Дженнифер Бенкау

Причина остаться

Эми, Тиму и Честеру.

Но прежде всего нам.

Всем, кто остается.

Jennifer Benkau

A REASON TO STAY

A Reason to Stay / The Liverpool Series © 2021

Ravensburger Verlag GmbH, Ravensburg, Germany

© И. Офицерова, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предупреждение о триггерах

В книге затрагиваются темы, которые могут сработать как триггеры. На странице 428 эти темы описаны.

ВНИМАНИЕ: Их перечень – спойлер к содержанию романа.

* * *

Дорогие читательницы и читатели,

перевернув эту страницу, вы встретите героев с психическими заболеваниями.

Эта история – об их силе и слабости, страхах и успехах, креативности и беспомощности, провалах и удачах, об их юморе, парализующих панических атаках и львиной храбрости.

И о потерях.

Некоторые сцены у людей с подобными заболеваниями или предрасположенностью к ним могут вызвать эмоции, которые будет трудно или невозможно контролировать.

Пожалуйста, прислушивайтесь к себе и следите за своими личными границами.

Позволяйте себе все! В том числе говорить «нет», если вам от чего-либо (пока еще) становится плохо.

Бегство вполне может стать решением – пока вы оставляете себе открытым путь назад.

В Германии неотложную помощь в кризисных ситуациях можно получить в том числе по бесплатному и круглосуточному телефону доверия: 0800 / 11 10 111 или 0800 / 11 10 222 или на сайте www.telefonseelsorge.de[1]

Огромное спасибо моей «Команде чувствительных читателей»: Джоане, Марии и Мариусу (заходите к Мариусу в Инстаграм[2], его ник DerunbekannteHeld).

С любовью,

Дженни

Часть 1

Наверное, сложно петь в одиночку.

Недопонимания раздирают тебя в клочья.

Но тяжелее слушать, извиняться тяжелее.

Трудно простить, остаться труднее.

И как ни крути, в тебе, а не во мне проблема.

У нас не бывает ссор без угрызений совести.

Я хожу по краю твоей полной беспомощности.

Но эта история хорошо не закончится

Для принца выживших и его принцессы одиночества.

Трудно простить, остаться труднее.

И как ни крути, в тебе, а не во мне проблема.

Кроме всех наших бед ты одно упускаешь:

Проблема теперь ты, а не я, ты же знаешь?

Трудно простить, остаться труднее.

И как ни крути, в тебе, а не во мне проблема.

«Крис», Luce

БИЛЛИ

– Нужно сматываться отсюда. Живо!

Мгновение я просто гляжу на Оливию, ожидая, что она разразится хохотом. Быть не может, что это не шутка! Но ее лицо остается серьезным, и я чувствую, как моя улыбка застывает.

– С ума сошла? Почему? – Экскурсия по музею закончилась всего три минуты назад. – Прием ведь только начинается.

Вокруг нас – группы празднично одетых людей. Элегантные вечерние платья – как пятна яркой краски среди черных костюмов. Гости берут у официантов бокалы с шампанским, чокаются и начинают разговоры, играет негромкая музыка. Я уже вычислила, кто тут спонсоры и богатые и/или красивые знаменитости Ливерпуля. Эти меня не интересуют. Я здесь, чтобы завести знакомства с людьми, которые будут работать в Музее Мэри Эннинг. С учеными, кураторами, таксидермистами, сотрудниками администрации, менеджерами по связям с общественностью и помощниками. К первому августа Музей естествознания, который сегодня торжественно открылся, объявил вакантной одну-единственную должность помощника куратора. Мою заявку вежливо приняли, собеседование состоится через пять дней. Впрочем, кроме меня эту работу, кажется, стремится получить каждый второй житель города, и если я действительно хочу иметь шанс, то нужно, чтобы что-то говорило в мою пользу. Или кто-то. Я не могу похвастаться ни образованием, ни стажировками, у меня нет ни рекомендательных писем, ни кого-то, кто знал бы кого-то, кто… Мероприятие сегодня вечером – моя единственная возможность получить крошечную и, вероятно, крайне необходимую дозу «витамина С» – связей.

Я не могу отсюда уйти прямо сейчас!

Оливия подбирает юбку своего изумрудно-зеленого вечернего платья, опускает голову и обходит приземистого мужчину, который при этом пялится на ее декольте. Она явно старается спрятаться от радара, который мне не видно. Что с ней такое?

Не могу сказать, что моя подруга славится логичным и рассудительным поведением – она у меня в самом хорошем смысле этого слова с придурью! – но знает, насколько мне важен этот вечер, и никогда бы не поставила его под угрозу из-за настроения. Что бы сейчас ни происходило, она сорвалась не просто так.

Тут же вцепившись в мой локоть, Оливия торопливо тащит меня за собой между колонн, через вестибюль с высоким потолком в сторону лестницы, ведущей к выходу. И при этом чуть не выбивает поднос с закусками из рук так же спешащего официанта. Мне пришлось бы отбиваться от нее силой, реши я сопротивляться. Но я не хочу, чтобы меня здесь запомнили как фурию-истеричку, которая подралась с подругой на церемонии открытия.

– Мне так жаль, Билли, но нам правда надо уходить. – Несколько прядей бирюзовых волос из ее боб-каре падают ей на лицо, позволяя уклониться от моего взгляда. Она выглядит подавленной. – По крайней мере, ты увидела Спино-дино.

Spinosaurus aegyptiacus. Он предоставлен музею во временное пользование и выставляется здесь в рамках года открытия, чтобы привлечь посетителей как изюминка выставки «Окаменевшее время». После Второй мировой войны, когда были уничтожены бесценные ископаемые останки, сохранился только этот почти полный подлинный скелет. У меня по телу побежали мурашки, когда я впервые его увидела.

– А когда придешь сюда в следующий раз, – продолжает Оливия слишком высоким голосом, – наверно, даже сможешь стереть с него пыль.

– Очень смешно. – Вот только мне, к сожалению, не до шуток, я хочу объяснений. – Почему нам вдруг так срочно понадобилось уходить?

Мы добираемся до широкой каменной лестницы, которая через несколько ступенек разделяется и двумя дугами ведет к кассам на первом этаже. Двое людей как раз сдают там свои вещи в гардероб – гости приезжают и после экскурсии. Ну да, праздник ведь только начинается.

Я ловлю Оливию за руку, так что ей приходится остановиться.

– Может, наконец скажешь мне, что происходит? Тебя подвел дезодорант, тебе понадобился тампон, или ты увидела своего бывшего?

– Я тебе все объясню на улице.

– Объясни мне сейчас – или я ни на шаг не сдвинусь с этого места! Ты в курсе, зачем мы здесь, Ливи. Не могу же я…

Что бы ни заметила Оливия, на мгновение бросив взгляд мимо меня, это явно должно было быть что-то на уровне танцующего скелета неандертальца, потому что к раскрасневшимся щекам добавляется нездоровая бледность, расползающаяся от тонкого носа. Без церемоний она хватает меня обеими руками за плечи, разворачивает и толкает, так что я спотыкаюсь на высоких шпильках – на высоких шпильках Оливии, если честно, – и спускаюсь вниз по первым двум ступеням намного быстрее, чем хотелось бы. При попытке удержаться за широкие каменные перила я ломаю ноготь, при этом клатч выскальзывает у меня из руки, а один каблук под пяткой подворачивается. Я уже вижу, как скатываюсь по лестнице во взятом напрокат горчично-желтом вечернем платье и попадаю в анналы музея как первый посетитель, кому потребовалось вызвать «Скорую», когда мое беспомощное падение внезапно заканчивается.

В объятиях… «The Beatles».

Их лица и прически, напоминающие грибные шляпки, красуются перед моим носом, пока я не выпрямляюсь и снова уверенно не встаю на обе ноги. Футболка с «битлами» в Ливерпуле? Такие носят туристы из немецких захолустий, разве нет?

– Спасибо, – выдавливаю я, поднимая взгляд от выцветшей футболки с «The Beatles», выглядывающей из-под расстегнутого пиджака явно сшитого на заказ классического костюма. А кто-то умеет элегантно ломать стиль. Ливерпулю есть за что благодарить «The Beatles»… однако моя персональная благодарность адресована парню, который теперь – так как стоит на две ступеньки ниже меня – смотрит прямо мне в лицо. Без него я бы упала с лестницы.

– Ты сбегаешь по какой-то определенной причине? – У него темные волосы, почти черные, коротко подстриженные по бокам и чуть длиннее сверху. Наверно, он не может ни кивать, ни качать головой, иначе дерзко уложенные набок пряди упадут ему на глаза. Что будет весьма печально, потому что описать эти глаза можно только словом «потрясные». Из-за выразительных бровей – правую в последней трети разделяет тоненький шрам – и темной щетины они кажутся очень-очень синими. А может, они просто и есть очень-очень синие. Судя по его акценту, он не турист. Видимо, футболка – это такая ирония.

– Я не без повода пришел попозже, – говорит он, – но там правда настолько скучно, что люди готовы бежать со всех ног и рисковать при этом сломать себе кости?

– Ты серьезно такой невежда? – спрашиваю я. – А с виду не похож. Или ты один из тех, кто почему-то думает, что круто называть скучным и унылым все, что не дико опасно, дико громко или дико тупо?

В ответ на это он лишь улыбается. Я увидела его насквозь? Так быстро разгадала?

– Билли! – Оливия тем временем обогнала меня на несколько ступеней и выглядит уже чуть ли не обезумевшей. – Ну пойдем же. Пожалуйста!

Фанат «битлов» нагибается за моим клатчем и протягивает его мне:

– Не хочу показаться бестактным, но если вам нужна машина для побега…

Его улыбка на самом деле не улыбка. Он улыбается одним уголком рта, и тот лишь слегка изгибается. Сказать «полуулыбка» тоже будет преувеличением – это четвертьулыбка. Ее можно было бы назвать очень слабой, но эта четверть каким-то образом перевешивает широкие лучезарные улыбки большинства других людей. Она настолько заразительная, что я едва не забываю, что сердилась. Но только на долю секунды. А потом расстраиваюсь еще сильнее, потому что из-за этого еще меньше хочу отсюда уходить.

– Не говори, что у тебя случайно стоит одна перед музеем?

– Нет, но передо мной останавливаются такси.

– Вау. Впечатляет. – Кто этот типчик – суперзвезда? Знаменитость, о которой я не знаю? Иисус?

– Не хочешь со мной позавтракать? – спрашивает он.

Теперь я не могу сдержать смех:

– Позавтракать. Сейчас половина десятого вечера.

– Я имею в виду утром. У меня. Ты проголодаешься, если решишь остаться, а у меня есть четыре разных вида хлопьев. И, – сделав многозначительную паузу, он дотрагивается кончиками пальцев до своего острого подбородка, – довольно неплохой кофе.

– Звучит и правда заманчиво. А Weetabix[3] найдется?

– Конечно. Скорее всего, просроченный, но…

– Билли! – зовет Оливия.

– Я просто обязана узнать! – Я скрещиваю руки на груди. – Этот трюк сработал хоть на одной женщине?

Дорогой костюм говорит: «О да». Футболка с «The Beatles»: «Да ладно тебе». А его улыбка… становится чуть шире.

Зачем я вообще спрашиваю… естественно, это работает.

– Увы, вынуждена отказаться. – Я протискиваюсь мимо парня, и приходится буквально заставлять себя снова смотреть вперед. Я заметила не только «битловскую» футболку, но и черную татуировку, выглядывающую из-под выреза на левой ключице. – Я украла позвонок у спинозавра. На такси с ним далеко не уедешь.

Что я, простите, сейчас ляпнула? Опьянела, просто глядя на бокалы с шампанским?

– Как захватывающе, – шепчет он. – И часто ты так делаешь?

– Да постоянно. Если спрячешь меня в своей квартире, Скотленд-Ярд арестует тебя вместе со мной.

– А если я готов пойти на такой риск? Может, они запрут нас в одной камере. – Его взгляд прикован к моему рту, и, хотя обычно такие прямые намеки меня больше раздражают, я чувствую покалывание на губах. Причем дело не в том, что этот парень действительно чертовски хорош собой. Просто за пару секунд он сумел сделать то, что никогда не удается другим: открыто заговорить о сексе и тем не менее внушить мне чувство, что он интересуется мной.

У большинства мужчин все получается наоборот.

Вероятно, во всем виновато мое волнение из-за этого вечера, либо пропущенный бокал шампанского, либо то обстоятельство, что я все равно уйду и наверняка никогда уже с ним не встречусь. Но на пару мгновений я включаюсь в игру. Я кладу ладонь ему на грудь, кончики моих пальцев скользят к ямочке у него над ключицей, и я так наклоняюсь к нему, что ощущаю его запах. Немного лосьона после бритья или парфюма и аромат, напоминающий об апельсинах в темном шоколаде.

– Никогда, – шепчу я, – я не сделаю ничего, что подвергнет тебя опасности. – Затем разворачиваюсь и спускаюсь по лестнице на высоких каблуках: цок-цок-цок. И умудряюсь ничего себе не сломать. И только скажите после этого, что я не потерянная героиня из «Мстителей». Без супергеройских генов такой фокус не провернешь.

– Жаль. Но удачи тебе с позвонком. – Его тон звучит поразительно серьезно.

– Спасибо! – откликаюсь я через плечо. – Кстати, выставка ни капли не скучная!

– Само собой. А вот тусовка – еще как.

БИЛЛИ

Я бы с удовольствием снова поспорила с парнем на лестнице, но Оливия берет меня за руку и тянет к выходу. Мы едва не врезаемся в высокую темноволосую женщину среднего возраста, которая даже на этом торжественном приеме на фоне всех гостей выглядит особенно изысканно одетой и с оттенком веселья смотрит на нас, когда мы проносимся мимо нее. А мгновение спустя уже стоим в своих платьях без рукавов на апрельском ветру. Он стряхивает на нас капли дождя с платанов, растущих у входа в музей.

Оливия держит свою сумку над головой, что абсолютно не помогает, поскольку эта «сумка» не намного крупнее кредитной карточки.

– Машина! – кричит она, избегая моего настойчивого взгляда.

– Ради тебя самой очень надеюсь, что ты сможешь все объяснить! – отвечаю я, пока мы, приподняв юбки платьев, шагаем по улице, сворачиваем налево и обходим компанию идущих навстречу парней с бутылками пива, которые орут нам вслед всякие пошлости. К гопникам мне пришлось привыкать в первую очередь; в Ливерпуле они повсюду. И нередко даже одеты в шикарные костюмы.

В свете уличного фонаря я замечаю все новые и новые брызги воды на ткани своего горчичного платья.

– Ну, супер! Если их не получится вывести чисткой, то я в заднице. – Это платье из проката и стоит больше, чем мой ржаво-коричневый дряхлый «Форд», который я назвала Гомером.

– Я тебе помогу, – обещает Ливи. Именно этого я и боялась.

– Не надо. Напомнить тебе про мой свитер из овечьей шерсти?

– Его все еще сможет носить твой первенец суровой зимой.

Наконец мы добираемся до Гомера. Отперев пассажирскую дверцу, я обхожу капот и открываю свою. Центральная блокировка замков уже была сломана к моменту, когда в прошлом году я купила этот автомобиль, и это только одна из множества вещей, которые я не отремонтировала. Гомер получил свое имя в нашу первую совместную ночь – первую из почти тридцати, в которые я, свернувшись калачиком, спала на его заднем сиденье. Мою машину зовут так не потому, что я люблю древнегреческую литературу или «Симпсонов», а потому что долгое время она была моим домом[4]. И в каком-то смысле навсегда им останется.

Я сажусь за руль. Оливия уже залезла в салон, и пусть она, как любая уважающая себя британка, не склонна мерзнуть, все равно скрещивает трясущиеся руки перед грудью и стучит зубами.

– Можешь завести машину, пожалуйста?

Я вставляю ключ в замок зажигания, чтобы запустить мотор и вместе с ним печку, но даже не собираюсь пристегиваться или трогаться. Вентилятор дует в нас воздухом, принесенным, наверно, с Северного полюса, и мы одновременно разворачиваемся и тянемся за джинсовой курткой и худи, которые до этого скинули на заднее сиденье.

– Теперь-то ты мне расскажешь, почему нам надо было сбежать, или я сама должна догадаться?

Так как вместо ответа Оливия поджимает губы, я перехожу от угроз к действиям.

– Ладно. Там появился принц Гарри, а у тебя что-то было с его женой до того, как они поженились. Нет, подожди. У тебя было что-то с его женой после того, как они поженились. О… У тебя с ней до сих пор что-то есть?

– Да ей же сорок или около того! – возмущается Оливия. – Она мне в матери годится.

– А по внешности не скажешь.

Оливия смотрит на меня и потирает подбородок указательным пальцем.

– Нет. Но она могла бы быть твоей матерью. Почему я никогда этого не замечала? У Меган темная кожа, волнистые черные волосы, большие глаза шоколадного цвета… Она точно не твоя мама?

– У моей матери, – произношу я, чувствуя, как во мне закипает нетерпение, – кроме цвета кожи, очень мало сходства с герцогиней Сассекской. И тебе прекрасно известно, что я сейчас не хочу говорить ни о своей маме, ни о Меган. Черт, Ливи, этот прием был моим шансом!

Быть может, маленьким. Но, к сожалению, единственным.

Ливи вздыхает, этот звук очень похож на всхлип, и кажется такой сокрушенной, что мне мгновенно становится стыдно за свои резкие слова. Тем не менее я должна узнать, что случилось. Все-таки прямо сейчас я могла бы болтать с кураторами и доказывать им, насколько заразительна моя способность восхищаться экспонатами выставки и воодушевлять других. А потом, возможно, я бы выпила бокал шампанского с фанатом «битлов». Половину бокала – из-за Гомера.

Я могла бы спросить его, не проиграл ли он какой-нибудь спор, из-за которого теперь разгуливает в футболке с «The Beatles», а если ему нравится спорить, то позаботилась бы о том, чтобы он проиграл мне, и эта футболка…

О боже, у меня крыша едет. Я навожу порядок в мыслях, прочищаю горло и бросаю на Оливию взгляд из-под строго выгнутых бровей.

– Выкладывай! Быстро!

Оливия не отрывает глаз от дверцы бардачка.

– Билеты, – отвечает она гораздо более тихим, чем ее обычный, голосом.

– Ты их украла. – Хотя я надела свое удобное худи и из вентилятора идет уже теплый воздух, меня сразу сковывает ледяной холод. Тут же меня бросает в пот, и пару секунд организм отказывается делать следующий вздох. Только не это.

– Конечно нет, – бормочет Оливия, и я снова немного расслабляюсь. – Но правда, увы, ничуть не лучше.

– Пожалуйста, просто расскажи.

– Помнишь Гэвина? Симпатичного блондина, с которым мы познакомились в том баре? На первый взгляд реально многообещающий, но на свидании уже через пять минут стало понятно, что у нас ничего не получится.

– Момент! Разве это не ты мне говорила, что даже первому впечатлению нужно давать второй шанс?

– Да, но от Гэвина странно пахло. Мясом, горчицей, фритюром и луком. Как от «МакКомбо» с чизбургером.

Как бы я ни старалась, у меня не получается сдержать смешок:

– Понимаю. – Оливия вообще истерично реагирует на запахи. – И какое отношение все это имеет к сегодняшнему вечеру?

– Билеты были от него. Гэвин просто не мой тип, Билли, но когда он заговорил о том, что у него есть связи и пригласительные на сегодняшний прием…

У меня зарождается страшное предчувствие.

– Ты стала с ним встречаться? Только ради билетов? – Только… ради меня?

– Два раза. Ничего не было, мы просто сходили в кино, и я немножко повосторгалась музеем.

У меня в голове мелькает вопрос, как Оливия это провернула. У нее, может, и разносторонние интересы, но ни вымершие животные, ни камни и кости, не говоря уже об окаменелых костях, в их число не входят. И в астрономии она разбирается только по темам вселенных «Звездных войн» и «Стартрека».

– В конце концов он мне их подарил, а я его за это даже почти поцеловала. – Она тыкает пальцем в уголок рта. – Вот сюда. Очень быстро. Он бы предпочел по-другому, но скажу только одно: «МакКомбо». – Ее передергивает.

Непохоже, чтобы из-за этого надо было в панике сбегать из музея.

– А дальше?

Она медленно пожимает плечами:

– Скажем так, дальше я какое-то время больше ему не писала и не звонила. Долгое время.

– То есть вообще исчезла с радаров.

Подруга кивает, и ее взгляд говорит, что больше всего ей сейчас хочется заползти в бардачок.

– Его звонки я сбрасывала. А после семнадцати сообщений, на которые не ответила, заблокировала его в WhatsApp. А потом в Instagram.

– О боже мой. Ты его игнорила! Ливи!

– Это мерзко, сама знаю. Но…

Опустив голову, я утыкаюсь лбом в руль. Я не знакома с человеком, который бы сильнее стремился к гармонии, чем Оливия. Она не в первый раз прячет голову в песок, как страус, и пытается отсидеться так во время конфликта. Но чтобы она игнорировала человека, который явно к ней неравнодушен и так старался с ней сблизиться… такого я от нее не ожидала. Тем более с Гэвином, который показался мне действительно милым парнем. Бедный!

В защиту Ливи должна сказать, что ей, похоже, стыдно, и не только передо мной, но и перед Гэвином.

– О’кей, дай угадаю. Гэвин пришел на прием.

– С одним из кураторов, да, тем седым, который выступал последним. Утешается с ним после меня? Что я натворила? Этот мужик мог бы быть его дедушкой!

Черт! Я бы под землю провалилась, если бы Гэвин нас заметил!

Надеюсь, он не превратился в игрушку для богатых стариканов, – тараторит Оливия. – В смысле, от него правда отвратительно пахло, но такого он не заслужил.

– Господи, Ливи, может, это и был его дедушка!

Она вздрагивает от едкости моего замечания, но мое терпение уже на исходе.

– О чем ты только думала? Тебе не пришло в голову, что человек, который получил такие эксклюзивные приглашения, может просто достать новые?

– Да нет же, Билли! Он вообще не хотел туда идти! Поэтому и подарил оба билета, вместо того чтобы позвать меня пойти с ним. Гэвин собирался сегодня ехать в Манчестер, потому что там играют «Красные»[5] и – цитирую дословно – его «сердце бьется ради футбола». Матч идет прямо сейчас. Откуда я знала, что этот парень бросит своих любимых «Красных» и заявится в музей?

Я разочарованно качаю головой:

– Надо было сказать ему, что ты ничего к нему не испытываешь. Надо было сказать мне, откуда у тебя пригласительные. – Хотя в том, что она этого не сделала, наверно, я и сама виновата. Она говорила, что билеты достались ей от знакомого – ну да, не обманула, а я не стала расспрашивать, а разразилась двумя воплями подряд: первым от истерической радости, а вторым – потому что загрузилась вопросом, что мне надеть.

И вот сижу здесь. Моя мечта оборвалась, едва начав сбываться. Капли дождя стекают по внутренней стороне ветрового стекла Гомера, потому что дешевая мастерская на заднем дворе даже со второй попытки не смогла заделать щель. На моем горчичном платье коричневые брызги, а реально симпатичный фанат «битлов», скорее всего, чокается шампанским с другой. В моем музее. Под пустыми глазницами моего Spinosaurus aegyptiacus!

