами и фонтанами, которые иногда даже чистят. Однако наш торговый центр, с черно-кислотным ковролином и странными заведениями на фуд-корте («Пицца-Хаус» и «Ваузабургер», где делают не такие уж плохие бургеры), красивым точно не назовешь. Хмурые подростки – основная здешняя аудитория.

Миновав островки с ювелирными украшениями, мы подходим к мерцающей вывеске «АРКАДА».

– Боже, сто лет не бывал в таких местах! – восхищается Рассел.

Пустой зал вполне гармонирует с общей атмосферой заброшенного ТЦ. Игровые автоматы здесь не обновлялись целую вечность, но продолжают завлекательно мигать и гудеть, рождая во мне ностальгию. Самое главное, что здесь есть аэрохоккей. Я скармливаю разменному аппарату пятидолларовую купюру. Рассел прижимается ко мне сзади и горячо шепчет в ухо:

– Тут очень здорово! Спасибо!

Меня охватывает дрожь. Поразительно, как можно испытывать такое возбуждение в торговом центре, где до сих пор работает «Сирс»!..[25]

– Возвращение Рассела Барринджера в мир больших свиданий требует самых серьезных мер!

Автомат оживает с низким свистящим звуком. Я беру биту и демонстрирую Расселу сломанную руку.

– Обрати внимание: у тебя передо мной явное преимущество!

Он отвлекается, и я тут же забиваю шайбу в его ворота.

– Ха! А говоришь, вратарем был!

– Ты меня перехитрила! – Дунув на шайбу для удачи, Рассел возвращает ее на поле. – Что ж. Война – значит, война, метеодевушка! Я тебя щадить не буду!

– Даже не вздумай!

В первом матче мы держимся на равных, однако из-за сломанной руки я быстро устаю, поэтому во втором и третьем выигрывает Рассел. Наигравшись, мы покупаем на фуд-корте брецели и устраиваемся за столиком в нише, а наше место за аэрохоккеем занимают какие-то подростки.

– Расскажи, как ты был хоккеистом в Мичигане. – Я впиваюсь в сахарную корочку брецеля.

– Летом мы дни напролет играли с друзьями на улице, поэтому я всегда с нетерпением ждал каникул, хотя учиться тоже любил. В команде начал играть только в средних классах. – Он тоже откусывает кусочек брецеля. – А ты что в детстве делала?

– Мы зависали здесь с братом. У нас с ним всегда были очень близкие отношения – Алекс фигурирует почти во всех моих детских воспоминаниях. А у тебя нет братьев или сестер?

– Я единственный ребенок – поэтому, вероятно, должен быть необщительным и высокомерным.

– Похоже на правду.

Рассел фыркает.

– А где твои родители? По-прежнему живут неподалеку?

Я невольно напрягаюсь.

– Мама – да, а отец ушел от нас, когда я училась в начальной школе.

Больше всего мне запомнилось, что это был обычный день – обычный день необыкновенно теплого октября. Уроки в школе, перекус в гостях у друга, а потом мы с Алексом вернулись домой и обнаружили мать распростертой на диване.

Накануне отец на нее наорал. «Ты невыносима! – кричал он. – Не можешь хоть раз в жизни по-человечески чему-нибудь порадоваться, черт тебя подери?!» Я была наивным ребенком – мне и в голову не пришло, что это его последние слова. Периодически они ссорились, и я привыкла.

Когда мы с братом вернулись, мать лежала на диване, уставившись невидящим взглядом в телевизор. На журнальном столике стояла раскрытая коробка с пиццей. Мне очень хотелось кусочек, но было видно, что пицца уже заветрилась.

«Папа поживет некоторое время у своих родителей», – сообщила мать. «Они заболели?» – спросил Алекс. Мать ответила, что нет, потом вскочила, с грохотом выбросила пиццу в мусорку и предложила сходить в кино, чего по будням мы никогда не делали. А в остальном это был самый обычный день, пока у матери наконец не закончились отговорки. Тогда до меня дошло, что отец не вернется.

– Очень тебе сочувствую, – говорит Рассел.

– Да ничего, дело прошлое, – отмахиваюсь я, пытаясь натянуть привычную улыбку, однако губы не желают повиноваться. – Не будем на этом останавливаться – не хочу портить нам настроение.

У Рассела своих проблем полно – зачем ему еще мои?.. Он озабоченно хмурится, но тему не продолжает.

Один из подростков, сгрудившихся вокруг аэрохоккея, забивает шайбу. Соперники издают громкий стон разочарования, и это возвращает меня в реальность.

– Я, конечно, отчасти нарушаю нашу договоренность, но не могу не признаться: в глубине души волновался, что кроме Торренс и Сета нам не о чем будет поговорить, – замечает Рассел.

– Рад, что я умею поддержать беседу?

– Рад, но не удивлен. – Он предлагает мне последний кусок брецеля. – Хочу еще кое в чем признаться насчет Торренс и Сета, а потом обещаю не говорить о них до конца дня!

– Так…

– Не бойся, ничего плохого! – Он переводит взгляд с разгоряченных подростков на меня. – Когда мы все это затеяли…

– Что было твоей идеей!

– Моей, моей. Так вот – я, разумеется, хотел исправить атмосферу на станции, однако еще меня мотивировало то, что из-за их ссор страдала ты. Сейчас моя ситуация на работе уже изменилась – хотя не уверен, нашими стараниями или потому, что один из спорткоров уходит в длительный отпуск. Но одна из причин, по которым я во все это ввязался, – то, что ты так искренне хотела сблизиться с Торренс, все детство смотрела ее передачи, а реальность оказалась совсем иной. Мне было грустно видеть, что ты так несчастлива. Вот и подумал – почему бы не улучшить обстановку на работе для нас обоих, а заодно не добиться исполнения твоей мечты?

Признание Рассела лишает меня дара речи. Все это время я старательно скрывала, что несчастлива, отшучивалась, отмахивалась – а его это ничуть не обмануло.

– Рассел…

– Ох, ты, наверное, разозлилась? – Он порывается встать, но я его удерживаю.

– Нет! Просто растерялась… Я так тронута тем, что ты хотел мне помочь!

Рассел Барринджер оказался еще прекраснее, чем я думала, – а думала я о нем с утра до ночи!

Он с преувеличенным облегчением вздыхает.

– Уф!.. Опасался, что это будет наше первое и последнее свидание.

– Вот уж нет! – Переворачиваю его руку и вожу пальцем по линиям на ладони. Он подергивается, будто от щекотки, но не отнимает руки.

– Настолько утратил навыки, что даже не знаю – о чем сейчас принято говорить на первом свидании?

– Я тоже не эксперт, – пожимаю плечами я, потому что не ходила на свидания уже два года. – О работе, о семье, об увлечениях… В общем-то, все это мы уже обсудили. Обязательно всплывает тема «в жизни ты намного красивее, чем на фото» – даже если на самом деле это не так.

– Естественно.

– Иногда один спрашивает другого, почему тот до сих пор не в отношениях, и это всегда бьет по больному, но надо притворяться, что ничего страшного. Под конец – обязательно спор о том, кто будет платить по счету. – Я киваю на растерзанную упаковку от брецеля. – Рада, что ты не стал рыцарственно платить вместо меня четыре доллара.

– Только потому, что обещаю тебе купить брецель в следующий раз, когда мы сюда придем, – отвечает Рассел, едва сдерживая улыбку. Я рисую на его ладони дождевую тучку, а потом он накрывает мою руку своей, и настает его черед обводить линии на моей ладони. Он медленно водит по линии сердца туда-сюда, и я закусываю щеку, стараясь отогнать мысли о том, как он мог бы водить пальцем по моему животу, по бедрам и далее…

– Под конец я бы наверняка распереживалась, будем мы целоваться или нет.

– Кто сделал бы первый шаг – ты или я?

– Всякое может быть.

Теперь Рассел рисует круги на моей ладони, каждый раз меняя силу нажима, и это настоящий ад!

– Я могу проявить инициативу, но если первый шаг делает мужчина, он должен понимать, хочу я поцелуя или нет, и хотеть его сам. Не люблю, когда это превращается в обязанность. Предпочитаю, чтобы мужчина целовал меня потому, что весь вечер об этом мечтал.

– Примерно так?.. – Рассел выпускает мою ладонь, которая вся горит памятью о его прикосновениях, проводит пальцем по моему подбородку, притягивает для поцелуя, однако целует не сразу. Несколько мгновений его губы выжидательно трепещут в миллиметре от моих. Наконец, когда я уже готова перепрыгнуть через стол к нему на колени, он медленно-медленно прикасается к моим губам самым сладким и жестоким поцелуем. Прихватив напоследок зубами мою нижнюю губу, он отстраняется. Садист!

– Да-а… – выдыхаю я, уже тоскуя по его губам. – А если свидание окажется очень, очень удачным, я даже могу пригласить мужчину к себе домой. В зависимости от обстоятельств.

– А поконкретнее?

– Смотря насколько желаю его прикосновений.

Рассел пристально смотрит мне в глаза. Воздух между нами заряжен электричеством. Все мое внимание приковано к крепко стиснутым зубам Рассела, к движению кадыка. Я не просто желаю его прикосновений – я в них нуждаюсь.

– Итак, твой вердикт? – негромко спрашивает он севшим голосом.

– Расс… – Я кладу ладонь ему на колено. – Не хочешь заглянуть в гости?

И мы немедленно отправляемся ко мне домой.

19. ПРОГНОЗ: приятный дождь сменит беспрецедентную жару и прервет пятилетнюю засуху

До моей квартиры мы добираемся в сумерках – последние лучи солнца затухают на горизонте.

– Очень в твоем стиле! – говорит Рассел, заметив на стене плакат: усыпанный снежинками черный фон с курсивной надписью «ВРЕМЯ УТЕПЛЯТЬСЯ».

Я вешаю на место джинсовку, стараясь не зацепиться брошкой за платье.

– Брат подарил на окончание колледжа. Ты же наверняка видел этот плакат, когда провожал меня домой со сломанной рукой?

– Возможно, но я так переживал о тебе и так старался скрыть свое возбуждение, что не заметил.

– Приятно слышать, что ты тоже мучился! – с плохо сдерживаемой улыбкой отвечаю я.

Рассел снимает ботинки, аккуратно ставит их у порога и проходит на кухню. Его внимание сразу привлекает стол с бижутерией.

– Это здесь ты делаешь сережки, бусы и брошки, которые намерена ввести обратно в моду?

– Ага. Хотя сейчас малость не до того.

Сколько воды утекло с тех пор, как я рассказывала ему про брошки, а он до сих пор помнит! То ли у него память, как у Джоанны, то ли это значит нечто большее… Впрочем, наверняка дело в том, что сегодня на мне была брошка.

Я отправляюсь на кухню, ломая голову, как дать Расселу понять, что пригласила его для секса, а угощение – простая формальность.

– Хочешь выпить? У меня есть пиво, вино, сухой сидр…

– Честно? – усмехается Рассел. – Не хочу.

– Слава богу! А то мне уже не терпится перейти к сексу.

В глазах у Рассела загорается огонек. Он решительно подходит, накрывает мои губы своими и проникает в рот языком, на котором еще чувствуется привкус сахара с корицей. Я полностью растворяюсь в этом поцелуе. Так хочется прикоснуться к каждому сантиметру кожи Рассела, что даже не знаю, с чего начать. С груди, в которой быстро колотится сердце?.. С шеи, чтобы притянуть его к себе?.. Запустить руку в его роскошные густые волосы?..

Я стягиваю с него куртку, набрасываю на спинку стула и веду из кухни в комнату – благо, до нее всего три шага (у квартиры-студии есть определенные преимущества). Через несколько мгновений мы оказываемся на кровати. Я обхватываю Рассела ногами за бедра, притягиваю его ближе, вдыхаю его выдохи и впитываю его жадные стоны. Он покрывает меня поцелуями, спускаясь от подбородка к шее, сжимает мою талию, скользит руками вверх к груди. Поразительно, насколько мне уже хорошо, хотя мы оба до сих пор одеты!.. Осознав это, я на мгновение отстраняюсь, с трудом переводя дыхание.

– Должна тебе признаться…

В это время Рассел снова обхватывает руками мою талию, и я заканчиваю после паузы:

– Я волнуюсь.

Он внимательно смотрит на меня, и очки придают его взгляду особую серьезность.

– Не напрасно! Я уже пять лет ничего подобного не делал.

Его улыбка снимает напряжение, хотя сердце все равно колотится в груди, как молот: это искреннее признание распаляет меня еще больше. Перспектива стать той, кто нарушит пятилетнее воздержание, невероятно возбуждает: Рассел словно оказал мне честь.

– Если тебе некомфортно, – продолжает он, пробегая пальцами по моей шее, – мы можем остановиться. Продолжать необязательно.

– Мне хочется. – Я снимаю с Рассела очки. Волнение никуда не делось, однако желание пересиливает, нарастая с каждой секундой. Жаль только, моя подвижность ему не соответствует. – Хоть раз в жизни видел что-нибудь более сексуальное? – спрашиваю я, медленно снимая перевязь и картинно бросая ее на покрывало.

– Как ты угадала, что меня больше всего заводит?

Да, с Расселом нам всегда будет о чем посмеяться!.. Я все еще не готова к серьезным отношениям, но – боже, как мне этого хочется! Мы словно замерли на краю обрыва, и я умру, если мы сегодня не рухнем оттуда вместе.

Осторожно стягивая платье, Рассел осыпает меня поцелуями – пупок, бедро, ложбинку между грудями, плечи в кружевных лямках лифчика. Здоровой рукой я скольжу по его животу и пытаюсь расстегнуть пряжку ремня. Рассел останавливается.

– Прости!.. Сейчас помогу.

– Да ничего страшного.

Он быстро расстегивает ремень и тут же впивается жадным поцелуем в мои губы.

Если мне сегодня предстоит прервать воздержание Рассела, то я желаю, чтобы это был лучший секс в его жизни. Нетерпеливо запускаю руку в его джинсы и нащупываю горячий твердый член, которому уже тесно в боксерах. О-о-о!..

Рассел хватает ртом воздух и издает стон, от которого все мое тело загорается огнем. Медленно вожу рукой вверх-вниз. Он роняет голову мне на плечо.

– Той ночью в твоем номере… – бормочет он, целуя мои ключицы, пока его член пульсирует в моей ладони. – …я скрывал самый мучительный стояк в своей жизни. Когда ты меня обняла, чуть сознание не потерял.

– Ты вел себя как настоящий джентльмен!

– Внешне да. Ты ведь только сломала локоть – не мог же я на тебя наброситься! Но мысли у меня были… очень грязные!

От этих слов по позвоночнику будто пускают ток. Вот бы узнать, чем таким грязным мы занимались в фантазиях Рассела!

– На этот раз глаза закрывать необязательно, Расс, – говорю я, и он стонет от удовольствия.

Я убираю руку, и Рассел быстро стряхивает джинсы. Однако насладиться созерцанием его полуобнаженной натуры в одной футболке и боксерах не успеваю, потому что он тут же кладет руки мне на грудь и проводит пальцем по черным кружевам лямок бюстгальтера.

– Красивое белье… только вот придется его снять.

Одним движением руки он расстегивает переднюю застежку, и на мне остаются лишь черные кружевные трусики да подвеска с молнией.

– Какая же ты шикарная! – выдыхает он, разглядывая меня с ног до головы. – Выпрямись на минутку, я хочу на тебя посмотреть.

Только сейчас я осознаю, что немного съежилась, как всегда бывает с новым партнером, перед которым не готова раскрыться полностью. Однако искреннее восхищение в голосе Рассела прогоняет неловкость, и я расслабленно вытягиваюсь на кровати, позволяя ему любоваться моим телом. Жадное влечение в его взгляде, восхищенный вздох, хищная улыбка – все это невероятно заводит.

Рассел опускается сверху – даже в пылу страсти стараясь не задевать мой пострадавший локоть, – кладет ладони мне на грудь и целует в шею, а его твердый член трется о мои бедра. Холодный металл подвески под поцелуем впечатывается в кожу.

Рассел прикасается ко мне осторожно – уверенно, но почти благоговейно. Он экспериментирует: массирует пальцами сосок и следит, как у меня перехватывает дыхание. Пытается понять, что мне нравится – да только с ним мне нравится почти все!

Когда я пытаюсь снять с него футболку, он замирает.

– Что такое? – спрашиваю я, принуждая себя замедлиться и выровнять дыхание, чтобы дать Расселу время выразить свои чувства. Вдруг он не готов?..

Он слегка отодвигается и, отводя глаза, жестом указывает на свою талию.

– Опасаюсь, что мой живот нам помешает или тебе будет противно… Я знаю, что толстый.

– Ничего ты не… – тут же вскидываюсь я.

Но Рассел останавливает меня:

– Я не ругаю себя, всего лишь констатирую факт. Я такой, какой есть. – Негромко вздохнув, он продолжает, словно решился подпустить меня ближе: – Был таким с самого детства, и по большей части меня это не беспокоит. Раньше беспокоило, и обязательно находятся люди, которые считают необходимым указать на мои габариты – иногда под видом заботы о моем здоровье, хотя я совершенно здоров. – Он поднимает на меня взгляд. – Если тебя смущает, могу остаться в футболке. Может, тебе так будет лучше?..

При этих словах у меня сжимается сердце.

– Нет-нет-нет! – торопливо говорю я, беря его за руку. – Я вообще об этом не задумывалась, честное слово!

– Ты уверена?..

Я обхватываю его лицо ладонями и смотрю в глаза.

– Да! Ты сексуальный, и я безумно тебя хочу! Всего целиком!

Чтобы доказать это, беру его руку и кладу себе между ног, где все уже влажно от желания. Рассел со стоном проскальзывает мне в трусики и медленно-медленно водит пальцем в мучительной близости от моего клитора. Еще один круг, еще одна пытка – и он подходит ближе. Я приподнимаю бедра, побуждая его двигаться быстрее.

– Черт!.. – выдыхает он, явно наслаждаясь происходящим. – Ари… Ты офигенная!..

Не в силах больше терпеть, я срываю с него футболку. Он прекрасен!.. Заставляю себя остановиться и разглядеть его во всех подробностях, как он любовался мной; провожу руками по розовым растяжкам на животе, по талии, по груди, покрытой волосами, о которых так часто вспоминала после той ночи в баре; покрываю поцелуями каждый сантиметр его кожи…

Потом Рассел тянется к моим трусикам, и я с удовольствием помогаю их снять. Он проводит рукой по моему бедру, раздвигает мне ноги и проскальзывает пальцем туда, где я его уже заждалась. О-о-о!..

Он медленно двигается внутри, изучая меня, потом запускает второй палец – о да! – и я отбрасываю голову на подушку, выгибая спину. Пальцы Рассела описывают круг за кругом. Всякий раз, когда думаю, что близка к финалу, и закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на ощущениях, они ускользают. Мои прерывистые вздохи, то, как я вцепляюсь ему в плечо, поощряют Рассела продолжать, но через некоторое время темп его движений замедляется, будто он устал или не может дождаться от меня результата. А может, и то, и другое.

Черт! Так надеялась, что на этот раз – с ним! – все будет по-другому!

– Прости… – с досадой говорю я.

– Эй, тебе не за что извиняться! – Он садится рядом и кладет руку мне на бедро. – Может, мне надо делать что-то по-другому?

Я приподнимаюсь на локте, раскрасневшаяся от возбуждения и стыда одновременно. Так и знала, что этим кончится!.. Надеялась, что возбуждение, которое испытываю с Расселом, пересилит – но, увы.

– Дело не в тебе, – объясняю я, надеясь, что он поймет: это не простая отговорка. – Я всегда стесняюсь с новыми партнерами. При первом сексе всякий раз одно и то же – как будто не могу отключить мозги и полностью расслабиться. Иногда на это уходит несколько свиданий. С первого раза никогда не получается.

Мне попадались мужчины, которые воспринимали это как вызов и заявляли, что не было еще такой женщины, которая не испытала бы оргазм в их обществе. Очень своевременно, конечно, говорить о других женщинах, когда ты лежишь перед ним голая!.. Я и рада бы впадать в экстаз от одного прикосновения, но, увы, не могу. К тому же антидепрессанты, какими бы замечательными они ни были, снижают либидо.

Некоторое время Рассел молчит, и я почти жду, что он предложит на этом закончить – или перейти к проникновению, что, конечно, прекрасно, но никогда не доводит меня до оргазма. Я умею симулировать, однако с Расселом не хочу.

Его слова оказываются для меня неожиданностью.

– Слушай, я очень хочу, чтобы ты сегодня кончила, – говорит он низким голосом, и я уже почти готова кончить от одного звука. – Поэтому у меня есть идея. Если тебе не понравится, сразу говори! – Он целует меня и гладит по щеке. – Что, если ты доведешь себя до оргазма сама? У меня на глазах? – Увидев в моем лице интерес, он добавляет: – Как думаешь, тебе так будет проще?

Он нежно прикасается ко мне – не требует оргазма, не разочарован, просто желает, чтобы я получила удовольствие!

Не так мне представлялся наш первый раз. Я-то хотела, чтобы первый за пять лет секс стал для Рассела потрясающим!.. Впрочем, кто сказал, что это будет не запоминающийся опыт?

– Не знаю, никогда еще не мастурбировала перед партнером… Хочешь, чтобы я ласкала себя, пока ты смотришь?

Рассел усмехается:

– Звучит соблазнительно! Но я тоже могу себя поласкать, если тебе так будет проще расслабиться.

Сначала идея кажется странной, однако на лице у Рассела написана искренняя заинтересованность. «Я очень хочу, чтобы ты сегодня кончила».

– Ладно, давай попробуем, – соглашаюсь я, и сердце колотится от волнения.

Одной рукой я помогаю ему снять трусы и провожу ею по члену. Рассел со свистом втягивает воздух. Итак, он в моей кровати и ждет, когда я начну мастурбировать… Как ни удивительно, это дико заводит!

Дрожащей рукой провожу по своей груди и ущипываю сосок, озадаченно глядя на свое тело.

– Мне начинать?..

– Как только будешь готова, – говорит Рассел, поглаживая меня по талии. Он-то уже готов на сто процентов – но терпеливо ждет.

Я ложусь рядом и запускаю руку между ног, как делала миллион раз до этого, только без зрителей. Рассел кладет руку себе на член, и ситуация перестает казаться странной – совсем наоборот. Он проводит рукой вниз, потом вверх, к головке, на которой уже образовалась капелька влаги. Все это время я смотрю ему в глаза.

– Как ощущения?.. – задыхаясь, спрашивает он.

– Хорошо… – с трудом выговариваю я, уже захваченная ритмом.

На самом деле мне не просто хорошо, а изумительно. Наблюдать за ним, когда он наблюдает за мной, – едва ли не самый яркий сексуальный опыт в моей жизни. Я и не представляла, насколько эротично выглядит мастурбирующий Рассел!.. То, как он, тяжело дыша, стискивает зубы, быстро двигает рукой по члену и крепко держит меня за лодыжку, надолго останется в памяти.

Потом он разворачивается, чтобы меня целовать, и мне становится еще лучше. Внутри загораются яркие неоновые огни. Оргазм теперь не только достижим – он неминуем, и я, полностью расслабившись, ускоряю темп. Заметив краем глаза свои кружевные трусики, без раздумий передаю их Расселу. Сначала он смотрит озадаченно, не прекращая движения, а потом соглашается на мою игру, подносит трусики к носу, вдыхает аромат, скользит ими вниз и толкается в них членом. Одно это зрелище уже способно довести меня до оргазма.

– Чертовски… сексуальные… трусики… – выдыхает он. – Чертовски… сексуальная… ты!

– Расс!..

Закусив губу, я едва сдерживаю стон, не переставая массировать клитор. Никогда в жизни еще не чувствовала себя такой сексуальной и всемогущей!..

Я кончаю первой. Сладкая волна удовольствия прокатывается по всему телу, заставляя ноги дрожать. Рассел покрывает поцелуями мою грудь, шею, губы, веки, утыкается в меня твердым горячим членом, и я понимаю, что все это время он сдерживался, чтобы дать мне дойти до оргазма. Отчаянно хочется отблагодарить его, поэтому я кладу руку ему на член.

– Не хочу, чтобы ты испачкалась, если тебе неприятно… – выдыхает Рассел, сдерживаясь из последних сил.

– А я хочу!

Буквально после пары движений Рассел со стоном подается вперед, изливая теплое скользкое семя мне на грудь.

– О боже!.. – задыхаясь, выговаривает он. – Ты была… Это было…

– Согласна! – Я со смехом провожу рукой по его спине. – Неожиданно, но охренительно!

Он уходит в ванную и тут же возвращается с влажным полотенцем.

– Вот оно, преимущество студии! – замечаю я. – До ванной – всего пара шагов. К тому же отсюда отличный вид на кухню.

Рассел ложится рядом и утыкается лицом мне в ложбинку между плечом и шеей.

– Давай полежим так, если еще не пора вставать…

– Думаю, что еще не пора, хотя с моими блэкаут-шторами никогда не поймешь, что там за окном.

– Обратил на них внимание, но не было времени комментировать.

Навсегда запомнится, как выглядит сейчас Рассел – разгоряченный, довольный и до ужаса лохматый. Полное крушение приличий в самом лучшем смысле. Нам предстоит обсудить много непростых вещей: как вести себя на работе, что значат эти отношения, нужны ли они нам, как быть с Элоди… Но сейчас я хочу просто наслаждаться моментом.

– Ари, – шепчет Рассел мне в волосы, положив руку на мое бедро. – Ты мне очень нравишься!

– Ты мне тоже, – откликаюсь я.

И от этого чертовски страшно.

20. ПРОГНОЗ: незначительный дискомфорт приведет к долгожданному искреннему разговору

Идя в гости к Торренс, я ожидаю увидеть идеально чистый изысканный дом, похожий на мебельный шоурум, и образ оказывается не так далек от реальности. Она живет в районе Мэдисон-Парк. Снаружи постройка в голландском колониальном стиле выкрашена в голубой цвет, внутри все белое и кремовое с вкраплениями деревянной отделки. Пройдя, жалею, что не разулась, – страшно запачкать ковры, сделанные на заказ местным мастером. Хорошо хоть, перевязь вчера постирала.

– Чувствуй себя как дома!

Торренс убирает мое пальто и указывает на кремовый угловой диван, усыпанный декоративными подушками. Рядом возвышается заставленный горшками с суккулентами стеллаж. Боюсь, чтобы почувствовать себя здесь «как дома», надо быть другим человеком…

– Сейчас принесу вино и сыр из кешью. Не пугайся, он правда вкусный!

Приглашение «на девичник» меня удивило. За три года, что я работаю на КСИ, Торренс ни разу не выразила желания пообщаться со мной в нерабочей обстановке. Потом я вспомнила наш откровенный разговор в сауне – как было приятно, что она меня слушала, пусть даже совсем недолго. Ведь именно к этому я стремилась все это время – а теперь не могу поверить, что добилась своего.

Я расчищаю себе место и, поколебавшись, складываю подушки на кресло. Диван оказывается потрясающе удобным. Что ж такое! У всех удобные диваны, кроме меня, – у брата, у психолога, теперь вот у Торренс… Может, пора отправляться в мебельный магазин?

Снимаю перевязь и разминаю руку – после физиотерапии локоть немного ноет. Вскоре возвращается Торренс, и я тут же забываю о диване, потрясенная новым впечатлением – роскошной доской с пятью сортами веганского сыра и специальным ножом с мраморной рукояткой. Набор закусок дополняют вяленое мясо, поджаренный хлеб, оливки и джем из инжира. Просто какой-то каталог «Уильямс-Сонома»[26] во плоти!

– Смотрится изумительно – особенно для веганского сыра! – восхищаюсь я.

Торренс всплескивает идеально наманикюренными руками.

– Я люблю принимать гостей! Раньше мы с Сетом постоянно кого-то звали, и теперь мне этого недостает.

С круиза на яхте прошло почти три недели, и то, что Торренс сама упоминает Сета, – наверное, хороший знак.

– За отличный вечер! – говорит она, поднимая бокал с белым вином. Интересно, кого пытается убедить – меня, себя или нас обеих?..

После обмена любезностями – «как рука?», «как прошел день?», «как дела на работе?» – Торренс садится рядом на диван. Я думала, что дома она будет одета попроще, чем на работе, и эти ожидания отчасти оправдались – на ней джинсы, свободный топ, а волосы не завиты крупными локонами, как в студии.

Торренс намазывает джем на хлеб и кладет сверху оливку.

– Это вкусно, попробуй! – советует она, поймав мой исполненный ужаса взгляд.

– Поверю вам на слово, – качаю головой я и беру кусочек растительного чеддера.