– Я все исправлю, – говорит Оливия, но я отмахиваюсь и включаю заднюю передачу, чтобы наконец вывести Гомера со слишком тесного парковочного места. – Могу хотя бы найти тебе того парня.

– Какого парня? – Я в растерянности задумываюсь, не озвучила ли свою мысль.

– Того, что пожирал тебя глазами. Ну того, с лестницы, которого ты точно не могла так быстро забыть.

Я закатываю глаза:

– Ливи, он красивый, да. Но, пожалуйста, оставь все как есть. А то в итоге он еще окажется братом Гэвина. Или его парнем, ради которого Гэвин все-таки пришел.

– Но я должна все уладить.

– Мне правда нет дела до того парня. Я же просто хочу получить эту должность.

Оливия накрывает ладонью мою руку, лежащую на рычаге переключения передач, пока я по миллиметру приближаюсь к машине позади нас.

– И ты ее получишь. Со связями или без. Если у них в отделе кадров сидят не идиоты с ампутированными мозгами, они увидят, что ты рождена для этой работы… да что там – зачата для нее.

– И как же мне за одно коротенькое собеседование просветить их о причине своего зачатия?

– Любой, кто обменяется с тобой больше чем тремя словами, это поймет, – парирует Оливия, давая мне успокаивающее ощущение. – Ты вдохновляешь людей. Твое хорошее настроение передается другим, а твой энтузиазм захватывает всех. Дорогая, то, что ты рассказывала о той динозавро-птице-куро-корове…

– Археоптериксе, – не удержавшись, поправляю я.

– …впечатлило даже меня. А я ведь была твердо уверена, что мне будет чертовски скучно. И теперь не могу дождаться, когда ты проведешь мне персональную экскурсию. Ты прирожденный музейный гид. Если они этого не увидят, то тебе вообще не стоит соглашаться на эту работу.

– Почему?

– Потому что это значило бы, что там сидят одни идиоты, так что лавочка все равно скоро закроется.

СЕДРИК

– Ты надо мной прикалываешься. – Стивен уставился на меня, будто я только что попросил его отменить свадьбу и жениться на мне. А его шафер, кажется, собирается бросить огромный зонтик, который держит над ними обоими, снять свой пиджак, закатать рукава и всыпать мне по первое число. Или по меньшей мере попробовать. – Это же хренов кактус!

– Да ты что. А я не заметил. – Я ожидал, что он не поймет шутку, поэтому не затягиваю свое притворное удивление. – Серьезно, Стивен. Иди на регистрацию, вручи Карлине кактус и увидишь, что произойдет. Доверься мне.

Последнюю фразу мог бы и не говорить. Меня пригласили на свадьбу по желанию невесты, жених бы, наверно, предпочел вмуровать меня ногами в бетон и зашвырнуть на дно реки Мерси. Все-таки меньше девяти месяцев назад я переспал с его будущей женой. Хотя они тогда взяли перерыв в отношениях, причем по его инициативе; Карлину никто даже не думает обвинять, а меня… Ну, я не в ответе за спасение душ идиотов. И в конце концов, это не я настолько туп, чтобы забыть букет невесты в такси, а Стивен. Я просто предложил доехать на моем велосипеде до ближайшего цветочного магазина и купить замену, и пусть он этого еще не знает… но кактусом с красным цветочком я сделал ему настоящее одолжение.

У меня в голове на повторе играет «Round Here» группы «Counting Crows»; эта песня помогает мне снять даже самый большой стресс, а тот, что возник из-за Стивена, тем более.

– Карли терпеть не может срезанные цветы, – заявляю я. Этот лузер собирается жениться на ней через двадцать минут, так почему он не в курсе? А может, и в курсе, но ему наплевать. Скорее всего, он понял, что его невесте нравятся маленькие сумасшествия, однако не подозревает, что это заходит настолько далеко, что она просто презирает вычурные условности. – Она ненавидит смотреть, как они вянут. Обыкновенные цветы в горшках кажутся ей жалкими и в зале регистрации выглядят ничуть не лучше, чем кактус.

Стивен переступает с одной ноги на другую:

– Может, расскажешь мне еще что-нибудь о моей жене?

Я пожимаю плечами. Что он хочет услышать?

Ткань моего костюма на плечах уже промокла под дождем, на свадьбу я приду мокрый, как канализационная крыса. Разумней было бы уехать домой. Кроме Карлины, меня тут все равно никто не желает видеть. Но она расстроится, если я не останусь. Так что я остаюсь.

– Я знаю ее почти исключительно по университету. – И еще по одной ночи. – Но хорошо разбираюсь в людях. И хотя я бы с превеликой радостью прикололся над тобой, Стивен, но не рискнул бы обидеть Карлину в самый прекрасный день ее жизни.

Я протягиваю ему кактус. Моросящий дождь развешивает на его колючках сверкающие жемчужины капель. Выглядит очень мило: такой промокший под дождем свадебный кактус.

Стивен колеблется.

– Твою мать, только не устраивай сцен. Вручи ей кактус в знак того, что по-настоящему ее знаешь, скажи что-нибудь символичное ее родителям, например, что ваша любовь сможет выдержать любую засуху, и ради бога, сделай вид, что все это твоя идея.

– Стив, я могу быстро доехать до заправки, у них есть цветы, – бормочет шафер и сверлит безобидный кактус таким взглядом, будто он в любую секунду может выстрелить в него иголками.

У Стивена на лице по-прежнему написано недоверие, но где-то в голове явно закрутились шестеренки. Повезло. Мне было бы трудно смириться с тем, что Карлина вышла за полного тормоза.

Двадцать минут спустя я сглатываю, когда дверь распахивается, появляется Карлина в молочно-белом платье до пола и с венком в стиле бохо в длинных волосах и шагает по проходу к месту, где ждет регистратор и ее будущий муж с кактусом. Она не захотела венчаться в церкви, но атмосфера задумывалась такая же. Поэтому ее подружки украсили строгий зал гирляндами и бумажными цветами. Из колонок звучит фортепьянная музыка и сливается с мелодией, которая сегодня с момента пробуждения играет у меня в голове. Карлина ослепительно улыбается рядам гостей. Ей двадцать пять лет, она старше меня всего на год, но почему-то такое ощущение, что на целую жизнь. Летом она оканчивает магистратуру в области морской биологии, после чего планирует получить степень кандидата наук, пока я до сих пор тяну лямку бакалавриата. А Карли выходит замуж!

Улыбайся, велит мне мозг, и парочка мышц у меня на лице повинуется.

Людей немного. Члены семьи, ближайшие друзья и, наконец, я. Классическая студенческая свадьба со скромным бюджетом и множеством глаз на мокром месте. К тому моменту когда Карлина замечает кактус, она уже повернулась ко мне спиной, так что ее лица мне не видно. Но она поднимает обе руки ко рту, и подрагивание ее плеч выдает, что она смеется и так наверняка прячет слезы. На мгновение Карли оглядывается на гостей, посылает воздушные поцелуи родителям, подмигивает в сторону своих лучших подружек и машет всем остальным. Она кажется невероятно счастливой, поворачиваясь к Стивену и нежно поглаживая кончиками пальцев горшочек с кактусом. Она заслужила это счастье, и я рад за нее, правда рад. Моя улыбка держится сама собой, хотя на меня больше никто не смотрит и можно было бы перестать. Но песня продолжается.

Она говорит, это только у меня в голове.

Она говорит, тссс, это только у меня в голове[6].

Голоса смолкают, слышны лишь щелчки фотокамер, и мне хочется, чтобы можно было запечатлеть этот миг мимолетного счастья, как картинку, законсервировать его, чтобы доставать, когда сильнее всего в нем нуждаешься.

Но счастье живое. Даже самая аккуратная попытка заморозить его убьет его. И одной мысли об этом хватает, чтобы меня сковал холод.

И я не вижу ничего, ничего вокруг.

Лучше мне уйти.

БИЛЛИ

– Сибил. Рада видеть вас здесь. Присаживайтесь, пожалуйста. Меня зовут Вивиан Блант, я курирую выставки в Музее Мэри Эннинг и провожу предварительный отбор на открытую вакансию ассистента.

Я изо всех сил стараюсь глупо не лыбиться куратору, пусть она бы этого и не заметила, поскольку, кажется, углубляется в изучение моего резюме. Огненно-рыжие локоны уложены мягкими волнами, от нее исходит интенсивный аромат духов и лака для волос. То, что у меня от волнения дрожат пальцы, она явно уже заметила. Лучше не буду наливать себе ничего из расставленных на столе воды или соков, а то еще залью его.

– Пожалуйста, зовите меня Билли, – говорю я и заклинаю кожаный стул не издавать пукающих звуков, когда я переношу вес.

– Хорошо, Сибил. – Вивиан Блант поднимает взгляд и смотрит на меня льдисто-голубыми глазами. – Это подводит нас непосредственно к моему первому вопросу о вас. В своем резюме вы подписались именем Билли, однако в вашем школьном аттестате значится «Сибил». Моя первая ассоциация в связи с этим расхождением: вы испытываете проблемы с уважением, раз ставите под сомнение авторитет собственных родителей.

Моя улыбка застывает. Я проиграла. Еще ничего не началось, а я уже проиграла. На обвинения я не рассчитывала. Что, черт возьми, ответить на подобный выпад? Особенно если он бьет прямо в яблочко?

Но Вивиан Блант, очевидно, не ожидает, что я объясню свою позицию, потому что продолжает дальше:

– Вы пишете, что учились в Оксфорде. На юриспруденции. Мало общего с должностью ассистента в музее, не находите?

Думаю, сглотнула я так громко, что она услышала.

– Когда начала изучать юриспруденцию, я еще окончательно не определилась, чего хочу от своей жизни. Я была…

– Молода, конечно. А теперь вам, – взгляд в бумаги, – двадцать, почти двадцать один. – В ее голосе не слышится издевки, и тем не менее меня задевает ее сарказм. Естественно, я все еще молода и, вероятно, до сих пор не знаю, захочу ли заниматься своей нынешней работой мечты в течение сорока или пятидесяти лет. Да и откуда вообще знать такие вещи?

Я расправляю плечи:

– Теперь я готова сталкиваться с сопротивлением, чтобы делать то, что мне по-настоящему нравится, причем уже не первый год.

Черт, это сейчас прозвучало решительно или упрямо? Эта женщина выбила меня из колеи, но я не собираюсь откровенничать с ней о своей семейной истории и рассказывать об отце и мечте всей его жизни, в которой я однажды займу его место в фирме и буду делать жутко богатые корпорации еще более жутко богатыми.

– Вы поняли, что учеба требует от вас слишком многого? Потому что у нас работа тоже далеко не простая.

Этого куратора можно назвать нахалкой. Нет, даже нужно. Надо было пойти до конца и принести документы из Оксфорда. Может, я и бросила учебу в середине года, но я была хороша, и документы это доказывают.

– О, и пожалуйста, не подумайте, что мои критичные вопросы как-то связаны с цветом вашей кожи или происхождением. – Дракониха быстрым взглядом проверяет свои когти с красным лаком. Планирует разорвать меня, если я скажу что-нибудь не то, или просто убеждается, что макияж не смазался? Ногти у нее отполированы до блеска. – Я всегда очень обстоятельна. Со всеми соискателями.

А я распознаю мизантропию, когда ее вижу, тут нет необходимости быть специалистом по расизму. Но не стану озвучивать эту мысль.

– Я прервала учебу, потому что не вижу себя юристом. В Оксфорде у меня была возможность выбрать другое направление. – По крайней мере, пока ситуация не накалилась и я не сбежала. – Но я просто не смогла выбрать. Биология, ботаника и зоология интересуют меня не меньше, чем палеонтология, археология и астрономия. Я увлекаюсь всеми областями естествознания. И их все вы объединяете под одной крышей. Поэтому я хочу работать у вас в музее.

Поэтому, а еще потому, что должна самостоятельно финансировать свою жизнь, а совмещать дорогостоящую учебу с работой официантки чертовски сложно. Еще одна вещь, которая не касается этой драконихи.

– Я хочу пробуждать в людях интерес и восхищение к этим темам.

А очень даже неплохо получилось!

Она что-то записывает, скорее всего, что я неуравновешенная, или нерешительная, или что-то другое, чтобы меня оговорить.

– Сейчас вы работаете официанткой? И уже на протяжении года?

– Верно, квартира сама себя не оплатит. – Вдох-выдох, оставайся вежливой, не трать нервы. Я смогу. Упомянуть про собеседования в Лондоне и Эдинбурге, или их она тоже сразу вывернет в негатив? Те собеседования прошли как минимум с уважением, мне просто не повезло из-за большого числа претендентов. – Работа официанткой – это временное решение, и тем не менее за это время я многое выяснила о себе. Например, теперь я знаю, что стрессоустойчива, легко взаимодействую с самыми разными людьми и умею заражать их своим настроением.

– Это, несомненно, очень важно, – откликается дракониха. – Только для нашего музея постоянство гораздо важнее, чем ярко, но быстро сгорающий романтический пыл. – Она делает достаточно длинную паузу, чтобы дать мне прочувствовать укол в ее словах, но слишком короткую, чтобы ответить. – И позвольте мне быть с вами откровенной, Сибил. Со всем уважением к вам… Представлять наши многообразные выставки взыскательной публике, наверное, все-таки не то же самое, что помогать посетителям выбрать, что заказать: сконы[7] или Баттенбергский торт[8].

Ах ты подлая, злобная, высокомерная ведьма!

Зачем она в принципе меня пригласила? Чтобы лично дать понять, что я ни на что не гожусь? Стандартного отказа, по ее мнению, недостаточно, или боится, что в следующем году я попытаюсь еще раз, если оставить во мне хоть искорку горящей надежды? А может, она что-то вроде вампира, питающегося разочарованием бедных людей, которых заманивает к себе?

– У большинства наших кандидатов есть преимущества в виде стажировок и почетных должностей в области естествознания, что доказывает, насколько долгосрочен и серьезен их интерес. Также благодаря практическому опыту ваши конкуренты уже могут оценить, чего им ожидать.

Разумеется. А у меня… нет ничего. Потому что в течение многих лет я мечтала все-таки убедить отца позволить мне мирно идти своей дорогой, вместо того чтобы провоцировать страшную ссору, подав заявление без его согласия. Четыре года назад я попробовала в первый раз. Музей естественной истории Оксфордского университета действительно предложил мне стажировку, но мне было всего семнадцать, я еще училась в колледже и зависела от письменного разрешения одного из родителей. Отец отказался мне его давать, потому что не хотел поддерживать этот «бред». Мама хоть и пыталась его уговорить, но ни ее электронные письма, ни звонки ни на что не повлияли. А к тому моменту как они стали ожесточенно ругаться на эту тему, мамина поддержка скорее уменьшила мои шансы, чем улучшила.

Я была мечтательницей в плохом смысле слова. Ведь моя мечта в конце концов как-нибудь достучаться до отца была наивной, да и спор оказался совершенно неизбежен. Сегодня я все осознаю́, и для этого мне не нужна дракониха, которая сидит с заточенными когтями перед входом в музей и своей ледяной улыбкой сообщает, что здесь мой путь заканчивается.

– Понимаю. Значит, я могу идти? – Предательское жжение в глазах едва не заставляет меня вскочить и броситься прочь из кабинета. Но я не расплачусь перед драконом, потому что он разделывает мою мечту на кусочки, как филе, жарит у меня на глазах, а затем с аппетитом съедает. Раз у меня в любом случае нет шансов, можно отважиться на опасную игру.

– Но сначала позвольте мне прояснить одну вещь, – произношу я, ненавидя собственный голос за то, что он хрипит, дрожит и выдает, как близка я к тому, чтобы разреветься. – Мы плохо знаем друг друга. Вы, наверное, можете судить обо мне исключительно по моим документам, которые я даже не могу предоставить вам в полном объеме. – И отсутствие которых из-за ее презрительного отношения у меня даже не получится объяснить, не рискуя заработать нервный срыв. – Но с вашей стороны было бы честно дать мне шанс доказать вам, насколько серьезны мои намерения, прежде чем навешивать ярлык «Не подходит». Мне еще не представился шанс пройти стажировку, но я не бездействовала. Задайте мне вопросы! Клянусь, я отвечу на любой из них, который изучается по соответствующему направлению, потому что за последние годы самостоятельно прорабатывала учебный материал. Из-за интереса и увлечения предметами, а не ради оценок или диплома. В данный момент я учу немецкий язык. Как вы считаете, почему?

На ее непроницаемом лице не дрогнул ни один мускул. Только складка на лбу, кажется, стала еще глубже.

– Потому что в немецкоязычном пространстве, в Германии, Австрии и Швейцарии, находится в общей сложности пятьдесят семь музеев естествознания. Пятьдесят семь! Вы знали об этом? Это означает, что у меня пятьдесят семь шансов.

– Полагаю, я получила ответы на решающие вопросы, Сибил. Спасибо, что пришли. – Она закрывает мое резюме, встает и через стол протягивает мне руку. – Пожалуйста, имейте в виду, что может пройти несколько недель, прежде чем мы с вами свяжемся. Так или иначе, решение по поводу должности будет принято только к августу. Но мы в любом случае дадим вам знать.

Заставить себя подняться на ноги и пожать ее руку – лапу! – стоит мне такого сочетания силы и самообладания, которое я нахожу в себе с огромным трудом.

– Спасибо, что уделили мне время, мисс Блант.

– Сами найдете выход?

СЕДРИК

«Обязательно возьми с собой бутылку шампанского! Я ей его обещала, так она сразу сообразит, что это я все устроила!»

Я в третий раз перечитываю последнее сообщение от пользователя Инстаграма с ником Livie_Loves_Lettuce. Текст в нем по-прежнему тот же. Но нет, от идеи с шампанским я, пожалуй, откажусь. Что подумает эта бедняжка, если я сразу заявлюсь с шампанским, которое ей потом придется пить одной? Что я хочу ее споить?

С другой стороны…

Нет, Бенедикт. Это нагло и ненормально.

Впрочем, ненормальней, чем эта Оливия с ее миссией Я-должна-загладить-вину-за-то-что-увела-подругу-с-вечеринки, тут только один человек: я, потому что в самом деле сижу на ступеньках перед музеем естествознания, уперев локти в колени, и жду Билли, похитительницу костей… которая ни о чем не подозревает. Надеюсь, ее подруга не врет, говоря, что Билли любит сумасшедшие сюрпризы.

Пока я жду, а весеннее солнце светит мне в макушку, я еще раз прокручиваю нашу историю сообщений.

Оливия обнаружила меня по хештегу с открытия музея на одном фото в Instagram, перешла по отметке, которую там, «к счастью», оставила мама, и недолго думая написала мне.

«Привет. Обычно я так не делаю. Знаю, никто обычно так не делает. Но ты поймал мою подругу Билли на том открытии, и с тех пор она постоянно слушает «The Beatles». Не могу больше это терпеть».

Эмодзи отчаяния. Маленькая электрогитара. Драматичный эмодзи отчаяния.

«Если ты не молодой любовник красивой леди, которая тебя отметила, то, пожалуйста, ответь мне!

До скорого, Оливия».

Спустя тридцать семь текстовых, семь голосовых и три видеосообщения я сдался и согласился встретиться с ее подругой. Да и почему нет?

«Не говори, что Билли тебе не понравилась. Или говори, но тогда ты просто обманщик. А обманщиков мы тут не любим, так что в таком случае можешь вообще больше не появляться!»

И что я должен был на это сказать? Конечно, она мне понравилась, иначе я бы с ней не флиртовал.

«Я не обманщик. Но отношения – это не ко мне. Так что, если мыслишь в этом направлении, лучше считай меня обманщиком, и тогда не будет причин ныть по вечерам с ведром мороженого, еще одним бокалом вина и сотней серий «Друзей».

«Эй, а ты реально разбираешься в женщинах».

Закатывающий глаза эмодзи.

«Опыт».

Я же старший брат, в конце концов.

– С этим как раз все в порядке, – пришло в голосовом сообщении. На фоне играла громкая музыка, что-то из треков Kygo, и только по ней можно было понять, что это обычная запись, а не ускоренная. Девчонка тараторит со скоростью пулемета. – Билли не хочет ничего серьезного. Абсолютно ничего. Но это не значит, что она легкодоступная. Ну, даже если бы это было нормально, если так… Блин, я несу полную чушь, извини. По-моему, ей бы просто хотелось еще раз с тобой встретиться. Тупо получилось на прошлой неделе, и я все изгадила, так что должна как-то снова… перегадить?

«Пожалуйста, без фото в процессе!» – написал я.

Похитительница позвонков правда мне понравилась. Темные глаза, в которых почти не отличишь радужку от зрачка; искренняя, открытая и такая совершенно беззаботная улыбка, силуэт, в котором каждая линия идеально гармонично перетекает в другую. Я уже буквально видел, как шелковая ткань платья скользит вниз по ее темной коже… О’кей, Бенедикт, хватит мечтаний в понедельник среди бела дня. Я здесь не для того, чтобы затащить ее в постель. Ладно, может быть, я здесь именно для того, чтобы затащить ее в постель. И потому что ее подруга – Оливия – в открытую угрожала свести меня с ума сообщениями, если я скажу «нет».

«Я буду писать тебе, пока ты не скажешь «да».

«А я могу заблокировать тебя, когда ты меня достанешь».

«Дилетант».

Эмодзи с высунутым языком.

«Имя у тебя в Инсте, кажется, настоящее, Седрик Бенедикт. Я тебя везде найду. Везде! Угроза. Не обещание».

«Ты начинаешь меня пугать».

«Надеюсь!»

За этим последовало еще одно видеосообщение, над которым я смеялся так, как не смеялся уже несколько недель. И хотя мне совершенно ясно, что такая неожиданная встреча, скорее всего, не входит в топ идей, которые когда-либо приходили в голову Livie_Loves_Lettuce (но что я понимаю в идеях женщины с ярко-бирюзовыми волосами), все равно я здесь. Номер Билли Оливия не выдает, и Билли умнее меня: естественно, я нашел ее на фотографиях в профиле Оливии, но там нет ни одной отметки. Похоже, она человек без Instagram. Соответственно, я даже не могу заработать дополнительные очки, испортив сюрприз.

«Я на месте. Хотя бы предупреди ее! – печатаю я в диалог и на всякий случай добавляю: – Или я уйду».

«Прочитано. Печатает…» – высвечивается на дисплее.

Я жду. Да что она мне там пишет, роман? Потом:

«Нет!»

И тут же еще:

«Билли ЛЮБИТ сюрпризы!»

Я не могу сдержать улыбку. Если Билли так же обожает сюрпризы, как Livie_Loves_Lettuce – салат, то мне мало не покажется. Потому что профиль Оливии состоит из фото капкейков, бургеров и капкейков в форме бургеров. Ненадолго в голову закрадывается мысль, что меня, возможно, просто разыгрывают, и я незаметно оглядываюсь в поисках того, кто тайком меня снимает.

В этот момент приходит в движение автоматическая вращающаяся дверь на входе. Оттуда появляется Билли, и, хотя, по-моему, не существует ничего менее привлекательного, чем костюмчики с аккуратными белыми блузками и туфлями-лодочками, что-то в ней спасает даже самый скучный наряд. Может быть, пряди черных волос, которые выбились из прически и теперь вьются возле щек.

Она подносит к уху смартфон, говорит что-то, что мне не удается разобрать на таком расстоянии, и резко застывает. На мгновение закрывает глаза, потом опять открывает и внимательно обводит взглядом пространство перед музеем.

Я остаюсь сидеть на ступеньках, но поднимаю руку, чтобы обратить на себя ее внимание, если она не сразу меня узнает.

С каменным лицом прошептав что-то в трубку, она проводит пальцем по экрану и закидывает мобильник в сумочку, висящую у нее на плече.

О’кей. Теперь все ясно: Билли и сюрпризы… не равно большая любовь. Во всяком случае, не самая большая.

Тут в моем чате с Livie_Loves_Lettuce всплывает новое сообщение:

«Тревога, тревога! Отбой! Отмена миссии НЕМЕДЛЕННО!»

Но вот сейчас мне становится уже по-настоящему интересно.

БИЛЛИ

Я кину Оливию, думаю я, когда мой взгляд падает на мистера Битла. Ей свойственно совершать дебильные поступки, она сама и вся ее жизнь – один сплошной дебилизм – ее слова, не мои! – но это серьезно перешло все границы.

– Я кину Оливию, – повторяю я вслух, когда мистер Битл плавно встает, поднимается по лестнице ко мне, и ему хотя бы хватает совести смущенно усмехнуться, прикусив нижнюю губу. С квартирой – как назло, снимала ее Оливия. С машиной – вот чем я ее задену. По самому больному! И с дружбой. Да, так и сделаю. Пошлю свою лучшую подругу куда подальше. Определенно так и сделаю.

– Это… И что это значит? Господи, какой неловкий момент!

– Меня не спрашивай, – отвечает парень, понизив голос и украдкой оглянувшись. – Я просто подыграл происходящему и даже не смог заготовить какой-нибудь классный повод типа: «Оказался поблизости, просто случайно тут зависаю». По сравнению со мной у тебя все нормально, потому что ты ни о чем не знала.

– От этого не легче! Мог бы, по крайней мере, попробовать изобразить «Я как раз случайно был в музее».

– Нет, боюсь, план бы провалился. Ты бы спросила, что меня сильнее всего впечатлило, а я бы, как пятилетний ребенок, сказал: «Большой страшный тираннозавр», и тогда ты бы сообразила, что я понятия не имею, о чем говорю.

В любой другой момент его комментарий меня бы развеселил. Даже сейчас, после того как Вивиан Блант прожарила меня и мои мечты до степени well done, та часть меня, которая любит посмеяться в голос, дрогнула. Впрочем, это скорее конвульсии отчаяния.

– Все пятилетние дети уже знают, что тираннозавр был ленивым падальщиком и даже не самым крупным среди тероподов. А вот аллозавр – реально опасная тварь!

Он прижимает ладонь к груди и умудряется, несмотря на театральность жеста, оставаться серьезным.

– Как хорошо, что я никогда не вру. – Затем поднимает руку и протягивает ее мне. – Я Седрик. Привет.

– Билли, – откликаюсь я и жду, пока Седрик после недолгого ожидания опустит ладонь, перед этим быстрым движением поправив волосы. Если он заносчивый, будет просто фантастично, тогда я смогу сразу вежливо его отшить и больше никогда о нем не вспоминать.

Но, по-видимому, все окажется не настолько легко.

– Хорошо, Седрик. Я извиняюсь за поведение Оливии. Она немножко чокнутая.

– Сильно.

– Что?

– Она сильно чокнутая. «Немножко» – слабо сказано.

Эй. Погоди-ка, дорогой. Ты только что оскорбил мою лучшую подругу?

Похоже, он заметил, что ходит по тонкому льду, и прочищает горло.

– Но клевая, еще она клевая. Я бы не пришел, если бы она не была клевой.

– О’кей, – произношу я и натянуто улыбаюсь. – Может, вы там что-нибудь придумаете вдвоем. Но я… Мне сейчас надо… Ну… – К сожалению, шок от появления мистера Седрика Битла совсем ненадолго вытеснил мое безмерное разочарование. Теперь же оно вновь выползает на поверхность.

Седрик смотрит на меня своими синими глазами:

– Все в порядке? Тебя что, заставили вернуть украденный позвонок?

Пожалуйста, он может уже прекратить?

– Лучше бы так. Нет. У меня только что было собеседование. – К глазам стремительно подкатывают слезы, но я не разревусь. Не на лестнице перед музеем, из окна которого за мной, возможно, следит Вивиан Блант, музейный дракон. – И я просто хочу домой.

– Так плохо прошло? – интересуется он, спускаясь вместе со мной по ступеням. – Иногда все кажется гораздо хуже, чем есть на самом деле. А нервничают уж точно все, кто идет на собеседование. – Либо он чертовски хороший актер, либо на самом деле сопереживает.

Я выдавливаю из себя вежливую улыбку, но удержать ее не получается.

– Все прошло не плохо. Все прошло совершенно кошмарно. Я попала не на собеседование – меня допросили, приговорили и морально казнили.

– Твою мать. А потом еще появляется какой-то идиот и действует тебе на нервы. Извини, тупо вышло.

– Да все нормально. Вообще-то у меня был план гордо прошествовать вниз по лестнице, выбросить эти дурацкие туфли в ближайший мусорный бак и босиком добежать до своей машины, где я собиралась от души пореветь.

Мозгу больше не хватает мощности бороться за изображение остатка разума. И как будто это недостаточно унизительно, мне еще приходится задрать нос повыше, иначе из него потечет.

– Боюсь, ты выбил меня из колеи.

– Ты все еще можешь выбросить туфли, – заявляет он, окинув критическим взглядом остроносые кожаные лодочки. Затем протягивает мне сплющенный пакетик бумажных платочков, который вытащил из заднего кармана брюк, и никак не комментирует мои первые слезы. – Судя по их виду, они заслужили. У меня начинают болеть ноги, когда я просто смотрю на твои.

– Спасибо. – Я достаю один платочек, слишком поздно вспоминаю про тушь и карандаш для глаз и, скорее всего, первым же движением превращаю себя с одной стороны в панду. – К сожалению, я их одолжила.

– Отдай их обратно, они тебе не подходят. И та работа тоже, раз они разрывают тебя на части всего лишь на собеседовании. В самом начале нужно, чтобы начальство тебе нравилось – потом они в любом случае станут придурками.

Наверно, он даже прав. Однако я бы с радостью взялась работать на дракониху, если бы мне дали шанс.

– Все не так уж просто, – бормочу я. – Я обошла почти все музеи, мне всегда не хватало совсем чуть-чуть, чтобы получить должность.

– Все музеи в Ливерпуле?

– В Великобритании.

Он присвистывает сквозь зубы:

– А ты и правда ее хочешь, да?

– Я близка к тому, чтобы уехать в Штаты и попытать счастья там.

– Боже… не делай этого! – Он запускает руку в волосы, как будто только что узнал, что я собралась на войну. – У тебя еще вся жизнь впереди!

Не в силах сдержаться, я смеюсь, хотя это больше напоминает всхлип. Седрик растрепал свою прическу и мотает головой, чтобы волосы не лезли в глаза, но явно не видит причин их аккуратно поправлять. Может, он и не заносчив.

– Нет, сначала я покатаюсь по Европе. А когда закончу там, просто начну заново в Лондоне.

– Полагаю, ты учишься по этой специальности? Или уже получила диплом?

Я вздыхаю, потому что за такое короткое время он попал по самому больному месту.

– С учебой получилось не лучшим образом. – Что не полностью соответствует правде, но… – Все сложно.

Мы доходим до Хейворт-стрит, и в некотором отдалении я вижу Гомера. Слева от нас находится огромный парк «Эвертон» с его холмистыми лугами, каштанами и кленами. В кирпичных домах справа люди копались в клумбах, мыли окна и под восторженные крики детей выставляли батут, который занял всю площадь сада, в этот первый теплый весенний денек.

– Я тоже бросил учебу, – ни с того ни с сего произносит Седрик.

Я с удивлением смотрю на него, а он спокойно отвечает на мой взгляд.

– И тоже все сложно. Не каждую загадку стоит разгадывать.

Звучит так, будто это очень легко. И я слышу между строк: «Без проблем, ты не обязана рассказывать». И пусть я, естественно, и так не обязана – мы знакомы всего пять минут по столкновению и парочке глупых пикап-фразочек, – мне нравится, что он не собирается настаивать.

Оливию мне до сих пор хочется сунуть под холодный душ за сюрприз, который она мне приготовила, однако, если быть откровенной, в данный момент меня абсолютно устраивает, что Седрик здесь. Он действительно кажется весьма приятным парнем. Хотя печаль и разочарование продолжают кружить рядом, напасть они не могут, пока я не одна.

Около Гомера я наконец останавливаюсь.

– Это моя машина, – говорю я, похлопав по капоту. – Гомер. И прежде чем ты спросишь: это чудо техники, и ни один механик не может объяснить, почему он еще ездит. Он делает это из любви ко мне.

Седрик разглядывает Гомера с соответствующей смесью восхищения и уважения.

– Видимо, он правда тебя любит. Мне с ним поздороваться или…

– Только если хочешь когда-нибудь прокатиться.

– Круто. Привет, Гомер. Рад с тобой познакомиться, пока ты не уехал по Радуге…[9] ой, прости, по разноцветному мосту.

– Эй! Не пугай его. От страха поршни портятся, ты не в курсе? – Я открываю водительскую дверь, сажусь на сиденье и выуживаю свои кеды из пространства для ног у пассажирского места. В удобной обуви я другой человек. Мне даже приходит в голову содрать с ног проклятые колготки. Их резинка закрутилась, врезалась в живот и передавила мне желудок. Однако то, что Седрик оперся одной рукой на крышу автомобиля и смотрит на меня сверху вниз с этой своей четвертьулыбочкой, тут же вынуждает меня отказаться от идеи.

Слишком двусмысленно. В прямом смысле двусмысленно.

– А куда мы поедем? – спрашивает он.

– Момент. – Мне кажется, все развивается чересчур быстро. – Главные в забавной игре «Устроим сюрприз Билли» – это вы с Оливией. Я всего лишь Билли – невинная жертва. Вы отвечаете за ход игры. И так как Ливи здесь нет, придется обо всем позаботиться тебе. Сам виноват, раз согласился заключить с ней сделку. – С этими словами я снова вылезаю из салона, протиснувшись прямо перед Седриком, кидаю блейзер на заднее сиденье, надеваю вместо него худи поверх блузки и проверяю свой внешний вид в боковом зеркале Гомера. Юбка-карандаш, худи и кеды. Намного лучше. Почти хорошо.

– Намного лучше, – подтверждает Седрик, и по моему телу на мгновение растекается тепло то ли из-за удобной мягкой толстовки, то ли от его взгляда. Этому парню даже не нужна четвертьулыбка, он умеет улыбаться глазами, не шевельнув ртом. Все время, что я на него смотрю, его губы не двигаются. И тем не менее он улыбается.

Я же, наоборот, не могу не усмехнуться и тут же чувствую, как к щекам приливает жар, когда до меня доходит, что я пялюсь на его губы, как будто подумываю лизнуть их, заявляя, что он мой. Уверена, ему и так известно, что он сексуальный… мне обязательно так открыто ему это демонстрировать?

– Мне бы ни в коем случае не хотелось рассердить Оливию неправильным решением, – произносит он, – но думаю, моя идея ей понравится. Я знаю лучший паб в городе. Правда, Гомеру туда нельзя, а когда ты оттуда выйдешь, то уже не сможешь отвезти его домой, потому что Сойер, которому этот паб принадлежит, отлично выполняет свою работу. Но…

Облокотившись на крыло, я отмахиваюсь:

– Оливия бы пришла в восторг от твоей идеи, но я накладываю вето.

Седрик выгибает темную бровь, ту, что со шрамиком:

– Ты жертва. У тебя есть право вето?

За это он заслужил тычок в живот. Но тот вышел каким-то хилым, этот тычок. По такому прессу надо тыкать сильнее. Запомню на будущее.

– Ты не выучил правила игры, битлофан!

– Черт, мелкий шрифт! О’кей, никакого паба, вторая попытка. Тут неподалеку парк, ты в удобной обуви, а Гомер вроде бы тоже прекрасно себя чувствует здесь в тени деревьев. Мы могли бы пройтись, а по пути захватить мороженое. Это в духе Оливии?

Я делано вздыхаю:

– Ей придется смириться. Мне нравится.

– В следующий раз просто попрошу ее дать мне четкие инструкции. Пойдем.

СЕДРИК

Я протягиваю ей руку, просто так, потому что мне интересно, что она будет делать. Она бойкая и кажется уверенной в себе: один этот прикид из юбки стюардессы, худи оверсайз и кед – уже заявление. Но за непринужденностью кроется подозрительность, как у того, кто не просто опасается, что вокруг притаились опасности, а знает это наверняка.

Тем не менее она сжимает мои пальцы и действительно какое-то время идет за руку со мной, пока мы с улыбкой не разжимаем руки.

Доктор Рагав раз за разом советует мне больше веселиться. По-моему, я только этим и занимаюсь, но, полагаю, мы с ним говорим о разном.

Мы шагаем по парку по направлению к игровой площадке, и Билли объясняет, что не хочет сегодня идти в мой любимый паб, так как в конце плохих дней никогда не пьет спиртное. Мне кажется, это очень разумно с ее стороны, но я все равно в шутку спрашиваю, точно ли день оказался настолько плохим.

– Достаточно плохим, чтобы не пить, – уклончиво откликается она.

Детская площадка битком.

– Меня каждый год поражает, – говорит она, – откуда в первые солнечные дни берутся все эти дети, которых полгода нигде не было видно.

– Из-под земли, – шепчу ей я, – чтобы за лето съесть все мороженое, а потом снова спрятаться обратно. – Потому что перед фургоном с мороженым, который пропадал на несколько месяцев, так же как и дети, в самом деле выстроилась такая очередь, словно там раздают последнее мороженое на свете.

Мы идем дальше и выходим из парка возле мечети. Наискосок напротив нас есть небольшой универсальный магазин, в котором можно купить как минимум эскимо.

– У этого места самый жуткий трехзвездный рейтинг из всех существующих в Google, – тихо сообщаю ей я, пока мы ждем у кассы, где старушка перед нами пересчитывает свою мелочь. – У меня личные счеты со средними оценками. – Изначально личные счеты с ними были у Люка. Очевидно, он передал их мне в качестве маленькой безобидной части огромной кучи дерьма, которую я теперь обязан разгребать. Спасибо, Люк. Засранец.

Чтобы отогнать непрошеные мысли, я выкручиваю воображаемое колесико громкости группы «Billy Talent» у себя в голове. Басы и гитары, ударные, голос Бенджамина[10].

Пожертвуй.

Каждым словом, каждой мыслью, каждым звуком[11].

Глубокий вдох, очень медленно, чтобы Билли не заметила.

– Вот этот, – шепчу я, – мой некоронованный король посредственных отзывов. Цитирую: «Они убили мою собаку, очень мило!»

Билли уставилась сначала на меня, потом на мороженое в своей руке, потом опять на меня. Смотреть на продавщицу за прилавком она избегает.

– Но три звезды. Из пяти. Это довольно… нормально.

– Не знаю, хочу ли покупать мороженое там, где собак…

Она действительно говорила тихо, и все-таки кассирша бросает на нее едкий взгляд.

– Не раздражай ее, – еле слышно произношу я. – У нее такой вид, будто она планирует сделать это снова.

Билли кладет мороженое на прилавок и сглатывает. Я наклоняю голову к ней, пока ищу деньги:

– Расслабься. Три звезды, как-никак. Очень мило.

Она прыскает от смеха в кулак, отворачивается и покидает магазин без мороженого. Я одариваю кассиршу безобидной улыбкой (она выглядит так, словно во всей этой истории есть доля правды, но, к счастью, у меня нет собаки) и вместе с мороженым иду на улицу, где до сих пор икает от смеха Билли.

– Правда очень мило, – заявляю я.

– Это вроде как не смешно, – выдыхает она и на пару секунд прислоняется к моему плечу, так что моего носа касается аромат ее волос. О’кей. Это… правда очень мило.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты приколист, Седрик, а это совершенно обычный миленький маленький магазинчик.

– Тот отзыв существует на самом деле. Можешь погуглить. На аватарке у автора кошка, показать тебе? – Я лезу в карман джинсовой куртки за своим телефоном, но она отмахивается, не переставая хихикать.

– Да я тебе верю. Но это ни капли не весело.

– Ты смеешься, так что очень даже весело.

В ответ она хохочет еще громче:

– То, что я смеюсь, еще не значит, что это весело или наоборот. У меня неправильное чувство юмора, я постоянно смеюсь не над теми вещами.

А вот это уже звучит довольно знакомо.

– Так и надо. – Говорят, есть люди, чье странное чувство юмора спасает им жизнь.

Я снимаю упаковку с мороженого Билли и протягиваю его ей.

– Так как ты не слышала о самом забавном магазинном отзыве в Ливерпуле…

– Пробел в моем образовании, который теперь наконец-то закрыт.

– Огромный пробел. В любом случае, раз ты о нем не знала, я делаю вывод, что ты не особенно долго здесь живешь.

– Хм. – Она отвечает не сразу, сначала ее губы и язык принимаются за тонкий слой шоколада над мороженым. Наверно, мне не стоит так пристально смотреть… Слишком поздно.

– Уже почти год.

Улица сейчас пуста, так что мы переходим на противоположную сторону и вновь ныряем в тень деревьев в парке.

– И ты приехала из Лондона, – предполагаю я.

Она удивленно вскидывает на меня глаза.

– Ты по акценту понял? А я ведь так работала над ливерпульским.

В моем смехе слышатся немного неприличные нотки.

– Заметно. Можешь считать комплиментом, что за год ты уже понимаешь скауз[12].

– У меня была няня, которая разговаривала со мной исключительно на ирландском. Они похожи.

– Возможно. И тем не менее скаузером так быстро не стать.

Билли с вызовом приподнимает брови.

– Видимо, нужно тут родиться, чтобы быть одним из вас, да?

– Не-а. И я тоже не отсюда. Мы здесь все более или менее иммигранты. Скаузером – истинным ливерпульцем – становятся благодаря трем столпам Ливерпуля: мы адски работаем, адски спорим и пьем.

Она с ухмылкой кивает:

– Адски.

– Реально адски.

– Так вот что каждую ночь доказывают психи на улице перед нашим домом. Раньше я думала, что это пьяные футбольные хулиганы. Спасибо, теперь мне наконец ясно, что на самом деле речь о сохранении культурных ценностей.

– Местный колорит, – сухо отзываюсь я. – Причем прямо перед дверью. Спой «You’ll Never Walk Alone»[13], открой бутылку лагера[14] и познакомишься с культурой Ливерпуля, не выходя из дома. А кроме этого, заведешь сотню новых лучших друзей, которые с радостью вытащат тебя из любых трудностей.

Пару метров мы проходим молча, после чего она говорит:

– Мне действительно нравится этот город. Он шумный, уродливый и грязный, и я никогда не могу найти место для парковки. Но он чертовски настоящий. Искренний.

– Вообще тут никому и не нужно место для парковки. Поезда, конечно, гремят и дребезжат, как будто им просто везет, что они доезжают до станции… но везет большинству. И автобусы иногда даже приходят вовремя.

– Наверно, так и есть, – отвечает она, и внезапно ее голос звучит чуть ниже, как будто для нее это болезненная тема. – Никому здесь не нужна машина. Но мне машина нужна. Она для меня важнее, чем квартира, – все-таки в машине можно переночевать. А ты попробуй съездить куда-то в квартире.

– Верно. У меня вот никогда не получалось. А куда ты так неожиданно собираешься уехать?

Билли пожимает плечами:

– Ну… Куда-нибудь в другое место. – Потом мотает головой и посылает мне мимолетную улыбку. – Это просто моя причуда.

Расскажи подробнее! Мне нравится слушать, как она говорит. У нее красивый голос, и она всегда произносит что-то, чего я не ожидаю.

– Ты поэтому перебралась сюда из Лондона? Захотела куда-нибудь в другое место?

Ее взгляд перескакивает с края дорожки на стволы деревьев, коротко мазнув по мне, и возвращается по лужайкам.

– Примерно.

Господи, не провоцируй так мое любопытство, женщина!

– Подожди! Ты была в бегах. Тот случай с позвонком спинозавра – ты уже делала это раньше. Ты рецидивистка.

На этот раз она совсем не смеется. Почему она не смеется?

– В целом близко к моей ситуации, да. Жизнь в бегах.

– Слишком личное? – Очевидно. Как такое в принципе могло произойти? У меня великолепный радар на всякую слишком личную ерунду. Может, его надо периодически смазывать, чтобы не сломался?

К моему облегчению, она отвечает:

– А, нет, это нет. Просто история провалов.

– Этим меня не впечатлишь. Я ношу титул чемпиона графства по провалам.

Билли с интересом обводит меня взглядом с ног до головы, и мне кажется, что я буквально чувствую ее ироничные мысли: «Провалы? У тебя? Ну да, конечно».

Знала бы ты, Билли.

– Ливерпуль был не первым моим выбором. Я попробовала в Эдинбурге, в Дублине, в Глазго… Но с неоконченным юридическим образованием и твердой убежденностью, что в юридической конторе не хочешь даже ставить печати или клеить марки, можно рассчитывать лишь на плохо оплачиваемые подработки.

– А на плохо оплачиваемые подработки в Эдинбурге и Дублине можно прожить, только если спишь в машине, – замыкаю круг я.

– И поэтому, – она щелкает пальцами, – я рада, что у меня есть Гомер.

– Звучит как приключение. – Люблю приключения, правда очень люблю. – А как протекает переход от отвращения к юриспруденции к музею с драконами?

– Тяжело, – вздыхает она. – Или вообще никак – это и есть моя проблема. У всех создается впечатление, будто я не справилась и теперь ищу что-то полегче. В то время как я просто стремлюсь, в конце концов, начать заниматься тем, чем всегда хотела, но от чего приходилось отказываться.

– Позволь мне угадать? – Я терпеливо дожидаюсь кивка, прежде чем продолжить. – Твои родители – владельцы юридической фирмы и мечтали, что однажды ты присоединишься к ним. Вы разругались, когда ты бросила учебу на юридическом, и сейчас ты вынуждена сама себя обеспечивать.

Ошарашенная, она раскрывает рот.

– Эй. А ты хорош. Только «родители» – это один отец, и я не вынуждена, а хочу сама себя обеспечивать. Но в остальном очень близко. Или же, – ее лицо бледнеет, – Оливия тебе рассказала?

– Нет, естественно нет, – спешу заверить ее я. – Но в общих чертах такая история объединяет тебя и каждого второго приезжающего сюда человека младше двадцати пяти.