Вспоминается, как Сет пошутил насчет любимой рождественской песни Торренс. Свойственно ей некоторое чудачество, и хочется, чтобы оно проявлялось почаще.

Проглотив еще один жуткий инжиро-оливковый бутерброд, она объявляет:

– В последнее время мы слишком много говорим обо мне! Как дела у тебя? Ты все еще одна?

Я кашляю, поперхнувшись оливкой.

– Э-эм… честно говоря, сама пока не понимаю.

– Я его знаю? Это кто-то с работы? – Она наклоняется ближе и, приложив руку ко рту, заговорщицки шепчет: – Рассел?..

Кровь приливает к щекам, и Торренс игриво хлопает меня по коленке.

– Значит, вы с Расселом пара! – Ее накрашенные губы расплываются в широкой улыбке. – Не то чтобы я это предвидела, но хорошо тебя понимаю. Он очень приятный и сексуальный.

– Это точно! – соглашаюсь я, вспоминая, каким приятным Рассел был в моей постели в прошлые выходные, и предвкушая, насколько буду рада позвать его вновь.

Торренс – первая после Джоанны, кому я призналась. Если сказать брату, сразу узнает и Хавьер. Я не против, но пока не готова. Завидую их доверию – когда можешь поделиться с партнером чужим секретом и точно знаешь, что это не пойдет дальше. У меня таких отношений не было никогда, даже с человеком, за которого я собиралась выйти замуж. Зато если довериться Торренс, может, она будет так же откровенна со мной.

– Как отчаянно ты покраснела! – хихикает Торренс, и этот смех совсем не похож на телевизионный.

Внезапно я понимаю, что уже давно вот так ни с кем не разговаривала, и мне нравится, как складывается наше общение.

– Все случилось на отдыхе, когда он возил тебя в больницу?

– Тогда я была слишком накачана викодином. Мы просто очень много разговаривали. А первое свидание у нас случилось только в прошлые выходные.

– Я так рада за вас обоих!

– У нас пока еще ничего определенного… К тому же у Рассела ребенок, а я никогда не встречалась с мужчиной, у которого есть дети.

– Вы оба умные, разберетесь! – убежденно заявляет Торренс, и я неожиданно понимаю, что именно такой реакции хотела бы от своей матери – в той альтернативной вселенной, где она была бы первым человеком, которому я готова рассказать о новых отношениях.

– Между прочим, шикарный у вас дом! – замечаю я с жизнерадостной улыбкой, чтобы немедленно сменить тему. В конце концов, все владельцы красивых домов любят хвастаться. – Когда он, говорите, построен?

Однако Торренс не попадается на эту уловку.

– Вечно ты так!

– Как?

– Ни с того ни с сего выдаешь комплименты, – поясняет она и тут же добавляет, словно впервые в жизни побоявшись меня обидеть: – Это приятно, конечно, только всегда очень внезапно.

– Извините… Наверное, это потому, что я вечно витаю в облаках! – объясняю я, не желая говорить об истинной причине. – И все же мне правда очень нравится ваш дом! С удовольствием его посмотрела бы.

Наверное, Торренс понимает, что больше от меня ничего не добьется, поэтому вскакивает (все еще элегантная и уравновешенная – хотя, судя по количеству выпитого, ненадолго) и устраивает мне тур по дому. Показывает кухню, спортзал, джакузи с подогревом на заднем дворе. Стены в коридоре увешаны фотографиями Торренс и Сета (порой в весьма странных нарядах): вот он с пойманной кефалью, вот она в середине девяностых со стрижкой в стиле Рейчел из «Друзей»…

– Это я в первый год работы на телевидении, – сообщает Торренс, постучав пальцем по фотографии. – Парикмахера надо лишить лицензии: прическа мне совершенно не идет, – усмехается она и переводит взгляд на следующую фотографию – удивительно худого Сета в не по размеру большом пиджаке. – А Сет здесь секси.

Потом начинается череда фотографий Патрика, их сына: раннее детство, первые брекеты, выпускной, Патрик с женой Роксаной… Под конец мы возвращаемся в белую кухню, где я замечаю всего один горшочек с суккулентом – подаренный три недели назад Сетом.

– Сет понимал, как сильно я люблю наш дом, поэтому оставил его мне.

– В последнее время вы как будто сблизились, – замечаю я.

– Вечер на яхте вышел потрясающий, – признается Торренс, проводя костяшками пальцев по листикам, и неожиданно заливается краской. Торренс Ливни краснеет!

– Потрясающий?

– Как ни странно, да! Хотя в глубине души я опасаюсь, что Сет возьмется за старое.

– А вы все это время ни с кем больше не встречались? – интересуюсь я, вспоминая мужчину, с которым видела ее в ресторане. Важно понимать, не мешают ли наши планы другим отношениям.

– На свидания изредка ходила, но ничего серьезного, – отмахивается она, и я с облегчением выдыхаю.

– В последнее время Сет, кажется, ведет себя более мирно. Может, потому, что вы стали ближе общаться?

– Хм… не знала, что ты так внимательно за ним наблюдаешь. – Она берет следующую бутылку вина. – Должна сказать, мне нравится, как у нас с тобой проходит вечер! Не самый безумный девичник в истории, но очень приятный. Говорить всякие трогательные вещи не в моем стиле, и все же – спасибо!

Похоже, вопреки всем вероятностям мы действительно можем стать подругами. Кто бы мог подумать!

* * *

– Должна признаться… – заговорщицки начинает Торренс, полулежащая в кресле с перекинутыми через подлокотник ногами.

Я раскинулась на диване, сбросив на пол оставшиеся подушки, и с этого ракурса мне не видно ее лица. Еще на корпоративе заметила, что пьяная Торренс – это странно. Оказывается, пьяная и притом довольная Торренс – еще страннее.

– Моя фамилия на самом деле не Ливни! – заявляет она, икнув.

– Что-о? А какая тогда?

Она приподнимается в кресле и серьезно смотрит мне в глаза.

– Далримпл. Это шотландская фамилия. Первые двадцать пять лет своей жизни я была Торренс Далримпл. Все вечно путались в произношении, не говоря уж о написании, и когда я устроилась на телевидение, то решила выбрать фамилию попроще, причем такую, которая подходила бы для работы. Метеорологов с профессиональными прозвищами полно – Элиот Дэвид «Шторм» Филд, Джонни «Гора» Маунтин, – но мне не хотелось становиться какой-нибудь Торренс «Торнадо».

– Торренс «Барометрическое давление»! Отлично звучит, по-моему.

– Мне хотелось, чтобы это было не прозвище, а настоящая фамилия. Поэтому Торренс Ливни – и созвучно, и не так явно. А когда мы поженились, Сет взял двойную фамилию, хотя я не настаивала. Это была его идея – придать моей фамилии убедительности. Как будто я действительно родилась в семье Ливни и случайно стала метеорологом. – Помрачнев, она продолжает: – Порой я чувствую, насколько мы фальшивые – все эти телевизионные улыбки и ужимки. Даже фамилия ненастоящая!

– Никогда не чувствовала фальши в ваших передачах.

– Не сомневаюсь, что в Интернете найдется немало желающих с тобой поспорить.

– Неужели вы до сих пор читаете комментарии на «Фейсбуке»?[27]

Это самый мрачный сегмент наших социальных сетей, где пишут только пожилые люди, не вполне понимающие, зачем вообще нужны соцсети, и всякие мудаки, которые почему-то именно на этой платформе не стесняются в выражениях.

– Нечасто – только если отмечают в комментариях, тогда уж никуда не денешься. Меня называют шлюхой за то, что у меня есть грудь. За то, что я блондинка. За то, что на мне юбка выше колена. За то, что я ношу красное. За то, что я перешучиваюсь в эфире с дикторами-мужчинами.

Я поднимаю бокал:

– Выпьем же за бытовую мизогинию – провались она пропадом во веки веков!

Все еще помню некоторые комментарии тех времен, когда только начинала работать на КСИ, и они до сих пор меня бесят. «Интересно, а внизу она тоже рыжая?» «2:36 – отличный вид на декольте». «У меня в штанах ожидаются осадки». Им нет конца. Сколько бы я ни блокировала, люди всегда находят способ меня достать – через отметки, личные сообщения и электронные письма.

– Хоть мешок на себя надень, и все равно найдутся желающие сказать, что он слишком обтягивающий, – продолжаю тему я.

– И что мешковина тебе не идет.

– Или наоборот – какая ты секси в мешке!

Отсмеявшись, Торренс спрашивает:

– Ты нормально справляешься? Тебя не травят? Никого не надо пристрелить? – то ли в шутку, то ли всерьез уточняет она.

– Да нет, все как обычно. Уже привыкла, хотя поначалу было тяжело.

Повисает пауза. Как было бы здорово, если бы мы могли поговорить об этом всем намного раньше – когда я сомневалась, не ошиблась ли с карьерой, потому что среди зрителей полно людей, которые воображают, будто вся работа метеоролога – красиво улыбаться да водить указкой по экрану.

Возможно, моя начальница сейчас тоже думает именно об этом.

– Лучший способ отомстить – отлично делать свою работу, – наконец говорит она.

Я задумчиво жую кусочек хлеба. Согласна – мы и правда очень приятно проводим время. Даже если сближение – результат наших с Расселом манипуляций, хочется верить, что стать подругами мы с Торренс могли бы и без этого.

– Честно говоря, я чувствовала себя несколько потерянной, когда только начала работать в КСИ, – признаюсь я, и эта откровенность не только результат неумеренного потребления шардоне «Шато Сент-Мишель». – Вы были одной из причин, по которой я пришла на станцию. В детстве я смотрела все ваши эфиры – кажется, упоминала об этом на собеседовании?

Тогда, помню, волновалась – вдруг Торренс это не понравится, потому что напомнит о возрасте?.. А она не стала заострять на этом внимание, и я влюбилась еще больше – разумеется, до тех пор, пока не вышла на работу.

– Вряд ли помните, но когда-то вы вручили мне награду за победу в школьном конкурсе журналистики. Лет десять назад.

– Прости, Ари! – с грустью откликается Торренс. – Хотела бы помнить, да у меня было столько подобных мероприятий…

– Ничего страшного! – поспешно говорю я. И не рассчитывала, что это событие будет иметь для нее такое же значение, как для меня. – В общем, когда начинала работать, то, наверное, надеялась, что вы станете моей наставницей или что-нибудь в таком роде…

В ожидании ответа я напрягаюсь, приготовившись к худшему. Однако Торренс вновь меня удивляет, как делала уже не раз за последние месяцы.

– Мне жаль, что этого не случилось, – негромко произносит она и, кашлянув, добавляет: – Как думаешь, другим сотрудникам этого тоже не хватало?

– Возможно. Я надеялась, что на отдыхе появится шанс с вами сблизиться, но, увы…

– Тем не менее совместный массаж мне запомнился, – откликается Торренс.

– Массажистки заслуживают повышения! – смеюсь я и продолжаю уже серьезно: – Наверное, дело в том, что проблемы в отношениях с Сетом для вас были важнее. Поэтому у меня даже настоящей аттестации ни разу за три года не было.

Торренс выпрямляется. На лице у нее написано печальное удивление.

– Не знала, что ты так это воспринимаешь. Думала – да кому нужна эта бюрократия!.. Но, наверное, это всего лишь оправдание, а на самом деле мне действительно было не до того.

Расхрабрившись, я продолжаю:

– На многих телестанциях регулярно приглашают для сотрудников профессиональных коучей. А еще мне хотелось бы делать большие репортажи и, может, даже принять участие в шоу «Ливни». Я люблю свою работу, очень благодарна КСИ, но мне хочется развиваться и расти.

– Ты совершенно права! – Торренс гладит меня по плечу; в ее взгляде, когда-то ледяном, читаются искренность и решимость. – Давай обсудим это на предстоящей неделе?

– Буду рада! – На этот раз я ей верю.

Торренс промакивает рот салфеткой. Хотя мы уже несколько часов едим, пьем и откровенничаем, вишневая помада не смазалась и не потускнела. Так нечестно!

– У меня еще один вопрос. Как вы красите губы, что помада держится так долго?

Торренс широко улыбается.

– Это многоступенчатая процедура! Праймер, карандаш для губ, помада, а сверху полупрозрачная фиксирующая пудра – в ней весь секрет. И, конечно, до нанесения нужно сделать пилинг! – Она бросает взгляд на пустую бутылку. – Принесу еще вина.

Когда Торренс уходит, звонит ее телефон, оставленный на журнальном столике. На экране высвечивается: «Патрик Ливни».

– Торренс, вам звонят! По-моему, это ваш сын.

Она поспешно возвращается с бутылкой в одной руке и пробкой в другой, отбросив которую, Торренс на последнем звонке хватает телефон. Нехорошо подслушивать, но хозяйка и не думает выходить в другую комнату.

– О боже, неужели началось?.. Уже?.. Приеду, как только смогу! – Нажав отбой, она растерянно оборачивается ко мне: – Невестка рожает! Надо ехать в больницу. – Торренс со стоном хватается за голову. – Нужна вода!.. И еда!.. Господи, какой позор – приехать пьяной на первую в жизни встречу с внуком или внучкой!

– Все будет хорошо! – успокоительно говорю я, хотя тоже понятия не имею, что делать в такой ситуации. Когда начались роды у суррогатной матери близняшек, Алекс и Хавьер были рядом – у нее отошли воды прямо за обедом в их ресторане. – Наверняка к тому моменту, как малыш родится, вы уже протрезвеете. Я бы предложила вас подвезти, но, увы – рука…

– Так… Так… Позвоним Сету!

Тут телефон звонит снова.

– А вот и он сам! Как догадался, что мы о нем говорим? Неужели смартфоны правда нас подслушивают?

Торренс явно сходит с ума.

– Наверное, Патрик и ему позвонил, – спокойно предполагаю я.

– Сет?.. Да… Я немножко напилась… – Торренс нечаянно смахивает со стола сырную доску, и крошки рассыпаются по полу. – Ты можешь за мной заехать?.. Да… Хорошо. Спасибо! – Она кладет трубку. – Приедет через двадцать минут.

Мы наводим порядок в гостиной и вытираем лужу вина, которое Торренс пролила на диван. Через пятнадцать минут у дома, отчаянно скрипя тормозами, останавливается фургон КСИ-6, и Сет машет нам с водительского места.

– Я мчался на максимальной разрешенной скорости!

– Спасибо огромное! – Торренс забирается в машину и падает к нему в объятья, визжа: – Мы будем бабушкой и дедушкой!

Сет подхватывает ее, широко улыбаясь.

– Не терпится!

– Я, наверное, вызову такси?.. – предлагаю я. Не стоит вторгаться в их семейное событие.

– Нет-нет, Ари, пожалуйста, поезжай с нами! – заявляет Торренс то ли под воздействием алкоголя, то ли от эйфории. Она так настаивает, что отказать невозможно, поэтому я сажусь в машину, и мы отправляемся в путь.

21. ПРОГНОЗ: полуночное перемирие

Гнать на всей скорости в фургоне КСИ-6 со своей начальницей и ее бывшим мужем – весьма необычный опыт. В этих обстоятельствах разница между экс-супругами проявляется особенно ярко. Хотя поначалу Торренс паниковала, сейчас она совершенно спокойна, зато Сет, отчаянно вцепившись побелевшими пальцами в руль, пропускает съезд на трассу, ведущую к больнице, так что приходится возвращаться. В родильном отделении он бегом бросается в регистратуру. Мы с Торренс идем следом.

– Роксана Ливни!.. – выдыхает он. – Где Роксана Ливни?!

– Папа! – окликает Сета молодой мужчина лет двадцати пяти с бутылкой воды в руках. – Спасибо большое, что приехал! Мне только сейчас разрешили к ней зайти. Схватки пока раз в десять минут.

Патрик потрясающе красив – унаследовал лучшее от обоих родителей. У него темные волосы и острые скулы; борода аккуратно подстрижена.

Сет обнимает сына за плечи.

– Ты как? Держишься?

– Я-то в порядке – взбудоражен, а так нормально. Это Роксане тяжело.

Тут Патрик замечает меня. Я неловко машу рукой.

– Здравствуйте! Поздравляю! Или почти поздравляю… Была в гостях у вашей мамы, когда вы позвонили, так что…

Он улыбается фирменной телевизионной улыбкой Торренс:

– Чем больше народу, тем веселее!

Потом еще раз обнимает родителей и уходит. Сет нервно меряет шагами коридор – туда-сюда, туда-сюда. От его мельтешения кружится голова. Он покупает пять разных сортов конфет и батончиков в торговом автомате, а когда тот заклинивает, пятнадцать минут разыскивает техника.

– Сет, почему бы тебе не сходить вниз, в сувенирную лавку? – ласково предлагает Торренс.

– Отличная идея! – Он откусывает кусочек жевательной конфеты (которыми одарил и нас), бросает упаковку в мусорку. – Превосходно! Скоро вернусь!

– Можешь не спешить! – напутствует Торренс. После его ухода смеется: – Когда я рожала Патрика, он вел себя точно так же. Паниковал больше моего!

Я откладываю журнал «Хайлайтс для детей» – пока Сет метался по коридору, читала свежий выпуск комикса «Гуфус и Галант». Гуфус все такой же маленький засранец, каким был в моем детстве.

– Никогда не видела Сета в таком состоянии, даже когда приходят экстренные новости. На работе он всегда такой уравновешенный!

– Это ужасно мило. – Торренс задумчиво разглядывает свой маникюр. – Патрик родился за четыре недели до срока, поэтому я дольше обычного пролежала в больнице. За мной хорошо ухаживали, доктора были замечательные, но мне не терпелось попасть домой. Когда нас наконец выписали, оказалось, что все свободное время Сет готовил. Ему даже пришлось купить дополнительную морозилку – в холодильник не помещалось!

Что ж, этот рассказ вполне согласуется с тем образом Сета, который сложился у меня за последние месяцы.

– Он был отличным отцом – да, в общем-то, и остается, – продолжает Торренс. – Мне всегда нравилось наблюдать его в роли папы.

При этих словах я неизбежно вспоминаю о Расселе. У меня не было времени обдумать долгосрочные перспективы наших отношений (если они вообще будут). Никогда еще не встречалась с мужчиной, у которого есть дети. Я их, конечно, хочу, однако не уверена, что готова к ним прямо сейчас. С Элоди мы виделись лишь однажды, и я, возможно, опережаю события, но уже задумываюсь, как она меня воспринимает и занимаю ли я вообще хоть какое-то место в ее мыслях. Готов ли Рассел втягивать дочь в отношения? Пусть и сказал тогда в Канаде, что хотел нас познакомить, это вовсе не значит, что он планировал проводить время втроем.

У Торренс звонит телефон.

– Это моя сестра. Новость, видно, пошла по семейным каналам. Я отвечу, ладно?

– Конечно!

Она уходит. Оставшись в одиночестве, я задумываюсь об абсурдности ситуации. Ко всему происходящему не имею никакого отношения (хотя, естественно, буду счастлива узнать, что у Роксаны родился здоровый малыш) – а уйти нельзя. Ведь меня позвала лично Торренс! Я пишу Расселу.

Не поверишь, где я!

В торговом центре – обыгрываешь детишек в аэрохоккей.

Отправляю гифку с Торренс – ту, где она отказывается от косяка:

Может, чуть попозже.

В больнице с Ливни.

Их невестка рожает.

Они отлично ладят!

Ты права – не верю!

Я фотографирую ему журнал. В ответ он присылает мне снимок телеэкрана, и я закусываю губу, чтобы не рассмеяться в голос: Рассел смотрит «Ловушку для родителей».

У нас с Э. киносеанс. Сейчас антракт – пожелала сделать карамельный попкорн. Сижу, жду, когда сработает пожарная сигнализация.

Как ей фильм?

Пока что недовольна отсутствием песен и плясок.

Согласна, недоработка.

Несколько раз делали паузу, чтобы разучить рукопожатие. Слава богу, ей пока не стремно смотреть кино с отцом. Не знаю, долго ли мне еще осталось.

Их совместный вечер представляется мне очень уютным – и не только потому, что они смотрят классный фильм. Картинка такая привлекательная, что даже страшно.

Метеодевушка?

Да?

Я по тебе скучаю!

От этой короткой фразы екает сердце.

Торренс, успевшая стянуть волосы в конский хвост, возвращается с двумя стаканами кофе.

– Надеюсь, поможет мне протрезветь, – поясняет она и вручает мне второй стакан.

Кто бы мог подумать, что я так растрогаюсь от кофе!.. Наверное, все дело в атмосфере родильного отделения.

Следующие двадцать минут мы разгадываем кроссворд в журнале для родителей. Потом возвращается Сет со связкой из семи воздушных шаров.

– Никак не мог выбрать, – покраснев, объясняет он. – Но вот этот мне больше всего понравился. – И он вручает Торренс шарик, на котором написано «СЧАСТЛИВЫЕ БАБУШКА И ДЕДУШКА».

* * *

Мы коротаем время за кроссвордами, рабочей перепиской и сомнительными сэндвичами из больничной столовой. Я уже не спрашиваю у Торренс, не лучше ли мне уйти. Хотя они с Сетом ладят, ей, видимо, спокойнее, что в компании есть кто-то третий – своего рода буфер. А может, она так пытается компенсировать для меня нехватку своего внимания. В любом случае я рада остаться.

В двенадцатом часу прибегает Патрик в медицинском халате.

– У нас родилась девочка! – объявляет он со счастливой улыбкой. – Пенелопа Роуз, или просто Пенни. И она, и Роксана чувствуют себя прекрасно!

Торренс с Сетом вскакивают и набрасываются на сына с объятиями.

– У нас родилась внучка! – со слезами на глазах восклицает Торренс. – Я стала бабушкой!

– Ты самая сексуальная бабушка в мире! – заявляет Сет и обнимает ее. Все происходит так быстро, что я даже не сразу осознаю: Торренс обхватывает его за плечи, Сет держит ее за талию, и они сливаются в горячем поцелуе, как люди, истосковавшиеся друг по другу за пять лет разлуки. От счастья я сама готова расплакаться!

Поздравив Патрика, прощаюсь – оставаться дольше было бы неуместно.

– Ты точно не хочешь на нее посмотреть? – спрашивает Торренс, продолжая обнимать Сета. Тот играет кончиком ее конского хвоста.

– Я и так достаточно вмешалась в ваше семейное событие – не буду больше вас отвлекать. Наслаждайтесь знакомством с внучкой!

Торренс крепко обнимает меня, обдавая винно-кофейными парами, и это, пожалуй, самое удивительное из сегодняшних впечатлений.

Я спускаюсь на лифте, смаргивая слезы. Дело не только в Ливни, но и в других семьях, которые круглые сутки заполняли родильное отделение. С горечью думаю о собственной семье – как хотелось бы, чтобы плохих моментов в нашей истории было меньше, а хорошие длились дольше!.. Вспоминаются слова Торренс о Сете: «Он был отличным отцом – да, в общем-то, и остается». Ведь в самом деле – родители остаются родителями, даже когда ребенку исполняется восемнадцать и он переезжает, обручается или расстается с любимым.

То ли дело в материнской заботе Торренс, то ли на меня наконец снизошло озарение, зревшее все это время в глубинах подсознания, – только я наконец понимаю, что соскучилась по матери. Несмотря на все ее недостатки, несмотря на непростые отношения, я по ней скучаю – и скучала раньше, пусть не желала себе в этом признаваться.

Не заказав такси, выхожу на улицу. Морозный воздух иголками впивается в кожу. На этой неделе не было дождя, и, хотя обычно меня это огорчает, сегодня ясное небо кажется уместным. Не задумываясь, я набираю номер матери. Она берет трубку после второго же гудка.

– Ари, у тебя все в порядке? Уже почти полночь.

Ой. Как-то не подумала, что мы, миллениалы, звоним по телефону только в экстренных случаях. Внезапные звонки среди ночи совсем не в моем стиле.

– Все нормально, мам, – заверяю я, стараясь не выдать своих переживаний. – Просто захотелось сказать тебе «привет!».

Не хочу рассказывать ей о том, почему расчувствовалась. Не готова настолько раскрыться – не сейчас.

– Привет! – озадаченно откликается мать. Ее удивление понятно – сама не помню, когда в последний раз вот так звонила. – Ты видела затмение на выходных?

На душе теплеет.

– Конечно, видела! Изумительное зрелище!

– И правда. Будто кто-то отъел кусочек солнца.

Вот оно – лучшее подтверждение тому, что разговор о погоде – не просто светская беседа! Погода нас связывает – мы вместе пережили одно и то же событие, хоть и находились в разных концах города.

Мы немного обсуждаем затмение, причем я, по обыкновению, слишком углубляюсь в детали, однако мать не перебивает. Потом я спрашиваю ее, как работа. Она рассказывает о новом шредере, который при измельчении бумаги проигрывает гитарные шреды, и я смеюсь – не по принуждению, а искренне. Тянет спросить, как идет терапия и принимает ли она лекарства, но по своему опыту прекрасно знаю, что лечение депрессии – дело глубоко личное и бесконечное.

– Можно, я как-нибудь загляну в гости? – спрашиваю я, когда мать начинает зевать.

– Ари! – восклицает она, и на мгновение мне кажется, что я все испортила. – Конечно, приходи, можешь даже не спрашивать!

22. ПРОГНОЗ: надвигаются гроза и повышенная тревожность

Торренс и Сет еще не съехались – она сообщает мне об этом сама, когда в понедельник мы обедаем в тайском ресторане неподалеку от офиса.

– Все не так просто, – объясняет она, прожевав очередную порцию зеленого карри. – Мы не спешим, и нам многое еще нужно обсудить. А вообще дико, конечно, – встречаться со своим бывшим мужем!

О Сете она теперь говорит спокойно, с легкой усмешкой. На станции стало значительно тише – коллеги даже спрашивают, не в курсе ли я, что случилось.

– Не верится, что он передумал! – воскликнула сегодня Эвери Митчелл, когда Сет все-таки пустил в эфир репортаж Торренс о крабах.

– По дороге на работу я видела Торренс и Сета. По-моему, они держались за руки! – рассказала на прошлой неделе Ханна Штерн.

Я в ответ только пожимаю плечами, скрывая улыбку (совершенно новый для меня опыт).

На следующий день Торренс устраивает внезапное собрание, на которое из любопытства приходят даже те, кто ей непосредственно не подчиняется.

– У меня хорошая новость! – объявляет она. Сегодня на ней одно из самых эффектных платьев – темно-красное, обтягивающее, с рукавом три четверти, и к нему – черные сапоги до колена. – На этой неделе я много с кем переговорила и пришла к выводу, что нашим новым сотрудникам недостает поддержки. Мы обсудили это с Сетом и Фредом и решили запустить программу наставничества.

По переговорной прокатывается изумленный шепоток – похоже, понятия «Торренс Ливни» и «программа наставничества» одновременно не укладываются у коллег в голове. Торренс объясняет, что это будет трехуровневая программа: руководители станут наставниками для давних сотрудников, а те, в свою очередь, будут обучать стажеров и студентов.

Я ловлю каждое слово. Мне нравится эта идея, и я тронута тем, что Торренс решила запустить такую программу после нашего разговора. Стуча каблуками, она подходит ко мне и кладет руку на плечо.

– Идею этой программы подала мне Ари, и она станет моей первой подопечной.

Все остальные неуверенно переглядываются. Наконец Ханна хлопает, и к ней присоединяются другие. Торренс жестом приглашает меня что-нибудь сказать. Я откашливаюсь, застигнутая врасплох.

– Спасибо!.. Я очень рада этому нововведению, и для меня большая честь иметь такую наставницу!

После собрания Торренс просит меня зайти. В ее кабинете я бываю редко, хотя работаю здесь уже три года, – разве что заглядываю прибраться, полить цветы да выключить свет, а официальные приглашения зайти можно пересчитать по пальцам.

Торренс садится за стол и отодвигает подальше пустые кофейные кружки в попытке навести хоть какую-то видимость порядка.

– Нелегко об этом говорить, но раз я буду твоей наставницей – чему очень рада! – то не могу одновременно быть и твоей начальницей.

– Вы меня увольняете?..

– Ну зачем же я буду увольнять свою первую подопечную! Нет, конечно. Всего лишь хочу реорганизовать отдел метеорологии – уйти от жесткой иерархии, чтобы мы стали настоящей командой. Твоей новой руководительницей будет Каролина Зелински, замдиректора новостного отдела.

– Каролина мне нравится!

– Вот и славно. Начнем с понедельника.

Все эти чудесные новости даже не укладываются в голове.

Выходя из кабинета, я замечаю на внутренней стороне двери объявление, набранное шрифтом «Гарамон»:

Больше всего на свете люблю твою улыбку, особенно когда это первое, что я вижу утром. С. Х. Л.