– Черт. – Она бросает палочку от своего эскимо точно в стоящую примерно в двух метрах мусорку на краю дорожки. – А я-то думала, я особенная.

Меткость у нее действительно особенная. Я быстро слизываю остатки ванильного мороженого с палочки, чтобы попытаться сделать так же, однако моя приземляется рядом с урной.

– Минутку, – прошу я Билли, поднимаю палочку и пробую снова. Без шансов. – Ты случайно попала, да?

– Спорим, что у меня получится еще раз? – Она встает между урной и мной, делает шаг ко мне и смотрит прямо мне в лицо. Медленно поднимает раскрытую ладонь, чтобы я отдал ей свою палочку.

Я беру ее, как сигарету, между пальцами и протягиваю ей, словно в замедленной съемке, чтобы подольше растянуть эту неожиданную близость. Она берет палочку, но я не отпускаю и наблюдаю за еле заметной улыбкой в уголках рта Билли. Она так близко и такая красивая, что единственно верным решением было бы отпустить эту проклятую палочку, взять ее за плечи, запустить пальцы ей в волосы и обхватить ладонями ее затылок. И если после этого на ее прекрасных губах все еще будет играть улыбка (в чем я вполне уверен), я бы опустил голову и поцеловал ее. А затем…

Стоп, Бенедикт. Соберись! Абсолютно неправильный порядок действий! Сначала правила, потом поцелуи. Все остальное было бы нечестно.

Я отпускаю палочку и, держа руки при себе, вместо этого улыбаюсь ей:

– Покажи.

Билли не двигается с места. Если это игра, то она намерена победить. Дыхание у меня непроизвольно становится глубже, и я ощущаю, как грохочет на шее пульс.

Прикусив нижнюю губу и откинув волосы в сторону, Билли недолго думая кидает палочку через плечо.

– Ну что? – спрашивает она и демонстративно сует руки в карманы худи. – Попала? Сходи проверь.

Да, лучше мне так и сделать и одновременно напомнить себе обо всех своих мерах предосторожности. Пока я не натворил того, о чем впоследствии буду жалеть.

БИЛЛИ

– Мое уважение, – говорит Седрик, изучая землю вокруг урны, где, конечно же, нет никакой палочки от мороженого. Потому что она у меня в кармане. Потом ему расскажу.

А пока я пытаюсь разобраться со сбивающим с толку чувством невесомости, которое затуманивает голову и отдается в животе. Наша близость только что… Это было прекрасно. И волнующе. Почти как после катания на американских горках: с моим телом творится что-то, что не в состоянии осмыслить мозг, и из-за этого все становится тяжело и легко одновременно. В затылке покалывает от тревоги и желания сделать так снова.

– Такому учат на юридическом? – любопытствует он.

– Надо же как-то с пользой проводить время. – Обуздать эмоции, точно. Это было бы… разумно. – Кстати. А чем полезным занимаешься ты, когда не слоняешься по ступенькам музеев?

– Я ничему не научился на курсе, который бросил, – говорит он, пока мы идем дальше, – и начал новый. Морская биология.

У меня вырывается невольный вздох:

– Звучит здорово.

– Да, так и есть. Мы целый день сидим на пляже, слушаем пение китов и плаваем с дельфинами.

– В реке Мерси, все ясно.

– Именно. А когда потом выныриваем из своих фантазий, препарируем камбал, измеряем водоросли, режем паразитов камбал, измельчаем медуз, чтобы обследовать их на наличие радиоактивных веществ, препарируем паразитов паразитов камбал…

– Потрясающе, на этом остановимся. Я тоже подумывала о морской биологии, но… динозавры бы расстроились, если бы я от них отвернулась. То, что о вас говорят, правда? Вы спасители мира?

Седрик критично смотрит на меня:

– Да ты дерзкая. Естественно, большинство морских биологов – спасители мира.

– А ты – нет?

– Я больше не верю в то, что его можно спасти. – Он выдыхает, и на секунду у меня возникают сомнения, рассуждает он всерьез или дразнит меня. – Но если все-таки можно, то само собой, я хочу быть в деле.

– Само собой. Где ты учишься? «Джон Мурс»?[15]

Нам приходится еще раз придвинуться ближе друг к другу, так как группа велосипедистов оттесняет нас к краю дорожки. Я прислоняюсь плечом к руке Седрика и представляю, как он сейчас положит ее мне на плечи. Я бы не сказала «нет». Честно говоря, мне даже настолько нравится эта идея, что в животе начинает немного покалывать. Увы, он не обвивает меня ни руками, ни другими частями тела, пусть я и подозреваю, что у него была такая мысль. Он… стесняется? Не уверен? Симпатичный, с чувством юмора и все равно застенчивый? Тогда он вряд ли настоящий, и Ливи отправила ко мне иллюзию. Можно ли снова до него дотронуться, чтобы удостовериться, что он реальный? Например, там, где из-под одежды выглядывает татуировка?

К сожалению, до сих пор Седрик не казался ни неуверенным, ни застенчивым, скорее наоборот. Маловероятно, что он вдруг таким стал.

– В Ливерпульском университете, – отвечает он, по-настоящему меня удивив.

– В Ливерпульском? И я ни разу тебя там не видела? – Я что, слепая? – Я там работаю. В «Sweet & Cheesy».

– Ты работаешь в «Sweesy»?

О’кей, место он знает, а если вообразить себе это тело без футболки и джинсовки – да помогут мне Небеса! – то напрашивается объяснение, что он обходит его десятой дорогой, поскольку просто не похож на любителя нашей сладкой или сырной, но всегда пропитанной жиром выпечки. Мужчин вроде него вероятнее всего встретить в фитнес-студии или салат-баре. В университете такое вообще есть? Большинству студентов и студенток необходима подпитка нервов в виде жира, сахара и углеводов.

– Я работаю там, потому что зависима от безобразия, которое мы продаем в качестве еды, – серьезно объясняю я. – И из-за Нанны, моей бабушки.

– Она тоже зависима, и ты снабжаешь ее капкейками?

Слишком поздно я понимаю, что опять загнала себя в угол. Видимо, это связано со стрессом после собеседования, раз я рассказываю ему вещи, которые обычно держу при себе или доверяю только тем людям, которых хорошо знаю. Хоть их и немного. Либо дело в том, что Седрик действительно внимательно слушает и его ответы звучат обдуманно, как будто он правда интересуется мной, а не отмазывается пустыми фразами. Он мог бы мне понравиться, думаю я. По-настоящему понравиться.

Впрочем, может, на меня потихоньку влияет открытость ливерпульцев, скаузеров. Здесь у всех что в душе, то и на языке, они верят, что лучше говорить слишком много, чем слишком мало, и если я хочу стать одной из них, то, наверно, стоит перестать тщательно подбирать слова, прежде чем их озвучить.

– Нет. Она живет в Бразилии, в Макапе, и все еще думает, что я хожу в университет и добьюсь чего-то в своей жизни. – Я прикусываю губу, потому что прозвучало так, будто я вру Нанне. – Разумеется, я рассказала ей, что бросила учебу, но у нее деменция, и она постоянно об этом забывает. А если я говорю ей по телефону, что иду в кампус, она радуется и не переживает.

На это он какое-то время ничего не отвечает, и я жалею о своих словах. Наверное, теперь он все же считает меня лгуньей. Шикарно, Билли. А сейчас еще выложи ему, почему ты на самом деле сбежала из Лондона.

На меня накатывает облегчение, когда мы приближаемся к выходу из парка. Отвлечение действительно пошло мне на пользу, и после нашего длинного разговора я уверена, что могу просто перешагнуть фазу рыданий из-за несостоявшейся работы и продолжить заниматься своими обычными делами. Тем не менее я по-прежнему чувствую себя униженной из-за драконихи. Но главное – я устала.

– Билли, сперва я решил, что твоя подружка просто сумасшедшая, – начинает Седрик. Похоже, он ищет подходящие слова. – Но я рад, что она мне написала и мы все-таки познакомились. Передай ей, ладно?

В нерешительности я прислоняюсь к автомобильной двери и одной рукой поигрываю ключами в кармане. По его словам не кажется, что он абсолютно разочаровался во мне из-за того, что я вру своей бабушке. Скорее…

– Да, я тоже так думаю. Хорошо получилось. Может, как-нибудь…

– Может, пойдем ко мне?

– Сейчас?

– А когда еще?

– Хм. – Я вновь вспоминаю, как меньше чем через десять секунд после того, как мы обменялись парой слов, он уже предложил мне завтрак как завершение совместной ночи. Так что меня не должно удивлять, что он довольно прямолинеен. Разве в музее мне это даже немножко не понравилось?

Да, конечно. Но сейчас мысль об интрижке на одну ночь с ним кажется в корне неправильной.

– Знаешь, я… Я не хочу спешить. Предпочитаю в таких вещах продвигаться медленно.

Пожалуйста, мысленно молю я. Скажи, что я тебя неправильно поняла и ты просто собирался показать мне свой аквариум или коллекцию ракушек. Пожалуйста, просто скажи, что хотел чего-то другого, а не заняться сексом сразу после знакомства.

– Все в порядке, я понимаю, – говорит Седрик. К моему облегчению, звучит это совершенно серьезно, с уважением и в то же время так трезво, как будто мы обсуждаем запись к врачу на удаление зуба мудрости.

– Но я буду рада, если мы встретимся снова, – отвечаю я. – Узнаем друг друга поближе.

По одной лишь паузе, возникшей, так как он явно ищет слова, чтобы помягче преподнести мне, что его это абсолютно не интересует, становится ясно: бабочек, которые совсем недавно порхали у меня в животе, пора прихлопнуть огромной мухобойкой. Не понимаю, почему все вдруг так резко пошло наперекосяк. Мы говорим о разных вещах? Это просто недоразумение?

– Нет, – произносит он.

Вау, весьма четкое заявление.

Умоляю, просто пусть все это закончится. Он словно вылил на меня ведро ледяной воды, и мой мозг посылает сигналы SOS.

– Ты невероятно милая, Билли, – начинает Седрик, и что-то у меня в голове вопит: «Пожалуйста, давай без этих финтов в духе ты-такая-милая-со-своими-нелепыми-надеждами». Я этого не выдержу. Только не еще одно подобное унижение.

– Но я неподходящий парень для «повстречаться и узнать друг друга» и всего прочего.

Я правда не хочу спорить о том, что он меня отшил. От этого редко становится лучше. Но не могу удержаться и не сказать:

– Но пугающе правдоподобно изображал из себя как раз такого.

Он потирает лоб:

– Извини, если так показалось. Я думал, у тебя другие ожидания.

– Оливия, – безэмоциональным тоном перебиваю его я. – Это она так утверждала?

Седрик упускает шанс свалить все на мою подругу.

Он либо тупой. Либо вроде как… порядочный.

– Значит, ты представлял себе классную, ни к чему не обязывающую маленькую интрижку, – резюмирую ситуацию я. – И только поэтому был таким хорошим парнем.

– Билли, прости, – бормочет он. – Я не козел, но…

– Хватит. – Я прикладываю немыслимые усилия, чтобы спокойно и уверенно открыть водительскую дверь и не нырять в машину, а сесть на сиденье. – Может, подбросить тебя куда-нибудь? – приторно сладко спрашиваю я. – Ах нет, я совсем неподходящая девушка для этого. Хорошего тебе дня, Седрик. До… надеюсь, не скорого.

Старательно игнорируя его «Подожди», я захлопываю дверь, завожу двигатель и трогаюсь, бросив быстрый взгляд через плечо, не включив поворотники и не пристегнувшись.

Насколько вообще паршивым может стать такой солнечный апрельский день?

Хотел маленькую интрижку, да?

А знаешь что, Седрик? Пошел ты.

СЕДРИК

– Мистер Бенедикт?

Я резко поднимаю взгляд от микроскопа. Профессор Макллойд стоит перед моим столом на типичном для него расстоянии два-метра-от-любого-человеческого-существа и смотрит на меня поверх очков, как будто я его смертельно оскорбил.

– Проверьте свои цифры.

Не понимаю, о чем он. Об объектах, которые я только что начал исследовать под микроскопом (содержимое желудка пятнистого ската), данных еще нет. Или он имеет в виду…

– О росте водорослей?

Айзек встает возле меня и, скрестив руки на груди, сверлит взглядом профессора. Почти видно, как в воздухе мерцает невысказанное «Старик, что тебе надо от парня?». С тех пор как когда-то я вступился за Айзека после реально презрительного комментария одной преподавательницы, мы бросаемся в бой друг за друга. Иногда даже в тех случаях, когда сами этот бой развязываем.

– Цифры должны быть верны. – Я шагаю к ноутбуку, чтобы открыть документ.

– У тебя всегда верные цифры, – бормочет в мою сторону Айзек.

– Тогда оба молитесь, чтобы на этот раз было по-другому, – лаконично откликается профессор. – Потому что если нет, то завтра реку Мерси заполонят водоросли, а на следующей неделе в них утонет весь город.

– Что?

За другими столами становится подозрительно тихо. Все наблюдают за мной, пока я прокручиваю файл. На первый взгляд все выглядит нормально, но потом…

Твою мать. Что это за хрень?

– Вы правы, профессор. Тут абсолютно идиотские цифры.

– Прекрасно, что вы так метко выразились. Зачем вы сдаете подобные вещи и тратите на это мое время? Разве не хватило бы одного взгляда, чтобы понять, что здесь что-то не так?

Я киваю:

– Вполне. Я напортачил.

– Бывает, – говорит Айзек и стреляет в злорадно ухмыляющуюся одногруппницу сердитым взглядом.

– Нет, если относиться к учебе достаточно серьезно, а не рассматривать всего лишь как хобби, то такого не бывает, – отвечает профессор Макллойд. – Я бы хотел, чтобы позже вы зашли ко мне в кабинет, мистер Бенедикт. В четыре часа дня вам подходит, или у вас другие планы? Можете свериться со своим расписанием.

Намек мне ясен, и я поднимаю глаза с документа, где только что нашел ошибку.

– Конечно, мне подходит в четыре часа. Простите, профессор, сейчас исправлю цифры. Я потерял запятую в формуле с множителем.

Хренова опечатка! И препод прав, я, черт возьми, должен был еще раз просмотреть файл, прежде чем отправлять ему.

– Это что такое было? – рычит Айзек, после того как профессор отворачивается, чтобы заняться микроскопами двух других студенток. Мне видно, как он молча кивает, что в его случае практически равняется посвящению в рыцари, так как более определенного выражения похвалы от этого человека никто не получает.

– Немного перебор устраивать тебе разнос перед всеми из-за пропущенной запятой. Как будто вымещает досаду, потому что не может найти, в чем бы еще тебя раскритиковать.

– Возможно. – Я убираю препараты обратно в коробку и откладываю работу с микроскопом на следующий раз. Сначала нужно скорректировать таблицы и проверить цифры – все до единой, если потребуется. – Я вчера никак не мог сосредоточиться.

– Гроза? – тихо спрашивает Айзек.

У меня вырывается тихий смех.

– Нет. Встретился позавчера с девушкой и повел себя как хренов идиот.

Губы Айзека складываются в немое «О».

– Девушку, ясно. И ты ее не получил. Больно, наверно.

– Придурок, – беззлобно ворчу я. – Она думает, что я последний говнюк.

– Вы увидитесь снова?

– Нет. – Правда нет. Разве что… Твою мать.

– Значит… – Изящно прокрутившись вокруг своей оси, Айзек начинает тихо напевать «Let It Go»[16].

– Пожалуйста, только не эта принцесса! Это же у меня в голове на несколько дней застрянет.

Он невозмутимо продолжает петь.

– Айзек. На тебе чертов халат, а не блестящее бальное платье!

Наконец он заканчивает с танцами, видимо, поверил, что я не засмеюсь, а остальные уже шепчутся.

– Жаль, да? И Эльза королева, а не какая-нибудь банальная принцесса. Итак, что планируешь делать?

– Ничего, я же уже сказал.

– Не с девчонкой. – Мне кажется, или в его голосе слышится недоверие? – С профессором Макллойдом. В четыре часа. Мне с трудом верится, что он приглашал тебя выпить по стаканчику, для этого пока рановато.

Я быстро убеждаюсь, что как сам профессор, так и его прихвостни заняты своими делами.

– Прочитает мне лекцию о том, что надо ходить на лекции, я отобьюсь оценками. Он будет упрекать меня в том, что я по чистой прихоти трачу тут деньги своей семьи, а я сообщу ему, что мне хватает и собственных и что я буду тратить их на что захочу.

– Да, – тянет Айзек. – Сделай это с максимально таинственным видом, скрести руки на груди и запрокинь голову назад.

Ради интереса я сразу пробую.

– То есть он должен принять меня за мафиози?

Айзек изучает мою позу.

– Лучше не надо, получается чересчур убедительно, а то он еще вызовет охрану. – Быстро взглянув на меня, одногруппник продолжает: – Честно, Седди, его настоящая проблема с тобой – это экспедиция.

– А как его касается экспедиция?

– Он хотел, чтобы на этот корабль попала Флоренс Холл, и не обрадовался, когда капитан выбрала тебя.

Постепенно вырисовывается смысл.

– Я не знал. Может быть…

– А потом, когда прошел слух, что ты, вероятно, и не воспользуешься этим шансом, а отменишь поездку, он просто взбесился.

– Ясно. – Его гнев понятен. К сожалению, я не самый надежный среди его учеников, а для него надежность важна. В отличие от него капитан знает, почему я так не уверен относительно решения участвовать в качестве практиканта в двухнедельной экспедиции в Ирландском море. Но мне тяжело открываться перед людьми, которые смотрят на меня так высокомерно, как профессор Макллойд.

– Ты просто должен решить до четырех часов, поедешь или нет, – предлагает Айзек, а я между тем распыляю на рабочую поверхность средство для дезинфекции и протираю ее салфетками. – Если дашь ему понять, что для тебя учеба – не просто трудотерапия против хронической скуки…

– Хронической скуки богатенького сыночка, – дополняю я, пока в моем подсознании мелькают картинки. А что говорить потом? «Профессор, я изучаю ваш предмет, потому что люблю море. Рано или поздно мне снесет крышу, если в ближайшее время мы не придумаем, как спасти его от нашего собственного дерьма и всего этого мусора. Поэтому я хочу научиться всему, что необходимо, чтобы помочь изобрести такой способ. К сожалению, мне в любом случае частенько что-то сносит». Да он меня засмеет.

– Ты забыл добавить в этот список «заносчивого», – подсказывает Айзек, – и тогда будет то что надо. Если ты просто объяснишь ему, почему не всегда доползаешь до лекций, он потеряет к тебе интерес и найдет себе какого-нибудь другого мальчика для битья.

– Знаешь, почему тебя все терпеть не могут, Айзек Аллен? – Мне не нужно добавлять иронию в голос, она звучит в каждом слове. Потому что у нас в кампусе нет, наверное, ни одного человека, которому не нравился бы Айзек. Его даже никто не дразнит, когда он начинает петь диснеевские песенки, все просто улыбаются. Даже ворчат они добродушно. Айзека нельзя не любить, он не только дружелюбный и верный, его хорошие качества передаются окружающим. Что-то в нем заставляет людей становиться человечней, когда они находятся рядом с ним. Моя система раннего обнаружения эмоциональных привязанностей возле него вообще не замолкает. Но я привык к постоянному вою сирен в затылке. – Потому что ты всегда прав, Айз. Никто не любит умников.

– Мне это известно лучше, чем тебе, – деловито заявляет он. Мы закидываем на плечи рюкзаки, коротко машем остальным, и я беру под мышку свой ноутбук. Едва мы выходим из лаборатории и сворачиваем в сторону лестницы, на лице Айзека появляется ухмылка от уха до уха.

– Итак, псих, теперь мы одни, и тебе никуда не деться.

Мог бы догадаться.

– Я хочу здесь и сейчас, немедленно услышать все о девчонке, которая довела Седрика Бенедикта до позорной ошибки новичка.

Я взъерошиваю волосы:

– Она сказала «нет», вот и все. Для парня вроде меня это жестко. Я к такому не привык.

Айз смеется и мотает головой:

– Ты правда думаешь, что так от меня отделаешься? Кто она такая, и откуда ты ее знаешь? Она с нашего курса?

– Нет.

– Минуточку. – Он спотыкается. – Тогда откуда ты ее знаешь? Ты же вообще никуда никогда не ходишь!

Все не так уж и плохо, как он говорит.

– Она была на торжестве по случаю открытия музея. Туда я, например, ходил, если помнишь.

– Серьезно? Значит, я ее видел?

– Да, определенно. Красивое платье, уродские туфли.

– Это подходит под описание всех женщин, которые туда приехали.

Возможно. Но тем не менее в Билли было нечто… особенное.

– Детали, Седрик. И почему ты весь вечер зависал со мной, если там крутилась девчонка, которая тебе…

– Потому что она ушла, когда я пришел.

Сейчас Айзек по-настоящему хохочет, так громко, что на нас оглядывается компания студенток.

– Старик. Ты ее сразу спугнул? Да что у вас там стряслось?

– Длинная история. Она рассказала мне, что как раз украла какую-то окаменелость и теперь должна скрыться.

– Что… стой, что? – С лицом Айзека творятся странные вещи. Нормальные люди приподнимают брови, талантливые – одну. Айзек же выгибает свою левую бровь лесенкой с двумя ступеньками, что придает его изумлению особую драматичность. Он любит драматичность.

– Это просто шутка. Кажется. – Я до сих пор не в курсе, почему она бросилась бежать, как Золушка, когда часы пробили полночь. – Но меня постоянно мучает вопрос, а что, если она не шутила? Может, правда…

– Ууух. – Бровь Айзека вновь принимает обычную форму. – Ты просто не можешь перестать думать о ней, да?

– Хмпф.

– Ты думал не о своих водорослях, этих скользких мелких засранцах, когда работал над документом, а о неприличных местах мисс… как ее зовут?

– Билли. Да, наверно. Нет! На самом деле нет. Совсем нет! – Скорее о ее больших темных глазах. О разочаровании в них, после того как я попробовал без особого мелодраматизма объяснить ей… твою мать. Что я говнюк, который не хочет им быть. Прекрасно получилось, я от себя в восторге.

– Ты больше не можешь спать. Не можешь есть!

– Давай не преувеличивать!

– У тебя в колонках играет Эд Ширан? – Айзек смеется, как будто Эд Ширан – это полный абсурд. Притом что этот парень написал парочку реально неплохих песен. Взгляд Айзека встречается с моим, и его смех стихает. – Черт, чувак. Серьезно? Эд Ширан? Что пошло не так?

– Я туповато выразился. О’кей, я очень тупо выразился. А потом она вдруг унеслась прочь на своем Гомере – просто не спрашивай, Айз! – и теперь считает, что я козел.

– А ты, конечно, не он.

– Не он же!

– Это трагедия, Седрик. Что будешь делать?

– Исправлю файл. А потом спущу штаны перед Ллойдом и…

– Не делай так, он не любит члены! И киски тоже, поверь мне. Он просто всех ненавидит. А что сделаешь после падения на колени перед Ллойдом?

– Без понятия. Пойду поем, наверно.

Айзек хохочет:

– Ты еще можешь есть.

БИЛЛИ

– Мы бы хотели два кофе, детка, один бейгл с ветчиной и сыром, один киш с лососем. И еще по поцелуйчику от тебя. Каждому по одному.

Парни в костюмах ухмыляются, глядя на меня. Тот, который заказывал, вытягивает губы, и в моей улыбке появляется жалость.

– Ладно, мальчики, – со вздохом произношу я и демонстративно убираю блокнот в карман нежно-голубого фартука. Мы бы выглядели нелепо в этих фартуках пастельных тонов с хлопушками-конфетами на груди, если бы Мюриэль, хозяйка «Sweesy», не распорядилась надевать под фартуки исключительно черную одежду, чтобы мы не казались маленькими кусочками торта. Мюриэль внесла элемент эмансипации в стиль пятидесятых. – Я сейчас схожу проверю, все ли в порядке у других посетителей. Потом протру столики, вымою парочку стаканов и приготовлю сэндвичи. А когда закончу и, если буду в настроении, вернусь к вам, и вы просто попробуете сделать заказ еще раз, никого не оскорбляя. Я в вас верю!

Когда я разворачиваюсь, слышу фразу: «Если они тут так обслуживают, то эта лавочка скоро разорится», но игнорировать ее – часть плана.

– Код «оранжевый», – негромко бросаю я Джессике, проходя мимо прилавка. Коллега коротко кивает и теперь не спустит глаз с «костюмов».

Код «оранжевый» означает: «Домогательства – первая стадия: внимательно наблюдать и выставить за дверь, если не воспользуются вторым шансом». Время от времени мы сталкиваемся с такими пустозвонами, как называет их Мюриэль; и почти всегда это посетители не из университета. Некоторые приходят в кампус только потому, что надеются «подцепить горяченьких студенток». Не хочу относиться предосудительно, но, когда «костюмы» появляются в «Sweesy», я всегда настораживаюсь.

«Красный» код случается реже, но случается. Он означает физические домогательства, неоднократные приставания или – тут Мюриэль абсолютно непреклонна – домогательства к гостям. В этом случае мы действуем втроем: двое просят соответствующего клиента уйти, а третья держит в руках телефон, если вдруг потребуется экстренный вызов.

Однако «костюмы», кажется, используют второй шанс. Когда несколько минут спустя я возвращаюсь к их столику, они совершенно нормально заказывают еду и кофе.

– Без обид, – бормочет тот, который в прошлый раз молчал.

Другой кивает:

– Считай это комплиментом.

Комплиментом?

– Не-а, не буду, потому что это был не комплимент, – говорю я и иду к прилавку, чтобы передать Джессике заказ. Звенит дверной колокольчик, и в зал входит компания студенток; постоянные посетительницы, большинство из них я знаю по именам, и их появление поднимает мне настроение.

Код «оранжевый» забыт. Мне не нравится быть официанткой. Даже после стольких месяцев в «Sweesy» я упрямо ношу всего по две тарелки одновременно и до сих пор нервничаю, если у меня на подносе оказывается слишком много напитков. Тем не менее я выполняю свою работу с удовольствием, и дело тут не столько в сумасшедших сэндвичах, багетах, бейглах и капкейках, благодаря которым мы прославились далеко за пределами кампуса, а больше в наших непохожих друг на друга и, как правило, позитивно настроенных гостях.

– Привет, Билли, – здоровается со мной одна из четверки студенток, и, пока я шагаю к ним, чтобы подать меню этой недели, слышу, как Джессика за прилавком уже запускает кофемашину на первый латте макиато.

«Ведь мы знаем, чего вы хотите!» – гласят крупные ярко-розовые буквы на конфетно-розовой вывеске над входом, и да, в случае с большинством гостей так и получается.

– Ты это сделала? – многозначительно спрашиваю я Карлину, которая, насколько мне известно, в начале недели вышла замуж… если все-таки сказала «да».

Карлина ослепительно мне улыбается, ее подружки восторженно вопят, а я обнимаю свежеиспеченную миссис и желаю ей всего счастья на свете. Они со Стивеном действительно пара мечты. Я бы с радостью пришла на свадьбу, но, увы, пришлось работать, так как одна коллега не смогла выйти из-за заболевшего сына.

Записывая в блокнот их сэндвичи с моцареллой и сладким чили и запеченную в хлебном тесте пасту и параллельно помогая им выбрать из двенадцати разных видов кесадильи, я узнаю самые свежие сплетни кампуса: о долгожданных приглашенных докладчиках, которые в итоге не рассказали ничего интересного, о небольших частных концертах, куда можно попасть, только если знаешь кого-то, кто знает кого-то. Я к этому моменту знаю почти всех.

Одна из девчонок интересуется, как прошло мое собеседование. Ну вот зачем она о нем вспомнила!

– Провал, – отвечаю я, пожав плечами. – Я бы слишком сильно по вам скучала, поэтому, видимо, подсознательно все испортила.

Меня сразу же окружают симпатией и сочувствием, но, как и всегда, наше общение остается поверхностным. Я понимаю, что стоит мне на метр отойти от их стола – и девушки обо мне забудут. Но ничего, полный порядок. На самом деле лучше быть не может, верно? Меня видят, люди думают обо мне. И тем не менее никто не загоняет меня чересчур личными вопросами в те области эмоций, которые приносят мне боль. Даже Оливия, с которой я делю ванную, кухню и парочку секретов – а один раз разделила и менструальную чашу, – уже давно не копает так глубоко, чтобы мне не стало больно. Рано или поздно она поверила мне, что в моем прошлом, где поначалу ей виделось нечто темное, нет ничего такого.

Именно так и должно быть. Потому что там нет ничего, что стоило бы вытаскивать на свет. Потому что оно в прошлом.

– Замечталась? – Джессика по-дружески тыкает меня в бок и отрывает верхний листок моего блокнота.

– Чуть-чуть, – сознаюсь я.

– Смотри, по-моему, «костюмам» нужен еще кофе.

В этот момент в кафе вливается еще одна волна клиентов, так что я поторапливаюсь, чтобы никому не пришлось долго ждать, и несу полные тарелки и чашки, стаканы и миски в одну сторону, а пустые – в другую. Народу становится больше, и вот все столики уже заняты, и следующие гости заказывают еду навынос, чтобы поесть на лавочках на улице.

А потом – я как раз спешила обратно к Джессике с новым заказом и переставляла себе на поднос сэндвич с камамбером и голубикой и песто с базиликом – мой взгляд неожиданно зацепился за человека в дверях.

Сперва я подумала просто: Бред, это не он, а потом: Черт, это все-таки он.

Седрик переступает порог, подходит к стойке, говорит что-то Джессике, опирается локтями на прилавок и слегка наклоняется к ней, слушая ее ответ. Внезапно они оба переводят глаза на меня, и у меня пересыхает во рту.

Так нечестно.

Что ему здесь нужно? Еще раз меня оскорбить?

– Честно, я не знаю, что с тобой, – сказала мне Оливия, после того как позавчера я, очень расстроенная, пришла домой и швырнула ей на кровать одолженные у одной из ее подружек туфли. – Ты всегда твердила, что не хочешь ни с кем встречаться, не хочешь отношений. «Против секса ничего не имею, на все остальное мне плевать», – твои слова. А теперь дуешься, потому что парень хочет того же? Я это должна понять?

И правда такова: нет. Не должна. Я сама этого не понимала. Потому что она права. Я больше не хотела ничего серьезного. Свои прошлые отношения я испортила настолько паршивым образом, что по сей день иногда задаюсь вопросом, а способна ли в принципе с кем-то встречаться. Или во мне так же силен «вольный дух», как у мамы, которая тяготится любыми обязательствами и после развода с моим отцом заводит разве что знакомых… но до сих пор нет таких, кого бы она представила мне хотя бы по скайпу. И я все еще переживаю из-за Тристана. Он был невероятно любящим, заботливым парнем с инстинктом защитника. А я оставила ему письмо, где написала, что в его объятиях не могу дышать. Высший пилотаж.

– Но не с Седриком, – ответила я Оливии, и каждое слово мне пришлось выдавливать.

– Он для тебя недостаточно хорош? Кого ты ожидала – Кита Харрингтона? Подожди, я быстренько проверю, сумею ли его тоже найти в Instagram. Серьезно, Билли, может, тебе стоит подогнать свои запросы под реальность?

– Да я же не это имела в виду! Кит – это неплохо. Но Седрик Бенедикт… он слишком хорош для истории на одну ночь.

– Ах вот как. – Оливия фыркает, хоть и с более миролюбивым видом. – А Кит – нет? Кит не слишком хорош для чего-то ни к чему не обязывающего?

– В конце концов, он еще не доказал, что он лапочка и с чувством юмора. И не проявлял ко мне внимания, и… мне не понравилось находиться с ним рядом. – А если бы и да, то мне ничего об этом не известно. Легко мечтать об отсутствии обязательств, пока реальность не предлагает тебе ничего подобного. По крайней мере, ничего настолько… убедительного.

Возможно, проведя столько времени без мужчины, без секса, без хотя бы одного проклятого поцелуя, я просто струсила.

Думала я позапрошлым вечером. Вчера. Сегодня утром. И вплоть до этой секунды.

А теперь мистер Только-на-Одну-Ночь стоит у прилавка, взмахивает рукой, опускает при этом голову и улыбается своей четвертьулыбочкой, как будто немного стесняется. И у меня возникает спонтанный порыв схватить его за воротник черной футболки, очень крепко схватить, встряхнуть, а потом… выставить за дверь. Потому что Седрик сексуальный. Накачанный и красивый. Что было бы абсолютно нормально, если бы ко всему не добавлялись обаяние, чувство юмора и смутное первое впечатление о наличии интеллекта. После одной ни к чему не обязывающей ночи я бы просто безнадежно пропала, даже если бы он оказался не очень в постели.

Господи боже, с таким набором качеств застенчиво улыбаться запрещено. Это запрещают правила приличия.

Пульс подскакивает до ста восьмидесяти, и я чертовски рада, что у меня получается без происшествий поставить поднос на стойку.

– Привет, Седрик.

– Привет. Есть пара минут?

Джессика мне кивает, а я поспешно выпаливаю:

– Нет.

– Да ладно тебе, Билли, пожалуйста. Две минуты.

Я смотрю на него, прямо в – как назло, блин, – синие глаза в обрамлении – как назло, блин, густых – черных ресниц. Может, объявить Джессике код «оранжевый»?

Он медленно моргает, и я понимаю: мне бы пригодился код «красный», но его называть нельзя.

– Одну минуту? – говорит он с мольбой в голосе. – Я пришел сюда ради этого.

– Он уже приходил днем, – вставляет Джессика, протирая стакан. – Перед твоей сменой. Если бы он спросил о тебе, я бы тебя предупредила.

– А тут кто-то старается, – приторно произношу я. Черт, да что со мной такое? Почему я веду себя как дамочка, которой изменили после помолвки?

Мозг, алло. Он не сделал нам ничего плохого. Просто из-за него разбушевались тупые гормоны. Давай, пожалуйста, немножко ограничим режим сучки?

– Извини, – бурчу я, и к щекам приливает жар. Супер. Теперь перед ним очаровательная картина. Стерва, которая обливается по́том.

Тут же следует упрощающая все мысль: конечно, я выпендриваюсь, но у меня ведь на то веская причина. Я хочу спугнуть его, прежде чем привыкну к виду мускулатуры на его предплечьях и начну по нему скучать. Татуировка доходит до сгиба локтя. Было больно ее делать? В этом месте кожа такая тонкая и…

О боже мой. Мозг. Пожалуйста!

– Твоя минута скоро истечет, – подсказывает Джессика, всегда готовая прийти на помощь, и Седрик откашливается, натянуто улыбается и быстро теряет свою попытку.

– Я… Ты считаешь меня козлом, знаю.

Этот тип совершенно сбивает меня с толку. Мужчины, которые хотят только секса, не мнутся. Нет, если они выглядят так, как парень передо мной, они не испытывают ни малейших проблем с получением того, чего желают. А главное, мужчины, которые хотят только секса, после отказа не заявляются к женщинам на работу. Так поступают сталкеры, но им перед этим и отказ не нужен. Мужчины, которые хотят только секса и которых отшивают, ведут себя высокомерно, как будто и переспать-то с вами хотели исключительно от скуки. Чаще всего они отпускают в вашу сторону сексистские оскорбления, а затем начинают троллить.

– Прости.

Такого. Они. Не говорят. Никогда.

– Мне действительно очень жаль, если я тебя обидел.

– Ну, ничего плохого ты не сделал, – бормочу я. И, кстати, правда. Почему я еще недавно хотела вытолкать его за порог? – Я просто… не ожидала.

Разочаровалась. Вот подходящее слово. Я разочаровалась, потому что нафантазировала себе нечто большее. Наверно, не сразу крепкие отношения, но все-таки что-то большее. Мне захотелось узнать его поближе.

– Мне правда понравилось с тобой гулять, – признаю я. – Меня… ну, может, не совсем задело, что тебе оказалось неинтересно провести со мной больше времени, но… – Как там надо в Ливерпуле? Что в душе, то и на языке, а душа нараспашку? – О’кей, нет. Именно так и было. Меня это задело.

У меня между лопаток выступает пот, а Седрик тем временем просто смотрит мне в глаза. И кто утверждал, что откровенность – это легко? Мне срочно необходима реабилитация. С дельфинотерапией.

– Отвечай, – советует Джессика Седрику. – Сейчас. Билли уже машут посетители. – Она до сих пор полирует тот же самый стакан? Как можно быть такой любопытной?

Седрик не отвечает. Лишь едва заметно кивает, словно осознал что-то, чего не понимал прежде.

– Минуты недостаточно, – затем заключает он, и это звучит с такой обескураживающей уверенностью, как будто заминка и извинения ни за что – не более чем плод моего воображения. – И двух минут тоже. Кроме того, мне бы хотелось поговорить с тобой наедине. – Он одаривает Джессику очаровательной полной улыбкой и произносит: «Извини», после чего вновь поворачивается ко мне, а улыбка исчезает. – Не хочешь поужинать со мной завтра вечером?

Поужинать. Поужинать?

– Я… не знаю. – Мысли в голове противоречат друг другу. Спор начинается с: «Да, конечно, а ты будешь есть без рубашки?», а заканчивается на: «Потом тебя ждет отрезвление, Билли, не делай этого, просто не делай этого!»

– Мы могли бы поговорить, – добавляет Седрик.

– Разговоры ведут к тому, что люди узнают друг друга ближе, разве нет? – недоверчиво уточняю я. – То, для чего ты был неподходящим парнем.

Теперь он улыбается, но улыбка выглядит необычно вымученной, почти отчаянной.

– Я справлюсь. И объясню тебе, что имел в виду. Ты поймешь.

Ты поймешь? Это все еще звучит как: «Ты окажешься в моей постели». К сожалению, я не могу этого исключать.

– Знаешь парковку у доков? – спрашивает он. – Я буду там в восемь часов.

– Я работаю до семи, это слишком…

– Не работаешь, – перебивает меня Джессика. – У тебя уже накопились сверхурочные, освободишься в пять.

В первый раз об этом слышу, но ладно. Я вздыхаю:

– Оставь мне свой номер. Я подумаю и отвечу тебе.

В тот момент улыбка добирается до его глаз и вдруг становится непринужденной.

– Нет. Я буду там. Ты придешь или не придешь. Решение за тобой.

С этими словами Седрик дружелюбно кивает Джессике, бросает мне «Чао», как таинственный запакованный подарок, который я должна открыть позже, и уходит.

А я смотрю ему вслед и даже через несколько секунд после того, как за ним закрылась дверь, замечаю, какой эффект он оказал на людей в зале.

По какой-то причине все они улыбаются.

Или это я улыбаюсь?

БИЛЛИ

– Седрик Бенедикт? – спрашивает многозначительным тоном одна студентка, когда чуть погодя я подхожу к ее столику с раскрытым блокнотом в руке, чтобы принять заказ у нее и ее подружки. Ее зовут Лиза, она часто тут бывает, а с подругой я не знакома.

– Прошу прощения. – Я стараюсь казаться невозмутимой, но чувствую, как щеки снова начинают пылать. – Его сегодня нет в меню.

Она не смеется, а прищелкивает языком.

– Реально, Билли. Этот тип не стоит страданий, которые причиняет. Он странный парень. Одиночка. У него даже друзей нет.

Ее резкие слова выбивают меня из колеи. Еще секунду назад она расплывалась в улыбке, глядя на Седрика, как и практически все остальные, а теперь отзывается о нем так, будто он последний гад?

– Прошу прощения, – помедлив, повторяю я. – На самом деле вы не должны становиться свидетелями личных дел официанток. Это было глупо с моей стороны, пожалуйста, не рассказывайте Мюриэль.

– Я серьезно говорю. – Лиза обменивается взглядом с подругой, и та авторитетно кивает.

– Конечно, он секси. – У второй девушки красивое лицо с нежными чертами, как с картинки, и золотисто-рыжие волосы. К сожалению, толстым слоем макияжа, который должен перекрывать веснушки, она его только портит. – И что-то в нем есть. С ним чувствуешь себя как-то… хорошо. Но дважды подумай, что делаешь. Он знает, как влияет на окружающих, и пользуется этим.

– Сьюзан права, – подтверждает Лиза. – Видимо, его план в том, чтобы переспать с половиной университета. При условии, что девочки достаточно симпатичные.

Во взгляде Сьюзан я замечаю сочувствие.

– Наверное, студентки у него закончились, поэтому перешел на работающих девушек. Но вообще-то…

– Да? – осторожно спрашиваю я, хотя и сама уже поняла, что совершила ошибку.

– Ну, вообще-то, ты не в его вкусе.

Вот спасибо. Как бы я жила дальше без этой информации?

– Минуточку, – внезапно встревает Карлина, сидящая за соседним столиком. – Простите, что вмешиваюсь, но я не могу просто оставить все как есть.

Лиза и Сьюзан, слегка растерявшись, оборачиваются на нее и обмениваются взглядами, на которые в любом комедийном сериале наложили бы злорадный смех.

– Разве ты не должна знать, о чем мы? – интересуется Лиза с нотками высокомерия в голосе.

Сьюзан наклоняется в мою сторону и шепчет:

– Говорят, она изменила своему жениху с Седриком.

– М-м-м… Не думаю, что меня это касается. – Надо было все-таки объявить этот проклятый «красный» код. – Что ж, хотите что-нибудь заказать или…

Карлина словно становится на полголовы выше, не вставая со стула.

– Я действительно прекрасно знаю, о чем говорю. И именно поэтому знаю, что вы в основном распространяете слухи. Вы даже не знакомы с Седриком.

– В самом деле странно, да? – подчеркнуто дружеским тоном отвечает Лиза. – Сьюзан изучает те же предметы, что и он. Но крайне сложно познакомиться с человеком, который появляется в университете, только когда снова хочет кого-нибудь подцепить.

Карлина фыркает:

– Это неправда.

Сьюзан откидывает рыжие волосы за плечи:

– Значит, неправда, что он заводит исключительно интрижки на одну ночь и не допускает даже намека на нормальные отношения?

Карлина качает головой:

– Это его личное дело.

– Точно, вас это не касается, – соглашается одна из ее подруг, но прозвучало как-то нерешительно, словно она поддерживает Карлину только из чувства преданности.

– Нам жалко женщин, которыми он пользуется ради этого, – парирует Лиза, и ее взгляд в сторону Карлины теперь открыто выражает сострадание. – Я не понимаю, почему ты продолжаешь его защищать, притом что он поступил с тобой так же, как со всеми остальными. Не у каждой есть бывший, к которому можно вернуться, когда Седрик с ней наиграется.

Лицо Карлины наливается малиново-красным цветом, а мне постепенно становится плохо. Во-первых, потому что у меня не получается оставаться абсолютно хладнокровной к тому, что говорят Лиза и Сьюзан. Во-вторых, потому что здесь вот-вот обострится ссора, которую спровоцировала я. Если и был подходящий момент, чтобы ее завершить, я его упустила. Черт! Стоит Мюриэль хоть краем уха об этом услышать, она меня поджарит и выгонит. «Никаких кошачьих драк», – гласит ее правило номер один.

– Пожалуйста, перестаньте, – тихо прошу я. – Мы не можем обсуждать это тут. Итак, что вам принести? – «Пожалуйста, просто уйдите», – думает часть меня, которая и сама с превеликим удовольствием бросила бы все и сбежала домой. Но никто не уходит. Лиза и Сьюзан как ни в чем не бывало заказывают капкейки, а Карлину успокаивают подружки, которые, в свою очередь, стреляют ядовитыми взглядами в сторону первых двух. Воздух между двумя столиками настолько уплотняется, что его можно нарезать на блоки и построить из них стену. Как назло, никто этого не делает, а было бы очень кстати.

И все из-за того, что здесь появился тот парень? У меня что, было нечто вроде свидания с персоной нон грата и самым горячим парнем в городе одновременно?

– Что случилось? – шипит Джессика, когда я возвращаюсь к прилавку.

– Седрик Бенедикт случился, – шепчу я в ответ. – И я не могу его поймать, потому что он уже ушел. Если он каждый раз поднимает такую шумиху, то я больше не хочу его тут видеть!

Джессика морщится:

– Ходят слухи, что обычно он почти не появляется в кампусе, я и сама подумала, что разговариваю с фата-морганой. Не спрашивай, как он справляется с учебой, если не ходит на занятия. Что ж, его мать, должно быть, зарабатывает миллионы, так что ему можно не беспокоиться о собственном будущем.

– Его мать? – Я вспоминаю леди, с которой он был в музее. Разве у меня не возникло ощущения, что я уже где-то ее видела? – Она известная личность?

Джессика ухмыляется:

– Она певица сопрано. И не где-нибудь, а в Королевской опере в Лондоне. Тот, кто разбирается в классической музыке, не может ее не знать.

О, шик. Даже Джессика знает все о Седрике. Но она все-таки учится в этом университете.

– Я и не подозревала, что ты любишь оперу.

Она небрежно пожимает плечами:

– Мой отец – большой фанат Лоры Бенедикт. С тех пор как папа узнал, что я учусь в том же универе, что и ее сын, он лелеет надежду, что я выйду за Седрика замуж и войду в их семью. Но ждать ему придется долго. Парень не в моем вкусе. Мне нравятся верные, приземленные мужчины, а не ветреные плейбои.

– Ясно. – Да, Джесси, я понимаю. – Можно попросить тебя сегодня взять на себя обслуживание? – Обычно я отдаю ей работу за прилавком, потому что она творит чудесные узоры на молочной пенке, в то время как мои попытки всегда выглядят так, будто в кофе в жутких мучениях утонула жирная муха. Но сегодня… – Иначе они сейчас развяжут войну из-за вопроса, переспать мне с Седриком Бенедиктом или нет.

– Ух, – хмыкает Джессика. – Конечно, по рукам. Мне срочно нужно выяснить, какая из сторон сражается за правое дело. К ним-то, – она делает суровое выражение лица и изображает, словно проводит под правым глазом две полоски военного камуфляжа, – я и примкну.