* * *

– Как-то непохоже, что будет гроза… – с упреком замечает мой собеседник, словно это я виновата в капризах погоды.

Сегодня четверг. Мы находимся на озере Стивенс в шестидесяти километрах от Сиэтла. Стоит тихая безветренная погода, хотя мой вчерашний прогноз предсказывал обратное.

– Ну, вы же знаете – метеорологи вечно попадают пальцем в небо! – отшучиваюсь я.

– Что ж, терпение – важнейшее качество охотника за грозами! – откликается президент организации «Охотники за погодой на северо-западе Тихоокеанского побережья» Тайлер «Тайфун» Уоттс – именно так будут обозначены его имя и должность на экране.

Более странных персонажей мне интервьюировать еще не приходилось. Тайлеру тридцать с лишним лет, у него лохматые темные волосы и кустистая борода; одежда черная, на талии – пояс с инструментами, за плечами – огромный рюкзак, который ничуть не украшает фигуру. Короче говоря, наш эксперт полностью готов к апокалипсису. Закрепить у него на груди микрофон оказалось очень непросто.

– Я много часов провожу в дороге – иногда даже в туалет сбегать некогда, – продолжает Тайлер. – Гроза ждать не будет!

Несколько недель назад Сет предложил спортивным корреспондентам и метеорологам сделать совместный репортаж, и я, конечно, ухватилась за возможность снять выездной сюжет в паре с Расселом. Сегодня он выступает моим продюсером и оператором – в большой журналистике нужно уметь все. Несмотря на наши отношения, Рассел ведет себя со мной так же, как с любой другой коллегой, – ровно и дружелюбно. Возможно, мы чуть больше обычного друг другу улыбаемся, однако в остальном он держится очень профессионально.

– А оно того стоит? – интересуюсь я у Тайлера.

– На сто процентов! – Морщась, он поправляет лямки рюкзака. От предложения сниматься налегке эксперт отказался, захотев предстать перед камерой в полном снаряжении. Звонит его телефон. – Минутку… Кажется, это по поводу грозы, надвигающейся с востока. Вы не против, если я отвечу?

– Да, конечно.

Пока Тайлер оживленно разговаривает по телефону, Рассел снимает панораму озера и берега.

– Похоже, он не скоро освободится, – замечаю я.

Рассел опускает камеру и бросает на меня неуверенный взгляд.

– Мне ужасно неловко о таком просить, но завтра я внезапно еду снимать репортаж про хоккейный матч, а Лив сейчас в командировке. Ужасно не люблю оставлять Элоди надолго одну. Не могла бы ты завтра зайти за ней и сводить куда-нибудь на ужин? Денег я оставлю.

Я медлю с ответом, и Рассел принимает это за нежелание.

– Необязательно с ней сидеть – достаточно сводить на ужин и убедиться, что все в порядке. Ты – единственный ответственный человек среди моих знакомых, да к тому же у тебя есть племянники, а значит, с детьми ладить умеешь.

– Польщена! – смеюсь я, пытаясь скрыть за смехом другие чувства – например, страх и однозначно – нежность. – С удовольствием с ней посижу, честное слово!

– Она, скорее всего, захочет порепетировать пьесу или почитать Тору. Элоди очень легкий ребенок! – добавляет он, будто думает, что я замешкалась с ответом из страха не справиться. – Допоздна сидеть необязательно – я бы не хотел нарушить твой режим сна.

– Да ничего, вздремну днем, а вечером будем смотреть пиратские записи бродвейских мюзиклов!

Рассел вздыхает с облегчением.

– Хорошо. Спасибо!

Он легонько касается моего запястья, и я наслаждаюсь этим мимолетным прикосновением в рабочее время.

Тайлер «Тайфун» заканчивает разговор и направляется к нам, раскачивая тяжелым рюкзаком за спиной.

– Ну что – я, похоже, еду в Даррингтон! – сообщает он, засовывая телефон в чехол на ремне. – Хотите со мной?

Пока мы упаковываем аппаратуру, я думаю отнюдь не о грозах, силе ветра или атмосферном давлении. То, что Рассел попросил меня посидеть с дочерью, – большой шаг в наших отношениях, и это наполняет меня одновременно теплом и тревогой. Надеюсь, я ничего не испорчу.

23. ПРОГНОЗ: стопроцентная вероятность прослушивания мюзиклов

– Согласись, Дженис в этом мюзикле – главная звезда! – Элоди заправляет прядь темных волос в небрежный пучок на затылке и берет бутылек золотистого с блестками лака для ногтей. – Какой голос! Ее героиня совершенно живая!

– Соглашусь. Но не потому ли, что у нее более удачные песни?

– Ну, может…

Мы сидим в гостиной и слушаем саундтрек к «Дрянным девчонкам». Журнальный столик уставлен бутыльками с лаком.

– Ты любишь только мюзиклы, не пьесы?

Я уже могу держать кисточку в левой руке, но уверенно наносить лак пока не получается, так что я разрешила Элоди раскрасить ногти на моей правой руке, как ей вздумается. Она серьезно обдумала предложение, испробовала несколько оттенков на листке бумаги и остановилась на голубом, который потом украсила маленькими солнцами. Теперь, наклонившись над моей рукой, она пририсовывает каждому солнышку глаза и улыбку.

– Кому нужны пьесы без музыки?.. Ой, прости, какое-то сердитое солнце получилось!

– Да ничего, все равно мило!.. Ты права, мне на пьесах тоже скучно.

– Ну наконец хоть кто-то это признал! Папа в прошлом году таскал меня на Шекспира, и я заснула в начале второго акта. Он настаивал, что надо культурно просвещаться, однако что может быть культурнее «Хейдстауна»?

Я смеюсь, представляя, как Рассел водил дочь в театр. Саундтрек к «Дрянным девчонкам» заканчивается, и Элоди выбирает на телефоне следующий альбом. Она знает слова песен даже в мюзиклах, которые не смотрела. Впечатляюще!

– Не стесняйся петь во весь голос – он у тебя отличный! – сообщаю я.

Элоди краснеет.

– Прости, я иногда немножко смущаюсь перед новыми людьми. Когда играешь в костюме на сцене – это другое. Ты когда-нибудь выступала?

– Была деревом номер два в постановке «Волшебника из страны Оз» в средних классах. Считается?

– Но ты же на телевидении работаешь!

– Это другое. Наша задача – не просто развлекать людей. Развлекаем, конечно, однако главное – информируем и стараемся делать это внятно и объективно… Не считая тех случаев, когда я рекламирую дождливую погоду, но это мелочи.

– Все прошу папу хоть изредка делать репортажи об искусстве, чтобы нам давали бесплатные билеты в театр. Когда мы ходим на мюзиклы, он иногда пытается петь… Если ты собираешься с ним встречаться, тебе важно кое-что знать! – Она заговорщицки понижает голос: – Он ужасно поет.

– Да мы не то чтобы… – поспешно возражаю я, не зная, что сказать дальше. Как объяснить суть своих отношений двенадцатилетнему ребенку, когда и сама не понимаешь, что они собой представляют?

– Ну ла-а-адно… – протягивает Элоди.

Как только лак высыхает, она бежит наверх за сценарием. Пока жду, мне на глаза попадается пухлый желтый альбом на столике рядом с диваном. Когда Элоди возвращается, я спрашиваю:

– Что это такое?

– О-о!.. Это мой детский альбом. Стыдоба…

– Ни разу не видела такую штуку живьем.

– Твои родители не вели? – удивляется она; я качаю головой, стараясь скрыть всколыхнувшиеся чувства. – Для моих отмечать все события в альбоме – задача государственной важности! Без конца передают туда-сюда – раньше я таскала его с собой от мамы к папе и обратно. Затем взбунтовалась, потому что это чересчур – даже для таких родителей, как мои! – Элоди встряхивает головой, и из растрепанного пучка выскальзывают несколько прядей. – Они на мне помешаны!

– Ну ты же их первый ребенок – как не помешаться.

Элоди закатывает глаза, однако ей явно приятно.

– Ты только посмотри, какая нелепость! – Она хватает альбом. На обложке – выцветший от времени снимок ее во младенчестве. – Вот штраф, который выписали папе, когда мама рожала, потому что он не знал, где припарковаться. Вот моя первая шапочка. Вот мои первые пинетки!

Я засматриваюсь на фотографию семнадцатилетнего Рассела со спеленатой Элоди на руках – длинноволосого, в рубашке с длинным рукавом и куртке с символикой хоккейной команды. Даже сквозь стекла очков видно, что он смотрит на младенца с восхищением. Фотография творит с моим сердцем что-то невообразимое.

– Конечно, папа был очень молод, и для них этот альбом – наверное, способ как-то переработать произошедшее. Нехорошо над таким смеяться, но… – Элоди пролистывает несколько страниц. – Чек на мой горшок, вот серьезно?!

Я смеюсь вместе с ней и все же только теперь, глядя на эти фотографии, понимаю, каким молодым был тогда Рассел. Сколько ему пришлось вынести, от сколького отказаться ради того, чтобы стать хорошим отцом! И он преуспел – свидетельством тому весь этот дом, любовь Элоди к театру, то, как они весело перешучиваются…

На следующей странице обнаруживается фотография Рассела и Лив с немного подросшей Элоди. Дальше – снимок с Хеллоуина: она одета под художника Боба Росса, Лив изображает из себя холст, а Рассел – в костюме палитры. Хоть я и не признаюсь Элоди, мне нравится этот альбом.

– Меня сейчас вырвет! – внезапно восклицает она, тыча в прикрепленный к странице пакетик. – Это мой первый отрезанный ноготь!

* * *

Рассел оставил немного денег на ужин, и поскольку сегодня хорошая (для всех, кроме меня), ясная погода, мы решаем прогуляться до мексиканского ресторана, который любит Элоди, чтобы взять еду навынос. Мы заказываем буррито, Элоди заходит в туалет, а я отвечаю на сообщение Рассела: «Все хорошо. Она восхитительная!»

Неожиданно из темного коридора доносится шепот:

– Ари?..

Я убираю телефон в карман и подхожу к туалету.

– У тебя все нормально?

Высунувшись в приоткрытую дверь, Элоди с тревогой спрашивает:

– У тебя случайно нет… ну… прокладок?

– Ох! Нет, прости.

Из-за спирали у меня нет месячных, поэтому я уже сто лет не ношу с собой прокладки и тампоны. Вот же черт!

– Я думала, только на следующей неделе начнется… – Элоди сильно встревожена и совсем не похожа на себя.

– Номер шестьдесят два! – окликает кассир за стойкой.

– Это наш. Я заберу, и мы сразу пойдем домой. Может, вызвать такси?

Помолчав, Элоди признается:

– У меня и дома прокладок нет… Я думала, на следующей неделе начнется, и не попросила Нину или Сашу…

Я теряюсь. Нина и Саша – видимо, ее подруги, но при чем здесь они? У них что, подпольный магазин прокладок?..

– Не переживай, зайдем купим. – Я открываю на смартфоне карту. – В десяти минутах отсюда есть «Уолгринз»[28].

– Номер шестьдесят два! – настойчиво повторяет кассир. Хочется огрызнуться: у меня тут двенадцатилетняя девочка в кризисе, подождите минутку!

– Забери тогда заказ, подложу пока туалетную бумагу… – дрогнувшим голосом говорит Элоди и закрывает дверь.

Я оплачиваю буррито. Элоди уже вышла и дожидается меня на тротуаре, нервно теребя рукав повязанной на талию толстовки с логотипом средней школы имени Элеоноры Рузвельт.

– Может, расскажешь, в чем дело? – спрашиваю я как можно мягче, чтобы она поняла: мне можно довериться, пусть я не подружка и не родитель.

Плюхнувшись на скамейку рядом с автобусной остановкой, Элоди ковыряет землю носком своего полосатого кеда и смущенно бормочет:

– Да ничего такого…

Пока мы болтали и шутили о бродвейских мюзиклах, она казалась почти взрослой, а теперь, хоть и пытается держаться независимо, вновь превратилась в ребенка.

– Я не хочу говорить об этом с родителями…

– Тут нечего стыдиться!

Вскинув голову, она поспешно возражает:

– Я не стыжусь своего тела! Ни капельки! Честное слово! Ничего не имею против месячных. Просто не хочу, чтобы родители узнали.

– Ты не хочешь, чтобы родители знали, что тебе нужно больше прокладок? – уточняю я, пытаясь сохранять спокойствие.

– Чтобы они знали, что у меня уже есть месячные.

Приехали…

– И как давно они у тебя пошли? – как можно нейтральнее интересуюсь я, едва скрывая тревогу.

– Месяца четыре назад… Я веду дневник. В этот раз должно было начаться на следующей неделе, но я знаю, что поначалу все нестабильно, так что… – Она вновь принимается теребить рукав. – Пойдем домой есть? Я голодная, а ты?

Я не двигаюсь с места. У Элоди уже четыре раза были месячные, а ее родители до сих пор ничего не знают!

– Можно спросить, почему ты не хочешь им говорить?

Она тяжело вздыхает.

– Для них все, что связано со мной, – грандиозное событие. Элоди впервые попробовала яблоко? Надо сфотать! Разбила коленку? Вклеим лейкопластырь в альбом! – Она выстукивает на скамейке мелодию, которую я не узнаю. – Не хочу, чтобы в альбоме оказалась упаковка от прокладок с подписью «ПЕРВЫЕ ПРОКЛАДКИ ЭЛОДИ»!

Представив эту картину, я невольно фыркаю.

– Ох, прости!.. Но ты же понимаешь, что скрывать это вечно не получится? Рано или поздно они узнают.

– Да, но так далеко я не загадывала… – слабо улыбается она.

Кто бы мог подумать, что я буду обсуждать месячные с двенадцатилетней девочкой, сидя на скамейке неподалеку от мексиканского ресторана!..

– Если говорить о трагических менструальных историях, то у меня однажды началось на физкультуре. В белых шортах. А мы тогда как раз играли в вышибалу, и меня, как назло, не вышибли первой.

– Жуть какая! – ахает Элоди, прикрыв рот ладонью.

Я встаю и беру пакет с едой.

– Мне сегодня все равно надо зайти в «Уолгринз». Можем захватить заодно и пачку прокладок.

– Ну ладно… – Элоди морщится – от полупрозрачной бумаги из общественного туалета мало толку. – Может, правда вызовем такси?..

* * *

Когда мы добираемся до дома, буррито приходится подогревать, однако повеселевшая Элоди заявляет, что так даже вкуснее. Пока мы сортируем мусор после ужина, она спрашивает:

– Ты, наверное, расскажешь все моим родителям?

Я задумываюсь. Конечно, меня заботит ее безопасность, однако предавать доверие нельзя. Родители, без сомнения, должны обо всем узнать, только вряд ли от меня.

– Честно? Не знаю. Мне кажется, ты должна рассказать сама.

– Да я понимаю… Но если они возьмутся за альбом, я убегу из дома и сменю имя! Стану какой-нибудь Эми или Джанет, чтобы меня никогда не нашли.

– Справедливо.

Хотя меня просили только поужинать с Элоди, я не смогла отказать ей вместе порепетировать роль, поэтому Рассел, вернувшись домой без четверти девять, с изумлением обнаруживает меня лежащей на диване.

Рассел выглядит трогательно усталым и растрепанным. Теперь, после тех юношеских фотографий, я замечаю на его лице признаки старения – морщинки в уголках глаз, редкую седину в волосах, ссутуленные плечи, на которые слишком рано легла тяжелая ноша. Тем не менее он держится, и от этого у меня снова сжимается сердце – как всегда при мыслях о Расселе.

– Ты все еще здесь? – удивленно спрашивает он.

Я смущенно сажусь. Пожалуй, злоупотребила гостеприимством – полагалось ведь только накормить Элоди.

– Я и не заметила, как пролетело время! Прости, уже ухожу!

– Нет-нет, я рад, что вы все это время были вместе! – Он ставит сумку с аппаратурой на пол и вешает пальто на крючок. – Дом, смотрю, еще стоит. Хороший знак!

– Папа, ну что за оскорбительные шуточки! – Элоди бросает сценарий на диван. – Как там спортсмены? Победили?

– С огромным перевесом. – Повернувшись ко мне, Рассел разводит руками. – Видишь, как она принижает мою работу? Работу, благодаря которой у нас есть пережаренный попкорн на столе!

От их добродушных взаимных подколов становится немного грустно. Как жаль, что у нас с матерью ничего подобного не было – или я не помню.

– Ты готова ложиться? – спрашивает Рассел.

Элоди, повесив голову, отвечает:

– Мне сначала надо с тобой поговорить…

Я поспешно встаю.

– Что ж, мне пора!

– Не уходи! – восклицает Элоди. – В конце концов, я тебя в это втянула…

Рассел озадаченно переводит взгляд с дочери на меня и обратно.

– Куда втянула?..

– Ладно, подожду здесь, – соглашаюсь я и сажусь обратно.

– Спокойной ночи, Ари! – Элоди обнимает меня и шепчет на ухо: – Спасибо!

Они с Расселом поднимаются наверх, а я остаюсь ждать в гостиной, коротая время за чтением рабочей почты. Минут через пятнадцать Рассел спускается – еще более усталый.

– Ничего себе новости… – Он тяжело садится в кресло и потирает щетинистый подбородок. – Подумать только – собственная дочь скрывала от нас месячные!.. Мы ведь всегда поощряли ее откровенно обсуждать с нами любые вопросы. Наши родители были такие старомодные, что мы очень боялись повторить их судьбу и, наоборот, были с Элоди максимально открыты. Мои родители никогда не говорили со мной о сексе. То, что я вообще о нем узнал, стало для них шоком.

– У меня мать такая же. Приходилось гуглить.

– Наш долг – облегчить жизнь своим детям, да только невозможно все сделать идеально… – Он грустно усмехается. – Порой я думаю, что родительство – попытка балансировать между тем, чтобы не поступать, как твои родители, и поступать так же, как они, без конца переживая, что ты ничуть не лучше их.

– Элоди тебя явно обожает, – говорю я, и его лицо смягчается. – А твои отцовские шуточки – просто огонь!

– Этот аспект родительства дается мне на удивление легко. – Рассел наклоняется и кладет руку мне на колено. – Спасибо, что сегодня была с ней. Я перед тобой в долгу.

– Да брось! С ней было приятно проводить время.

Рассел вновь напрягается. Видно, что он смертельно устал и хочет спать. Как бы я хотела уснуть рядом с ним! Интересно, какая у него комната? Наверняка чистая и аккуратная…

– Надо, видимо, позвонить Лив. Эл предпочитает, чтобы ей сообщил я – не желает разговаривать с обоими, хоть я и предупредил, что мама, конечно, будет расспрашивать.

– А мне пора идти. Прости, что так задержалась!

– Не извиняйся! Спасибо, что осталась. Спасибо за все!

Он наклоняется для поцелуя, и мы сталкиваемся носами. Когда я поднимаю руку, чтобы погладить его по волосам, он уже отстраняется. На глаза наворачиваются слезы. Черт возьми! Думала, я сильнее – думала, не буду гадать, найдется ли мне место в его доме. Они с Элоди уже давно семья и останутся вместе, даже если меня не станет в его жизни, хотя думать о такой вероятности невыносимо.

– До понедельника?

– До понедельника! – Он снова меня целует и заправляет прядь волос мне за ухо.

Закрывая за собой дверь, изо всех сил стараюсь не думать о том, как бы мне сейчас хотелось остаться по другую ее сторону.

24. ПРОГНОЗ: новые откровения грозят потопом

– Такое ощущение, будто меня пригласил на свидание крутой квотербек. А я типа девочка, которую никто не замечает, пока она не соберет волосы в конский хвост, и тут все обнаруживают, что она красивая.

– А у меня такое ощущение, что по поводу свидания с нашими боссами ты переживаешь больше, чем по поводу нашего с тобой первого свидания. И это, наверное, нормально – я чувствую себя примерно так же.

Когда Торренс и Сет пригласили нас на двойное свидание, мы удивились. Торренс таким образом решила отблагодарить меня за то, что я была с ними в больнице. Несколько недель назад нам с Расселом пришлось бы тщательно продумывать план, чтобы устроить такое свидание, а теперь Ливни все делают за нас.

Сегодня четверг. Рассел заехал за мной, и я не без задней мысли пригласила его зайти, чтобы всласть нацеловаться перед встречей с Торренс и Сетом. Он ждет на диване, пока я роюсь в ящике с аксессуарами, заверив, что мне не требуется помощь. Еще до его прихода каким-то чудом сумела одной рукой приколоть на черное платье с открытыми плечами брошку в виде тюльпана.

– Я сейчас по-другому переживаю, – объясняю я, выуживая из-под кровати закатившуюся туда сережку – моток проволоки, скрученный в виде урагана. – Торренс раз в двенадцать страшнее тебя.

– Пожалуй, я польщен.

Рядом с комодом стоит зеркало в полный рост, и в отражении видно, что Рассел за мной наблюдает, пока я ищу вторую сережку. Сегодня на нем элегантный темно-синий вельветовый пиджак и белая рубашка с расстегнутым воротом.

С того идеального первого свидания наши графики еще ни разу не совпали, так что пришлось ограничиваться поцелуями украдкой. Сейчас, когда Рассел у меня в квартире, я вновь понимаю, как сильно жажду оказаться с ним в постели. Или на офисном кресле. Или на кухонном столе. Любое место годится – была бы возможность прикасаться к Расселу, пока он полностью не утратит самообладание.

– Мне так нравятся твои пиджаки! – признаюсь я, перебирая гору сережек в виде дождевых капель. – Я не говорила, что у тебя прекрасный вкус?

– Спасибо! – горячо благодарит Рассел. – Рубашки на мне часто сидят плохо или слишком обтягивают. Не сразу понял, в чем мне удобно, а теперь и самому нравится этот стиль.

Я наконец нахожу нужную сережку и бросаю на Рассела вопросительный взгляд.

– Поможешь?

Перевязь мне больше не нужна, однако рука все еще сгибается плохо, а пальцы болят уже через двадцать минут работы за компьютером. На восстановление уйдет еще несколько недель.

– К счастью, у меня есть опыт.

Он встает за спиной, отводит в сторону мои волнистые волосы (которые я сегодня не стала выпрямлять) и прикасается к мочке уха. Я откидываюсь ему на грудь. Так хочется затащить его в постель, что на мгновение я почти ненавижу Ливни с их дурацким свиданием.

– Должен сказать, что ты прекрасна с любой прической!

– …И все же удивительно, правда?

– То, что ты вместе с Торренс и Сетом дожидалась рождения их внучки? И не говори!

– Да нет! – Я со смехом пихаю его. – Что после всего произошедшего они снова сошлись. Что она сначала выбросила его «Эмми» в окно, а потом дала ему второй шанс. Может, нам и не придется больше строить коварные планы.

– А ты уверена, что это всерьез? Что они правда переменились?

– Поначалу у меня был шкурный интерес, но сейчас я искренне желаю им счастья и хочу верить, что они способны измениться. Может, это наивно…

– Вовсе нет. Ты веришь в лучшее в людях – хочешь видеть их с самой хорошей стороны.

Мне нравится, как он это говорит. Раньше меня не раз упрекали за оптимизм, будь то искренний или притворный, однако Рассел не такой. Возможно, он обрекает меня быть жизнерадостной до самой смерти – ну и пусть. Буду солнечной и теплой, как погожий день!

Наверное, именно это побуждает меня задать следующий вопрос:

– Знаешь, в будущую пятницу мы устраиваем ужин по случаю шаббата – будем я, мой брат с семьей и наша мать. Я подумала – может, ты захочешь съездить со мной? В дом, где я выросла?

В зеркало я вижу, как у Рассела загораются глаза.

– Буду рад! – говорит он, и эти два слова полностью снимают волнение.

Он застегивает вторую сережку, целует меня в шею и поправляет волосы.

– Ну что, как я выгляжу? – интересуюсь я, поймав его взгляд в зеркале.

Рассел хитро улыбается.

– Если желаешь развернутого ответа на этот вопрос, мы рискуем опоздать.

Я оборачиваюсь и поправляю ему воротник. Губы сегодня накрашены по рецепту Торренс, поэтому мне ничего не страшно.

– Ну и ладно. – Я кладу руку на его твердеющий член, и Рассел стонет. Интересно, догадывается ли он, насколько это меня заводит? Хочется вызывать этот стон еще и еще. – Все вспоминаю прошлые выходные… Это был, пожалуй, самый сексуальный опыт в моей жизни.

– Я тоже все время вспоминаю и думаю о тебе. Ты помогаешь мне раскрыться с новой стороны, и мне это нравится… – Он целует уголок моего рта, подбородок, мочку уха, скользит рукой под юбку, поглаживает меня сквозь трусики. – Ого, ты уже влажная!

То, что мы делали в прошлые выходные, придало нам обоим уверенности, помогло разрушить стену.

– Да-а… – выдыхаю я и встаю поудобнее, чтобы ему легче было проникнуть внутрь.

Он отодвигает шелковую полоску в сторону и дразнит меня легкими прикосновениями, прежде чем погрузить палец целиком. Застонав, я принимаюсь интенсивнее растирать его член. Ноги дрожат, и Рассел поддерживает меня за ягодицы.

– О чем еще ты думал?.. – спрашиваю я.

– О-о, много о чем! – говорит он низким голосом. – О том, где я хочу тебя целовать… О том, как хочу увидеть тебя верхом на мне… – Он мучительно водит пальцем вокруг самого чувствительного места, потом убирает руку и облизывает пальцы. – О том, как хочу попробовать тебя на вкус.

Боже, я сейчас умру!..

– Вечером продолжим, – решаю я. Если не остановиться прямо сейчас, выходить уже не захочется.

– Продолжим – если выживем, – соглашается Рассел.

Заведение похоже на джаз-клуб, только звучит совсем не джаз – даже не знаю, что за жанр. Играют три банджо и глокеншпиль. Впрочем, неудивительно – в конце концов, сюда нас позвал человек, который любит песню Run Rudolph Run.

– А они умеют изумлять… – едва слышно замечает Рассел, когда мы садимся напротив Торренс и Сета.

Клуб престижный и дорогой – два эпитета, которые никак не применимы к заведениям моего уровня. Если признаться в этом вслух, получится, что я старуха, а Ливни душой лет на двадцать моложе меня, поэтому я молчу.

– Когда мы только поженились, очень часто сюда ходили, – сообщает Торренс, перекрикивая музыку. Не будь она одета в серебристое платье, похожее на диско-шар, я бы не сразу нашла наш столик. – Здесь каждый раз играет какая-то новая группа, но к концу вечера я неизменно в нее влюбляюсь.

В этот момент музыкант за глокеншпилем берет фальшивую ноту, так что поверить словам Торренс трудно.

– Пару раз им даже пришлось выгонять нас силой, – замечает Сет, игриво шевеля бровями, и она краснеет.

Официант приносит шампанское в честь возвращения давних клиентов, и Торренс, глядя на Сета, провозглашает тост:

– За второй шанс!

Он тут же отпивает, проливая полбокала.

– Ой… Мы просто пришли уже разогретые, – поясняет он с ухмылкой.

– Это ты пришел разогретый! – поправляет Торренс.

– Ну разве можно было не отметить? У меня свидание с самой роскошной женщиной в мире, «Кракены» вчера выиграли, а у нас недавно родилась внучка!

Он обнимает Торренс и целует в щеку. Необычно веселый Сет похож на гризли, который, жмурясь, подставляет голову для поглаживаний. Я отворачиваюсь, непривычная к тому, чтобы они целовались на публике, и тут замечаю через пару столиков знакомое лицо. Шампанское сразу кажется кислым.

– Мне нравится эта песня! Потанцуй со мной! – Торренс берет Сета за руку.

– Мы подождем следующую, – говорю я, а когда они отходят, дергаю Рассела за рукав и показываю ему на загадочного посетителя. – Смотри, это тот мужчина, которого я видела с Торренс в ресторане!

Я рассказывала о том случае Расселу, но перестала волноваться, когда Торренс заявила, что ни с кем особо не встречается.

– Ты уверена?

Я киваю. Та же модная укладка, та же серьга в левом ухе. Торренс тоже его замечает и спотыкается.

– Осторожно! – Сет крепче прижимает ее к себе.

Когда они возвращаются за стол, щеки у Торренс алеют, и вряд ли только из-за танцев. Она пьет воду со льдом.

– Все нормально? – спрашиваю я, и тут Рассел вытаращивается на что-то у меня за спиной. Не успеваю я обернуться, как рядом с нашим столиком возникает тот самый мужчина.

– Торренс! – радостно восклицает он, и его серьга мерцает в свете ламп, свисающих с потолка. – Вот уж не думал тебя здесь встретить!

– Странно, учитывая, что именно я рассказала тебе об этом клубе, – откликается Торренс, явно с трудом сохраняя самообладание. – Что празднуешь?

Фальшивая веселость в ее голосе мне слишком хорошо понятна. Я и сама из тех, кто такое практикует – улыбаться, когда уже совершенно очевидно, что радоваться нечему. Это как попытка заклеить треснувшую чашку скотчем вместо суперклея.

– Я тут с коллегами. – Он кивает на компанию за своим столиком.

– Ах, простите мою невежливость! – спохватывается Торренс. – Райан, это Ари и Рассел, они тоже работают на КСИ. А это Сет.

– Сет Ливни собственной персоной! – Райан протягивает руку.

Сет смотрит так, будто до сих пор ничего подобного не видел, и наконец произносит:

– Хасегава-Ливни.

– О, прошу прощения!

Я так крепко сжимаю сумочку, что пайетки впиваются в кожу. Ох, что будет!.. Если Сет и правда такой токсичный, как рассказывала Торренс, то нет лучшего повода его спровоцировать, чем встреча с другим мужчиной, пусть даже с тем не было ничего серьезнее пары случайных свиданий.

Однако Сет добродушно улыбается.

– Торренс, значит, раскрыла вам наш секретный клуб?

– Он слишком хорош – такими секретами надо делиться! – поясняет Торренс. – Музыкант на глокеншпиле чудо, правда?

Райан кивает, пока я лихорадочно пересматриваю свои представления о музыке.

– Ну, хорошего вам вечера! – Он машет рукой и уходит за свой столик.

Я жду, что сейчас начнется скандал.

– Смотрю, ты куда успешнее меня ходила на свидания, – со спокойной улыбкой замечает Сет.

Торренс расслабляется.

– Пыталась. Но тебя слишком сложно забыть.

Сет снова ее обнимает, она кладет голову ему на плечо. Что, черт возьми, происходит?..

Под столом Рассел поглаживает меня по коленке. Неужели у нас все получилось и мы можем больше не вмешиваться?..

– Надо нам чаще встречаться! – заявляет Торренс, выуживая оливку из чересчур дорогой миски с закусками. По моим подсчетам, каждая из этих оливок стоит два с половиной доллара. – Давненько мы не общались вот так с коллегами.

– Давно вы вместе? – спрашивает Сет, обводя нас с Расселом рукой.

– Недели три, наверное, – предполагаю я, стараясь сохранять невозмутимость, и бросаю вопросительный взгляд на Рассела. Тот кивает. Мы еще не обсуждали, готовы ли афишировать отношения, но, кажется, все к тому идет.

– В последнее время я получше узнала Ари, но вот ты, Рассел, остаешься для меня загадкой, – замечает Торренс. – И твоя дочь.

– Вы с ней знакомы? – интересуется Сет, накалывая оливку на десертную вилку.

– Так вышло, что я сидела с ней на прошлой неделе. Предполагалось, что просто свожу ее поужинать, а в итоге мы провели вместе весь вечер – репетировали мюзикл, в котором она играет.

Надеюсь, Рассел не против, что я об этом говорю.

– Смешанные семьи – интересная штука, – замечает Сет. – У меня и отец, и мать обзавелись новыми супругами, так что теперь нас… пятнадцать братьев и сестер, – с заминкой сообщает он, словно мысленно подсчитывая родственников.

– Мне и одного-то брата порой слишком много!

Только когда Рассел убирает руку с моего колена, я осознаю, что он никак не участвует в этом разговоре.

– Вы прекрасная пара! – говорит Торренс, играя бровями. – А если уж Ари и Элоди ладят…

Ливни слишком торопят события, а я не знаю, как их вежливо остановить. Рассел стискивает зубы и едва заметно отодвигается.

– Мы пока еще в самом начале отношений, – говорит он, глядя в свой бокал с шампанским. – Да и я не то чтобы ищу новую маму для своей дочери.

Эта фраза бьет в грудь больнее молнии. «Я не то чтобы ищу новую маму для своей дочери». Внезапно я чувствую себя очень, очень незначительной.

Сет рассказывает о последней встрече с родственниками. Молча киваю и улыбаюсь, а мир расплывается в глазах нечеткими пятнами. Я думаю о Расселе, которого так хорошо узнала за последние месяцы. О человеке, который покупал мне шоколадные батончики в торговом автомате и, затаив дыхание, наблюдал вместе со мной солнечное затмение. Конечно, он защищает свою дочь, и его нельзя винить, особенно учитывая, через что ему пришлось пройти. Однако если быть честной – и эгоистичной, потому что именно так я себя ощущаю, – эта фраза больно меня задела. Я вроде бы и не стремилась стать «новой мамой» для Элоди, а все равно чувство такое, будто меня пнули в живот.

Сказанное не выходит у меня из головы весь вечер – и когда мы танцуем, и когда прощаемся с Ливни, и когда возвращаемся ко мне домой, слишком усталые, чтобы заниматься сексом. Я лежу без сна, глядя в потолок, и думаю: неужели Рассел считает, что я буду плохой матерью? Неужели он догадался о моем прошлом? Неужели наши отношения обречены на провал?..

25. ПРОГНОЗ: первые проблески раннего весеннего оптимизма

Нынешний Редмонд совсем не похож на город моего детства. Каждый раз обнаруживаю здесь очередные перемены. Сначала были мелочи – «Не знала, что у нас теперь есть «МОД-пицца»… Когда это здесь открылся «КроссФит»?..», – а теперь район почти неузнаваем. Сетевые супермаркеты и рестораны пришли на смену магазинам и кафе моей юности. Через два участка от нашего дома больше нет леса, а на месте пешеходной тропы, где мы любили гулять летом, собирая чернику (из которой потом пытались делать джем) выросли многоквартирные дома. Каких-то мест уже в точности и не помню, только вижу, что они удивительным образом исчезли. Пока я жила на другом берегу озера, Редмонд год за годом неуклонно менялся.

Впервые за год я возвращаюсь в родной дом, и всю неделю меня по этому поводу терзали противоречивые чувства. По привычке старалась от них отмахиваться, однако сегодня искать во всем плюсы особенно сложно. Плечи напряжены, дыхание дается с трудом, расслабиться не получается.

– Не то чтобы мы спешим, но не пора ли выходить? – спрашивает Рассел.

– Я работаю над этим.

Дорога из Сиэтла в Редмонд ведет на восток и занимает от двадцати до пятидесяти пяти минут в зависимости от пробок; сегодня вышло около получаса. Рассел припарковался рядом с «Приусом» Алекса. В окна льется мартовское солнце. Я вздыхаю, тереблю ремень безопасности, разминаю пальцы на левой руке – упражнения, которым меня научили на физиотерапии, незаметно вошли в привычку как способ расслабиться и спасают, когда найти плюсы не получается. Например, сейчас.

«Я не то чтобы ищу новую маму для своей дочери».

Неудивительно, что с плюсами туговато.

Рассел предлагает понести яблочный пирог, который мы купили в магазине «Хоул Фудс» по дороге. Покачав головой, я сама беру коробку, и мы наконец выходим из машины.

Возле крыльца высажены молодая герань, ноготки и бегония. Вот и первый плюс: мать снова занялась садоводством.

Я стучусь. Пусть прожила здесь восемнадцать лет и еще два лета сверх того, входить без приглашения все равно неловко. Дверь открывает Орион. В широкой улыбке недостает еще одного молочного зуба.

– Здрасьте! Вы джентльмен тети Ари?

– Вообще-то спрашивать надо до того, как откроешь дверь! – упрекает подошедший Алекс. При виде Рассела его лицо загорается; прищурившись, я взглядом прошу меня не позорить. – Добро пожаловать! Я Алекс, брат Ари. Вы, наверное, Рассел? А это Орион, который только сегодня узнал, как правильно открывать дверь незнакомцам, – добавляет он, ероша кудрявую голову сына.

– Прости-и! – Орион выворачивается из-под его руки. – Но не могла же тетя Ари привести кого-нибудь плохого!

– Он назвал Рассела моим джентльменом, – сообщаю я.

– Мы в последнее время смотрим слишком много исторических сериалов на «Нетфликсе» – оттуда нахватался.

Встреча с не по годам развитым пятилеткой растопила лед: Рассел улыбается.

– Рад познакомиться! – говорит он, пожимая Алексу руку.

Первое, что замечаю, – в доме чисто, даже чересчур, словно мать хотела продемонстрировать его с лучшей стороны. Никакого разбросанного белья, по стенам развешаны минималистичные геометрические картины, в воздухе витает аромат лимонного освежителя. На дом моего детства это совсем не похоже, и тем не менее все здесь пропитано воспоминаниями о том, как я возвращалась после занятий в школьном научном клубе и с замиранием сердца открывала дверь в надежде, что мать будет рада меня видеть. В надежде, что не обнаружу в гостиной очередного незнакомца, который будет напрашиваться на ужин.

Навстречу нам спешит мать в светло-розовом переднике, которого я никогда раньше не видела. Что там – не помню, чтобы она вообще носила передники!

– Привет, Ари! Отлично выглядишь! Как дорога?

Отлично выгляжу в заурядной полосатой юбке и белой рубашке?..

– Привет, мам! Нормально.

Ладно, пока неплохо. Конечно, мы еще толком ни о чем не говорили, если не считать разговором вопрос «как дорога?», однако начало и правда неплохое. К тому же Ханна Штерн могла бы ответить на эту тему не менее развернуто, чем я – на вопрос о погоде.

В переднюю выходит Хавьер с Касси на руках. Она стесняется и прячет лицо у него на груди. Все знакомятся.

– У меня такое впечатление, что я вас видела по телевизору, – замечает мать, пока Алекс вешает куртку Рассела.

– Вы тоже метро… мети… про погоду рассказываете? – спрашивает Касси, раскрасневшись от усилий.

– Нет, я рассказываю про спорт, – отвечает Рассел, нагнувшись, чтобы взглянуть ей в глаза. – Но под дождь тоже регулярно попадаю.

Касси восхищенно ахает и выкручивается из объятий Хавьера.

– Обожаю спорт! Папы недавно записали меня на футбол! – Она демонстрирует косички с резинками, украшенными маленькими футбольными мячиками. – Буду вратарем!

– Да ты что! – восхищается Рассел. – А я был вратарем в хоккейной команде. Это лучшая позиция!

– А еще он по работе бесплатно ходит на матчи, – сообщаю я, и Касси едва не лопается от восторга.

– Я хочу такую же работу! – объявляет она.

О детское вероломство!

– Между прочим, весь прошлый год она мечтала стать метеорологом. Ты ее развратил!

– Просто у меня очень интересная работа!

Алекс садится на диван, Касси плюхается с одной стороны, Орион – с другой. Дети спорят, сколько денег им причитается от зубной феи. Диван не тот, на котором лежала мать в день, когда ушел отец, но стоит на том же месте.

– Помочь на кухне? – предлагаю я.

– Мы с Хавьером справляемся. Через десять минут будет готово. – Мать заправляет в пучок выбившуюся прядь волос – явно не привыкла к новой длине. – Солнце, конечно, еще не село[29], но из-за детей приходится хитрить, – поясняет она, обращаясь к Расселу. – Когда Ари и Алекс были маленькие, мы тоже так делали. Невозможно заставить детей ждать.

– Вот не надо инсинуаций! – восклицает Алекс. – Мы были очень хорошими детьми.

– У меня есть несколько фотоальбомов, доказывающих обратное!.. Боже, Ари, ты все еще носишь эту подвеску?

Точно – я ведь не надевала подвеску, когда навещала мать в больнице, потому что Рассел снял ее, когда я сломала руку, а застегнуть цепочку одной рукой потом не получалось.

– Это моя любимая подвеска, – признаюсь я, потирая молнию большим пальцем, и потеплевший взгляд матери переносит меня на несколько лет назад – в тот день, когда она подарила мне украшение. Тогда у меня был выпускной. Мать обняла меня, вручила коробочку и заявила, что с нетерпением будет ждать моих эфиров на телевидении. «На каком бы канале ты ни оказалась, я буду смотреть твои передачи каждый день!» – пообещала она. У меня тогда еще не было никакой работы, однако мать в меня верила. А я и забыла…

Пока мы ждем, я показываю Расселу дом – отчасти чтобы доказать матери, что умею терпеливо дожидаться ужина.

– К сожалению, мою комнату она несколько лет назад переделала в гостевую, – поясняю я, открывая дверь своей бывшей спальни. – Раньше по стенам тут были развешаны карта звездного неба и постеры Зака Эфрона.

Комнату Алекса мать превратила в спортзал – беговая дорожка в одном углу, стойка с гантелями – в другом. Некоторое время мы спорим, чьей комнате повезло больше.

– Тебе не дискомфортно знакомиться с моими родственниками? – неожиданно спрашиваю я, прислонившись к стене в коридоре рядом с комнатой Алекса. Приятно, что Рассел со мной, однако из головы не выходят слова, услышанные в не-совсем-джаз-клубе. – Мне бы не хотелось доставить тебе неудобство.

Он тоже прислоняется к стене и касается моей кисти кончиками пальцев. В идеальном мире это убедило бы меня, что у нас все в порядке.

– Мне не дискомфортно. А тебе?

Я пожимаю плечами. Мне – очень даже, однако весь спектр моих эмоций по поводу этого дома слишком сложно объяснить.

– Я надеялась с тобой поговорить…

– Ужин готов! – окликает снизу мать.

– …Но пора за стол.

– Мы поговорим, обещаю. – Рассел пожимает мою руку.

* * *

В детстве ужин перед шаббатом не был еженедельной традицией, однако периодически мы доставали красивую скатерть и зажигали свечи. Мне нравилось читать молитвы над хлебом и вином (в детстве – виноградным соком), нравилось чувство сопричастности, хоть я этого и не признавала.

Я сажусь между Расселом и матерью, Алекс с Хавьером и близняшками устраиваются напротив. Никогда еще у нас за столом не сидело столько народу. Мать зажигает свечи, по обычаю водит над ними руками, а потом закрывает глаза.

– Барух ата адонай Элоэйну Мэлэх аолам, ашер кидшану бэмицвотав вэцивану леадлик нэр шель шаббат кодэш[30], – произносит она, и мне вспоминается, как в детстве мы с Алексом пытались на слух записывать иврит, а мать, увидев наши нелепые транслитерации, хохотала до слез. Воспоминания о праздничных традициях в основном хорошие. И хотя сегодня я хожу в храм только по большим праздникам, иудаизм остается неотъемлемой частью моей идентичности, моей истории, пусть даже депрессия во многом исказила память.

– В какой храм вы ходите, Рассел? – спрашивает мать, разрезая лазанью.

– Строго говоря, я не хожу, во всяком случае регулярно. Но в конце следующего месяца у моей дочери будет бат-мицва… Очень вкусная лазанья, между прочим!

– Спасибо! – радостно улыбается Хавьер. – Я добавил в нее тушеные баклажаны. Мы всегда ищем способ побольше кормить детей овощами – так, чтобы они не заметили.

Касси и Орион, не подозревая о подобном коварстве, уплетают ужин за обе щеки и уже перемазаны в томатном соусе.

– Вы бывали в «Ханиби Лаундж»? – спрашивает Алекс. – На Кэпитол-Хилл? Это его ресторан.

– Серьезно? Мне там очень нравится!

Хавьер отмахивается, но я вижу, что ему приятно – и мне тоже.

Мать, озадаченно нахмурившись, переспрашивает:

– У вашей дочери будет бат-мицва? Но вы… так молоды.

Поморщившись, я утыкаюсь взглядом в тарелку.

– А по самочувствию и не скажешь, – добродушно смеется Рассел, привычный к таким вопросам.

– Ни в коем случае вас не осуждаю! – машет руками мать, в очередной раз меня удивляя.

Расслабившись, я замечаю в гостиной необычный декор – гобелен из пряжи натуральных цветов со вкраплениями бирюзового. В прошлый визит ничего подобного не видела.

– Это что-то новенькое? – спрашиваю я, указывая вилкой на гобелен.

Мать почему-то краснеет.

– Я попробовала ткать, пока была… – Она запинается, явно не желая говорить о больнице при Расселе. – Не дома. Мне понравилось – не то чтобы у меня хорошо получалось, но это очень успокаивает.

– Ну что ты, мама, замечательно получилось!

– Правда?.. Меня всегда восхищало, что ты сама делаешь украшения, и я подумала, что неплохо бы иметь подобное хобби. От садоводства, конечно, не отказываюсь – видела цветы?

– Да, очень красивые!

– Однако погода не всегда мне благоволит. Если хочешь, могу и тебе соткать гобелен, когда научусь получше. Вообще, хорошо бы каждому из вас забрать у меня по гобелену, иначе мой дом превратится в склад!

– Буду рада!

Я все жду, что она сейчас подожмет губы и начнет жаловаться, комментировать мою внешность или прошлых бойфрендов, – а ничего подобного не происходит. Вечер складывается очень приятно, даже когда спор насчет зубной феи между близняшками накаляется до предела и Касси швыряет в Ориона лапшу.

После ужина мы с Алексом предлагаем убрать со стола, пока мать, Хавьер и Рассел развлекают детей в гостиной.

– Кто бы мог подумать – ткачество! – изумляюсь я, отмывая противень из-под лазаньи, который Хавьер строго-настрого запретил класть в посудомоечную машину.

Алекс держит наготове полотенце.

– Все мы полны сюрпризов.

Из гостиной доносится беззаботный смех матери, которого я не слышала уже много лет. Рассел о чем-то рассказывает, взмахивая руками, близняшки зачарованно слушают. Сердце сжимается, как всегда при виде Рассела.

– Она выглядит счастливой – по-другому и не скажешь. Давно ее такой не видела.

Понятно, что за несколько недель в больнице депрессию не вылечить. Мать не могла выйти оттуда совершенно новым человеком – психика так не работает. Однако теперь она исправно пьет таблетки – по крайней мере, так сказала Алексу, а тот передал мне. Сама я с ней еще это не обсуждала – собираюсь, только не знаю, как подступиться к разговору. А пока решаю верить в надежду.

– Она и правда выглядит счастливой. – Алекс перекидывает полотенце через плечо и пихает меня локтем. – Рад, что и ты тоже!

* * *

Закусив теплым яблочным пирогом, мы с Расселом отправляемся на прогулку по окрестностям. Хорошо, что родители купили дом так давно, сейчас мать не смогла бы его себе позволить: недвижимость здесь подорожала в четыре раза. Переезжать мать не желает, хотя она – одна из немногих одиночек в этом районе.

– Боже, как все изменилось! – восклицаю я. – Раньше на этом месте был лес и мы с Алексом на спор ходили сюда по ночам – кто дольше продержится, прежде чем в ужасе сбежит. Я верила, что на деревьях живут чудовища, которые питаются маленькими глупыми детьми. А теперь тут сплошные дома. И в пригороде, по которому мы ехали, столько незнакомых зданий…

– Заасфальтировали рай под парковку?

– Скорее, под сеть ресторанов быстрого питания.

– Звучит не так эффектно. Однако стремительное благоустройство бедных городских кварталов действительно порой пугает.

Мы выходим на окраину района, хотя теперь здесь уже не окраина, а новые трехэтажные дома бежевых и светло-коричневых оттенков.

– Тут я упала с велосипеда сразу после того, как с него сняли тренировочные колесики. – Я указываю на ряд почтовых ящиков. – А там мы целовались в машине с очередным парнем. Сейчас и деревьев-то нет – негде спрятаться. Бедные современные подростки!

– Очень интересная экскурсия.

Мы останавливаемся на детской площадке с качелями, турником и какими-то невиданными современными тренажерами.

– Что за навороченная детская площадка! Какой-то интерактивный скалодром! – возмущаюсь я, садясь на качели.

– Да, у нас в Мичигане тоже ничего подобного не было.

– Хорошо хоть, на этой пафосной площадке никого нет, иначе были бы мы тут как два неадеквата на детских качельках, – замечаю я, прекрасно сознавая, что этой болтовней пытаюсь уйти от обсуждения главной темы.

Рассел ковыряет мягкое покрытие площадки носком.

– Итак…

– Итак… – Я глубоко вздыхаю: разговора не избежать. – Очень рада, что ты приехал. Спасибо!

– Это естественно, мы же… – Он запинается со странным смешком.

– Вот именно: мы – что, Рассел?

Надеюсь, он понимает: приглашение на эту встречу говорит о моем серьезном настрое. Если у него другие планы, мне важно об этом знать.

– Я заметил, как ты отреагировала на встрече с Ливни, – тихо говорит он, глядя в землю. – После того, что я сказал про Элоди.

– Что ты не то чтобы ищешь новую маму для своей дочери?

Рассел морщится.

– Точную формулировку, значит, запомнила…

– Трудно было не запомнить.

– Зря я так сказал, особенно при Ливни. Прости.

Рассел смотрит мне в глаза, и я вижу, что он искренне раскаивается. До того вечера он вселял в меня уверенность, какой я никогда прежде не чувствовала, и мне хочется это вернуть.

– Я не хотел причинить тебе боль, хоть это меня не оправдывает… Понимаешь, для меня все это очень непривычно – отвык думать о ком-либо, кроме Элоди. Даже, честно говоря, о себе.

– Понимаю, – говорю я, потому что могу себе это представить, пусть и не имею сама такого опыта.

– Я не знаю, как быть бойфрендом и отцом одновременно.

Мое сердце падает. Значит, он может быть лишь кем-то одним и уже сделал свой выбор?..

– Вот как…

Рассел мотает головой – он еще не закончил.

– Я хочу, Ари! Поверь мне, я правда этого хочу, но у меня нет практики. Я всегда боялся, что Элоди будут считать обузой, «прицепом», не захотят принимать ее всерьез…

Я накрываю его руки своими – теперь могу наконец распоряжаться обеими.

– Элоди не обуза. Она замечательная – прежде всего благодаря тебе и Лив. Ты прекрасный отец.

– Не перехваливай меня, – возражает он, однако мягче, чем еще десять минут назад. В его взгляде читается приятная гордость. – Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной проводить с ней время.

– Расс, я с удовольствием буду проводить время с Элоди!

Его лицо светлеет.

– Правда? Она с прошлых выходных все время о тебе спрашивает – ты ей понравилась.

– Все дело в мюзиклах. Мало что сближает так, как мюзиклы. И буррито. – Посерьезнев, я добавляю: – Тебе не нужно выбирать между отцовством и отношениями – ты имеешь право и на то, и на другое. Ведь отцом ты останешься независимо от того, есть я или нет… Ох, не то говорю… В общем, я хочу попробовать. Вряд ли у нас с самого начала получится идеально, но, если ты готов, я хочу попытаться!

Рассел переплетает пальцы одной руки с моими, а второй гладит меня по щеке:

– Готов.

Я сразу чувствую себя в безопасности.

– Мне тоже есть чего бояться, – признаюсь я, медленно раскачиваясь на качелях. – У меня не самый лучший опыт отношений. Я никогда не была в них собой.

Положив руку мне на плечо, Рассел ждет продолжения. Он слушает, но не давит на меня.

– Всегда старалась быть позитивной и жизнерадостной. Никакого негатива, никакого плохого настроения. Когда я чувствую, что мне грустно, то веду себя ровно наоборот – раздаю комплименты, твержу позитивные аффирмации, чтобы восстановить баланс или сместить его в другую сторону. Всегда считала, что только так со мной кто-то захочет быть. И некоторое время это работало – ну или мне так казалось. Я ведь даже замуж собралась!

Он не поймет, в чем суть моего защитного механизма, если не объяснить. Невозможно пригласить Рассела в свою жизнь, не открыв перед ним забаррикадированную дверь в мое прошлое. Я это понимаю, однако легче не становится.

– Если пытаться объяснить – а я хочу, правда! – начинать надо отсюда, с Редмонда. Наши с мамой отношения… не всегда были такими, как сейчас. Да и какие они сейчас, сама не знаю.

– Я в общих чертах понял.

– Раньше она была другой. Периодически у нее случались тяжелые дни, и тогда она не могла дать мне того, в чем я нуждалась. Наши с ней проблемы… во многом похожи.

Подробно говорить о психическом здоровье матери я пока не готова. Не чувствую за собой такого права, особенно в паре кварталов от ее дома.

Я вцепляюсь в качели, осознавая, что дверь уже почти открыта. Как ни странно, выходит проще, чем я думала. Меня не душит страх, в голове не пульсирует аварийный сигнал «ЗАТКНИСЬ НЕМЕДЛЕННО». Более того, меня тянет высказать все то, о чем я никогда не могла поговорить с близкими людьми. Если даже мать способна измениться, то тем более могу я.

– У меня клиническая депрессия. Уже давно и, скорее всего, на всю жизнь – такие вещи со временем никуда не деваются. – Я внимательно наблюдаю за реакцией Рассела. Он медленно кивает. – Еще в подростковом возрасте бывали дни, когда мир казался серым. Я на автопилоте ходила в школу, почти не слышала, о чем со мной говорят, возвращалась домой вымотанная, хотя ничего особенного не делала. Все давалось мне с трудом, хотя физически я была в полном порядке. Ощущение было такое, будто меня огромным магнитом тянет к земле, и эта тяжесть мешала наслаждаться самыми любимыми вещами. Когда я перестала справляться даже с домашними заданиями по точным наукам, стало понятно: что-то не так. – Я принужденно смеюсь, и Рассел слегка улыбается в ответ. – Диагноз мне поставили только в колледже. Я тогда обратилась в медицинский центр, потому что вечно чувствовала себя усталой, в то время как вокруг кипела жизнь. Мне хотелось так же, и я не понимала, почему не получается даже друзей завести. Узнав диагноз, стала собирать информацию о депрессии, обратилась к психологу, и постепенно сделалось легче. Не моментально, но к концу первого курса я наконец снова стала собой. До сих пор хожу к психологу и принимаю антидепрессанты. Большую часть времени все хорошо, но иногда у меня бывают плохие дни, и я не желаю это от тебя скрывать.

Он кладет руку мне на колено и останавливает качели. Даже не заметила, что все это время раскачивалась.

– А почему это нужно скрывать?

– Раньше я никому об этом не рассказывала. Ни одному из своих партнеров. Никому из тех, кто был для меня важен. – Я смотрю на его руку, которая размеренно гладит меня по колену. – Отец ушел, потому что не мог больше выносить мою мать, и я решила, что меня будут любить и со мной согласятся жить, только если я все время буду жизнерадостной, как на экране. Иначе превращусь в свою мать, а этого я всю жизнь старалась избежать. Помнишь, говорила – мой бывший решил, что я слишком жизнерадостная. Может, так оно и было, только я больше этого не хочу, – признаюсь я, подразумевая: «Только не с тобой». Надеюсь, Рассел это понимает, потому что произнести вслух я не решусь.

– Спасибо, что рассказала. – Он кладет вторую руку мне на колено, все это время пристально глядя в глаза. – Я тоже ходил к психологу, когда только переехал в Сиэтл. У меня накопилось много непроработанных переживаний по поводу Элоди, так что несколько лет я регулярно посещал сеансы психотерапии… Очень рад, что мы можем об этом поговорить.

На сердце теплеет.

– Я тоже. – Киваю в сторону дома. – Мать, которую ты видел, – не та, что меня растила. Такой она бывала лишь изредка, а по большей части все было так плохо, что сложно вспомнить другое. Мне хочется ее простить, наладить отношения. В юности мечтала о матери, с которой могла бы ходить в кафе по воскресеньям и болтать обо всем. Глупо, конечно… Представляла, как она будет участвовать в планировании свадьбы – до мелочей, временами даже до раздражения. Так приятно было бы спорить с ней, что лучше – шведский стол или полноценный обед. Только ничего такого не было, даже когда я стала невестой. Ее это совершенно не интересовало.

– Хуже нет, когда родные не могут поддержать тебя в самые важные моменты, – соглашается Рассел. – Когда Лив забеременела, у меня возникло ощущение, будто я нарушил какое-то неписаное правило – не оправдал доверия. «Не смей сделать девушке ребенка. Не смей разрушить свою жизнь».

– Но ты ведь не разрушил.

– Я не сразу это осознал. – Рассел задумчиво потирает щетинистый подбородок. – Надеюсь, этот день знаменует начало новых отношений между тобой и твоей матерью. Ты этого заслуживаешь.

– Спасибо, – шепчу я, стараясь не расплакаться. – Знаешь, с тобой я сама себе больше нравлюсь – возможно, потому, что веду себя искренне, не притворяюсь и ничего не скрываю, а просто могу быть собой.

Рассел разворачивается ко мне на качелях, обхватывает мои колени своими и берет меня за руки.

– Даже не знаю, что сказать… Для меня это честь, правда! Впустить тебя в свою жизнь было лучшим моим решением за все эти годы, и то, что ты пригласила меня сюда, очень много для меня значит. А то, что ты рассказала, ничего не меняет в моих чувствах к тебе.