Качая головой, я спасаюсь бегством к формочкам и сковородочкам для сконов и вафель. Даже знать не хочу, какая сторона, по мнению Джессики, права.

Чуть позже мне удается перевести дыхание, поскольку Лиза и Сьюзан уходят. Едва они покидают зал, атмосфера за соседним столиком разряжается, а вместе с ней и поднимается мое настроение. По крайней мере, никто не вцепился никому в волосы, и если мне немножечко повезет, то Мюриэль не станет известно, что из-за меня поссорились посетители. Хотя на самом деле виновата в этом совсем не я, а Седрик. Который, впрочем, пришел сюда лишь ради того, чтобы сообщить мне, что он не козел. Это тоже не возбраняется. И он не обязан был извиняться, но, несомненно, это сделал…

Застигнутая врасплох, я вздрагиваю, и только что вымытый стакан выскальзывает обратно в раковину, когда за стойкой появляется Карлина.

– Все в порядке? – Мой голос звучит чуть пискляво. Почему, черт возьми, все это так выбивает меня из колеи? – Отправить к вам Джессику, или я могу?..

– Билли, я просто хотела тебе кое-что сказать. – Карлина быстро оглядывается, нет ли подслушивающих, но мы одни. – Те девушки не соврали. Седрик… – Она снова обводит взглядом помещение, на этот раз так, как будто где-то там прячется ответ на вопрос, кто или что такое Седрик. – Ну, просто Седрик. В слухах есть доля правды.

Я не совсем уверена, что на это ответить. «Спасибо за предупреждение»? А может, просто: «Жаль»?

– Но все совсем не так, как ты думаешь, – продолжает Карлина, чем окончательно меня ошарашивает. – То, что я изменила с ним своему мужу, неправда!

– Карлина, ты не должна передо мной оправдываться!

– Но для меня это важно. Мы со Стивеном были не вместе, когда завязалась история с Седриком. А Седрик… Могу сказать о нем только одно: он никого не обманывает, и с ним всегда знаешь, что между вами. Он честен от и до.

– Спасибо, – произношу я в конце концов просто потому, что надо хоть как-то отреагировать. – То есть ты советуешь мне встретиться с ним и послушать, что он хочет сказать?

Она беззвучно вздыхает и вскидывает обе руки:

– С ним все не настолько легко. Если он тебя зацепил – иди и проведи по-настоящему классный вечер. Но если в животе порхают бабочки и чувствуешь малейший риск в него влюбиться, то…

– То лучше пусть он простоит там один весь вечер?

– То пусть простоит там всю ночь.

БИЛЛИ

Когда на следующий день ранним вечером я возвращаюсь домой, дверь из комнаты Оливии лежит на двух стульях посреди нашей соединенной с кухней гостиной, а свежая краска баклажанового цвета капает на застеленный газетами пол.

В бирюзовых волосах Оливии появились баклажановые пряди. Интересно, оно смоется, или можно считать, что она покрасилась?

– Ты уже волнуешься? – любопытствует она, прокрашивая кисточкой края. – Из-за предстоящего свидания?

– Никакого свидания, – откликаюсь я. – Сегодня приходила почта?

Оливия бросает на меня взгляд и закатывает глаза.

– Да, была. Счета, они приколоты к холодильнику.

– Но из музея все еще ничего?

– Билли. Если придет почта из музея…

– То ты мне позвонишь, знаю. Прости. – Протиснувшись к холодильнику мимо громадной двери, лежащей на пути, я внимательно изучаю счета. Мы с Оливией делим все, что касается квартиры, пополам, и тем не менее иногда нам обеим приходится туго. Мне – потому что, работая официанткой в студенческом кафе, больших денег не заработаешь; а Ливи – потому что родители оплачивают ее обучение и разумный образ жизни, но не регулярные налеты на магазины одежды. Ее аргумент «Но это же все секонд-хенд!» совершенно не соответствует действительности, так как дизайнерские шмотки, от которых ей сносит крышу, даже после двадцати семи хозяев стоят целое состояние.

– Сорок фунтов за краску? – говорю я. – Что ты собралась красить, Оливия?

– Как здорово, что ты спросила. – Подруга убирает волосы назад и тем самым красит себе еще одну прядку. – У меня есть еще розовый и бирюзовый. Можешь выбрать цвет для своей двери, а другой пойдет на дверь ванной.

– О’кей, – тяну я. Наше неписаное правило: за оформление квартиры отвечает Оливия, так как она изучает дизайн. Медиадизайн, правда, а не дизайн интерьера, но не хочу придираться. Она уже давно живет в квартире в районе Уолтон. Когда я перебралась в Ливерпуль, я спала на заднем сиденье Гомера и отправляла заявки на любую съемную комнату и любую работу, которую только могла найти, а она как раз выгнала своего предыдущего соседа из-за плесени и коробок из-под пиццы. Я до сих пор считаю, что такое может быть допустимо. Оливия была другого мнения, мы спорили до позднего вечера, и я сначала осталась на ночь, а потом и насовсем. Это по-настоящему классная квартира над арабским барбершопом и с пабом напротив, что в сочетании означает шум от рассвета до заката – однако этот шум поначалу меня заворожил, а теперь убаюкивает. Все здесь искреннее и живое, люди ссорятся, радуются, любят и поют либо со всей страстью, либо вообще никак. На меня это действовало так расслабляюще, как монастырь молчальников[17] на человека, не переносящего шум. Я не переносила тишину. Безупречный порядок и чистоту. Запрет на все запахи, кроме комнатных ароматизаторов или духов.

– Кстати, я не ослышалась? – спрашивает Оливия, пока я, вплотную прижавшись к стене, пробираюсь мимо ее двери к своей комнате, чтобы не испачкаться краской. Черт. Я надеялась, что она вспомнит про свои вопросы, только когда будет уже слишком поздно.

– Или что это значит – никакого свидания? Вы же идете ужинать. В доках, ты сама говорила. Уверена, он поведет тебя в Чайна-таун. Там отличные суши.

Что было бы весомым аргументом, потому что суши я люблю.

– Суши японские, а не китайские.

– Но в Чайна-тауне это никого не волнует. У них всегда есть суши.

Ох, какая же она простая! Как будто можно просто есть суши где угодно, если они есть на витрине.

– Не думаю, что Седрик ест суши. Забыла? Морская биология. Скорее всего, он прочитает мне лекцию о чрезмерных уловах рыбы и отравлении тунца тяжелыми металлами.

Оливия чешет нос. Если продолжит так и дальше, то через полчаса станет баклажановой с головы до пят.

– Обычно такую лекцию читаешь ты. В основном мне и себе самой.

Я провожу рукой по волосам. Она права.

– Как здорово, что мы бедные и редко можем позволить себе суши.

– Потому что ты сноб и ходишь только, – рукой с кисточкой соседка рисует в воздухе кавычки, – в настоящие суши-бары.

– Моря бы опустели, если бы я покупала дешевую фигню, Ливи.

Подруга делает вид, что бросает в меня кисточку, в результате чего капелька краски падает на уже покрашенную дверь. Она комментирует это ругательством и тут же пытается исправить.

– Но ты права, морские биологи всегда спасают мир. А существуют веганские суши?

– Очень даже широкий выбор.

– Супер. И все-таки, чем бы вы ни ужинали, веганскими блюдами, сырой рыбой или обезьяньими мозгами со льдом, это есть и будет свидание. Что ты наденешь?

– Ничего.

– Смело! – Она морщит лоб. – В каком смысле «ничего»?

– Спортивные штаны и шерстяные носки, – объявляю я, расстегиваю лифчик под футболкой, с трудом стягиваю его с себя и вытаскиваю через рукав. Потом отправляюсь в свою комнату, и бюстгальтер летит на кровать, в то время как я поворачиваюсь к Оливии, которая последовала за мной до дверного проема и теперь стоит там, критически глядя на меня.

– Мне бы не помешали судороги в мышцах, от них из головы исчезают все мысли, которых там чересчур много. Поэтому я подумывала съездить на скалодром и пролезть парочку трасс. Но тогда завтра я буду разбита, а Джоли посмеется надо мной, когда я упаду. Так что сегодня я поленюсь. Позвоню mamãe[18] и поболтаю с ней обо всем на свете – но не о мужчинах. Потом напишу письмо Нанне. А потом проведу время с умопомрачительно красивым парнем. Он будет потрясающе готовить, жить в шикарном доме и закатывать сумасшедшие вечеринки. Еще, может быть, построит карьеру или напишет книгу. Но главное, мы заведем как минимум троих детей.

– Будешь играть в симс? – возмущается Оливия. – Но у тебя свидание с настоящим парнем. И он милый, веселый и симпатичный.

– Пофиг.

– Пофиг? Чего еще можно желать?

– Вопрос в том, чего я не желаю. А ответ такой: я не желаю завтра сидеть в куче носовых платков, коробок из-под пиццы и оберток от шоколада и жалеть себя, потому что этот милый, веселый и симпатичный парень не хочет от меня ничего, кроме оргазма. Для меня это перебор.

Оливия мотает головой:

– Не воспринимай всерьез то, что наговорили те студентки. Они о себе слишком высокого мнения. Ты же знаешь, для тебя имеет значение мнение только одного человека.

Я опускаюсь на раскладной диван, который после переезда сюда ни разу не собирала.

– И это ты.

Ливи подходит ко мне и садится рядом:

– Правильно. И я говорю: топай в ванну, смывай с себя горячий яблочный пирог, потому что пахнет от тебя именно им. Приведи себя в порядок, а его приведи в шок. И если он тебе понравится, этот Седрик-только-на-одну-ночь, то ты поцелуешь его на ночь, чтобы он потом не смог заснуть до рассвета, но сама вернешься домой. Поняла? Готова поспорить на половину квартплаты, что после этого он наплюет на все свои принципы.

Откинувшись назад, я пялюсь в потолок. С этого ракурса бросается в глаза, какие голые у меня стены. Я до сих пор не повесила ни одной фотографии, не купила ни одного растения и не поставила ни одного стеллажа, словно готова в любой момент собрать два своих чемодана и сложить обратно в коробки книги, которые высятся стопками повсюду, и снова уехать. Даже рамка со снимком мамы с бабушкой, на котором они радостно смеются, просто лежит на письменном столе. Могла бы забить в стену хоть один гвоздик, чтобы ее повесить.

– Ты правда так думаешь?

– Ну да. Я же тебя знаю.

– Лесть тут не поможет.

– А у него есть глаза на лице.

– Еще раз. Лесть не поможет.

Ливи нависает надо мной и хлопает ресницами.

– Причем красивые глаза. И я точно видела, как очарованно он смотрел на тебя этими красивыми глазами.

Смеясь, я пытаюсь ее столкнуть, однако, невзирая на хрупкую фигуру, Ливи не сдвигается ни на сантиметр.

– За десять секунд в музее?

– Американские исследователи пришли к выводу, что мужчинам нужна всего лишь одна пятая секунды, чтобы влюбиться.

– Это не значит, что они обязательно влюбляются. Седрик хочет переспать со мной, а не любить. Вот в чем разница.

– Чушь! Он, может, еще сам не подозревает, как влюблен, но тебе нужно ему это прояснить. Ты что, романы не читаешь?

– Я читаю фэнтези, – отвечаю я, нащупывая толстую книгу, зажатую между краем постели и стеной, чтобы стукнуть ею Ливи по голове, если она сейчас же с меня не слезет. – И тем не менее у меня в шкафу никогда не открывался секретный туннель, мои красные туфли не вызывали ураган, а единственной птицей, которая влетела ко мне в окно, был голубь. Главное слово здесь «был», бедняга умер в процессе.

– Мои соболезнования. – Оливия наконец скатывается с меня, вскакивает на ноги и идет к моему шкафу, чтобы распахнуть его и начать отбор. – Кроме того, меня сегодня вечером не будет. Ты бы осталась совсем одна со своим мужчиной из симс, а меня бы замучила совесть.

– А куда ты идешь? – Она ничего такого не упоминала.

– Дополнительная репетиция в нашем любительском театре. Они очень нам нужны, и теперь до премьеры мы будем встречаться по три или четыре раза в неделю вместо двух. Постановка действительно непростая.

– Та политическая пьеса, о которой ты рассказывала?

Оливия вешает блузку в широкую полоску на дверцу шкафа.

– Да. Мы играем европейские страны. Я Норвегия. Неразговорчивая, богатая и красивая, но тем не менее доброжелательная. Знаешь, как тяжело быть Норвегией?

– Я еще никогда не была Норвегией, нет.

– Кстати, у нас все еще не хватает актрис. Никто до сих пор не захотел быть Венгрией – хотя это ведь такая интересная роль. Искренняя и неунывающая, но по какой-то непонятной причине в ней правит диктатор-нацист. А ты не хочешь?..

– Я ни при каких обстоятельствах не хочу быть Венгрией, – перебиваю я Ливи, пока ее идея не оформилась в план. – И никакой другой страной тоже. Не хочу играть в театре.

Мой голос невольно приобретает меланхоличный оттенок. В школе я с удовольствием играла в театре, но это увлечение было первым, что отец вычеркнул из моей жизни, когда дела стали выходить из-под контроля. Я не могу вернуться туда без страха, что все начнется заново. Не могу оглядываться назад, если не желаю, чтобы то, что осталось за спиной – заброшенное, завершенное, – вновь открыло на меня охоту.

– В любом случае хуже Франции тебе не стать. У него такой акцент, что кажется, будто кровь течет из носа. У тебя бы получилось гораздо лучше.

Она говорит это из лучших побуждений, и я никогда не рассказывала ей, почему мой интерес к театру ограничивается тем, что я глотаю слезы на каждой эмоциональной сцене. Да, Ливи замечает, что я люблю театр почти так же сильно, как и она сама. На ее месте я бы тоже попробовала меня приобщить.

Оливия достает из шкафа комбинезон с завязками на шее:

– Святая Мария, а это еще что за секси-штучка?

– О боже мой. – До этого момента я даже не знала, что он все еще у меня. Я действительно тогда взяла его с собой? Но зачем? Может, тонкая шелковистая ткань просто случайно проскользнула между свитерами? – Ну, как бы то ни было, а его я не надену. Даже попытка будет чистым унижением: раньше я носила тридцать шестой, а теперь – на два размера больше.

Ливи складывает костюм, чтобы снова убрать.

– Как насчет этого? – Подруга показывает мне кремовую кофточку с вырезом «кармен» – со спущенными плечами.

Я в нерешительности выдыхаю.

– С джинсами и коричневыми ботинками? Неплохо. – Ни к чему не обязывающий наряд, идеальное сочетание повседневности и сексуальности. – Будет создаваться впечатление, что я ходила в этой одежде целый день, а не наряжалась специально для Седрика.

Оливия издает пронзительный визг:

– Значит, ты пойдешь, да?

– Ничего подобного я не говорила! – Вот коза! Она меня подловила.

– Но и не сказала еще раз «нет»! – Ливи решительно роется в моих брюках в поисках джинсов, в которых я больше всего ей нравлюсь, и кидает то и другое мне на кровать. – Сходи ради меня, Билли. Иначе я весь вечер не смогу сосредоточиться на своей Норвегии – буду переживать, что ты тут прозябаешь в одиночестве со своими симами.

Я со вздохом натягиваю на голову одеяло.

– Ты коварная манипуляторша.

Оливия сдергивает с меня одеяло:

– Ага. И максимум в восемь часов я требую фотодоказательство, что ты там.

У меня вырывается рык.

– Почему для тебя это так важно? Седрик не единственный симпатичный парень на острове.

– Ты хоть раз проверяла его Инстаграм?

– Конечно нет! А ты?

Меня не должен удивлять ее смех.

– Я подписана на него с прошлой недели. Этот парень ходит на демонстрации против брексита[19] и репостит выступления Джины Миллер[20]. К тому же у него самая страшная кошка на свете. Бурого цвета и с одним глазом.

– Черт.

– Все не настолько плохо.

– Нет, в смысле: черт, это слишком хорошо звучит. Политически активный, умный, любит кошек, не поверхностный.

– Спортивный, – вставляет Ливи, как будто я могла об этом забыть. – Он бегает. Регулярно. В парке или на побережье.

– Все чересчур идеально, – говорю я. – Либо он станет главной любовной трагедией в моей жизни, либо этот тип – одно большое шоу, а в реальности – психопат.

Оливия закатывает глаза:

– Либо ты просто истеричка, а он – не более чем приятный парень, с которым ты не хочешь знакомиться, потому что его кошка без одного глаза для тебя чересчур идеальна. Чего ты на самом деле хочешь? Чего ты так боишься?

– А почему тебе это так важно? – откликаюсь я, стоически игнорируя ее последний вопрос, пусть это и – не могу выразиться иначе – чертовски хороший вопрос. – Можно подумать, что ты в него втрескалась. Почему бы тебе самой не пойти?

– Пошла бы, – в удивительно хорошем настроении заявляет Ливи, – если бы не Польша.

– Польша?

– Польша. Ее зовут Десна, ее семья владеет индийским рестораном на Уолтон-стрит, где я всегда беру чхоле бхатура[21], и она так божественно играет таинственную католическую Польшу, что я влюбилась сразу во все. В Польшу, чхоле бхатура и в Десну.

Выпрямившись на кровати, я тереблю пальцами завязку на кофточке-«кармен».

– Ей нравятся женщины?

– Отличный вопрос. – Оливия широко ухмыляется. – Без понятия. Мне об этом известно не больше, чем тебе – планирует Седрик Бенедикт завести с тобой что-то серьезное или просто хочет залезть тебе под юбку. Но мне дико любопытно это выяснить.

Я вздыхаю:

– Я подумаю.

Ухмылка подруги превращается в сияющую улыбку.

– Но сначала позвоню маме и напишу Нанне.

– Главное – правильно расставить приоритеты. – Она пальцами снимает чуть подсохшую краску с волос. – А я сперва схожу в душ. Меловая краска с волос смывается?

СЕДРИК

– Я очень хочу, чтобы ты участвовал, Седрик. Werkelijk[22]. Но в этот раз не смогу менять курс ряди тебя. Институт без проблем собрал экспедицию только потому, что ожидается оптимальная погода, но бюджет небольшой. У меня не будет возможности высадить тебя где-нибудь.

Из-за голландского акцента капитана Яннеке Верстратен даже ее серьезные фразы всегда звучат невероятно дружелюбно, почти мило, но я расслышал то, что она хочет мне сказать: если поплывешь с нами, все должно пройти гладко.

– Знаю, капитан. И я действительно благодарен за второй шанс.

– Ach wat[23], я тебя умоляю! – Яннеке встает, вынимает стакан из кофеварки и наливает нам обоим. На ее движениях ни секунды не отражается то, что корабль постоянно слегка покачивает, даже когда он пришвартован в гавани. – Ты и третий получишь, если это будет зависеть от меня. Ведь из всех ученых, которые когда-либо отправлялись с нами, ты первый, кто приходит поздороваться с нашей командой в вашем порту и угощает lekker[24] сконами.

– Заметил, что ты их любишь. – Однако я не ожидал, что большинство моряков вежливо откажутся от нашей традиционной английской выпечки. Как и того факта, что их хрупкая женщина-капитан слопает чуть ли не половину булочек, которые я принес на всю команду.

Помимо прочего, это не просто визит добро-пожаловать-в-Ливерпуль, а в первую очередь извинение. В прошлом году я уже участвовал в качестве практиканта в исследовательской поездке на борту «Клеверига», и пользы от меня тогда было мало. Вместо этого капитан Верстратен и ее экипаж потратили на меня полдня, потому что мне пришлось прервать путешествие. Полдня, за которые ей тогда попало, о чем я узнал намного позже.

– Я больше хотел поблагодарить, а не поздороваться, капитан. Сама знаешь почему.

Яннеке какое-то время смотрит на меня, пряча улыбку в уголке губ. Ей сорок с небольшим, однако в своих линялых футболках и с толстой косой светлых волос она выглядит гораздо моложе, хотя солнце оставило ей тысячу мелких морщинок вокруг глаз. Ее слово на этом корабле закон. И тем не менее ей можно рассказать все без исключения.

– Пожалуйста, Седрик. А я уже с нетерпением жду вторника. Если осилишь, будь на пристани вовремя. Если же нет…

В воздухе ненадолго повисает тишина. Через открытую дверь маленького практичного камбуза, судовой кухни, доносится музыка. Это один из туристических паромов, и из динамиков раздается не что иное, как «Ferry Cross the Mersey» группы «Gerry and The Pacemakers».

Яннеке кладет булочку в рот.

– Это «The Beatles»? Я слышала, вы тут ничего, кроме «Beatles» не слушаете. Но даже на кораблях?

Мы оба не можем сдержать смех, и следующие двадцать минут я делюсь с Яннеке советами, как ей провести свободные выходные в Ливерпуле. Параллельно мы моем кофейные чашки, а потом, несмотря на то, что начинается дождь, прогуливаемся по «Клеверигу», который теперь останется один у причала на долгие выходные. Яннеке проверяет швартовку, каждую дверь и каждый люк. Оставшиеся матросы уже сошли на берег, и на соседних кораблях в этом районе порта ранним вечером тоже мало что происходит.

– До вторника, – говорю я, когда мы заканчиваем и Яннеке берет свой увесистый рюкзак, чтобы отправиться в отель. – А если нет, то увидимся в другой раз.

– Увидимся, – с улыбкой отзывается Яннеке. – Я уверена. До скорого, Седрик. Doei![25]

БИЛЛИ

Парковка расположена между фабричным зданием из красного кирпича и гаражным комплексом этажей на двенадцать, однако, несмотря на отметку о наличии здесь службы безопасности, доверия не вызывает. Как хорошо, что старые маленькие машинки вроде Гомера издалека кричат угонщикам: «Брать тут нечего, но из чувства сострадания можешь сам оставить что-нибудь внутри».

Седрик стоит с подветренной стороны будки-кассы и через опущенное окно приветствует меня со словами:

– Я уже купил тебе билет.

У меня пропадает дар речи; не столько из-за того, что он потратил шесть фунтов на парковку моей машины, сколько потому, что он действительно меня ждал. Я слишком долго проговорила по телефону с мамой, потому что у нее было очень много новостей, опоздала на десять минут, и к тому же шел дождь. У Седрика даже зонта нет, не говоря уже о плаще. Его джинсовая куртка потемнела от влаги. Волосы практически черными прядями свисают ему на лицо, отвлекая мое внимание на легкую, но искреннюю улыбку, а мою фантазию – на поцелуи под дождем. К сожалению – или слава богу? – ливень уже закончился.

Торопливо припарковавшись, я медленно иду к Седрику, который ждет перед въездом. Не то чтобы у меня перехватывало дыхание или участилось сердцебиение из-за того, что я так спешила! Весь мой план на вечер держится на подчеркнуто непринужденной независимости. Это впечатление – реальное или нет – нужно сохранить любой ценой.

Мы здороваемся коротким объятием, слишком коротким, как по мне, и Седрик произносит:

– Рад, что ты пришла.

– Спасибо, что подождал.

Он переводит взгляд с блочного кирпичного здания на облупившуюся краску будки, а затем на какие-то обломки возле забора.