– А что это за чувства?

– Думаю, ты и сама знаешь, метеодевушка, – усмехается Рассел.

Эти шесть слов как будто написаны сердечками вместо букв. Давно не слышала этого прозвища и уже забыла, насколько оно мне нравится. А еще больше мне нравится нежный медленный поцелуй, которым одаривает меня Рассел, пока солнце садится над детской площадкой моего родного пригорода.

26. ПРОГНОЗ: ожидается рекордная жара, не забывайте пить воду

Сегодня Рассел дома один, и всю дорогу до Сиэтла я глажу его по бедру. Хотелось наброситься на него прямо на детской площадке, и сейчас, в замкнутом пространстве, желание только усилилось. Каждый его выдох мне хочется превратить в стон; когда Рассел вращает руль, я представляю его руки у себя под юбкой. И за всем этим стоит осознание невероятной близости, которой у меня никогда не было в отношениях, – близости и безопасности. Всегда боялась оттолкнуть человека, повернувшись к нему своей темной стороной, – боялась, что мой реальный характер никому не понравится. А Рассел все видел – и не убежал.

Как только он паркуется у крыльца, мы впиваемся друг другу в губы. Я разворачиваюсь на сиденье, чтобы плотнее прижаться к Расселу, он запускает руку мне в волосы. Вот уж на что не рассчитывали разработчики этого приличного семейного автомобиля…

– Смотрю, ты полностью восстановила подвижность, – замечает Рассел, когда я обеими руками хватаю его за лацканы пиджака.

– О, теперь я могу делать этой рукой очень многое!

И чтобы доказать, я кладу ладонь ему между ног, где уже ожил его член.

– Ари! – стонет Рассел, и этот стон пульсирует у меня в груди. – Пойдем скорее внутрь. Я не могу делать с тобой то, чего мне хочется, в этом положении!

– Вот как! А мне очень даже нравится, когда ты в таком положении.

Ухмыльнувшись, он сажает меня обратно на пассажирское сиденье и открывает дверцу.

– На выход!

– О-о, мне нравится, когда ты командуешь!

Мы кубарем перекатываемся через порог его дома – буквально потому, что я спотыкаюсь о ковер, не прерывая поцелуя. Рассел срывает с меня свитер, я сбрасываю ботинки. У двери своей спальни он прижимает меня к стене.

– Желаешь, чтобы я командовал? – шепчет он на ухо, и от этого простого вопроса по телу пробегает ток.

– Да-а!..

Он смотрит на меня из-под полуприкрытых век.

– Марш в постель! И не забудь раздеться.

Я стремительно повинуюсь, задержавшись лишь на мгновение, чтобы осмотреть его комнату. Стильная мебель красного дерева, полосатое покрывало, порядок и минимализм – все, как я предполагала. На прикроватной тумбочке – биография какого-то хоккеиста.

Я выскальзываю из юбки и быстро расстегиваю блузку, поражаясь тому, насколько проворными стали пальцы после длительной физиотерапии. В одних трусиках и бюстгальтере опускаюсь на кровать, и меня тут же окутывает насыщенный запах Рассела.

Сам он, взлохмаченный, в расстегнутой рубашке, подходит ко мне. У него отросла щетина, и мне уже не терпится ощутить ее на своей коже.

– Садись сюда, на краешек, – приказывает он дрожащим от нетерпения голосом. Я с трепетом повинуюсь. – Покажи, где ты хочешь, чтобы я к тебе прикасался.

– Везде!

Он скептически приподнимает брови. Тогда я провожу рукой за ухом, вдоль челюсти, по ключицам.

– Здесь…

Когда его горячие жадные губы касаются моей шеи, я издаю довольный стон. Интересно, мое тело всегда было таким чувствительным или оно идеально настроено на прикосновения именно Рассела?

– Где еще? – спрашивает он, почти не отрывая губ от моей кожи.

Голова кружится. Я запускаю руку под кружева и сжимаю свой сосок.

– Здесь…

Он расстегивает лифчик и проводит языком по груди, отчего соски до боли твердеют. Когда Рассел кусает меня, я закрываю глаза, теряю равновесие и падаю на кровать. Он посасывает то один сосок, то другой, потом дует на них.

– Боже, какая красота! – бормочет он, спускаясь поцелуями от моей груди к пупку и дальше, к кружевным трусикам. – А здесь? Что мне делать у тебя между ног, метеодевушка?

О мучитель!..

– Полижи меня, пожалуйста…

– Черт возьми, с удовольствием!

Широко улыбаясь, он раздвигает мне ноги и обжигает бедра поцелуями, потом коварно целует меня через трусики, и мне нравится эта жестокая мука. Мне нравится все!.. В нетерпении приподнимаю бедра, сжимаю в кулак его волосы, умоляя приступать скорее. Когда Рассел наконец стягивает с меня трусики, я уже на грани обморока. Он раздвигает складку двумя пальцами и погружает лицо между моих ног. Первое же прикосновение его языка, влажное и горячее, пробуждает во мне все, что только можно.

– Говори, как ты любишь.

Даже командуя, Рассел остается вежливым, и мне это нравится.

– Еще!.. – выдыхаю я, когда он легонько прикасается языком к самому чувствительном месту. – Чуть медленнее… Мягче… Да-а!..

Он замедляется, а потом добавляет к языку пальцы.

– Теперь быстрее…

Возбуждение нарастает, а потом выходит на плато – снова и снова. Но когда я уже готова сдаться, что-то меняется. Рассел настойчиво вылизывает мой клитор – о-о-о! – и ноги начинают дрожать. Он крепко меня удерживает. Качаясь на волнах, я шепчу его имя – Расс, Расс, Расс! – а потом яркая вспышка, и я улетаю прямо в центр вселенной. Улыбаясь, Рассел целует мои бедра, явно довольный собой.

– Ты чудо! – заявляет он, ложась рядом.

– А ты – очень внимательный слушатель.

Еще не придя в себя после оргазма, я стаскиваю с него трусы и обхватываю губами член. Рассел издает стон – еще более эротичный, чем я воображала.

– Ари!.. О-о-о!.. Хорошо!.. Черт, как хорошо!..

Он запрокидывает голову и судорожно сглатывает. Интересно, как давно к нему никто вот так не прикасался?.. При мысли об этом хочется сделать ему еще приятнее. Я захватываю его член глубже и круговыми движениями облизываю головку, наслаждаясь солоноватым вкусом.

– Стой, подожди… – просит он, слегка дергая меня за волосы. – Я не хочу… пока мы…

Я выпрямляюсь, догадавшись, о чем он.

– У меня внутриматочная спираль. – Не самая возбуждающая тема, однако надо все прояснить. – И в прошлом месяце я сдала анализы после нашего первого свидания.

– Я тоже… Заметно, что я волнуюсь?

Взволнованный Рассел – это так трогательно!..

– Тогда у нас много общего.

– Но я волнуюсь в хорошем смысле, – уточняет он, сжимая мое плечо. – В самом лучшем!

– Значит, ты хочешь? – спрашиваю я, улыбаясь, и он целует мою улыбку. – Только еще одно: несколько недель назад я, опережая события, запаслась лубрикантом – на всякий случай. Не возражаешь, если мы им воспользуемся?

– С чего бы мне возражать? Честно скажу, опыта у меня нет, но, если ты хочешь, я только за!

– Боже, как ты мне нравишься!

Я быстро достаю лубрикант из сумки, выдавливаю на ладонь несколько капель и принимаюсь массировать член. Рассел откидывается на подушку.

– Оказывается, я большой фанат лубрикантов!

– Отлично!

Я сажусь сверху, и мы сливаемся в долгом глубоком поцелуе.

– Желаешь верхом?.. – спрашивает Рассел, хватая меня за попу, и мне нравится, как эротично заплетается его язык.

– Если ты не против. – Я слегка приподнимаюсь, и головка члена касается входа в мое влагалище, однако впускать его не спешу, дожидаясь согласия Рассела. – Мне очень хочется, чтобы ты полностью утратил контроль.

Он приглушенно смеется.

– Да! Я совершенно не против.

Я направляю его член внутрь. Он такой теплый, твердый, совершенный, что я зажмуриваюсь от удовольствия. Нас ничто не разделяет, и я чувствую Рассела всем телом. Захваченная этими ощущениями, хватаю воздух ртом и чувствую себя такой идеально наполненной, что не могу думать ни о чем другом. Блаженная мука!

– Какой ты классный!.. Мне так нравится, когда ты такой!..

– Какой – обезумевший от твоей сексуальности?.. – Рассел со свистом втягивает воздух. – Потому что ты такая вкусная, что я едва не умер, пока трахал тебя языком?..

Вскрикнув, я насаживаюсь на него глубже и продолжаю быстрые движения вверх-вниз.

– Огорчишься, если я скажу «да»?..

Мне нравятся не только его грязные словечки, но и то, что он постоянно сверяется с моими ощущениями. Мне нравятся и нежные поцелуи, и жесткие. Мне нравится, как расширены его зрачки, как взлохмачены его волосы, как он кругами поглаживает мне спину. Когда он содрогается подо мной, я обрушиваюсь в бездну оргазма вместе с ним.

– Не всегда так получается, да? – спрашивает он, отдышавшись.

– Нет, не всегда, – отвечаю я, придвигаясь ближе и прижимаясь к его груди.

* * *

– Настоящий камин! – восхищаюсь я, сидя чуть позже на диване в гостиной под вязаным пледом. – Хочу сюда переехать!

Эта шутка должна бы вызвать неловкость, потому что наши отношения еще далеко не на такой стадии. Однако неловкости нет. Возможно, мы оставили ее в прошлом и повзрослели.

– Это одна из причин, по которым я влюбился в этот дом, – сообщает Рассел, входя в комнату с двумя разномастными чашками горячего шоколада, посыпанного радужными зефирками. – Прошу прощения за этот дикий зефир – сама понимаешь, кто его выбрал.

– А мне нравится!

Он садится на диван, и я делюсь с ним пледом. Ночь прохладная – идеальное время, чтобы сидеть у камина и слушать треск дров. На Расселе темно-синий халат, на мне – одна из его футболок, и неважно, что слишком большая. Не думала, что в моей жизни может быть подобный домашний уют. «Рад, что ты тоже счастлива!» – сказал брат. Возможно, я и правда счастлива.

Расс толкает меня коленом.

– Что такая задумчивая?

– Не задумчивая, а умиротворенная. – Я отпиваю сладкий шоколад и ставлю чашку на журнальный столик. – Не знаю. Задумалась о семье, наверное.

– О-о! Какая приятная и легкая тема! – иронизирует Рассел.

– Я серьезно хотела бы проводить больше времени с Элоди – если этого хочешь ты.

– На сто процентов!.. Поразительно, как легко она приспосабливается к изменениям – ну или отлично притворяется. Мы с Лив как-то умудрились ее воспитать, не вполне понимая, что творим. – Он делает глоток шоколада. – Элоди то и дело меня удивляет, смешит, а главное – она совершенно отдельный человек со своими страхами, мечтами, предпочтениями – совсем другими, чем у меня. Она ужасно забавная, умная и вообще изумительная! Бывают, конечно, трудности. Совершенно не представлял, что делать, когда несколько лет назад на каникулах она сломала два передних зуба и мы три часа искали стоматолога, который мог бы нас экстренно принять. И с уроками по математике я не могу ей помочь. А еще мне пришлось смотреть «Эмоджи фильм».

– Это тот, где Патрик Стюарт озвучил какашку?

– Он старался как мог. – Рассел задумчиво смотрит на тающие зефирки в своей чашке. – У меня не было времени решить, хочу ли я детей. Все произошло само собой и не лучшим образом, однако сейчас я счастлив.

– Очень за тебя рада!.. А я всегда волновалась, что из-за матери буду плохим родителем, однако в колледже впервые задумалась о том, что хотела бы однажды иметь семью. И пусть она не будет идеальной – я ко всему готова!

– Неидеальные семьи бывают очень классные.

Некоторое время мы пьем молча. Внезапно я осознаю, что за весь день мы еще ни разу не упомянули Торренс и Сета. Это приятно. Даже если наши отношения начались из-за них, то, что с нами происходит теперь, касается только нас.

– Наверное, я боялась быть полностью искренней в отношениях еще и потому, что рано или поздно это привело бы меня к созданию семьи, а я понятия не имею, что делать. Но с тобой… я хочу попробовать.

Насколько бы я ни вкладывалась в отношения с моими прежними бойфрендами, этого было явно недостаточно. Возможно, Рассел – первый человек, ради которого мне хочется быть совершенно искренней.

– Иди сюда, поближе. – Он притягивает меня к себе. Я кладу голову ему на живот, и Рассел похлопывает по нему. – Это, наверное, и есть тип фигуры «папаша»?

– Не знаю. Как бы там ни было, мне нравится твоя фигура. Мне все в тебе нравится!

– Мне тоже все в тебе нравится. Все твои версии. – Он убирает волосы и целует меня в лоб. – Мне нравится, когда ты рассказываешь по телевизору о солнце. – Он целует меня в глаза. – Мне нравится, когда ты радостно анонсируешь еще сто дней дождливой погоды. – Поцелуй в уголок рта. – Но настоящая ты нравишься мне больше всего. И я считаю, что мне очень повезло видеть эту версию Ари Абрамс.

Горячий шоколад остывает, а нам все равно.

27. ПРОГНОЗ: затишье перед бурей

– Вы очень часто говорите «сейчас», – замечает коуч. Без упрека, просто констатирует факт.

Мы смотрим мой эфир за прошлый вторник. «Как вы сейчас видите, вечером ожидаются дожди». «А сейчас мы посмотрим прогноз погоды на ближайшую неделю». Мою работу так не разбирали со времен стажировки в колледже. Коуч Мелисс, совершенно права: теперь, когда она обратила внимание, это бросается в глаза. Однако мне не стыдно – это же обучение.

– А вот здесь слишком много слайдов, и они чересчур быстро сменяют друг друга. – Мелисса указывает на экран. – Лучше давать их помедленнее.

– Согласна, теперь вижу. Спасибо!

На другом конце студии Торренс разговаривает с оператором. Поймав мой взгляд, она подмигивает, и я закусываю губу, чтобы сдержать улыбку.

В последние две недели я парю в облаках, и ранние подъемы даются мне без труда. Если мы с Расселом ночуем вместе, он никогда не жалуется на то, что я встаю в два часа утра, хоть и затаскивает порой обратно в постель – всегда такой теплый и нежный, что устоять трудно.

Когда Элоди у мамы, мы почти все время спим вместе, то у него, то у меня (хотя в доме с камином мне нравится больше), а когда она живет у Рассела, мы ходим в парк есть мороженое, помогаем ей с уроками и планируем летом сходить на мюзикл «Выпускной». Я в открытую принимаю антидепрессанты, не боясь, что Рассел это увидит.

После реорганизации на станции стало так спокойно, как я и не мечтала. Работать с Каролиной легко – она решительная, но при этом всегда готова войти в положение, открыта к разговору и охотно помогает мне ставить профессиональные цели. Торренс в роли наставницы по-прежнему немного эгоистична и рассеянна, однако столько внимания с ее стороны я еще не получала. Мы проводим регулярные совещания, она много рассказывает о своем карьерном пути и работает со мной над большим совместным репортажем о загрязнении воздуха, который планируется показать в шоу «Ливни». Торренс относится к наставничеству серьезно, и я ей благодарна, пусть даже порой по-прежнему приходится поливать цветы в ее кабинете. У меня самой тоже есть подопечная – энергичная сообразительная студентка Вашингтонского университета по имени София, которая мечтает в будущем работать в Национальной метеорологической службе.

Мы с Мелиссой отсматриваем еще несколько записей, и она отмечает фрагмент, в котором я говорю слишком быстро и хватаю ртом воздух.

– Несколько странно напоминать о таком, но не забывайте дышать, – с улыбкой советует она.

И я очень стараюсь.

* * *

В конце марта проходит премьера мюзикла, в котором Элоди играет коварную Червонную королеву. Она полностью входит в роль и смеется настолько зловеще, что милую двенадцатилетнюю девочку не узнать. После представления мы дожидаемся ее в фойе с букетом красных роз в тон костюму. Приняв объятия и поздравления, Элоди сует цветы обратно Рассу и просит разрешения пойти в закусочную с друзьями. Она все еще в гриме – густые белила, красные сердца вокруг глаз.

– Спасибо, люблю вас, пока! – бросает Элоди напоследок и выбегает на улицу в компании с Чеширским котом и Труляля.

– Никогда еще не чувствовал себя таким старым, – со смешком замечает Рассел, когда мы выходим следом.

Я глажу его по щетинистой щеке.

– Тогда понятно, откуда у тебя столько седых волос.

– Благородно смотрится, ведь правда?

– Чрезвычайно!

Я притягиваю его к себе, и тут приходит осознание. Ничего особенного – мы всего лишь целуемся на школьной парковке во вторник вечером, – но именно сейчас внезапно понимаю, что люблю Рассела. В глазах плывет.

Мы вместе всего месяц, и тем не менее все мое естество светится этим теплым чувством. Я ничего не говорю – это еще секрет, – однако уверена, что Рассел читает его в прикосновении моих губ, в том, как я утыкаюсь лицом ему в шею и шепчу забавные глупости. Это мой способ выражать любовь, пока я не готова признаться открыто.

А потом приходит буря.

28. ПРОГНОЗ: вероятность обрушения вообще всего – девяносто процентов

Снегопад в Сиэтле – явление уникальное. Нас любят дразнить за неприспособленность к снегу и припоминать тот год, когда после снежной бури мэр города выслал технику только на расчистку улиц перед своей резиденцией и домами других чиновников. Дороги посыпали песком вместо соли, и на две недели жизнь в Сиэтле остановилась. Мне тогда было тринадцать, и я пришла в восторг от этого погодного феномена, хотя едва не надорвалась, выкапывая с матерью и Алексом из сугроба нашу машину.

В большинстве случаев толщина снежного покрова в Сиэтле не превышает пары сантиметров, но иногда погода преподносит сюрпризы. Одним апрельским воскресным вечером на город обрушивается сильный ветер, и меня охватывает детское предвкушение – «а вдруг завтра отменят школу». Я как раз ночую у Рассела и, сидя у камина, пью кофе из кружки с логотипом КСИ.

На следующий день у меня дневная смена – редкий случай, когда мы можем прийти на работу вместе. Тем не менее биологические часы поднимают меня в привычное время. В два часа утра на улице стоит идеальная тишина и белизна.

– Спи, метеодевушка… – бормочет Рассел.

Я раздвигаю шторы и указываю пальцем во двор.

– Но там снег!

– За несколько часов он никуда не денется, – возражает Рассел, но все же садится в кровати, сонный и взъерошенный, и мы минут пятнадцать созерцаем заснеженный пейзаж, прежде чем уснуть снова.

Я перестала выпрямлять волосы, даже перед эфиром – сначала ради того, чтобы сэкономить время и подольше побыть с Расселом, а потом мне стали нравиться мои естественные волны. Изменение небольшое, однако удивительное. Стоило прожить без малого тридцать лет, чтобы полюбить свои волосы!

Поспав еще немного, я встаю и готовлю нам завтрак. Моя попытка изобразить оладушки в виде снежинок, посыпанных сахарной пудрой, восхищает Рассела.

Я обожаю снежные дни, особенно рабочие. У КСИ есть традиция: в первый снегопад года (если посчастливится) мы устраиваем «зимние Олимпийские игры» – разбиваемся на команды, весь день играем и едим вкусную еду. Раньше Ливни никогда не участвовали, однако сегодня Сет активно соревнуется в эстафете по разгибанию канцелярских скрепок, а Торренс с секундомером записывает результаты. Утром она пришла пораньше, чтобы переставить столы для игры – возможно, пытается таким образом наверстать свое отсутствие в прошлые годы.

– Ничего себе снегопад! – глубокомысленно объявляет неожиданно почтивший нас своим визитом Фред Уилсон, берет с общего стола брауни и удаляется, посоветовав напоследок: – Сильно не буяньте!

Рассел качает головой.

– Фред в своем репертуаре… – Он переводит взгляд на Торренс. – Никогда ее такой не видел. Да и Сета тоже.

– По-моему, они счастливы.

– Или накачались переслащенными магазинными кексами.

– Одно другому не мешает!

Рано или поздно придется вернуться к работе (которой сегодня уйма), однако мне так нравится праздничная атмосфера, что я никак не могу уйти. К тому же все мысли занимает предстоящее катание с огромного холма неподалеку от дома Рассела.

Я принимаю участие в эстафете – мы соревнуемся, чья команда быстрее выпрямит свои скрепки, причем начинать можно только после того, как закончит другой игрок. Тут ко мне подходит Торренс, вертя в пальцах маркер.

– Ари, у тебя не сохранился пресс-релиз мэрии о новых снегоуборщиках? По-моему, они в январе присылали, а я не могу найти.

– Да, конечно.

Мой компьютер на другом конце кабинета, поэтому я пересылаю нужное сообщение с телефона и возвращаюсь к игре. Ханна Штерн уже заканчивает со своей скрепкой, и я жду на низком старте. Рассел играет в команде соперников под руководством ведущей спортивных новостей Лорен Нгуен. Их еще никто не обыграл, однако я намерена победить.

– Что это? – спрашивает Торренс внезапно ледяным тоном.

– В письме вся нужная информация, хотя, учитывая сегодняшнюю обстановку, возможно, стоит позвонить в мэрию.

– Я не об этом.

Она показывает мне свой телефон. Ханна как раз закончила, но при взгляде на экран я роняю из рук скрепку.

– Ари! – окликает Ханна и, не дождавшись ответа, поспешно передает эстафету следующему игроку.

Я переслала Торренс не исходное письмо.

Потому что его я пересылала Расселу с шуткой насчет Ливни, и теперь эту шутку прочитала Торренс.

Re: Мэрия Сиэтла: снегоуборочные машины

Идея: запереть Т. и С. где-нибудь во время снежной бури. Вынужденная близость и красота матушки-природы заставят их воссоединиться.

Наши разочарованно стонут: победить команду Лорен Нгуен опять не удалось. Впрочем, я не вполне уверена, потому что все мое внимание приковано к словам на смартфоне, да и те расплываются перед глазами. Спотыкаясь, отступаю от стола, от сладостей, от веселых коллег, от всего того, в чем Ливни раньше никогда не участвовали.

Слишком шумно. Слишком больно.

Я зажмуриваюсь, пытаясь выровнять дыхание.

Нет-нет-нет-нет!.. У них только все наладилось! Только они стали счастливы!.. Если она узнает, что мы сделали…

Раньше я никогда не задумывалась о последствиях, а теперь эти мысли преследуют меня, пока я, задыхаясь от ужаса, бегу прочь из комнаты.

Открыв глаза, понимаю, что прислонилась к стене рядом с кухней под фотографией тридцатилетней Торренс, которой вручают премию за лучшие репортажи о погоде от Американского метеорологического общества. Сотни раз проходила тут и мечтала, как однажды сама буду номинироваться на эту премию. Похоже, одним кликом я навсегда лишила себя такой возможности.

Торренс, наставница, которую я всегда так хотела впечатлить, последовала сюда за мной, и никогда еще я не чувствовала себя таким ничтожеством в ее присутствии.

– Это… это совсем не то, о чем вы подумали… – запинаясь, лепечу я. – «Т.» и «С.» – это… – Я умолкаю, не в силах ничего придумать.

Торренс, в огненно-оранжевом платье, стоит, скрестив руки на груди.

– И это все, что ты можешь сказать? Каждый день импровизируешь перед многотысячной аудиторией – и вот максимум, на который ты способна? – Она протягивает руку, и я осознаю, что до сих пор сжимаю ее. – Зайди ко мне в кабинет. И захвати с собой Рассела.

Слушая, как стихает вдали стук ее каблуков, я пытаюсь успокоиться – глубоко вдыхаю и судорожно выдыхаю, положив руку на грудь, чтобы унять отчаянно бьющееся сердце. Наверняка все можно исправить – потому что принимать последствия я не готова.

Рассел играет в настольный хоккей с коллегами из спортивного отдела.

– Расс… – окликаю я дрожащим голосом и трогаю его за плечо. Сейчас самое время для моего коронного номера – притвориться, что все отлично, когда мир катится в тартарары.

Рассел широко улыбается, и я испытываю мимолетное раздражение – не видит разве, что улыбка фальшивая?

– Хочешь поиграть?

– Нет. Нас… вызывает Торренс.

– Да?

Воротник его блейзера помят – утром пыталась разгладить, однако ткань оказалась упрямой. Мысли об этом почему-то успокаивают.

– Расс… – Я беру его за руку и отвожу подальше от коллег, которые, к счастью, увлечены игрой и не замечают моего волнения. – Она знает.

Рассел бледнеет.

– Вот же черт!.. – Он бросает взгляд на ее кабинет, представляя, очевидно, какая кара нас ждет. – Но как?..

Не в силах ответить, я смотрю прямо перед собой и так тереблю подвеску с молнией, что она чудом не отрывается. Никто из коллег даже не догадывается о происходящем, хотя все написано у меня на лице: «ПРЕДАЛА ДОВЕРИЕ НАЧАЛЬНИЦЫ! ХУДШАЯ ПОДОПЕЧНАЯ В ИСТОРИИ! ОПОЗОРЕННЫЙ МЕТЕОРОЛОГ ИЩЕТ НОВУЮ РАБОТУ!»

В кабинете уже ждет Сет, прислонившись к стеллажу с книгами о метеорологии, зажатыми с обеих сторон кашпо с суккулентами.

Торренс указывает нам на два стула напротив себя.

– Садитесь. И будьте добры объясниться.

Я благодарна, что Рассел начинает первым.

– Изначально это была моя идея, – уверенно говорит он. – Мы были подавлены тем, что случилось на корпоративе, и я пошутил, что нам стоит попытаться вас помирить. Всерьез мы начали это обсуждать только через несколько дней.

– Вы тогда уже общались? Не видела, чтобы вы проводили много времени вместе, – замечает Торренс.

– Могли перекинуться парой слов, однако до корпоратива толком не разговаривали, – дрожащим голосом признаюсь я. – Мы подружились из-за вас с Сетом. Потому что вы были так заняты друг другом, что на КСИ стало очень неприятно работать.

Это объективный факт, однако собственные слова все равно кажутся мне эгоистичной ерундой. Начиналось все действительно с желания улучшить атмосферу на работе, но тогда мы еще плохо знали чету Ливни, а с тех пор Торренс стала мне особенно дорога, и я не желаю лишиться того доверия, которое между нами возникло. Может, если мне удастся объяснить, она поймет?.. Дело не только в дружбе: она стала для меня чем-то вроде второй матери – возможно, еще до того, как я пришла на эту работу. Когда моя собственная мать была не в себе, именно передачи Торренс помогали мне держаться. Устроившись на работу на КСИ, я мечтала и до сих пор мечтаю добиться ее признания. А больше всего хочу, чтобы она была счастлива.

– Мы начали проводить больше времени вместе, потому что хотели восстановить мир на станции. Ради всех нас, – продолжаю я, стараясь говорить увереннее. – К тому же мне казалось, что между вами не все кончено: на корпоративе вы говорили о Сете так, как будто скучаете, и когда он пригласил вас на танец, между вами явно была какая-то химия. Мы решили… подумали, что свести вас вместе вполне реально.

– Свинговая вечеринка в клубе «Сенчери» – часть вашего плана? – внезапно догадывается Торренс.

Рассел кивает. Он сидит, сложив руки на коленях и переплетя пальцы.

– Мы не делали ничего подлого – только старались разговорить вас, узнать получше. Вечеринка, парный массаж, яхта – тоже мы.

– А я-то думала, как там угадали точное меню с нашего первого свидания!

– И еще был суккулент, который прислали анонимно, – добавляю я. – Мы хотели, чтобы вы задумались, не от Сета ли он.

Сам Сет молча разглядывает книги Торренс. Наверняка он вот-вот взорвется. А может, напечатает очередное объявление: «БУДЬТЕ ДОБРЫ НЕ ЗАНИМАТЬСЯ СВОДНИЧЕСТВОМ НА РАБОТЕ. С. Х. Л.».

– Ясно, – произносит Торренс, поджав вишневые губы. На лице у нее застыло непонятное выражение. Как же мало я ее знаю!..

– Пожалуйста, простите! Я очень благодарна вам за все, за наставничество, и очень рада, что мы все-таки стали друзьями, пусть начиналось все… не совсем честно.

– И вы воображали, что мы ничего не узнаем?! – гневно спрашивает она. – Что сможете и дальше безнаказанно вмешиваться в нашу личную жизнь, манипулировать нами без каких-либо последствий?

– Вы и так выставили свою личную жизнь на обозрение всего офиса, – замечает Рассел, теребя по привычке свой мятый воротник, чтобы успокоиться, и Торренс умолкает.

А у меня в голове бьется одно слово: «манипулировать». Недопустимость нашего поведения так очевидна, что даже не верится – как мы могли на это пойти?.. Только ведь… у нас получилось! Временами я была уверена, что ничего не выйдет, однако Торренс и Сет все-таки получили второй шанс и вместе уже целый месяц, а то и дольше. Мы помогли наладить то, что, по всеобщему мнению, наладить было невозможно. Мы вмешались, но не причинили никому вреда. Все остались в выигрыше, даже если мы больше не сможем работать на этой станции.

Молчание Торренс пугает даже больше, чем ледяные вопросы. Я замечала это еще тогда, когда она злилась на Сета, однако не думала, что ее ярость однажды обрушится на меня.

– Я… готова подыскать работу на другой телестанции, если вы этого хотите. Наверняка есть способ все искупить. Понимаю, мы пересекли все мыслимые границы, но поверьте – это из лучших побуждений!

– Ари совершенно права! Мы хотим все искупить, – энергично кивает Расс. Он бросает на меня взволнованный взгляд, и это успокаивает. Что бы ни случилось, он со мной. Вместе мы справимся.

Сет по-прежнему молчит, его плечи трясутся. Господи, он что – плачет?! Если так, все еще хуже, чем я себе представляла. Возможно, мало будет уйти с КСИ – придется искать работу в другой части штата или вообще сменить профессию…

Наконец Сет оборачивается, перехватывает взгляд Торренс, и они безудержно хохочут.

Хохочут!

Расс смотрит на них вытаращенными глазами; мое выражение лица, думаю, соответствует. Согнувшись пополам, Сет держится за живот, а Торренс хватается за стол, чтобы не упасть.

– Что происходит?.. – испуганно спрашиваю я. Неужели наше увольнение – такая смешная штука?..

Отсмеявшись, Торренс смахивает с лица волосы и утирает слезы.

– Нам очень смешно, потому что мы делали с вами то же самое.

29. ПРОГНОЗ: ожидаются снежные заносы, подготовьтесь к чрезвычайной ситуации

В отличие от Ливни, мы не смеемся, хотя Сет все еще не может остановиться. Понятно, почему он стоял к нам спиной – не хотел себя выдать.

«Мы делали с вами то же самое».

Расс окаменел. Я открываю рот, но слова не идут.

– Простите! Не удержалась – немного разыграла вас поначалу, – признается Торренс. – Теперь понятно, что вы стали проводить больше времени вместе, чтобы свести нас с Сетом. А мы заметили, что вы хорошо ладите, и решили подтолкнуть вас друг к другу. Забавная ситуация!

– «Подтолкнуть» – громко сказано, скорее направить, – возражает Сет, закатывая рукава, будто вспотел от смеха. – Ничего серьезного. Когда Ари упала с лестницы, Торренс была готова сама везти ее в больницу, однако рядом был Рассел, и мы, вспомнив, как вы смотрели друг на друга в танцевальном клубе, решили, что это отличный шанс.

В тот самый вечер, когда я поняла, что больше не могу отрицать чувства к нему! Когда впервые впустила его в свое прошлое!

– Что еще? – дрожащим голосом спрашиваю я. – Что еще вы сделали?

Торренс виновато вскидывает руки – непривычный для нее жест.

– Пару месяцев назад я отключила твой компьютер от Интернета. Не была уверена, что ты пойдешь за помощью к Расселу, но поскольку вы хорошо общались, решила, что такая вероятность есть.

И я действительно к нему пошла – сделала именно то, на что она рассчитывала!

– А когда Расселу стало плохо на воде, я попросила тебя проводить его до дома. Кроме того, мы старались как можно чаще упоминать одного из вас в разговорах с другим. Вот и все.

– А, и еще репортаж об охотнике за грозами – с «Цунами» или как его там, – вспоминает Сет.

– «Тайфуном», – негромко поправляю я.

– Точно! – щелкает пальцами Торренс. – В любом случае к тому моменту вы были уже вместе, так что это стало просто вишенкой на торте.

Значит, они нас всего лишь «направляли». Сущая мелочь – только после каждого их вмешательства происходило что-то важное: та ночь на отдыхе, наш первый поцелуй, просьба посидеть с Элоди… Для меня это все не мелочи!

– Было очевидно, что вы друг другу нравитесь. Нам показалось, что вы будете хорошей парой. К тому же эта затея сблизила нас с Сетом. – Торренс усмехается. – Вы помогли нам, сами о том не догадываясь.

– Давайте проясним: вы на нас не сердитесь? – уточняет Рассел.

– Я – нет. – Торренс бросает нежный взгляд на своего бывшего мужа, ныне бойфренда. – А ты?

Сет качает головой.

– Как я могу сердиться? Вы помогли нам осознать, что наши отношения не закончены. – Он обнимает Торренс за плечи, и от этого простого жеста у нее возбужденно загораются глаза. Мне ли ее не понять! – Нам было непросто к этому прийти, но в итоге все наладилось.

– Нашему семейному психологу очень понравится эта история! – веселится Торренс.

Господи, они даже к психологу ходят! Невероятно. Они узнали правду и не пришли в ярость!.. Мое настроение в который раз за последние полчаса делает поворот на сто восемьдесят градусов.

– Все наладилось и у вас! – замечает Сет, пожимает Торренс плечо и выходит за дверь, бросив напоследок: – Посмотрю, есть ли еще шампанское!

– Даже не знаю, что сказать… – признаюсь я.

Вроде бы здорово, что все мы добивались одного и того же, только волшебный снежный день меня отчего-то больше не радует. Я бы с удовольствием выпила шампанского, однако в горле у меня почему-то стоит комок размером с хоккейную шайбу.

– Значит, вы нас не увольняете? – уточняет Рассел. Его голос доносится как будто с другого конца кабинета или вовсе из другого здания.

– Вот уж нет! К тому же я больше не руководительница Ари и не вижу причины докладывать о ситуации в отдел кадров. То, что вы сделали, никак не затрагивает ваши профессиональные качества. Да даже наоборот – вы вели себя как настоящие журналисты!.. Тем не менее давайте договоримся, что впредь мы будем честны друг с другом.

– Да, конечно! – горячо соглашаюсь я, крепко упираясь ногами в пол, чтобы не терять контакта с реальностью.

– Тогда я продолжу праздновать! – Торренс вскакивает и поправляет прическу. – И давайте как-нибудь повторим наше двойное свидание!

После ее ухода мы молчим, придавленные действительностью. Отчаянно хочется знать, что ощущает Рассел и похоже ли это на хаос в моей собственной душе. Не знаю, с чего начать – наверное, с того, чтобы выйти из кабинета.

– Пожалуй, я пойду прогуляюсь, – наконец произносит Рассел. – А ты?

Захватив пальто, выхожу на улицу. Голова гудит. Мы уходим на пару кварталов от офиса, то и дело уклоняясь от снежков, пролетающих во все стороны.

– До сих пор не вполне понимаю, что произошло, – признается Рассел. – Как они вообще узнали?

Снег скрипит под ногами. Обычно на этой улице полно машин, однако сегодня не многие рискнули сесть за руль.

– Торренс увидела письмо, в котором мы еще несколько месяцев назад шутили насчет того, как здорово было бы запереть их вместе в снегопад. Я нечаянно переслала ей не то сообщение. Прости!

– Рано или поздно это все равно бы вскрылось, – успокаивает Рассел, однако в его голосе мне чудится упрек.

– Не важно, как они узнали. Важно, что они делали то же самое. Манипулировали нами так же, как мы – ими.

– «Направляли», – цитирует Сета Рассел.

– Ну да.

Повисает молчание, и воздух между нами стремительно холодеет. Казалось бы, мы теперь на равных – две пары, вмешавшиеся в романтическую жизнь друг друга. Минус на минус дает плюс. Я рада бы посмеяться, как Торренс и Сет, однако это открытие потрясло меня больше, чем можно было ожидать. У нас, в отличие от них, нет за плечами общего прошлого, давних отношений, пусть и разрушенных. Мы начинали с нуля.

– Мы оба сейчас на эмоциях, – говорит Рассел, протирая запотевшие очки подолом куртки. – Давай успокоимся, выпьем кофе и поговорим.

Успокоиться за чашкой кофе – хорошая мысль, однако сначала мне нужно кое-что прояснить.

Мы проходим мимо тайского ресторана, где несколько недель назад у меня с Торренс был обед. Через дорогу какой-то мерзкий мальчишка выдергивает морковный нос у снеговика и швыряет его на тротуар.

– Мне важно знать – если бы в больницу со мной поехала Торренс, смогли бы мы с тобой так сблизиться? Если бы это она проводила меня до номера и помогла раздеться?

– Ты к чему?

– Пытаюсь представить, что было бы. Если бы она не направила нас друг к другу, начали бы мы встречаться?

– Слушай, ну не мог же я тебя бросить со сломанной рукой! – восклицает Рассел, топая по скрипучему снегу с явным раздражением. – Она не бегала за мной и не умоляла тебя отвезти. Я сам с радостью согласился – ты мне нравилась, и хотелось тебе помочь. Она также не просила провожать тебя до номера и покупать батончики в торговом автомате. И уж тем более с тобой разговаривать.

При воспоминании о том вечере щеки краснеют даже на морозе.

– Я понимаю… – тихо отвечаю я, не желая пятнать эти воспоминания.

– Так ли важно, как все получилось? Мы же вместе. Пусть не сразу смогли договориться о том, чего мы хотим, – теперь все наладилось. Разве этого не достаточно?

Я отчаянно хочу, чтобы этого было достаточно, и желание бьется в груди, как второе сердце. Ведь Рассел такой милый на фоне снега, с красным носом и снежинками в волосах. Хочу сказать «ну ладно» и вернуться в нашу снежную сказку – мы будем кататься с горки, лепить кособокого снеговика и пить какао перед камином, а когда ляжем в постель, Рассел заправит прядь волос мне за ухо и прошепчет, как ему со мной хорошо.

– К тому же мои чувства к тебе не возникли волшебным образом именно в тот вечер, – продолжает он. – Я понял, что ты мне нравишься, не тогда, когда они отключили тебе Интернет. Я захотел тебя поцеловать не потому, что Торренс отправила тебя со мной, когда я симулировал морскую болезнь. Ты мне нравилась уже давно, Ари. Верю, что мы сошлись бы независимо от того, ездил я с тобой в больницу или нет.

Честно говоря, он прав. Однако дело не в том, что без этого вмешательства мы бы друг друга не нашли. Дело в том, что оно не дало нам разойтись и пойти своим путем. Не важно, подталкивали нас друг к другу или только «направляли» – главное, что Ливни дергали за ниточки, не давая нам отдалиться.

– Все это время у нас была страховка. Мы не знаем, что будет без нее.

Рассел прикасается к моей руке, и я бы хотела, чтобы это прикосновение казалось теплее, чем оно есть.

– Мы найдем решение. Когда мы разговаривали с тобой в тот вечер в Редмонде, я не шутил. Я готов попробовать. В этом плане ничего не изменилось.

«Но». Крошечное «но» повисает недосказанным, и, хотя я могу какое-то время его игнорировать, оно никуда не денется. «Но что, если он ошибается? Что, если все изменится? Что, если он не сможет выносить твои темные дни?..»

– Но… ты ведь еще не видел меня в худшие моменты. – Только произнеся вслух, я понимаю: вот он, мой главный страх. – Это тяжело. Тяжело настолько, что я могу тупо просидеть весь день на парковке у какой-нибудь закусочной, пытаясь не расплакаться. Тяжело настолько, что я не способна выполнять даже простые повседневные задачи. И невозможно предсказать, когда такой день настанет. Ты к этому готов?

Он молчит, прислонившись к стене кофейни, не работающей из-за снегопада. На объявлении о закрытии нарисован снеговик с сердечками вместо глаз.

– Я… думаю, да, – запнувшись, наконец отвечает Рассел.

Эта неуверенность перерастет в досаду, гнев, равнодушие – совсем как с моей матерью.

– Именно тогда нам понадобится страховка, а ее нет. Останемся только ты, я и мой дурацкий мозг, действующий против меня.

Проблемный орган, которому невозможно полностью доверять. Призма, искажающая реальность и закрашивающая ее серым цветом. Если некому будет нас подхватить, что случится, если мы упадем? Точнее, когда мы упадем.

– Мне кажется, нам надо отойти от случившегося и вернуться к разговору с ясной головой – через несколько часов или вообще завтра, – предлагает Рассел.

Нет. Отойти – значит, снова стать хорошей девочкой, которая ставит чужие переживания выше своих собственных. Он не понимает – нельзя «отойти» от моего психического заболевания.

– О том и речь! – восклицаю я, от холода зарываясь глубже в карманы пальто. – Не факт, что у меня завтра будет ясная голова. Я это не полностью контролирую. И так будет всегда, насколько бы мы ни отошли. У меня всегда будет депрессия, которая иногда проявляется весьма неприглядно. Как бы ни было хорошо, она всегда возвращается, и я научилась это принимать.

Никогда я не была с Расселом более искренней, чем сейчас. Безо всякой цензуры – все страхи и отрицательные эмоции на виду.

Я так долго стою на солнце, что при моргании в глазах плавают яркие пятна. «Мы слишком сло-о-ожные!» – распевает мать в моей голове. В реальности она не пела, однако в памяти звучит именно так.

Рассел морщится и поджимает губы – то ли от холода, то ли от моих слов. Где же «Мне все в тебе нравится, все твои версии»?

– Что? Такая Ари тебе не нравится? – развожу руками я, и левый локоть отзывается болью. Понимаю, что слишком давлю на Рассела, но не могу остановиться. Это и к лучшему – станет понятно, что отношения обречены на провал, пока мы зашли не слишком далеко (хотя, возможно, уже поздно).

– Я этого не говорил! – защищается Рассел, сложив руки на груди – словно одевшись в доспехи. – Боюсь все испортить неосторожным словом. Рад бы сказать, что мы справимся, потому что ценим друг друга и хотим быть вместе, только никогда раньше с таким не сталкивался. Я много лет ни с кем не был так открыт, как с тобой, но сейчас… Ты… – Он замолкает, пытаясь сдержаться, а потом все-таки произносит: – Сейчас ты сама на себя не похожа. Конечно, я не понимаю, как реагировать.

«Сама на себя не похожа». Ах, Расс, если бы ты только знал!..

– Как будто ты настолько хорошо изучил меня за пару месяцев! Я такая и есть, Рассел! И именно поэтому никому такой себя не показываю!

– Я не то имел в виду! – с легким раздражением возражает он.

Невозможно давить на него дальше – всему есть предел. Мысли уносятся по привычной спирали: он не справится, он меня не вытерпит.

– Нет, так не годится, – сдавленно выговариваю я.

Пора спасаться, пока еще есть шанс.

– Что именно – наш разговор?

– Вообще все. Я не смогу.

Фраза больно бьет Рассела острыми гранями, которые я так долго скрывала. Он сутулится и тяжело вздыхает. На мгновение его лицо разглаживается, однако затем лоб вновь собирается складками, и уголки рта ползут вниз. Сглотнув, он начинает:

– Ари…

– Пора возвращаться к работе, – перебиваю я.

Он долго смотрит на меня, не моргая, и в его ясных голубых глазах нет того света, который я так полюбила. Наконец слышу:

– Хорошо, если ты этого хочешь, пусть будет так.

Вежливый, даже когда ему разбивают сердце.

Я заставляю себя хотеть, как заставляла себя улыбаться, раздавать комплименты и быть на позитиве. Собрав в кулак остатки оптимизма, пытаюсь выпрямиться и приподнять уголки губ, однако тело мне не подчиняется.

– Да, – едва слышно выговариваю я, пересиливая шум в голове. – Пожалуйста.

И ненавижу себя за то, что сказала. Хуже того, что заставила себя поверить в собственные слова.

Рассел уходит первым, а я остаюсь дрожать под снегопадом.

30. ПРОГНОЗ: мир окутан предапокалиптической тьмой, ни при каких обстоятельствах не выходите из дома

Неудивительно, что назавтра настает один из темных дней. С депрессией всегда так: знаешь, что она есть, можешь неделями с ней не встречаться, но как только сталкиваешься с неприятностями, незримая соседка выходит из тени, растягивается на твоем диване, бесцеремонно кладет ноги на журнальный столик, тратит на себя всю горячую воду из бойлера и ни за что, конечно, не платит. Можно нормально жить месяцами, годами, а потом она прокрадывается и нашептывает на ухо: «Так будет всегда, никто тебя не полюбит, зачем стараться…» И даже если ты когда-то знала, что все это ложь, слова тяжелым грузом опускаются на плечи и сдавливают грудь. Иногда все это накатывает из ниоткуда, а порой оказывается следствием каких-то неприятных событий. Бороться нет сил, поэтому сдаешься и плывешь по течению.

Я уговариваю Эй-Джей Бенавидеса, метеоролога выходного дня, подменить меня и провожу остаток дня под утяжеленным одеялом. Из-за депрессии все расставания давались мне тяжело, но ни одно не сравнится с этим. Собери я всю боль, какую причинили мне мужчины, – и все равно ей не потягаться с той, которую принесло расставание с Расселом Барринджером.

Снег превращается в дождь, а меня, вопреки обыкновению, это совершенно не радует. К полудню вторника канавы переполнены, на дорогах осталась лишь серая слякоть, а я посмотрела уже полтора сезона реалити-шоу «Топ-модель по-американски» и вместо теплой ностальгии испытываю шок от того, насколько оно, оказывается, нездоровое. Тем не менее все равно каждый раз, затаив дыхание, жду, кого исключат в конце выпуска, и это приятно – хоть какие-то эмоции.

Уже собираюсь смотреть выпуск о знакомстве отобранных моделей с агентами, и тут на телефоне всплывает напоминание о предстоящей через два часа встрече с Джоанной. Черт!.. В начале недели была уверена, что делиться мне с ней будет нечем. Представляла, как скажу: «Даже не знаю, что нам обсудить, у меня все супер!» Тогда думалось, что «супер!» – отличная характеристика моей новой жизни.

Идти к психологу хочется еще меньше, чем сниматься в реалити-шоу, одевшись в платье из человеческих волос, как в одном из выпусков «Топ-модели». И все же я заставляю себя встать (не только потому, что отмена сеанса день в день стоит сто двадцать долларов), надеваю спортивные штаны с надписью «ТОЛЬКО ПОЗИТИВНЫЕ ВИБРАЦИИ»[31] пониже спины (давний подарок Алекса) и длиннющий шарф, годящийся при случае в качестве одеяла.

На сеансе я в основном молчу, и Джоанна почти клещами вытягивает из меня рассказ о расставании, хотя по штанам все и так наверняка понятно.

– Как думаешь, не искала ли ты повода закончить отношения? – предполагает она и делает глоток чая. – Возможно, открытие насчет вмешательства Торренс и Сета дало тебе такой повод? Появилась возможность высказать сомнения в том, что Рассел справится с тобой без страховки?

Я поплотнее укутываюсь в шарф. Джоанна – единственная, кто не упрекнет меня за плохое настроение.

– А зачем мне так себя саботировать?

Прошло уже двадцать минут сеанса, а я только начала говорить полными предложениями.

– Как сама думаешь?

– Он заявил, что я не похожа на себя. Будто та, с кем он разговаривает, совсем не та, что ему нравится.

– А что, по-твоему, он имел в виду, когда это сказал?

– Что я ужасный человек, с которым тяжело иметь дело. Что его терпение небезгранично и он предпочел бы большую часть времени видеть во мне жизнерадостную девушку с экрана.

– Даже я понимаю, что ты сама этому не веришь, – замечает Джоанна, и я испускаю отчаянный стон, потому что она права. – Ты ведь не всегда была с ним жизнерадостной?

– Не всегда.

– Возможно, он имел в виду, что вы оба потрясены и нервированы, поэтому вам нужно время остыть и обдумать, что для вас означает небольшое вмешательство Торренс и Сета в начало ваших отношений.

– Это он и твердил – что хочет отойти. Для меня звучало так, что он не может выносить меня в этом состоянии.

– Хм-м… А может, это был его способ проработки впечатлений? Может, он так пытался понять, что сам по поводу всего этого чувствует? И объяснить, что ему для этого нужно? Увы, прямо противоположное тому, что нужно было тебе.

– Тогда нет смысла налаживать эти отношения, раз мы такие противоположные.

– Думаю, в конечном счете тебе нужно было то же, что и ему, – заверение, что у вас все получится. И увы…

– Ни один из нас этого не получил.

– Именно.

Я обдумываю эту мысль, испытывая притом смутную досаду от того, насколько удобными оказались штаны с «позитивными вибрациями».

– То есть желание подойти к ситуации настолько по-разному вовсе не значит, что мы несовместимы?

– Думаю, дело в том, что ты пыталась добиться от него очень конкретной реакции. Это был самый простой способ подтвердить твои сомнения по поводу отношений и доказать, что ты не зря всегда скрывала свою депрессию и историю своей матери. Сама того не сознавая, ты искала повода разорвать отношения из-за того, что была так открыта.

– Но ведь мои страхи подтвердились! Не то чтобы Рассел с утра до ночи мне названивал в попытках объясниться и уверить, что я могу сколько угодно изливать негатив в его обществе.

– Не берусь судить о том, что он думает, однако подозреваю, что он не названивает тебе по той же причине, по какой ты не названиваешь ему. У него ведь тоже есть прошлое, Ари. Как думаешь – может быть, он тоже чувствует себя уязвимым после того, как впустил тебя в свою жизнь?

– Мне… не приходило это в голову, – признаю я и тут же чувствую себя эгоистичной дрянью. Джоанна права: в тот момент я так зациклилась на своей депрессии, что даже не подумала о чувствах Рассела.

– Мне кажется, решение за тобой, – подытоживает Джоанна. – Хочешь ли ты сбежать? Или готова работать над отношениями, даже если будет трудно?

В одном я уверена, и этим руководствовалась всю свою жизнь: не желаю сделаться такой же, как мать – которая, кстати, смогла измениться!

– Пока не знаю… – честно признаюсь я.

Остаток недели вопросы Джоанны не покидают моей головы.

31. ПРОГНОЗ: первые признаки возможного прояснения

– Уважайте свободу самовыражения художника! – заявляет Касси, водя кистью по моему лицу.

Мои пятилетние племяшки часто подхватывают сложные взрослые фразы – взять хотя бы «джентльмена тети Ари» (о котором я стараюсь не думать). Это ужасно мило. Когда я пришла и спросила, где родители, Орион ответил, что у них «экзистенциальный кризис». Подбежавший Хавьер заверил, что все в порядке – просто переживает, что нет ответа от шеф-повара, которую он пытается переманить. Потом близняшки попросили разрешения сделать тете Ари татуировку, и Алекс с Хавьером позволили, при условии, что тетя согласна, а краски будут водорастворимые. Теперь мы сидим в комнате Касси, оформленной под джунгли, и Орион, высунув язык, рисует на моей руке молнию.

– Сидите смирно, тетя Ари!

– Я стараюсь, честно!

Заходит Алекс и прислоняется к стене рядом с нарисованным на обоях жирафом.

– Касси сделала из тебя болотное чудовище.

– Думаю, это улучшение.

– Конечно! – уверяет Касси, щекоча кисточкой мой нос.

Каким-то образом я дотянула до выходных – наши с Расселом графики, к счастью, не пересекались. Зато Сет и Торренс перестали скрывать, что они друг от друга без ума. Вчера в офисном холодильнике обнаружился кувшин овсяного молока с сообщением в виде сердечка, а днем они обнимались в кабинете Торренс.

– Предлагаю закрыть тату-салон на обед, – говорит Алекс. – Папе нужна ваша помощь в приготовлении пирожков с гуайявой.

Дети пулей вылетают из комнаты.

– Ничто так не мотивирует, как сладости, – замечает брат, садясь на кровать рядом со мной. Я пододвигаюсь, чтобы освободить место, и замечаю свое отражение в зеркале-слонике. Да-а… хорошо, что краски водорастворимые.

– Подумал, пора тебя спасать. – Взглянув мне в лицо, Алекс хохочет: – Прости, невозможно серьезно говорить, когда ты в таком виде!

Я пихаю его локтем.

– Болотные твари тоже хотят любви!

Я рассказала брату обо всем. Вопреки опасениям он не стал меня осуждать, лишь покачал головой.

– Только не спрашивай, как я. Всю неделю об этом думала и не нашла ответа.

– Ну, тогда я пошел… – Он порывается встать.

– Эй! Я же просто хотела поменьше говорить о себе! Разве не в этом суть взросления?

– Кто вы, женщина? Я вас не знаю!

– Состоявшийся взрослый человек! – Это, конечно, не совсем так, но однажды я наверняка дорасту. Несомненно. – Расскажи лучше, как ты, как с мамой?

– Хороший вопрос! – Алекс ненадолго задумывается. – Я, пожалуй, в порядке – даже хорошо. Стараюсь сохранять надежду, не теряя объективности. Мне очень хочется, чтобы мама участвовала в жизни Касси и Ориона. Нам обоим хочется.

Я понимающе киваю. Надеюсь, так и будет.

– Не знаю, может, дело в том, что я был старшим сыном, – тебе, по-моему, пришлось хуже. Поэтому я всегда старался тебя поддерживать.

– И у тебя всегда получалось, – откликаюсь я, потому что это правда. Всю жизнь Алекс был надежным, как скала. На него всегда можно рассчитывать – как и на пасмурную погоду в Сиэтле.

– Даже когда я завел двух маленьких монстров, которых надо постоянно кормить?

– Особенно тогда! – Я пытаюсь размазать синюю краску на его лице. Увы, она уже засохла. – Странный вопрос, но – как ты понял, что готов?

– К детям? Да не были мы готовы. К такому не приготовишься – это миф. Думаешь, что готов, а потом они появляются и превращают твою жизнь в хаос. Приятный, но тем не менее хаос. Можно сколько угодно читать книжки и проходить курсы для родителей – это не поможет, когда в три часа утра дети ревут, не умолкая, и ты понятия не имеешь, что с ними делать.

– Вообще, я про другое. – Я киваю в сторону кухни. – Про брак, любовь и все такое.

– А-а… – Алекс задумчиво почесывает рыжую бороду. – К этому я совершенно точно был готов. Буквально в тот же вечер, когда мы познакомились.

Разумеется, я уже тысячу раз слышала эту историю. Алекс с друзьями пришли в модный пригородный ресторан, а там как раз первый день работал Хавьер. Стейк пригорел, и повар лично вышел к столу извиниться. Друзья ушли, а Алекс остался и все заказывал разные блюда. Они получались то недоваренные, то пережаренные, то странной формы, то с недостающими ингредиентами, и всякий раз Алекс требовал позвать шеф-повара. К концу вечера Хавьер был почти в истерике и до сих пор любит говорить, что сохранил тогда работу только чудом. Тем не менее не отрицает, что, выходя к Алексу, всякий раз испытывал приятное волнение. Сам Алекс тоже влюбился.

– Я понимаю, что он сразу показался тебе привлекательным. Но как ты понял, что он…

– Моя половинка?

– Хотела подобрать какое-то менее банальное определение.

Алекс улыбается, и я замечаю, что у него такая же улыбка, как у нашей матери, – широкая, беззастенчивая, слегка набок. Я привыкла к искусственным улыбкам матери, даже их переняла и лишь в последний шаббат осознала, что уже давно не видела, как она улыбается искренне.

– Когда это происходит с тобой, определение почему-то не кажется банальным. Хотел бы я сказать, что понял в первый же вечер, – это ведь ужасно романтично! – но на самом деле все произошло не сразу. – Задумчиво помолчав, Алекс продолжает: – Первым признаком было то, что мы могли свободно разговаривать обо всем. В его обществе я нравился сам себе, и у нас обнаружились одинаковые ценности. Разумеется, были в нем и раздражающие черты – никто не идеален. Однако они не имели значения по сравнению с тем, что мне в нем нравилось. И все же отдать другому человеку свое сердце до ужаса страшно – ведь не знаешь, насколько бережным он окажется.

– То есть можно быть готовым, хотеть и все равно бояться до чертиков?

– Вот именно. Крепись, сестренка!

Возможно, все так и есть. Я ведь была уверена, что люблю Рассела. Что, если бы я ему призналась? Спасло бы это нас или вышло бы еще хуже?..

В комнату врывается Хавьер – с горящими глазами, в переднике, перемазанном кремчизом, – и на одном дыхании выпаливает:

– Получилось! Она согласна!

Алекс вскакивает.

– Правда? Я знал, что у тебя получится!

Он обнимает Хавьера и целует в губы.