– Теперь я знаю, какие чудесные уголки пропускаю, когда постоянно езжу на метро.

– А куда мы вообще идем? – От вопроса, не холодно ли ему, я воздерживаюсь. Пока.

– Что ты любишь? – спрашивает он в ответ. – И что не ешь?

Опасный вопрос.

– В принципе, я ем все, но пищу животного происхождения – в умеренных количествах и если она производится не на гигантских мясных фабриках. – Супер, Билли. Сразу выстави себя снобом, с которым сложно найти общий язык. – Но могу спокойно сделать исключение, если ты хочешь пойти в стейк-хаус.

Он выглядит абсолютно довольным собой и заявляет:

– Честно говоря, я уже забронировал столик. Но, думаю, ты найдешь там то, что тебе понравится. У них есть что-то со свеклой и редиской.

Не могу понять, шутка это или нет. Свекла и редиска не сводят меня с ума, но я просто улыбаюсь и следую за ним по кварталу Роупвокс по направлению к ближайшей торговой улице.

– Как прошел день? – спрашивает Седрик, и это такая отчаянная попытка втиснуть разговор в наступившую тишину, что у меня вырывается негромкий смех.

– Вполне нормально, кажется. Но ты уверен, что хочешь знать? А то мы еще случайно познакомимся поближе, а… ты же для этого неподходящий парень.

Боже, помоги. Мы еще и тремя предложениями не обменялись, а я уже придираюсь и давлю на то, что Седрик вообще-то пытался исправить. Что-то во мне изо всех сил старается его очернить. Вот только на самом деле я все меньше этого хочу.

– Иногда, – откликается он, – я пробую что-нибудь новенькое. Кстати, я тоже хорошо провел день. Мне нужно было принять решение, ехать ли в научную экспедицию, и теперь оно принято.

Научную экспедицию? Мне пришлось следить за собой, чтобы не измениться в лице. Это причина, по которой он не хочет начинать ничего серьезного?

– И ты поедешь?

Он кивает с каким-то чуть ли не воинственным видом. Как будто вел долгую битву и в итоге победил.

– Выходим во вторник. Мы проведем две недели в Ирландском море.

Я быстро смотрю на окно парикмахерской, чтобы он не заметил у меня на лице облегчение. Две недели в Ирландском море – это не кругосветка. Я боялась двух лет в Антарктике.

– Звучит круто. Наверняка вы будете кататься верхом на китах и петь с дельфинами.

Седрик смеется. Это тихий, приятный и низкий смех, которому было бы под силу вызвать тихое, приятное и низкое тепло у меня в животе, если бы я очень внимательно не следила за своим животом.

– В основном мы будем заниматься выделениями скатов и исследовать их на наличие тяжелых металлов и микропластика.

– Не так романтично, конечно, но смысла в этом больше, должна признать.

– Да, определенно. В любом случае, скаты – самые клевые рыбы. Из множества людей они узнают тех, которые их кормят, и даже шутят с ними. Хотя и на китов можно надеяться. Малых полосатиков и морских свиней мы точно увидим, дельфинов тоже. Для горбатых китов еще слишком рано, они приплывают только осенью, но если повезет, то встретим косаток.

Седрик продолжает, и мне хочется слушать вечно, как он рассказывает про рыб, моллюсков и морские растения, которые уже изучал, и сопровождает все это небольшими жестами. Он явно по-настоящему любит свою учебу, что не совсем сочетается с информацией, которую сообщили мне его однокурсницы. Они говорили, что он почти не появляется на лекциях. Это совершенно не вписывается в образ полного энтузиазма Седрика, который он демонстрирует мне сейчас, умудряясь рассказать что-то интересное даже о медузах. Медузах! Периодически он откидывает рукой волосы со лба, однако каждый следующий порыв ветра сводит его попытки на нет.

Я молча думаю, не спросить ли его об этих слухах, но в этот момент мы добираемся до места и шагаем к фуд-корту на Дьюк-стрит.

Ладно, опрометчивым его не назовешь. В круглом зале с колоннами просто тьма киосков, где действительно можно найти еду на любой вкус, хотя здесь немного не хватает уюта, а снующие туда-сюда люди плюс разнообразие запахов и голосов наводят на мысль о вокзале. Чувствуя себя слегка неуютно, я оглядываюсь в толпе. Однако мы не садимся ни за один из столиков, а поднимаемся по лестнице на открытую галерею… и стоит нам там оказаться, как картина меняется. Грубые каменные стены, деревянные столы в стиле кантри и обитые кожей стулья выглядят здесь очень сдержанно и шикарно. За остроконечной стеклянной крышей видно небо, где сейчас разбегаются облака, уступая место позднему оранжевому закату. Сердце ресторана – испанского, как я теперь понимаю, – открытая кухня, которую отделяет от зала лишь стойка. Там проворно, но без спешки работает повар, перемещаясь между газовыми конфорками и открытым огнем.

– Добро пожаловать, странники, – издалека кричит нам официант. Меня тепло приветствуют фразой «¡Buenas tardes, señorita!»[26], Седрика по-приятельски обнимают. Ага, значит, постоянный гость.

Нас сажают за милый столик у стены с видом на кухню. После того как мы снимаем куртки, я с облегчением отмечаю, что Седрик промок хотя бы не насквозь. На нем небрежно расстегнутая рубашка с короткими рукавами поверх узкой черной футболки. Его взгляд скользит по моим оголенным плечам, и он незаметно облизывает внутреннюю часть нижней губы, а я про себя благодарю Оливию, которая отныне будет выбирать мне всю одежду – каждый божий день.

Официант интересуется, что я буду пить, советует хорошее вино, но ни разу не спрашивает Седрика. Я выбираю вишневый шорле[27], все-таки Гомер стоит неподалеку.

– Так как ты, очевидно, часто тут бываешь, наверняка можешь что-нибудь порекомендовать? – Я тянусь за меню, но Седрик кладет на него ладонь, прямо рядом с моей.

– Ты смелая, Билли?

Мне удается ответить на вызывающую улыбку, пускай это и далось мне не очень-то легко.

– Довольно-таки.

– Насколько смелая?

– Я человек, который приехал в этот город с двумя чемоданами и одной коробкой, двадцатью фунтами на счету и шестью в кармане. Еще вопросы по поводу моей смелости?

– Нет, зато вместо них возникла сотня других. Но что касается нашей еды, я узнал достаточно.

Официант уже возвращается с напитками, Седрику он приносит стильную бутылку воды без газа. Его лицо озаряется, когда Седрик просит:

– Принеси нам то, что посчитаешь лучшим, Том.

И он тут же вновь исчезает.

– Итак, – говорит Седрик, наливает себе воды в стакан и поднимает его. – А теперь не позволяй мне больше болтать о черноморских плевробрахиях и веслоногих – или можешь просто сходить на лекцию в университете, и тебе не придется со мной ужинать.

Я почти готова признаться, что пойду на любую лекцию, которую он будет читать, по одной простой причине. У него получается делать то, о чем мечтаю я сама: пробуждать в людях интерес к новым темам, которые в результате захватывают их так, как прежде они и представить себе не могли.

Я слегка чокаюсь с ним своим бокалом:

– С чего бы это вдруг?

– Ты уже получила ответ по результатам собеседования?

– Нет. Если честно, я жду только отказа.

– Значит, целенаправленная пессимистка, – заключает он, и я вопросительно выгибаю брови.

– Ты настраиваешься на самое плохое, чтобы реальность впоследствии оказалась не такой горькой и ты не разочаровалась.

– Какой курс ты бросил? Психологию?

Он смеется:

– Нет. Не его. Так я близок к правде?

Да.

– Нет. – Да. – Может, немного.

– Почему ты хочешь работать именно в музее? – любопытствует он, и мне кажется, что наше не-узнавание-друг-друга-поближе терпит драматический крах. Вот и славно.

– Я просто хотела этого… всегда. В детстве девочки из моего класса мечтали быть наездницами, ветеринарами или принцессами. Ну а я хотела стать гидом в музее. Остальные со временем постепенно понимали, что верховой ездой денег не заработаешь, ветеринару приходится усыплять милых собачек, а принцесс терроризирует пресса. Я тоже все больше узнавала о своей любимой профессии. Но просто-напросто не могла перестать о ней мечтать. Возможно, лишь потому, – замешкавшись, я тем не менее договариваю, – что не могла это осуществить.

Седрик не выглядит нервным. Но как будто с трудом удерживает руки неподвижными.

– Родители тебя не поддерживали?

– Мама поддерживала, но родители расстались вскоре после моего рождения, и бо́льшую часть времени я жила с отцом. Хотя бабушка постоянно присылала мне книги о динозаврах, часто даже по одной в неделю.

Воспоминание отзывается болью, так как по этим книгам я тогда и сообразила, что бабушка больна. Она ни с того ни с сего отправляла их по два и три раза и все отрицала, когда я спрашивала ее об этом по телефону. Чуть позже мама переехала к бабушке в Бразилию, чтобы заботиться о ней. Как ни странно, я помню, что Нанна уговаривала меня тоже приехать. Я спросила разрешения у отца, а он отреагировал самым невероятным образом. Он заплакал. Поэтому я осталась, ведь для меня было логично: у мамы сейчас есть Нанна, а у Нанны – мама. У папы не останется никого, если и я уеду.

Официант приносит нам хлеб, тем самым вырывая меня из размышлений. Я сосредоточиваюсь на Седрике, потому что хочу находиться здесь, а не где-то среди старых воспоминаний.

Седрик отрывает кусок хлеба.

– Каково было перебраться сюда с Гомером, двумя чемоданами и двадцатью шестью фунтами? Как ты справилась? – Он осекается. – Или это чересчур личное?

– Да нет, – отвечаю я, – иначе я бы не рассказывала. Я тогда искала работу и поняла, что Ирландия и Шотландия слишком дорогие для моих нужд. Сбережения – звучит так, словно раньше у меня водились деньги, но их было всего на пару фунтов больше – закончились, и на тот момент я уже дня два спала в машине.

– Вау. Извини, но… внешне ты не отличаешься от женщин, у которых случается трагедия, если отель не кладет в кровать минимум пять подушек и от банного халата не пахнет духами. А ты спала в этом коры… в этой машине? И ты не боялась?

Постоянно. Но не одиночества или ноющей от напряжения шеи.

– Я всегда парковалась в местах, где никого не было. Чего мне бояться?

Он не отвечает.

– Итак, я искала работу, но подобрать что-нибудь оказалось довольно проблематично. Тогда в одном секонд-хенде после девяти отказов за день я совсем расклеилась и, – у меня вырывается немного стыдливый смешок, – просто разревелась. Продавщица сочла это настолько неуместным, что выгнала меня из магазина. Одна из клиенток наблюдала за этой сценой и побежала за мной, чтобы спросить, все ли в порядке.

– Приличные люди в Ливерпуле… их надо поискать, но они есть. Значит, у этой покупательницы нашлась для тебя работа?

– Нет, этой покупательницей была Оливия. Работы у нее не нашлось. Зато, как выяснилось, были вино, шоколад и совершенно случайно комната в съемной квартире. А после того как я обзавелась комнатой, вином, шоколадом и подругой, с работой вдруг все получилось само собой.

Облокотившись на стол, Седрик подается в мою сторону:

– То есть никто, кроме Оливии, не захотел тебя поддержать? Твоя семья, друзья?

– Я все оставила в прошлом. По определенным причинам.

– О’кей. – Он кивает, сглатывает и продолжает смотреть на меня.

Я не совсем уверена, что он затрагивает внутри меня, но это вызывает очень сильные эмоции. Кажется, ему близко то, о чем я рассказываю, и неважно, какие у него были намерения.

– Звучит жестко.

– Мне бы помогли, – поспешно добавляю я. – Но я не хотела просить об этом отца. Хотела доказать ему, что справлюсь сама. – А главное, не давать ему подсказок, где меня искать. – А мама не должна была ни о чем узнать, чтобы не передать Нанне. Она старенькая и болеет. Ей недолго осталось. Поэтому мне не хочется ее расстраивать. – К глазам подступают слезы, и мой первый порыв – рассмеяться, чтобы их прогнать. Но я оставляю все как есть. Ну и пусть он увидит, что мне не хватает бабушки.

– Вы постоянно поддерживаете связь? – мягко и осторожно спрашивает Седрик.

Я могу лишь пожать плечами:

– К сожалению, нет. Мы часто разговариваем по телефону, каждые пару дней я пишу ей письма и даже время от времени получаю ответные. Но не навещала я ее уже давно. Как только найду настоящую работу и начну чуть больше зарабатывать… – Я больно прикусываю язык. Не хотела, чтобы до этого дошло! Он не должен считать меня бедной ноющей девочкой. Разве не из-за того же пострадали наши отношения с Тристаном? От жалости и его потребности все устраивать за меня, вечно ото всего меня спасать – в первую очередь от меня самой?

Я прочищаю горло.

– Нанна сильная. Она продержится до тех пор.

Смена темы – немедленно! Плакать на первом свидании не вариант.

– Как ты поступаешь со своей кошкой, когда уезжаешь в экспедиции? – Он ведь не может упрекать меня в том, что я проверила его профиль? В этом нет ничего плохого. Любая бы так сделала. Или нет? – Не подумай, что я выслеживала тебя в Instagram. Это все Оливия.

– Я бы и сам так сделал, – успокаивает меня он. – Но у тебя его нет.

– Нет. – То есть он как минимум попробовал. Интересно.

– Мистер Вейн – так его зовут – стал бы превосходным корабельным котом, но так как мы вылавливаем рыбу из моря ради науки и выпускаем обратно живой столько, сколько можем, он останется дома охранять квартиру. Мой однокурсник будет о нем заботиться.

Значит, ты живешь один с котом, Седрик Бенедикт. И однокурсник приходит нянчить кота. Не друг.

В нерешительности из-за того, о чем спрашивать дальше – комментарии Лизы про «нет друзей, одиночка!» не идут у меня из головы и совершенно не согласуются с этим внимательным парнем напротив, – я тянусь к корзине с хлебом. Та же идея, очевидно, пришла на ум и ему. Мы оба на мгновение замираем и, держа руки в воздухе, смотрим друг другу в глаза. У Седрика подрагивает уголок рта. Я опускаю ладонь в корзину, он делает то же самое, и тыльные стороны наших пальцев соприкасаются ничуть не случайно, а абсолютно осознанно, и у меня внезапно начинает покалывать в животе. Я провожу языком по нижней губе, как рефлекс, который не удается сдержать, и чувствую его взгляд на моих губах.

– Кстати, эта фишка с не-узнаванием-друг-друга отлично работает, – весело замечаю я. – Теперь буду знакомиться только с теми, кто для этого не подходит. Так можно пропустить всю ненужную ерунду про любимые сериалы, любимую музыку, любимую погоду и сразу перейти к важным вещам.

– Да, – тянет он. – Но давай обсудим то, что тяжело переварить, после еды, чтобы не испортить себе аппетит. Тогда я с удовольствием расскажу тебе, что у меня нет любимого сериала – их надо делить по жанрам. Любимый научно-фантастический сериал, любимый документальный, фэнтези, приключенческий про гангстеров…

Так вот чем он занимается, когда прогуливает лекции? Запоем смотрит сериалы?

– Про пиратов…

– «Черные паруса», – вырывается у меня. – Забудь все остальное! Мало кто знает этот сериал. Но если тебе нравится, как играют с симпатиями зрителей в «Игре престолов», то посмотри «Черные паруса» и удивишься, как далеко в этом можно зайти.

Улыбка Седрика меняется, и теперь кажется, что он обнаружил тайную сообщницу в моем лице.

– Мы поладим, Билли. Или, как по-твоему, почему моего кота зовут Чарльз Вейн?[28]

БИЛЛИ

Нам подали тапас, много ароматных мисочек, из которых мы едим вместе, и к каждому из них наш официант Том рассказывает коротенькую историю. В каком регионе готовят теплый салат из редиски и свеклы, что вдохновило шеф-повара на блюдо из сыра с голубой плесенью и листовой свеклы, о том, что он регулярно проводит отпуск на андалузской ферме, где покупает мясо, и что кормит там каштанами свободно гуляющих свиней.

– Я думала, что я хорошая официантка, – негромко говорю я Седрику, когда мы вновь остаемся одни. – Но Том просто мастер. Я готова заказать что-нибудь еще, чтобы он мне об этом рассказал. Мне моментально захотелось в Испанию.

– Ты же еще даже ничего не попробовала.

– Я же говорю о Томе! Будь я настолько хороша, не мечтала бы заниматься ничем другим всю свою жизнь. Если сейчас и еда окажется вкусной…

Седрик беззвучно смеется про себя, и я интересуюсь у него, что его так развеселило.

– Ничего, – произносит он. – Совсем ничего. Мне просто нравится твое восприятие. Оно почему-то поднимает мне настроение.

Не знаю, что на это ответить, однако на секунду я забываю об официанте Томе и даже о еде, как бы она ни боролась за мое внимание, привлекая пряным запахом. Как мне теперь есть, пока Седрик смотрит на меня так, будто сумел заглянуть в самую глубину моей души? Как будто при этом наслаждается тем, что в ней видит? В животе порхают бабочки.

– Мне… нравится ресторан, который ты выбрал.

– Тогда давай поедим, – предлагает он. Одновременно в его фразе слышится нечто тяжелое, словно после еды, например, на десерт, подадут нечто, что мне будет сложно переварить.

Я накладываю себе полную тарелку жареного перца с морской солью, теплого салата из корнеплодов и фаршированных сыром грибов, завернутых в яркие листья свеклы. Вкусы будто взрываются оттенками. Смесь овощей, трав и специй просто сногсшибательна, мясо нежное и будто тает на языке, а запеченная и сваренная в сидре колбаса вызывает у меня такой звук, от которого за соседним столиком начинают хихикать. Желание съездить в Испанию улетучивается. Я уже в Испании. В идеальной мечте об Испании без корриды и языковых барьеров.

– Черт, – говорю я наконец, когда при всем желании не могу впихнуть в себя больше ни кусочка. – Никогда больше не пойду ни в какой другой ресторан. Все будет казаться пресным и скучным по сравнению со здешней едой.

– Мне в голову приходит еще несколько, которые могли бы составить ему конкуренцию, – отвечает Седрик, откладывая вилку в сторону. – Буду рад дать тебе парочку советов.

Он улыбается. И тем не менее его слова действуют на меня как ледяной душ, потому что я не хочу советы. Я хочу увидеться с ним снова. Хоть за фиш-н-чипс[29] в порту, хоть за полуночной тарелкой супа быстрого приготовления, хоть за миской Weetabix у него в квартире.

Подходит Том с новыми напитками, в ответ на мои дифирамбы относительно еды он хочет позвать к нам шеф-повара, однако Седрик качает головой.

– Нам нужна пара минут, – просит он, а Том кивает и оставляет нас одних.

– Мне нравится твое восприятие, Билли, – произносит Седрик. Он уже говорил, но тогда при этом он улыбался. Теперь же фраза, которая кажется позитивной, представляет из себя скорее проблему. – Ты… видишь людей. Восхищаешься ими за то, какие они и что умеют, за вещи, которые другие считают совершенно банальными. Ты видишь, что это не так, что нет ничего банального.

По-моему, я чувствую, как у меня поднимается температура, настолько меня трогают его слова. Не знаю, что сказать, а слова, которые возникают в голове, звучат надменно, хотя и не несут такого смысла.

– Поразительно глубоко для человека, который не подходит для близкого знакомства.

– Да. – Он лишь кивает, после чего запускает руку во внутренний карман своей куртки, висящей за ним на стуле, вытаскивает оттуда коробочку и кладет ее на стол передо мной. – Вот причина.

Я смотрю на сине-белую пачку из тонкого картона. Она размером со спичечный коробок и продавлена, как будто он часто носит ее в кармане. Края намокли от дождя. Пачка таблеток. Таблетки, покрытые пленочной оболочкой, 50 мг, действующее вещество – сертралин. Ни название этого вещества, ни название препарата ни о чем мне не говорят.

– Что это такое? – Я шепчу и, только задумавшись, понимаю почему. Что, если сейчас он скажет, что неизлечимо болен? Возможно, смертельно? Это бы объясняло, почему ему ни от кого не нужно больше, чем кратковременное удовольствие. Сердце колотится как сумасшедшее.

Все это не по-настоящему, правда?

– Антидепрессант, – поясняет Седрик, и я с облегчением выдыхаю.

– Господи, как ты меня напугал. Я решила, что ты тяжело болен.

– Ну, – отвечает он, склонив голову набок. – Не хотелось бы говорить, что это так. Но это так.

– Я имею в виду действительно болен. – Минуточку, Билли, мысленно одергиваю себя я. Вот теперь становится странно. Вероятно, стоит сначала думать, а потом говорить. – В смысле, смертельно болен. – Лучше не стало. – Наверно, мне надо сперва это обдумать.

– Да, – с готовностью соглашается Седрик. – А потом просто спрашивай все, что хочешь знать. Задавай любые вопросы, какими бы бредовыми они тебе ни казались. Самые глупые вопросы намного умнее, чем то, о чем, по их мнению, известно большинству людей.

Кивнув, я открываю рот и снова закрываю. И что тут скажешь? Что было бы приемлемо? «Мне очень жаль» или «Выше голову, все образуется»? Нет, точно не это.

– Сложно такое принять? – тихо спрашивает Седрик. Ему что, жалко меня, потому что я ничего не могу придумать по поводу его диагноза?

– Нет, абсолютно нормально. Просто я удивлена.

Он ухмыляется:

– Я совсем не похож на человека с депрессией, верно?

– Нет. То есть… – А как вообще должны выглядеть люди с депрессией? – Просто не знаю, что сказать. Не хочу ляпнуть что-нибудь не то.

– Не ляпнешь. – Его мягкий, почти нежный тон вызывает у меня странную легкость в животе, несмотря на невероятно тяжелую тему.

– А я боюсь, что да. Я могла бы выдать: «Эй, с чего бы это, жизнь прекрасна!» Или: «Значит, тебе надо поработать над своим отношением к жизни и высвободить положительную энергию». Или подожди! Я могла бы сказать: «Но как ты можешь быть в депрессии – ты же все время смеешься!»

Он действительно смеется. По крайней мере, я добилась этого.

– Риск, что ты скажешь что-нибудь в этом духе, вполне предсказуем. Я на него пойду.

– Очень смело с твоей стороны! Но у меня все-таки возник один вопрос, который я отважусь задать.

Седрик разворачивает руки ладонями вверх:

– Задавай.

– Полагаю, депрессия и – мой взгляд падает на коробку с таблетками – антидепрессанты – причина, по которой ты ни с одной девушкой не хочешь знакомиться ближе?

Медленно выдохнув, он вкладывает одну ладонь в другую и опускает на них взгляд.

– Депрессия – причина того, что я не завожу отношений.

– Совсем никаких? – В голове проносится мысль о том, кто будет кормить его кота, пока он отправится в экспедицию: однокурсник. Не друг.

– Никаких, если их можно избежать. Семья, естественно, – исключение. Еще у меня есть соседи, однокурсники и знакомые, но они ими и остаются.