Я рада отвлечься от собственных переживаний. Мы отмечаем событие игристым сидром, пирожками с гуайявой и кучей фоток моей разукрашенной физиономии. Надеюсь, племянники не станут меня в будущем ими шантажировать.

Я оплакиваю потерю не только Рассела, но и Элоди, а еще – мимолетной мечты о семье. Конечно, это не значит, что семьи у меня никогда не будет, однако на мгновение я представила себя частью семьи Рассела, и мне это очень понравилось, пусть я и неохотно себе в этом признаюсь. Сегодняшний день напоминает, что не все потеряно. Моя семья – это не только моя несостоявшаяся любовь, и не важно, что сейчас я одинока.

* * *

Я снова могу водить, и это прекрасно. Подъезжая к парковке у своего дома, замечаю кого-то у подъезда. Сначала думаю, что это к соседям, однако, втиснувшись на свое скромное парковочное место, понимаю, что это Сет. Завидев меня, он взмахивает рукой. Сегодня на нем свободные штаны цвета хаки и серый свитер, однако волосы по-прежнему аккуратно уложены.

– Сет?.. Откуда вы здесь?

– Прости, что без предупреждения… – Взглянув мне в лицо, он вытаращивает глаза и встревоженно спрашивает: – Боже, ты в порядке?!

Я прикасаюсь к щеке. Видно, синяя краска так и не отмылась, несмотря на все мои старания.

– Да ерунда, племяшки баловались с аквагримом.

– Ах, вот оно что! – Сет бросает взгляд на дверь подъезда. – Мы можем поговорить?

Живот тут же сводит от тревоги.

– У вас с Торренс что-то случилось?

– У нас все в порядке! – поспешно заверяет Сет. – Просто прекрасно! Я хотел поговорить с тобой… потому что мы, в общем-то, ни разу толком не разговаривали.

Дико встретить у своего подъезда Сета Хасегаву-Ливни. Тем не менее я приглашаю его к себе – и тут же об этом жалею: в раковине немытая посуда, одеяло сползло на пол, между диванными подушками забились обертки от батончиков…

– Минутку, немного приберусь!.. – Я судорожно мечусь по комнате, стараясь упорядочить весь этот хаос. – Хотите чего-нибудь выпить, перекусить?..

Сет отказывается, и я вздыхаю с облегчением.

– Простите, я обычно ем прямо на диване.

Засовывая посуду в посудомойку, молюсь, чтобы Сет не рассказал Торренс, что я живу как двадцатилетняя наркоманка.

– Патрик тоже. Видимо, в вашем поколении обеденные столы непопулярны.

– Простите! Вечно мы, миллениалы, все портим!

Он посмеивается этой бесхитростной шутке, и мы садимся на диван.

– Что ж… – задумчиво начинает Сет, барабаня пальцами по диванной подушке. Неловкое молчание напоминает, что до сих пор мы с ним ни разу не разговаривали один на один. Даже на хоккейном матче (как теперь кажется, сто лет назад) с нами были Рассел и Уолт. К тому же тогда нас всех объединяло интересное событие, а здесь ничего интересного нет, если не считать пакета из-под чипсов, который я пытаюсь незаметно пнуть под диван. Молчание затягивается, и я почти готова к тому, что Сет сейчас встанет и уйдет, чтобы прекратить этот конфуз.

– Хотел узнать, как у тебя дела, – наконец произносит он. – Как ты?

– Эм-м… Да ничего…

Хотя я сказала брату, что не желаю говорить о себе, вопрос, как ни странно, не вызывает у меня ужаса.

– Я знаю, что вы с Торренс подружились, и невероятно благодарен вам с Расселом за то, что вы нам так помогли, – признается Сет. До этого он сидел, уткнувшись взглядом в свои изящные замшевые туфли, а теперь поднимает глаза на меня. – Поступать так с начальством, конечно, непрофессионально, но ведь я и правда по-прежнему ее любил. Может, мы справились бы сами, а может, и нет. Думаю, без внешнего толчка было не обойтись.

– Поначалу наши мотивы были не так благородны, – напоминаю я.

– Это не важно! – уверенно заявляет Сет, и сейчас он похож на человека, который когда-то тоже хотел быть на телевидении. – Я рад, что вы это сделали, и хотел тебя поблагодарить.

– Значит, у вас все хорошо?

– Лучше не бывает! – откликается он с широкой улыбкой, разглаживая нитки, торчащие из диванной подушки. – Думаем этим летом поехать вместе в отпуск… А у вас с Расселом как?

Он задает этот вопрос с притворной беззаботностью, но после того, что случилось в кабинете Торренс, я знаю: актер из Сета никудышный. Вот почему он здесь. Чтобы помочь нам с Расселом.

– Мы… больше не вместе. Поверьте, это к лучшему.

– Ну не знаю… – Сет подкладывает подушку под спину. Надо объяснить ему, что на этом диване нет удобного положения – я все перепробовала. – Расс переменился. С работой по-прежнему справляется отлично, однако что-то не так. Он словно потух.

– Вряд ли из-за меня.

Сет скептически приподнимает брови, словно мы оба знаем, что я говорю глупость.

– Одна мудрая женщина с сомнительными пищевыми пристрастиями как-то раз сказала мне: если чувствуешь, что оно того стоит, прояви немного гибкости. Я, конечно, не знаю всех тонкостей ваших отношений и не хочу вмешиваться в чужие дела…

– Хоть кто-то из нас наконец это произнес! – смеюсь я, однако Сет не подхватывает шутку.

– Пять лет, и даже больше, потому что проблемы начались еще до развода, я лелеял свою гордость. Упрямился. Если бы осознал это быстрее, возможно, мы сошлись бы раньше.

– Или вовсе не расставались бы.

– Хм-м… возможно, нам нужно было разойтись, чтобы узнать, каково это – сойтись снова. – Помолчав, он продолжает: – Может быть, наш опыт тут ни при чем. Может, у вас совсем другая ситуация. Но я все же хотел с тобой поговорить – вдруг тебе важно было это услышать.

– Спасибо! Ценю вашу заботу, – откликаюсь я, тщетно пытаясь увидеть в этом разговоре проблеск надежды, которую пытался принести мне Сет.

– Что ж, только это я и хотел сказать. – Он встает и отряхивает штаны. – Кстати, у тебя кукурузное колечко в волосах.

* * *

– Выглядит прекрасно! – заявляет врач, разглядывая мой рентгеновский снимок на мониторе. – Никаких следов перелома. Можно смело утверждать, что вы здоровы!

– Точно? – Я вытягиваю левую руку и разминаю пальцы. – А долго печатать все еще больновато, и силы в левой руке куда меньше, чем в правой.

– Эти явления сохранятся еще некоторое время. Если будут ухудшения, обращайтесь, но перелом сросся, и кость теперь как новенькая!

Удивительно уходить из медцентра, не записавшись на следующий прием. Еще более удивительно, до чего меня тянет сообщить новости Расселу. Я стольким хотела бы с ним поделиться – и серьезным, и мелочами: что у Хавьера новый шеф-повар, что штаны с надписью «ТОЛЬКО ПОЗИТИВНЫЕ ВИБРАЦИИ» стали моей любимой одеждой, что ко мне заходил Сет и я благополучно пережила этот визит…

Однако я молчу. Со временем боль пройдет и останутся лишь воспоминания.

32. ПРОГНОЗ: густой экзистенциальный туман рассеется к концу недели

Избегать встречи с Расселом – своеобразный спорт, и, хотя мы пока держимся на равных, в перспективе у меня есть шансы на чемпионский титул. Наши графики почти не совпадают, а кроме того, я прихожу на работу уже накрашенная (чтобы не столкнуться с ним в гримерной), свободное от эфира время провожу в отделе метеорологии, а обедаю или за своим столом, или хожу на ланч с Торренс.

Через две недели после офисных «Олимпийских игр» мы сталкиваемся в кухне. Я мою чашку, а Рассел заходит налить кофе, раскачивая на указательном пальце пустую кружку с надписью «ВЕРНИТЕ НАМ СИЭТЛ СОНИКС»[32]. Кружка настолько в его стиле, что у меня сжимается сердце.

– Ой, извини! – Заметив меня, он отступает, будто боится помешать, даром что кофемашину и раковину разделяет полкухни. – Ты хотела?..

– Да нет, пожалуйста!.. – так же невразумительно откликаюсь я, а потом, глубоко вздохнув, выключаю воду и разворачиваюсь к Расселу лицом. – Привет.

– Привет.

Когда мы случайно сталкивались в коридорах, я старалась на него не смотреть – он мелькал мимо размытым пятном, наброском, невнятными очертаниями человека. Теперь все, из чего состоит Рассел, безжалостно отпечатывается на сетчатке, и у меня подгибаются ноги. Сегодня он в зеленом пиджаке и голубой рубашке на полтона светлее его глаз; подбородок покрыт легкой щетиной.

Ничего особенного, конечно, – мне вовсе не хочется схватить Рассела за лацканы, прижаться носом к шее и вдохнуть запах. Это значило бы, что мои чувства к нему не прошли – а должны. По крайней мере, я к этому стремлюсь. Иначе ему придется иметь дело со всеми гранями моей натуры, даже самыми темными, а мне, несмотря на все слова Сета и Джоанны, по-прежнему нужна гарантия, что он не сбежит. Я желаю того, чего Рассел не может мне дать, – уверенности.

– Нам вовсе не обязательно шарахаться друг от друга, – мягко говорит он.

– Не видела такой рассылки.

– Сет писал об этом объявление. Шрифтом «Гарамон», двадцатым кеглем. – Рассел комически разводит руками. – Слишком скоро столкнулись, да?

Едва не рассмеявшись, я повторяю его жест.

– Есть немного.

– Ты вообще как? Видел тебя в пятничном шоу «Ливни». Отличный эфир!

Я стараюсь не задумываться о том, почему Рассел его смотрел. Наверное, потому, что работает на КСИ, а вовсе не из-за того, что скучает по мне.

– Было здорово, – подтверждаю я, хотя Рассел сейчас настолько занимает все мои мысли, что даже трудно вспомнить, о чем мы с Торренс разговаривали в эфире.

– Прекрасно.

Очевидно, теперь мы будем общаться только наречиями.

Рассел разворачивается к кофемашине.

– Я быстренько.

– Конечно-конечно!

На несколько секунд воцаряется благословенное молчание – треск кофемашины маскирует нашу взаимную неловкость. Потом наступает тишина. Рассел делает глоток свежесваренного кофе. Я принужденно улыбаюсь.

– А ты как?

Вопрос, должно быть, застает его врасплох, и он проливает кофе себе на грудь. Я хватаю бумажное полотенце и смачиваю под краном.

– Не обжегся? У тебя ведь сегодня эфир!

– Да ничего страшного, у меня всегда с собой запасная рубашка.

Я промокаю пятно полотенцем. Рассел судорожно вздыхает.

– Спасибо, я сам справлюсь.

– Да, конечно…

Я отдаю ему полотенце, стараясь не коснуться руки, и отступаю на несколько шагов, пока не упираюсь в стол.

– Удачного тебе эфира! Жаль, что так вышло с рубашкой.

– Спасибо! – На полпути к двери он оборачивается. – Ари!

– Что?

– Я на тебя не сержусь, – сообщает он, и я отчаянно надеюсь, что мягкость в его голосе мне не почудилась. – Хотел на всякий случай сказать.

* * *

Вечером я мужественно преодолеваю пробки, чтобы встретиться с матерью в редмондском торговом центре под открытым небом. Если вам кажется, что строить ТЦ под открытым небом в регионе, где восемьдесят процентов года облачно, – странная затея, вы не одиноки: недоумевают все жители Редмонда. Помню, как в детстве мать при всякой поездке сюда качала головой и вздыхала: «Не представляю, кто это вообще придумал!»

Она уже ждет в кофейне. Здесь мягкие кресла, играет фолк и подают десерты сверхъестественных размеров. Я заказываю черничный кекс и сажусь рядом с матерью – в уголке под выставленными на продажу акварельными пейзажами Тихоокеанского побережья от местного художника.

– Как работа? – спрашивает мать. Сегодня на ней зауженные черные брюки и коралловая приталенная блузка с баской; волнистые волосы с проседью распущены – похоже, она решила больше не краситься. – Странно, конечно, задавать такие вопросы, когда утром смотрела тебя по телевизору. Сколько лет прошло, а я все не могу привыкнуть – всякий раз поражаюсь, когда вижу тебя на экране!

– Ты по-прежнему меня смотришь?

– Почти каждый день, – подтверждает она, и это почему-то меня удивляет.

Я рассказываю о недавней реорганизации, наставничестве Торренс, о моей собственной подопечной, а потом спрашиваю, как дела на работе у матери. Даже не верится: я и мать – два самостоятельных взрослых человека, способных обсуждать друг с другом свою работу!

– Думаю в ближайшие пару лет выйти на пенсию. И это здорово! Не ожидала, что смогу так скоро.

– На пенсию? Ничего себе!

Матери почти шестьдесят, однако я не представляю ее на пенсии – возможно, оттого, что всегда воспринимала ее через определенный шаблон, в который пенсия не вписывается. Вот и теперь я, конечно, сразу задумываюсь: а чем она займет освободившееся время? Не примется ли за старое?..

– В нашем отделе есть один коллега, который проработал в компании почти столько же, сколько и я. В последнее время мы часто об этом разговариваем.

…Не загонит ли ее в депрессию очередной мужчина?..

– Разговариваете? – переспрашиваю я, и мать хмурится, уловив подтекст.

– Спешить не хочу – не готова ввязываться во что-то серьезное. Давненько не жила одна. Заботиться только о себе, оказывается, довольно приятно. Приятнее, чем я думала.

– Здорово. Очень за тебя рада! – Я гоняю кекс по тарелке, не решаясь завести разговор о том, что меня на самом деле интересует. Если так и не спрошу, буду жалеть. – А как ты себя чувствуешь? Если, конечно, ты не против такого вопроса.

Мать молчит, выковыривая из своего кекса шоколадную крошку. Видимо, разговаривать с выпечкой нам проще, чем друг с другом. В юности я бы вообще не поверила, что такое возможно – обсуждать с матерью ее психическое состояние!

– В мои времена некоторые препараты имели серьезные побочные эффекты, – начинает она, отводя глаза. – Меня это пугало. Я сразу сказала врачу, что готова к терапии, но только без таблеток, потому что хочу оставаться собой.

У меня падает сердце.

– Вот как…

Мать поднимает на меня взгляд, и в ее глазах читается непривычная уверенность.

– Мне попалась замечательная терапевт. Она все объяснила, я изучила вопрос, и выяснилось, что современные антидепрессанты – совсем не те, что прежде. Я-то думала, они превратят меня в бесчувственный овощ, а ведь лучше чувствовать слишком много, чем не чувствовать ничего… Но мне так хотелось вылечиться, Ари, что я согласилась на таблетки, хоть и было страшно до ужаса!

– Мама, я горжусь тобой!

Такие нереальные, непривычные слова – даже не уверена, что произнесла их вслух. Да и позволительно ли мне ею гордиться?..

– Вот почему я так долго пролежала в больнице. Они хотели убедиться, что препарат и дозировка мне подходят. Теперь я привыкла к таблеткам, и ты даже не представляешь, как они помогли! Результат, конечно, был не мгновенный, и все же! – Она откусывает кусочек кекса. – Сейчас я жалею, что не начала пить таблетки раньше.

Я молчу, обдумывая услышанное. В мозгу всплывают слова, которых я ни разу не произнесла, поступки, которых я от нее ждала.

– Мне тоже очень жаль.

– Ари… – начинает мать, но я перебиваю:

– Я рада, что ты обратилась за помощью, честное слово. И понимаю, что такие вещи очень личные. Только… – Я тереблю подвеску с молнией в попытках набраться смелости. – Почему теперь? Почему не тогда, когда мы с Алексом были маленькие?.. Иногда я думаю, что мы оказались для тебя недостаточно важны.

Она хмурится, обдумывая ответ, а потом накрывает мою руку своей.

– Ариэль… Ари!.. Дня не проходит, чтобы я не думала о том же, с тех пор как выписалась из больницы. Если бы я могла дать тебе хоть сколько-нибудь удовлетворительный ответ на этот вопрос! – Она поглаживает меня по костяшкам пальцев. – Не знаю, почему дозрела так поздно. Может быть, мне повезло с терапевтом. Может, я почувствовала, что эти врачи реально заботятся обо мне и хотят помочь. Не знаю, почему надо было довести себя до ручки, прежде чем обратиться за помощью, и мне очень, очень жаль. Когда так долго миришься с проблемой, она становится частью тебя, и ты уже не можешь вообразить себя здоровой – принимаешь ее как заслуженную кару и боишься, что изменить все равно ничего не получится. Выбираешь жить во мраке, потому что не можешь представить себя иначе и не решаешься вложить столько сил, когда результат не гарантирован.

– Но ты же знала, что мне помогло, знала, что со мной лечение сработало!

– Знала, и очень рада, что ты смогла осознать проблему намного раньше меня. Прости… прости, что подвела тебя и не смогла сама помочь тебе, – заканчивает она дрогнувшим голосом, убирает руку и вся как-то съеживается. Никогда еще мать не казалась такой маленькой, и это меня потрясает. – Я не пытаюсь тебя разжалобить – хочу объяснить, а не оправдаться.

– Быть человеком нелегко, – просто отвечаю я.

– Очень трудно, – соглашается она, а потом смотрит мне прямо в глаза. – Вы с Алексом были достаточно важны – это я была недостаточно хороша.

Сердце сжимается от боли – в который раз за этот разговор.

– Нет, мама! – горячо восклицаю я, хотя раньше и сама порой так о себе думала, когда подступала депрессия и собственный мозг шел против меня войной.

– Мне повезло, что вы с Алексом выросли такими замечательными людьми. У вас обоих любимая работа, с которой вы отлично справляетесь. Хавьер и близняшки чудо. А что насчет Рассела? У вас все серьезно?

– На данный момент у нас вообще ничего, – тихо отвечаю я. – Долгое время у меня были искаженные представления об отношениях. Из-за того, что отец не смог нас выносить…

– Позволь тебя перебить! – решительно говорит она. – Твой отец – жалкий человек. Допустим, ему было сложно со мной. Хорошо. Но как смел он бросить вас с Алексом – взять и исчезнуть из вашей жизни?!

Я задумываюсь. Раньше всегда воспринимала уход отца через призму отношений с матерью. Он бросил нас троих, потому что она была слишком сложная, – так я всегда считала. Но ведь на самом деле уйти и бросить детей – это был его выбор. А выбор матери – остаться с нами.

– Наверное, мне было проще винить во всем тебя… – через силу выговариваю я. – Потому что ты была перед глазами. С тех пор я никогда не была откровенна с мужчинами. Мне казалось, что быть собой опасно и нужно скрывать все неприглядное. Так я жила до последнего времени. А потом попыталась открыться – и испугалась.

– Вы поэтому расстались с Расселом? Оттого, что ты боялась открыться?

– Да и не только с Расселом. Помолвка тоже расстроилась из-за этого.

Так и подмывает добавить: «Как и все остальные отношения до нее», – однако я сдерживаюсь. Несправедливо приписывать все свои проблемы матери. Даже если с нее все началось, теперь за свою жизнь отвечаю только я – и за светлые дни, и за темные, и за все, что между ними. Вот почему у меня не получалось строить отношения: я никогда не вкладывала в них всю себя.

– Постепенно все налаживается. Я еще не со всем разобралась, но надеюсь, что стою на верном пути.

– Прости! – с горечью говорит мать. – Хотела бы я, чтобы мы могли поговорить об этом раньше, но надо честно признать: я была не готова. Однако теперь хочу участвовать в твоей жизни, Ари. Хочу, чтобы мы могли разговаривать с тобой обо всем, даже когда это трудно. Как думаешь, у нас получится все исправить?

Я качаю головой.

– Думаю, этот поезд уже ушел. Но можно выстроить новые отношения. Начиная с сегодняшнего дня мы можем общаться по-новому.

Конечно, это не то же самое, что весело болтать с матерью за коктейлем, – зато реально.

Она кладет руку мне на колено, и я внезапно осознаю, что очень нуждаюсь в мамином утешении – даже в двадцать семь.

– Я бы очень этого хотела, Ари. Очень!

* * *

Дома меня ждет приглашение. Большими печатными буквами в духе ретровывесок на открытке написано: «Рады пригласить вас на бат-мицву Элоди Уотсон-Барринджер».

Успеваю предположить, что Рассел отправил открытку еще до нашего разрыва, однако потом вижу на обороте неровный почерк двенадцатилетней девочки.

Дорогая Ари!

Ты, наверное, знаешь, что весь последний год я готовилась к бат-мицве. Это, конечно, не так весело, как премьера бродвейского мюзикла, но я все равно в предвкушении, и не только из-за подарков и вечеринки.

Хочу еще раз поблагодарить тебя, сама знаешь, за что. Буду очень рада увидеть тебя на церемонии превращения меня в Женщину, если у тебя получится заглянуть.

Не очень понимаю, что случилось у вас с папой, но знай: я никогда не видела его счастливее, чем когда он был с тобой. Он прямо РВАЛСЯ на работу! То есть он, конечно, всегда любил спорт, однако с тех пор, как вы начали общаться, он стал тщательнее собираться по утрам и иногда даже спрашивал у меня мое мнение насчет того, как одеться. Это было ужасно мило и неловко – в общем, типичный папа.

Так что даже если он тебя не звал, думаю, он будет очень рад, если ты придешь.

Элоди

Перечитываю открытку несколько раз, пытаясь осознать смысл написанного. После нашего разрыва я старалась убедить себя, что Рассел недостоин моей откровенности. Это было проще, чем признаться себе в том, насколько он был ее достоин. С ним я была максимально открыта за всю свою историю отношений, и он вполне заслуживал того, чтобы открыться перед ним еще больше, даже если он не мог дать мне никаких гарантий – потому что этого не может никто. Всякий раз, когда я впускала его глубже, Рассел поражал меня своей добротой, пониманием и всеми прочими замечательными качествами, которые я так в нем полюбила. Невозможно отрицать, насколько приятно, насколько освобождающе быть собой безо всяких дурацких масок.

Я думала, что любой, подпущенный так близко, в конце концов уйдет – что мои проблемы его отпугнут. Однако на самом деле сама оттолкнула Рассела, поддавшись страхам. У нас у обоих непростое прошлое. Дело не в том, что я оказалась для Рассела слишком сложной – более того, он ведь говорил об обратном: «Настоящая ты нравишься мне больше всего». Как я могла так быстро об этом забыть?..

Закрепляю приглашение на холодильнике магнитом с логотипом шоу «Ливни», а потом под взглядом мультяшной Торренс открываю шкатулку с бижутерией и решительно принимаюсь за работу.

33. ПРОГНОЗ: облачно с прояснениями, возможны неожиданно смелые поступки

В этой синагоге я раньше не бывала. Шикарное здание находится в районе Мэдисон-Парк и, к моему восторгу, оборудовано солнечными батареями.

Главная прелесть любой синагоги в том, что тебе все рады, даже если совсем тебя не знают.

– Шаббат шалом! – дружелюбно приветствует меня охранник.

– Шаббат шалом!

Я поправляю брошку в виде тучки на своем скромном сливовом платье и ставлю на стол с подарками небольшой ювелирный футляр.

– Ари Абрамс, метеоролог с шестого канала, на бат-мицве моей дочери?! – окликает меня знакомый голос, и неожиданно подошедшая Лив заключает меня в объятия. На ней стильный черный костюм с юбкой, волосы собраны в узел на затылке. – Очень рада вас видеть!

– Я была счастлива получить от Элоди приглашение! Как ваши дела?

– Ужасно волнуюсь! – Она вытягивает дрожащую руку. – Ну а Эл, конечно, спокойна, как удав. Это все театральная подготовка!

– Не сомневаюсь, что Элоди будет великолепна! – заявляю я, стараясь сохранять невозмутимость. Это вообще нормально – разговаривать с бывшей женщиной моего бывшего мужчины, чья дочь пригласила меня на свою бат-мицву?..

– Она-то да, а вот я…

Мы вместе смеемся. Я здороваюсь с мужем Лив, Перри. Он представляет мне Клементину – щекастую девятимесячную малышку с густыми темными волосами. Девочка тянет крошечные ручки к столу с подарками.

– Сразу видно – у ребенка правильные приоритеты! – смеется Перри, и они с Лив отходят, чтобы поприветствовать других гостей.

Я сажусь ближе к выходу, за группкой девочек – очевидно, подружек Элоди по театральному кружку. Всякий раз, когда кто-то заходит, я оборачиваюсь, рассчитывая увидеть Рассела. Впрочем, вести серьезные разговоры сегодня не собираюсь – у него важный день, который касается только его семьи… Ох, а если он посчитает, что я вмешиваюсь в их личные дела? Навязываюсь?..

Пока я так себя накручиваю, в дверях появляется Рассел. Вселенная, как всегда, ко мне безжалостна, потому что выглядит он великолепно – костюм в елочку, глянцевые оксфорды, мягкая волна волос… Затаив дыхание, я провожаю его взглядом. Заметив меня, Рассел озадаченно приподнимает брови, и я сигнализирую бровями в ответ, пытаясь сказать: «Меня пригласила твоя дочь». Впрочем, вряд ли он понимает.

К счастью, вскоре начинается служба, и раввин представляет собравшимся Элоди – единственную, у кого сегодня бат-мицва. На ней сиреневое платье из тафты; распущенные волосы завиты локонами. Поначалу она нервничает, однако потом берет себя в руки, как и следовало ожидать от театрального ребенка. В ее исполнении традиционные слова на иврите звучат как музыка.

Самая трогательная часть бат-мицвы – речи родителей. Они почти всегда плачут, и я плачу вместе с ними. Когда бат-мицва была у меня, мне, конечно, понравились подарки, вечеринка и танцы, но больше всего запомнилось, как мать говорила о моей любви к метеорологии и о том, что удивится, если я не стану второй Торренс Ливни. А ведь я совсем об этом забыла – мозг скрывал от меня теплые воспоминания, хотя их было немало.

Первой на биму[33] выходит Лив. Она обещает дочери, что не будет ее «слишком позорить», а потом, расплакавшись, рассказывает о том, как однажды Элоди устроила для родителей театральное представление.

– Это был очень смешной и трогательный спектакль, исполненный необычной для девятилетнего ребенка мудрости. Тогда я впервые осознала, что Элоди – полноценное самостоятельное существо, которое однажды наверняка станет умнее меня. Возможно, это уже произошло.

Когда настает очередь Рассела, он вынимает из кармана смятый листок бумаги.

– Я набросал план, но надеюсь, что Элоди не будет возражать против небольшой импровизации. Это, кстати, была театральная шутка специально для нее.

Элоди закатывает глаза, однако видно, что ей смешно.

– Сейчас она будет закатывать глаза еще сильнее, но я все равно скажу. Эл, быть твоим отцом – большое счастье. Знаю, что ты не любишь свой детский альбом, однако сегодня постараюсь заполнить его по максимуму. Спасибо, что до сих пор не выбросила его в камин!.. Наблюдать за твоим взрослением – удивительный опыт. – Рассел снимает очки дрожащей рукой, проводит ею по лицу и надевает их обратно немного набекрень. Он сглатывает, словно пытается проглотить переполняющие его эмоции; но, зная Рассела, не сомневаюсь, что скоро они прорвутся наружу. – Хотя сегодня ты формально становишься взрослой, процесс на этом не заканчивается. Мне не терпится увидеть, каким станет твое будущее. Уверен, однажды ты будешь петь с большой сцены перед огромной аудиторией преданных поклонников, а я – сидеть в первом ряду и громко тебе аплодировать.

Роюсь в сумке в поисках бумажных платочков. Рассел Барринджер – сказочно добрый человек! Как можно было не понимать, насколько мне повезло, что наши пути пересеклись – даже если теперь это в прошлом?..

* * *

– Мазаль тов![34] – Я обнимаю Элоди. – Ты была просто супер! Ни разу в жизни не получала столько удовольствия на бат-мицве!

– Отлично! Моя цель достигнута: посрамить все будущие бат-мицвы.

Вечеринка проходит в еврейском центре возле синагоги. Зал оформлен в бродвейском духе: красные драпировки, надпись «МАЗАЛЬ ТОВ» в стиле ретро-вывесок, по стенам – фотографии с театральных постановок Элоди и ее друзей. Рядом с буфетом даже выложена стопка бюллетеней для голосования за лучший костюм, танец и песню.

Закончив разговор с родителями друзей Элоди, Рассел направляется ко мне. Это мой шанс! Я справлюсь!

– Привет! Мазаль тов! – Я нелепо взмахиваю рукой. Все-таки не справлюсь…

– Ари! Не ожидал тебя здесь увидеть. То есть очень хорошо, что ты пришла, только для меня это стало сюрпризом.

Элоди машет пальчиками с сиреневыми ногтями в тон платью.

– Возможно, это моих рук дело.

– Ах, вот оно что!

Смутившись, Рассел засовывает руки поглубже в карманы. Вблизи он так хорош в своем строгом костюме, что это почти невыносимо.

– Мой дорогой папа пытается сказать, что он рад тебя видеть, – поясняет Элоди, выразительно подняв брови. – Кстати, я думаю, он бесспорный победитель премии за лучшую речь… – Она картинно прикладывает руку к уху. – О, моя песня! Я вас покидаю!

И она убегает танцевать с друзьями. Рассел качает головой, не глядя мне в глаза.

– Она подстроила нам встречу! Ну и дела.

– Вся в отца!

– Похоже на то. Мало было нам вмешательства посторонних…

– Сводничество – древняя традиция, в том числе иудейская. – Я тереблю край красной драпировки, стараясь взять себя в руки. – Если хочешь, я уйду. Честное слово, не обижусь!

– Нет, – мягко возражает Рассел, наконец поднимая на меня глаза, и от его взгляда в груди теплеет. – Останься. Я хочу, чтобы ты осталась.

– Ладно, – откликаюсь я, с трудом сдерживая подступающую улыбку.

– Между прочим, необязательно было ей что-то дарить.

– Мне захотелось. Я нашла на «Этси» идеальные подвески для сережек: на одной написано «Правая кулиса», на другой «Левая кулиса».

– Ей понравится. Спасибо! И спасибо, что пришла. Кажется, я этого еще не говорил.

Дети полностью захватили вечеринку. Звучат песни из мюзиклов, и взрослые неловко качают головой в такт музыке, которую не узнают.

– Может, поговорим где-нибудь, где не вопит на всю катушку «Гамильтон»?

– А это разве не идеальный фон для серьезного разговора?

Рассел негромко смеется, и от волнения у меня перехватывает дыхание. У нас есть шанс! Только бы мне хватило смелости высказать ему все, о чем думала в последние несколько недель!

Рассел предупреждает Лив, и мы уходим из зала. Снаружи уже смеркается, однако на озере Вашингтон полно лодок – люди наслаждаются неожиданно теплой для апреля погодой. Сегодня был двадцать один градус, и я даже не стала выражать свое разочарование по этому поводу, когда озвучивала прогноз на неделю. Правда, сейчас уже прохладно, и я жалею, что оставила свитер в машине.

Мы огибаем здание еврейского центра и прислоняемся к стене у спортивного зала.

– Элоди отлично выступила. Прирожденная актриса! – замечаю я.

– Не представлял, что можно настолько гордиться своим ребенком. Какое-то сверхъестественное чувство. – Помолчав, Рассел спрашивает: – Тебе не холодно?

Я пожимаю плечами, не желая признаваться. Он осторожно набрасывает на меня свой пиджак в елочку, стараясь не испортить прическу, и я наслаждаюсь его теплым запахом.

– Не видела у тебя такого костюма. Классный!

– Спасибо! Нарядился по особому случаю.

Как ни люблю я пиджаки Рассела, пора переходить к делу.

– Ты знаешь, недавно я поняла, что вела себя как полная дура.

Это искреннее признание сглаживает неловкость между нами. Рассел слегка улыбается, и я понимаю, как по нему скучала.

– Слишком сильно сказано. Хотя, признаться, я и сам вел себя как дурак.

Я сильнее вжимаюсь в стену. На сеансе у Джоанны еще не понимала, с чего мне было себя саботировать, а теперь все кристально ясно.

– Все думала о том, что случилось между нами и Ливни, пыталась понять, почему это на меня так повлияло – почему я решила, что наши отношения обречены. И осознала, что мне просто был нужен повод – подтверждение тому, что у нас ничего не получится. Я была уверена, что рано или поздно ты все равно уйдешь, потому что я не та, кем ты хочешь меня видеть. И решила закончить все первой – вообразила, что так будет легче.

– И как?

– Ни фига! Это оказалось самое мучительное расставание в моей жизни! Я ошиблась. Понимаешь, не привыкла быть такой открытой, такой уязвимой… И когда Ливни признались в том, что сделали, не знала, как теперь быть. Однако проблема на самом деле была не в них. Уверена, мы с тобой сошлись бы и без их вмешательства. Они ведь не манипулировали нашими чувствами – меня начало тянуть к тебе задолго до этого. (Боже, как давно это было!) Когда мы танцевали свинг, я едва держала себя в руках. А еще до того, в баре после корпоратива, все думала, что ты секси.

И хотя мы с ним уже спали вместе и он знает, что я считаю его красивым, сексуальным и вообще офигенным, Рассел все равно краснеет, отчего меня захлестывает новой волной чувств.

– Наверное, это из-за пиджаков.

– Наверняка.

Он разворачивается лицом ко мне.

– Я уже давно хотел с тобой поговорить – по-настоящему, а не как тогда на кухне, – но не хотел на тебя давить. Прости меня! В тот день я мог бы повести себя иначе. Жалею, что сказал, будто ты сама на себя не похожа. Потом все думал об этом – сколько было способов сформулировать иначе! Как вообще у меня язык повернулся!

– Понимаю и прощаю тебя. И ты меня прости. Прости, что так долго не могла попросить у тебя прощения. Прости, что сошла с ума, когда Ливни обо всем узнали.

– Не надо извиняться. – Рассел придвигается ближе. – Я не шутил, когда сказал, что хочу разобраться во всем вместе с тобой, и по-прежнему хочу. Возможно, у нас не сразу получится, но я буду все равно пытаться.

Если бы я еще не была влюблена в Рассела, этой откровенностью он уж точно завоевал бы мое сердце.

– Теперь я это понимаю. Спасибо, что дал мне время и готов принять меня обратно.

В его глазах читаются тепло, доброта и море других замечательных чувств. Смешно – как я могла сомневаться, люблю его или нет? Ведь я влюбилась в него уже давно!

– Можно я тебя обниму? – дрогнувшим голосом спрашивает Рассел. – Иначе сейчас лопну.

Эмоции, которые я так долго сдерживала, прорываются наружу слезами.

– Конечно! Обними меня, пожалуйста!

И я первая обхватываю его за шею, вдыхаю его древесно-цитрусовый аромат, привстаю на цыпочки и целую в ухо. Рассел твердо стоит на ногах и крепко держит меня за талию, потому что он надежный, как скала, и верит в наше будущее.

– Мне так нравится, что с тобой не надо притворяться!.. С другими я все еще не могу полностью раскрыться, хоть и работаю над этим, а с тобой была естественной с самого начала. Ты видел меня всякую, и это ужасно страшно, однако того стоит!

Рассел целует меня в лоб и снимает слезу с ресниц.

– Я так долго думала, что меня невозможно любить… – говорю я шепотом, потому что сама только сейчас это осознала. – Думала, ты не захочешь меня, если я не всегда буду идеальной версией Ари Абрамс. Думала, не пожелаешь иметь дело с такой сложной девушкой, которая не всегда счастлива.

Рассела это признание не отпугивает.

– Ари! – произносит он, и его голос отзывается вибрацией у меня в груди. – Я сам-то до сих пор не понял, как ты могла захотеть меня!

– Потому что ты лучший! – отвечаю я, и у него загораются глаза.

– Мне совершенно серьезно нравятся все твои версии. – Рассел кладет указательный палец мне на нижнюю губу. – Я люблю тебя любую.

Потом он целует меня, запускает руки мне в волосы, и я хочу прижать его еще ближе, каждым своим прикосновением дать ему понять, что я чувствую. Когда он меня отпускает, дар речи возвращается, и я признаюсь:

– Я тоже тебя люблю.

Рассел снова прижимает меня к своей груди. Я смеюсь:

– Так по тебе соскучилась, что аж бесит!

– Спасибо!

– За то, что я по тебе скучала? Да пожалуйста!

Он со смехом пихает меня локтем, целует в лоб и шепчет:

– За то, что доверилась.

Эпилог. ПРОГНОЗ: идеальный летний день, ни облачка на горизонте

– Как я выгляжу? – спрашивает Торренс, выходя из гардеробной. – Только не ври!

Я ходила вместе с ней покупать платье и была рядом, когда визажистка делала ей макияж, однако все равно оказалась не подготовлена к тому, чтобы увидеть Торренс Ливни во всем великолепии в день второй свадьбы. Она сногсшибательна!

– Как всемогущая богиня солнца! – отвечаю я.

Кремовое платье длиной в пол отделано золотым кружевом у ворота и по подолу юбки. Вместо фаты в волосы вплетены подсолнухи. Традиционную вишневую помаду Торренс заменила мерцающей нюдовой, макияж – в пастельных тонах. Когда она поворачивается, на шее поблескивает подвеска в виде солнца, которую я сделала в прошлом месяце.

На мне сегодня золотистое платье до колена с одной лямкой, и к нему приколота брошка в пару к подвеске Торренс, потому что я – подружка невесты. Ничего красивее в жизни еще не носила.

Торренс и Сет вместе уже почти полтора года. Мы провели немало свиданий на четверых, и все они прошли мирно, не считая того, на котором играли в аэрохоккей: Ливни так разошлись, что распугали детей, которые ждали своей очереди.

Спешить с официальным оформлением отношений они не хотели, пока несколько месяцев назад Торренс не сделала Сету предложение прямо во время шоу «Ливни». Когда он ворвался в кадр, прокричал «да» и поцеловал ее так страстно, что пришлось срочно делать перерыв на рекламу. В студии все прослезились.

Большинство площадок для проведения свадебных торжеств было уже забронировано, но благодаря звездному статусу Торренс им удалось зарезервировать свой любимый парк «Золотые сады» на двадцать восьмое июля – день первого свидания. Цветовая схема свадьбы была выбрана под стать названию парка – белый с золотым. А я каким-то образом стала подружкой невесты.

Торренс просит меня поправить ей выбившийся из прически локон, а потом прикалывает к моим распущенным волнистым волосам подсолнух.

– Как думаешь, я правильно поступаю? – спрашивает она, поймав мой взгляд в зеркале.

Торренс красива до несправедливости, однако, глядя на себя рядом с ней, я поражаюсь тому, что когда-то хотела быть такой же, как она. Гораздо лучше быть ее подругой.

– Правильно ли вы выходите замуж за своего бывшего мужа? Да! Этот вопрос давно пора было закрыть.

Она смеется, качая головой:

– Сказал бы мне кто пять лет назад… Уж я бы не постеснялась в выражениях!

– В этом вся прелесть взросления!

– Может, будешь моей наставницей?

Атмосфера на работе изменилась настолько, что в это даже трудно поверить. В студии царит потрясающее спокойствие, однако я стараюсь не принимать его как должное: мне хочется помнить, каких трудов оно стоило. Может быть, однажды я пожелаю найти работу на более крупной телестанции, а пока меня все более чем устраивает. Это не притворство и не поиск плюсов – это чистая правда.

Свадебная церемония проходит на пляже. Вдоль дорожки к алтарю расставлены белые стулья, украшенные золотыми ленточками. Я поправляю бутоньерку с подсолнухом на светло-сером смокинге Расса, и синева его глаз не уступает летнему небу. Как можно быть таким красивым?..

– Потрясающе выглядишь, – шепчет он, когда я беру его под руку, и, хотя мы вместе уже давно, от его слов по спине все равно бегут мурашки.

На церемонию приглашены только родственники и близкие друзья, включая Уолта, некоторых коллег и многочисленных братьев и сестер Сета. Шафером выступает Патрик, а Роксана помогает их полуторагодовалой дочери Пенни рассыпать бледно-желтые лепестки роз над алтарем. Поразительно, что с большинством присутствующих я знакома. Поразительно, что мы стали семьей, о которой я даже не мечтала.

– Теперь вы можете поцеловаться, – говорит священник, и Сет опрокидывает Торренс в поцелуе. Мы аплодируем.

Праздничный банкет проходит под белым тентом в нескольких шагах от пляжа. Столы украшены подсолнухами. «Да ради бога – главное, чтобы мне не пришлось их поливать!» – заявила Торренс, просматривая план церемонии. Нас угощают отличными блюдами под странную музыку – все в стиле Ливни.

Когда приходит время произносить тосты, Патрик и Роксана рассказывают о том вечере, когда родилась Пенни.

– Именно тогда я понял, что мои родители влюблены друг в друга до розовых соплей! – заявляет Патрик.

Все смеются.

Мать Сета вспоминает, как познакомилась с Торренс и сразу поняла, что сын втрескался по уши. Я рассказываю, как выросла на эфирах Торренс.

– А сейчас – еще один тост! – объявляет Сет и передает микрофон Рассу.

Я вопросительно приподнимаю брови: он не предупреждал, что тоже будет говорить речь.

Расс берет микрофон и выходит в центр.

– Добрый вечер! – со всей серьезностью спортивного корреспондента начинает он. – Думаю, все вы знаете, что за последний год мы с Сетом изрядно сблизились, однако вряд ли многим из вас известно, что начиналось все со сводничества.

Гости озадаченно перешептываются. Торренс и Сет понимающе улыбаются – видимо, Расс их предупредил.

– А точнее, все началось в баре одного отеля, где мы напивались с Ари, моей будущей девушкой. Нам хотелось улучшить атмосферу на станции, и Ари была уверена, что отношения между нашими руководителями еще можно спасти. Поэтому мы разработали план.

– Ты знала? – спрашивает Крис Торрес у Эвери Митчелл.

Та качает головой. Даже Кайла Сазерленд, наш главный специалист по расследованиям, изумлена.

– Мы заказали морковный торт, потому что только они такое едят. Анонимно прислали Торренс суккулент, чтобы она думала, будто он от Сета. Устроили импровизированный танцевальный мастер-класс, на котором сами научились танцевать, причем я так потел, что был уверен – после этого Ари утратит ко мне всякий интерес.

Гости смеются.

– Еще был парный массаж и романтический круиз. Однако пока мы старались влюбить друг в друга Торренс и Сета, я сам тоже незаметно влюбился в чудесную девушку, которая сидит сегодня здесь.

При этих словах я вспыхиваю ярче сиэтлского солнца.

– Отличный был год, ведь правда? Удивлюсь, если ты со мной не согласишься!

«Да», – выговариваю я одними губами.

– Когда Торренс сделала Сету предложение, мы оба были в восторге. Они идеальная пара – хотя бы потому, что вряд ли найдутся на свете еще люди с такими музыкальными вкусами.

Торренс в притворном возмущении прижимает руку к груди.

– Хорошенько все обдумав и попросив разрешения у жениха и невесты, я решил произнести сегодня особый тост. – Расс медленно подходит ближе, не отрывая от меня серьезного взгляда, и покрепче перехватывает микрофон. Только сейчас я замечаю, как дрожат у него руки.

У меня самой от волнения сердце стучит в ушах. Я уже всплакнула на церемонии и, если так дальше пойдет, к концу вечера вообще останусь без макияжа.

– Решение, по-моему, идеальное – ведь наши судьбы уже тесно переплелись.

Торренс издает возглас одобрения и пожимает мне руку через стол, но я едва замечаю. Расс стоит всего в паре шагов от меня и по-прежнему держит в руках микрофон, однако мне кажется, что говорит он только со мной, как будто на этом пляже нет никого, кроме нас двоих.

– Ари Абрамс! Метеодевушка! Я очень сильно тебя люблю! Согласна ли ты выйти за меня замуж?

Таких простых вопросов мне еще не задавали.

– Да! – не задумываясь, отвечаю я и утираю слезы. – Я так тебя люблю, Расс! Да!

Он надевает мне на палец кольцо – тонкий золотой ободок с бриллиантом в виде дождевой капли. Изумительной красоты вещь – однако куда прекраснее сияющее лицо Расса. Теперь я знаю: мы найдем дорогу друг к другу даже в самой кромешной тьме.

* * *

Остаток вечера мы неразлучны – танцуем, пьем, смеемся. Все без конца требуют, чтобы Торренс целовалась с Сетом, а я – с Рассом. Лето в Сиэтле бесконечно, поэтому солнце заходит поздно, и день похож на сказочный сон.

Я ем второй кусок торта, звучит медленная джазовая музыка, а Расс протягивает мне руку.

– Не уверена, что у меня остались силы танцевать… Придется тебе таскать мое бесчувственное тело по танцполу.

– Тогда не будем портить вечер.

Он уводит меня подальше от тента. Я снимаю туфли и иду босиком по песку, а Расс ослабляет галстук, закатывает штанины и рукава рубашки.

– До сих пор не верится!.. – признаюсь я, глядя на кольцо у себя на пальце. – Вторая свадьба Ливни – идеальный повод, только поразительно, как тебе удалось сохранить все в секрете.

– Это было трудно! – подтверждает он, переплетая свои пальцы с моими. – Ужасно боялся, что Элоди проболтается. Она, кстати, будет счастлива, что ты согласилась!

Я фыркаю.

– Ты что, сомневался в моем ответе? Я же без ума от тебя!

Он прижимает меня к груди и целует. Тихий океан плещется вокруг наших ног.

– Разнервничался на публике. А вообще, я безумно счастлив! Куда поедем на медовый месяц?

– Куда-нибудь в тропики, где бывают летние дожди. Или туда, где можно увидеть полное солнечное затмение. В общем, подойдет любая необычная погода – я не привередлива. Кстати, можем обратиться к «Тайфуну» Тайлеру – у меня сохранился его телефон. Будем охотиться за грозами!

– Медовый месяц в стиле Ари Абрамс!

– Не смейся надо мной!

– Ни в коем случае!

Мы умолкаем, наслаждаясь осознанием того, что понимаем друг друга с полуслова.

– Когда я впервые решился сделать тебе предложение, то хотел дождаться грозы, – признается Расс, гладя меня по растрепанным волосам. – В землю били бы молнии, а я встал бы на одно колено в грязи, и мы промокли бы насквозь, но все равно были бы счастливы!

– Неужели я такая предсказуемая?

– Есть немного. Но это мне в тебе и нравится. А еще то, с каким восторгом ты смотришь на первый снег. – Он бросает взгляд на небо. – Ты бы предпочла, чтобы сейчас шел дождь?

Я качаю головой.

– Идеальная погода!

Мы закрываем глаза и подставляем лица солнечным лучам.

Благодарности

«Прогноз погоды для двоих» – во многих отношениях глубоко личная книга, и я безмерно благодарна всем, кто отнесся к ней с любовью и вниманием.

Огромное спасибо моему редактору Кристин Суотц за то, что она сразу поняла мой замысел и разглядела потенциал в этой истории. С ее помощью Ари стала героиней, которой я могу гордиться, и мне очень нравится то, что у нас получилось.

Спасибо моему агенту Лоре Брэдфорд за неизменную помощь во всем, что касается издания книг.

Спасибо команде Berkley / Penguin Random House, которая всякий раз поражает меня своей креативностью и вниманием: Джессике Брук, Джессике Пламмер, Меге Джейн и Элисон Нокарт.

Большой удачей для меня стала возможность получить два изумительных произведения искусства от Ви-Ан Нгуен. Спасибо за идеальную обложку для моего романа о северо-западном побережье Тихого океана. Я в восторге!

Эта книга была бы серее серого сиэтлского дня без помощи метеорологов Шэннон О’Доннел и Клэр Андерсон. Я восхищаюсь вашей работой. Спасибо огромное за ваше время и экспертные консультации!

Спасибо моей сестре Мишель за помощь с больничными сценами.

Спасибо моим психотерапевтам, особенно Л. З. Благодаря вам я лучше понимаю, как работает моя психика.

Спасибо авторам, которые оставили отзывы об этой книге: Хелен Хоанг, Софи Касенс, Соне Хартл, Аннет Кристи, Хлое Лиз, Жасмин Гиллори, Тессе Бейли, Элисон Кокран, Оливии Дейд и Джулии Уилан. Ваше великодушие и добрые слова очень много для меня значат.

Сердечная благодарность Келси Родки, Кортни Кэй, Орианне Десомбр и Лили Вейл, моим первым читателям, благодаря чьему горячему интересу история Ари и Рассела увидела свет.

И как всегда, спасибо Айвану. Я так рада, что и ты предпочитаешь дождливые дни!

Примечания

1

Деятельность социальной сети Instagram запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Прим. ред.)

2

Ругелах – традиционная еврейская выпечка. Покрытое начинкой тесто нарезается на треугольники и скручивается. (Здесь и далее прим. перев.)

3

Дагаут (англ. dugout) – в бейсболе зона, где во время матча размещаются запасные игроки, тренеры и другой персонал.

4

Ханукия́ – традиционный иудейский светильник, который зажигают в течение восьми дней праздника Ханука.

5

«Белый слон» – игра для вечеринок. Каждый гость приносит с собой подарок, и их складывают в общий фонд. Первый игрок вытягивает и открывает случайный подарок, а у каждого последующего есть выбор: распаковать новый подарок или забрать уже открытый у кого-нибудь из предыдущих игроков. Тот, у кого забрали подарок, может распаковать новый или забрать его у кого-нибудь еще. Игра заканчивается, когда у всех участников есть подарки.

6

Хоменташ, или «уши Амана» – традиционное еврейское печенье в виде треугольника, обычно с начинкой из мака.

7

В тюрьмах США заключенные носят оранжевую форму.

8

Милфа – от английской аббревиатуры MILF (Mom I’d Like To Fuck). Обозначает зрелую, сексуально привлекательную женщину, которая по возрасту годится говорящему в матери.

9

Дрейдл – четырехгранный волчок для детской игры на Хануку. На каждой грани написана одна из букв еврейского алфавита, которым соответствуют определенные игровые действия (передача хода, получение всего банка или половины, пополнение банка). Играют на мелкие или шоколадные монеты, орехи, изюм, яблоки и т. п. В англоговорящих странах широко известна ханукальная песенка I Have a Little Dreidel («У меня есть маленький дрейдл»).

10

Шамаш (ивр. «служка») – одна из свеч меноры или ханукии. Предназначена для зажигания остальных свечей.

11

Бат-мицва – иудейский праздник в честь совершеннолетия девочки, которое, по законам иудаизма, настает в двенадцать (в некоторых трактовках в тринадцать) лет и один день. Аналогичный праздник для мальчиков – бар-мицва в возрасте тринадцати лет и одного дня. После достижения совершеннолетия ребенок становится полноправным членом еврейской общины и обязан соблюдать все иудейские нормы.

12

Латкес – картофельные оладьи, которые традиционно готовят на Хануку.

13

Тако – традиционное блюдо мексиканской кухни, кукурузная или пшеничная лепешка с начинкой. Котиха – мексиканский твердый сыр.

14

Карне асада – мексиканская разновидность говяжьего стейка на гриле.

15

В американских образовательных учреждениях существует традиция проводить так называемые homecoming (буквально «возвращение домой») – праздники, на которые съезжаются бывшие выпускники. В ходе таких праздников устраивают парады, спортивные матчи и балы. При этом на время праздника выбирают «двор» – короля и королеву (обычно учащихся выпускного класса), принцев и принцесс (обычно по одному от каждой параллели). Одно из мероприятий с участием короля и королевы – торжественный выезд на стадион.

16

Эгг-ног – сладкий коктейль из сырых яиц и молока, обычно с крепким алкоголем. Традиционный рождественский напиток в США.

17

«Костко» (англ. Costco) – американская сеть магазинов-складов, торгующих товарами по минимальным ценам для подписчиков.

18

Сникердудл – популярный в США сорт сахарного печенья с корицей.

19

Пиклбол – гибрид бадминтона, тенниса и настольного тенниса. Игроки, разделенные невысокой сеткой, отбивают пластмассовый мяч деревянными или пластиковыми ракетками.

20

Линди-хоп, ист-кост-свинг, вест-кост-свинг – разновидности танцев под джазовую музыку, появившиеся в США в 1930 – 1950-е годы.

21

В русской традиции свинговых танцев принято заимствовать английскую терминологию без перевода. Рок-степ (буквально шаг назад), трипл-степ (буквально тройной шаг) – базовые движения в линди-хопе. «Квик-квик-слоу» (буквально «быстро-быстро-медленно») – ритм, в котором выполняются шаги.

22

Зиплайн – экстремальный спуск по стальному канату с помощью специального блочного устройства.

23

Рустикальный стиль основан на использовании грубо обработанного камня и других природных материалов.

24

В преддверии бат-мицвы (для девочек) и бар-мицвы (для мальчиков) дети изучают религиозные тексты, а также историю и культуру иудаизма.

25

«Сирс» (англ. Sears) – американская сеть розничных магазинов, которая пользовалась большой популярностью в 1980-е годы, но постепенно утратила позиции и была вынуждена закрыть большинство своих торговых точек.

26

«Уильямс-Сонома» (англ. Williams Sonoma) – американская сеть розничных магазинов посуды, кухонной утвари и товаров для дома.

27

Деятельность социальной сети Facebook запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Прим. ред.)

28

«Уолгринз» (англ. Walgreen's) – крупнейшая американская сеть аптек.

29

Шаббат начинается в пятницу с закатом солнца.

30

«Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь вселенной, освятивший нас заповедями Своими и заповедавший нам зажигать субботние свечи!» (ивр.)

31

Good vibes only (англ.).

32

«Сиэтл Суперсоникс» (англ. Seattle SuperSonics) – баскетбольная команда, которая с 1967 по 2008 год базировалась в Сиэтле, а потом переехала в Оклахому и поменяла название на «Оклахома Сити Тандер».

33

Бима – возвышение, обычно располагающееся в центре синагоги.

34

Маза́ль тов! – фраза на иврите, которая используется для поздравления в честь какого-либо события в жизни человека.

Content

Рейчел Линн Соломон
Прогноз погоды для двоих

От автора

1. ПРОГНОЗ: облачно, местами возможны неловкие ситуации

2. ПРОГНОЗ: днем возможны осадки в виде измельченной бумаги

3. ПРОГНОЗ: остерегайтесь тайфуна Торренс

4. ПРОГНОЗ: ночью ожидается уныние, ближе к утру возможны коварные замыслы

5. ПРОГНОЗ: ожидается непрошеная рефлексия, возможны прояснения

6. ПРОГНОЗ: ожидаются дожди из шоколадных монет (и шардоне)

7. ПРОГНОЗ: ожидается теплый вечерний бриз, временами порывы реальности

8. ПРОГНОЗ: ясно; возможен оптимизм в связи с началом нового года

9. ПРОГНОЗ: ожидается мороз и теплые чувства

10. ПРОГНОЗ: ожидается рок-степ-трипл-степ, возможно внезапное влечение

11. ПРОГНОЗ: надвигаются холодный фронт и лавина неловких ситуаций

12. ПРОГНОЗ: расслабляющая атмосфера; ожидается раздевание

13. ПРОГНОЗ: ожидаются осадки в виде секретов и по меньшей мере одно спорное решение

14. ПРОГНОЗ: утром возможна непростая поездка; к концу недели ожидается зимняя хандра

15. ПРОГНОЗ: ожидаются сильные волны – в прямом и переносном смысле

16. ПРОГНОЗ: неизбежно столкновение двух систем под высоким давлением, опасайтесь падающих предметов

17. ПРОГНОЗ: ожидается туман неприятных открытий

18. ПРОГНОЗ: ожидается поразительное астрономическое явление; к вечеру температура достигнет исторического максимума

19. ПРОГНОЗ: приятный дождь сменит беспрецедентную жару и прервет пятилетнюю засуху

20. ПРОГНОЗ: незначительный дискомфорт приведет к долгожданному искреннему разговору

21. ПРОГНОЗ: полуночное перемирие

22. ПРОГНОЗ: надвигаются гроза и повышенная тревожность

23. ПРОГНОЗ: стопроцентная вероятность прослушивания мюзиклов

24. ПРОГНОЗ: новые откровения грозят потопом

25. ПРОГНОЗ: первые проблески раннего весеннего оптимизма

26. ПРОГНОЗ: ожидается рекордная жара, не забывайте пить воду

27. ПРОГНОЗ: затишье перед бурей

28. ПРОГНОЗ: вероятность обрушения вообще всего – девяносто процентов

29. ПРОГНОЗ: ожидаются снежные заносы, подготовьтесь к чрезвычайной ситуации

30. ПРОГНОЗ: мир окутан предапокалиптической тьмой, ни при каких обстоятельствах не выходите из дома

31. ПРОГНОЗ: первые признаки возможного прояснения

32. ПРОГНОЗ: густой экзистенциальный туман рассеется к концу недели

33. ПРОГНОЗ: облачно с прояснениями, возможны неожиданно смелые поступки

Эпилог. ПРОГНОЗ: идеальный летний день, ни облачка на горизонте

Благодарности

Примечания