Абсолютно никаких друзей, вот что это означает. Как невероятно печально.

– Но… – «Разве в депрессию не впадаешь как раз из-за отсутствия друзей?» – вертится у меня на языке, хотя это прозвучит так, будто я обвиняю его в депрессии. Лучше сформулирую вопрос по-другому. – Почему нет? Не похоже, чтобы тебя было особенно тяжело полюбить.

Он улыбается редкой полной улыбкой, которая неизбежно посылает совершенно неуместный сигнал мне в живот. Внутри растекается тепло и ощущается приятное покалывание, в то время как клетки моего мозга оживленно обсуждают, что ему нужно чаще так улыбаться и как заставить его это делать. Оппозиция окончательно растеряла позиции со слабым возражением: «Алло! Может, вернемся к главной теме? Потому что это не романтично, а жутко грустно».

– Но мне тяжело любить других, – произносит Седрик, его улыбка гаснет, и у меня в голове и в животе воцаряется мертвая тишина. У оппозиционных клеток мозга хватает приличия воздержаться от комментариев.

Что-то вызывает у меня дискомфорт. Я просто не могу себе этого представить. То, что он сейчас говорит, не сочетается с тем, что он делает.

– Депрессивное расстройство, – объясняет он, – не протекает по прямой. Скорее волнами. Самые сильные волны называют депрессивными эпизодами. Я называю их грозами. В такие моменты бо́льшая часть того, что я чувствую, как бы блокируется. И тогда становится очень сложно заботиться об окружающих. Видеть их, по-настоящему видеть. Или даже поддерживать их. Очень немногим нужны друзья, которые будут рядом, только когда им удобно и удачно сложились обстоятельства.

– Ну да. Но если знать, что это непреднамеренно, а… – Я не заканчиваю предложение. Это слово звучит так технично, так… по-врачебному. Оно не подходит Седрику, и на миг я предаюсь иллюзии о том, будто можно заставить что-то исчезнуть, если не произносить. Пусть с Волан-де-Мортом не сработало, но в моем случае вообще без проблем.

– У тебя когда-нибудь было ощущение, словно то, что ты осознаешь, резко контрастирует с тем, что ты чувствуешь?

Прямо сейчас, думаю я, когда он поднимает глаза и наши взгляды встречаются. Прямо сейчас это ощущение меня почти убивает.

– Итак? Может, хочешь десерт?

СЕДРИК

– Что? – Билли смотрит на меня в легком замешательстве, которое возникает только от абсурдной перемены темы, и я уже не в первый раз за сегодня запинаюсь из-за собственной беспомощности. После ситуации с Крис я поклялся самому себе, что буду рассказывать всем женщинам чистую правду, поскольку нельзя, чтобы однажды все снова пошло не так. То, что я не козел, – не пустые слова; я терпеть не могу быть козлом. Следующая затем плохая фаза давит на это до тех пор, пока у меня не появляется желание умереть от стыда, чего, как назло, не происходит.

Впрочем, обычно все происходит гораздо быстрее, техничнее и в основном ограничивается тем, что я Седрик и отношения – это не для меня. Большинству этого достаточно. Карлина стала последней, кто захотел узнать больше, и разговор с ней тоже дался мне нелегко.

Но еще никогда я так не нервничал, так не боялся сказать какую-нибудь глупость, не был так уверен в том, что все делаю неправильно, как сейчас, когда напротив меня сидит Билли. И вместе с тем это не ощущается чем-то плохим. Грань между тревогой и волнением сегодня вечером чертовски тонка.

– Дело в том, что эта болезнь у меня уже очень давно. Во время хороших фаз я могу о ней говорить, но трудно объяснить, как она влияет на мои отношения.

– Эй, – тихо зовет Билли. – Все в порядке. Ты не обязан это обсуждать.

– Но я хочу, мне это важно. Будет проще, если мы немного прогуляемся. Так что предлагаю сначала съесть десерт, а потом я наконец покажу тебе лучший паб в городе, идет? Придется немного пройтись, а когда мы окажемся на месте, ты все поймешь.

– А это громкое заявление, Седрик Бенедикт. Ты всегда обещаешь так много? – Она наклоняет голову к плечу и изгибает одну бровь, совсем чуть-чуть. Ее взгляд – чистый вызов, и я хочу его принять. Хочу доказать Билли все, во что она не может поверить, здесь и сейчас прижать ее к себе и поцеловать, чтобы у нее не осталось ни одного сомнения во мне.

Сегодня я на это способен. А что будет завтра, не должно иметь для меня значения. Мы с грозами ладим, если я придерживаюсь парочки правил.

– Я выполняю все, что обещаю, – отвечаю я, не сводя глаз с прекрасных губ Билли. И мысленно обещаю нам обоим как минимум один поцелуй этой ночью.

– Не хочу десерт, лучше сразу пойдем. – Она подхватывает свою сумочку. – Я заплачу́.

Почему меня это не удивляет?

– Это не обсуждается.

– Смирись с тем, что это мне решать, – с дружелюбной твердостью парирует она. – Можешь заплатить в следующий раз.

Следующего раза просто не будет. Я подзываю к нам Тома.

– У нас проблема. Моя спутница хотела бы заплатить, но…

– Señorita, lo siento[30]. Но Седрик злостный нарушитель и обязан оплачивать все, что заказывает, заранее. Мы списываем с него сумму до того, как повар пошевелит хоть пальцем, иначе в итоге Седрик опять окажется без денег и будет мыть у нас тарелки. А он для этого не годится, он роняет посуду.

Она награждает меня тонкой улыбочкой с другого конца стола.

– Ты засранец. Самый настоящий!

Я театрально хватаюсь за грудь:

– Как ты можешь так говорить? Тебе меня не жалко?

– Ни капельки.

Ничего иного я и не ожидал. Легче от этого не станет. Но станет лучше.

– Спасибо, Билли.

Чуть позже мы протискиваемся по уже забитому людьми фуд-корту на улицу, где нас встречает удивительно свежий, чистый после дождя воздух. Я наблюдаю, как Билли на мгновение закрывает глаза и делает глубокий вдох, и ничего не могу с собой поделать. Мне нравится находиться рядом с ней. Осознавать, что мы вместе куда-то идем. Мне даже нравится представлять, как скоро я появлюсь с ней у Сойера и спрошу его, что он об этом думает. Я просто хочу снова его увидеть, и наконец-то у меня есть для этого причина весомее, чем дерьмовая древняя совесть.

Что же мне, наоборот, не нравится, так это собственное молчание. Мы шагаем по оживленным улицам, так как половина Ливерпуля в это время бродит между ресторанами, киосками с едой навынос и пабами и медленно устремляется в сторону клубов. Чуть ли не из каждой второй двери доносится музыка, и мы пробираемся сквозь толпы курильщиков, выстроившихся перед входами.

Билли ждет ответов, но все, которые я могу облечь в слова, не соответствуют вопросам, витающим в темном пространстве между моей правой рукой и ее левой.

– Я много чего пробую, – начинаю я, и слова ощущаются беспомощным лепетом, а я чувствую себя последним идиотом. – Люди говорят, спорт помогает, поэтому я бегаю и бегаю без остановки, но…

– Это не помогает?

– Видимо, я что-то делаю неправильно.

– Или люди понятия не имеют, о чем говорят. – Она задумывается, при этом пару раз украдкой поглядывая на меня, но не выдерживает мой взгляд.

Что ж. Она хотя бы пытается не испытывать ко мне жалости.

– Я бы очень хотела лучше тебя понять, но это трудно. Как представить себе, что ты… ну… извини. Любой знает, что значит грустить. Но речь ведь о чем-то большем, верно?

– Честно говоря, нельзя сравнивать грусть и депрессивное расстройство. – Поразительно, как легко можно общаться среди городского гомона голосов. – Они похожи на вид, но у белой акулы и дельфина афалины тоже есть что-то общее, и тем не менее первая – рыба, а второй – млекопитающее.

На секунду я замечаю у нее на лице веселье, то же самое происходит у меня в голове. Всего несколько семестров, и я уже привожу метафоры с рыбами.

– Грусть – это нормальная, здоровая эмоция, пускай и не самая приятная. Депрессия же… – Я колеблюсь мгновение, перед тем как произнесу слова, которые выбираю для себя – мысленно и в песнях, – но никогда не озвучиваю. Никогда. Однако у Билли открытый и заинтересованный взгляд, в нем нет ни отвращения, ни часто сопутствующего ему впечатления, будто я прикидываюсь или помешался. Она воспринимает все на удивление спокойно, как если бы я заявил ей: «Никому не говори, но у меня перхоть!» А это указывает на то, что она либо наивна, либо имеет определенный опыт. – Депрессия – как кто-то посторонний у меня в голове. Она там уже много лет, ничего о себе не рассказывает, но знает все обо мне, каждую деталь моих самых потаенных мыслей. И пользуется этим знанием, чтобы мне навредить. Иногда ведет себя скромно и почти ласково, всего лишь нашептывает мне слабые сомнения, словно она на моей стороне. Кто-то в чем-то со мной соглашается – Будь осторожен, он лжет. Кто-то говорит что-то приятное – Разве ты не замечаешь, что тобой манипулируют? А часто она высасывает из меня все – всю энергию, все эмоции. В грусти в принципе не было бы ничего плохого, но даже ее не остается. Ни грусти, ни отчаяния, ни злости. Ты слишком измотан, чтобы что-то чувствовать. Пуст. Стерт, как будто нет никакой разницы, есть ты еще или нет. Ее цель – полное разрушение, я должен казаться себе бесполезным и недостойным, считать свою жизнь пустой тратой времени.

Билли тяжело сглатывает, но не говорит ничего, кроме еле слышного «Черт». Потом опять слушает. И никаких «А ты пробовал это… пытался то…».

– Я принимаю лекарства, – продолжаю я, в то время как лучи от фар проезжающих мимо автомобилей растягивают наши тени по стенам домов. Сейчас на тротуаре мы практически одни, лишь изредка нам встречаются идущие навстречу люди. – И хожу на психотерапию. Это помогает сделать фазы, когда она надо мной не властна, длиннее, а плохие – короче. Я называю такие периоды грозовым фронтом, потому что ты стоишь под дождем среди шторма, не слышишь ничего, кроме раскатов грома, и вынужден ждать и надеяться, что тебя не убьет.

Метафора хорошая, но не моя, и меня немного пугает, как легко получилось поделиться ею с Билли. Когда мы с Люком разговаривали о грозах, потребовалось очень много алкоголя. Я рассказываю ей больше, чем другим девушкам, говорю чересчур много, но она ловит каждое слово, впитывает в себя и открывается новым. От большинства людей слова на эту тему отскакивают, как от тефлоновой поверхности, они защищаются от них, прежде чем вообще могут почувствовать опасность. Необходимо заключать слова в музыку, в ритмы и мелодии, чтобы они подпускали их к себе.

– Давно это у тебя? – неуверенно спрашивает Билли.

Я пожимаю плечами.

– Возможно, всегда было. Мама очень рано заметила, что во мне что-то не так. Несмотря на это, диагноз не ставили долго – детей непросто диагностировать. Лечусь я с тех пор, как мне исполнилось десять. Четырнадцать лет.

Билли резко втягивает в себя воздух:

– Я думала, все по-другому. Думала…

– Тебе ставят диагноз, выписывают пару таблеток и полгода терапии, и готово?

– Что-то вроде того. Предупрежден – значит вооружен.

Мы доходим до Чалонер-стрит. За громкой музыкой, которая, облачившись в собственные басы и яркие огни, льется из казино, словно клиенты после удачной игры, уже слышны крики чаек в порту.

– Часто это так. Однако многих всю жизнь преследуют грозы, печальные леди, демоны или черные псы – называй как хочешь.

– Значит, лечение тебе не помогает?

– Справляться – да, но выздороветь – не особенно. Этот поезд уже ушел. – Я не делаю акцента на этой фразе, не вкладываю холод или горечь в свой голос. Но произношу ее с ясностью, которая требуется, чтобы Билли понимала последствия и даже не допускала мысли, что нужна всего одна деталь – любовь, вера, определенные витамины (по части советов люди очень изобретательны), – чтобы привести меня в порядок.

Она прищуривается, скорее всего, неосознанно. Она часто так делает, когда задумывается.

– К этому привыкаешь? – звучит следующий вопрос. – Или все становится только тяжелее?

Я резко выдыхаю, получается полусмех. Какой удивительный вопрос.

– И то и другое. Ты привыкаешь к тому, что становится тяжелее.

– Литература? – внезапно спрашивает она.

Я растерялся.

– Что? – Пожалуйста, Билли, только не начинай про какую-нибудь книгу, которую мне надо прочитать, чтобы все встало на свои места.

– Ты бросил учебу на литературном?

Улыбаясь от облегчения, я качаю головой:

– Не литература, опять нет.

– Не подсказывай, я догадаюсь. Тебе всегда удавалось так открыто это обсуждать? В смысле, мы не так хорошо друг друга знаем, а этот разговор уже…

– Слишком интимный? – помогаю я.

– Довольно глубокий, – отвечает она, говоря при этом все и ничего.

– Иногда чем меньше я знаком с человеком, тем мне легче. – С Билли это дается мне пугающе легко, но я знаю, что станет сложнее. И уже сейчас ощущаю на себе эту тяжесть. – Когда психотерапевт стал больше обо мне знать, я чуть не бросил лечение, а разговаривать с мамой на тему болезни до сих пор практически не могу.

– И поэтому ты не заводишь отношения?

Я перевожу дыхание. До Сойера еще добрых четверть мили, пора потихоньку переходить к главному. Вода Квинс-дока уже мерцает за забором территории фирм, которая еще отделяет нас от порта.

– Депрессия жадная. Если я не буду чертовски осторожен, она отнимет у меня всех, кто мне дорог.

Между скептично сведенных темных бровей Билли появляется складочка.

– Она же не заразна.

– Не обманывайся. Есть вещи похуже депрессии. В том числе когда тебе нравится человек, у которого она есть.

Она кивает:

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Когда твоему другу плохо, ты сопереживаешь.

– Ты не имеешь ни малейшего понятия, насколько то, о чем я говорю, далеко от сопереживания. Как далеко это заходит на самом деле. Ты думаешь о порезе ножом для овощей. А я – о ржавом мече у тебя в кишках.

Билли сглатывает, но я не возьму назад жесткое сравнение. Важно, чтобы она понимала, как рискованно хотя бы испытывать симпатию к такому, как я.

– Люди погибают от этого, Билли. По жизни сильные, крепко стоящие на ногах люди. Потому что они хотят помочь, они хотят защитить тех, кого любят. Так поступает любой, это невозможно остановить, как невозможно перестать дышать. Но с депрессивным расстройством ничего нельзя сделать.

– Совсем ничего? Разве не помогает, когда тебя, по меньшей мере, кто-то поддерживает?

– Иногда, – признаю я. – Но часто происходит следующее: просто представь, что ты моя девушка.

Ее взгляд скользит по моему телу и пробуждает неуместное возбужденное покалывание. Я мечтаю быстрее разобраться с этим разговором, потому что хочу ее. По-настоящему хочу, хочу ту частицу ее, которую могу получить. И хочу, чтобы она хотела меня. Даже после того как узнает, насколько далеко я готов зайти. И как скоро все закончится.

– Это я могу, – негромко произносит она. – Легко.

– Ты бы рвалась что-то сделать. Все сочувствующие люди пытаются утешить, подбодрить, отвлечь. Но все это в лучшем случае ни на что не повлияет, а не всегда есть силы притворяться, что это не так.

– Я могла бы только ждать, да?

– Никто не может ждать. Ты бы испробовала все доступные варианты. А я бы отталкивал тебя, отвергал, реагировал с раздражением или как минимум отмахивался от всего, что ты говоришь и делаешь, а как максимум высмеивал, потому что не смог бы этого вынести. Мы бы ссорились, в конце концов мирились, а потом в следующую фазу все бы начиналось заново. Снова и снова, снова и снова, снова и снова. Ты бы становилась печальнее, тише. Я бы с каждым разом утягивал тебя все глубже, пока ты сама не станешь нездорова. Ты, – собственный голос царапает мне горло, – ты бы всегда была одна. Одинока.

– Это твой личный опыт? – Она практически шепчет. – Или ты думаешь, что так будет, поскольку такое, вероятно, уже случалось?

– Я много раз это проходил. Отношения, которые кому-то что-то дают, со мной невозможны. Отношения со мной только отбирают. Я лишь по одной причине так откровенен, Билли, и по той же причине так настойчив. Чтобы избежать катастроф, которые происходят, если я этого не делаю.

Она не спорит, просто молчит.

Мы сворачиваем в переулок, и внезапно возникает ощущение, словно ты очутился в другом городе. Там, где прежде доминировали уличные вывески и неоновые баннеры фирм и фабрик, теперь стоят спокойные дома рядовой застройки и апарт-отели из кирпича – в основном коттеджи под аренду, перед которыми припаркованы машины с багажниками на крышах и номерными знаками со всего света. В большинстве окон за занавесками горит свет, откуда-то играет музыка, а из скрытого за живой изгородью из бирючины сада в паре домов от нас доносятся голоса и запах костра и колбасок.

Наконец она говорит:

– И ты запрещаешь себе любые другие переживания? Ты сам себя наказываешь?

У меня вырывается короткий смех, потому что мне до ужаса нравятся ее рассуждения. Она умна. И в то же время так неопытна. На ее душе, кажется, нет ни единого шрама, как и на коже ее щек. И я желаю ей навсегда сохранить ее такой.

– Я защищаю…

– Момент! – перебивает меня она, вскинув руку. – Разве каждый не имеет право самостоятельно решать, на какой риск ему пойти? Ты не обязан спасать мир.

– Я защищаю лишь себя самого, Билли. Я сам себя спасаю.

БИЛЛИ

Мы медленно идем по узкой улочке между ухоженными домами с теплым светом и признаками довольства почти у каждой двери. Однако мое сердце так бьется, будто мы бежим по самому жуткому району города, а за нами гонится орда злых ду́хов.

За всю свою жизнь я не встречала ни одного человека, который настолько был бы откровенен со мной, который с такой готовностью обнажил бы передо мной самые болезненные места. Причем за такое короткое время. Я не уверена, хочу ли, чтобы Седрик продолжал рассказывать или наконец прекратил, не уверена, выдержу ли больше или нужно ли мне больше. И мне приходится раз за разом напоминать себе, что он создает подобную иллюзию невероятной эмоциональной близости только для того, чтобы не дать развиться близости настоящей.

Ощущение американских горок, но не такое, как в прошлый раз. Я не могу соединить внутреннее с внешним, мое тело чувствует себя посередине. Зажатым в каком-то штопоре, а мне словно надо держаться.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я. Его объяснения звучат так, будто он стремится защитить меня и всех остальных от своей болезни. Седрик даже не представляет, насколько хорошо я умею заботиться о себе; насколько искусна в том, чтобы все терять и снова создавать из ничего. Хотя два его последних предложения выбили меня из колеи.

Я защищаю лишь себя самого, Билли. Я сам себя спасаю.

– Наблюдать, как тот, кто мне дорог, страдает из-за депрессии и из-за меня и погибает, – это… – Седрик вымученно улыбается, – не оставляет меня равнодушным.

– Конечно нет.

В этот момент улица изгибается, тротуар несколькими низкими ступеньками спускается вниз, и вдруг мы уже стоим на набережной за коваными воротами. Вода в полутьме кажется темно-синей и глубокой; накатывают легкие волны, раскачивая яхты и парусники, пришвартованные в дальней части дока. Устало развеваются флаги, время от времени звенят цепи креплений парусов. За пристанью возвышается большой отель, сияющий множеством золотых окон. Вид как с картинки, и ветер с особым солоноватым запахом реки Мерси ласкает лицо. Все это я воспринимаю лишь краем сознания, пока дожидаюсь мелодичного звучания голоса Седрика. Он словно поет мне, когда говорит, и насколько бы неприятной ни была тема… я бы с радостью слушала его намного дольше.

– Дело в чувстве вины, – произносит он наконец, – стыда. И если существуют таблетки и терапия, которые помогают лучше контролировать депрессию, то вина и стыд – средства, которые ее провоцируют, делают сильнее и ожесточают. Тогда мне становится нечем с ней сражаться. Видеть, как из-за меня кто-то страдает, – это придает депрессии силу, которая – звучит мелодраматично, но, увы, это так – угрожает моей жизни. Я научился относиться к этому очень серьезно. – Его взгляд скользит по воде и возвращается ко мне. – Ты права, нельзя спасти мир, вообще никого нельзя спасти. Но нужно заботиться о себе. И я делаю это, пока мои отношения не длятся больше одной ночи.

У меня начинает припекать глаза.

– Это несправедливо.

– Да. Несправедливо. Я не могу быть справедливым, не могу себе этого позволить. Это просто, – дернув плечами, он всплескивает руками, а затем засовывает их поглубже в карманы, – слишком опасно.

У меня вырывается печальный смешок.

– Я вовсе не это имела в виду. Несправедливо, что кого-то вроде тебя коснулась настолько кошмарная болезнь.

Его ухмылка выглядит почти беззаботной.

– Я не похож на типичного человека с депрессией, да? Рассказать тебе секрет? Именно это крайне типично. Можно кое о чем тебя попросить, Билли?

Боюсь, о чем угодно.

– Мгм.

– Если будешь обсуждать с кем-нибудь этот вечер, с Оливией, например…

– Я могу никому не рассказывать.

– Нет, это необязательно. Но если будешь с кем-то об этом разговаривать, то, пожалуйста, попроси его не распространяться. Не должны поползти слухи, моя мама… – Он замолкает, и я стискиваю зубы.

– Разумеется, – отвечаю я, но у меня в душе это слово отдает холодом. Все-таки в высших кругах везде одно и то же. Просто не должны пойти слухи о том, что у твоего ребенка психическое заболевание. Что подумают люди!

– Итак, Билли. – Седрик продолжает стоять, прислоняется к ограждению набережной и кладет руки на прутья по бокам. – Я обнажен. Тебе решать, что мы теперь будем делать.

Обнажен?!

Он. Не. Всерьез.

К сожалению, вынуждена признать, что душевный стриптиз ничуть не уменьшил привлекательность Седрика. Ровно наоборот. Я смотрю на него, скрестив руки на груди. Обвожу взглядом его длинные ноги, стройную фигуру, мускулистые плечи и руки, задерживаюсь на губах и в конце концов останавливаюсь на его глазах. Поразительно, однако в полумраке гавани они кажутся ярче, чем при свете дня. Хотелось бы мне изучить этот феномен поближе…

– Я отведу тебя обратно к твоему Гомеру, если хочешь. Без проблем.

От того факта, что в его голосе появляется легкая хрипотца, у меня в животе разливаются приятное тепло и тяжесть.

Карты раскрыты, и они мне не нравятся, мне ничего из этого не нравится, кроме… Кроме него. В нем мне, к несчастью, нравится все. Причем чересчур сильно.

Достаточно хорош, чтобы сделать что-то, о чем я завтра пожалею? Или даже слишком хорош?

– Или мы сейчас пойдем к Сойеру. У него в пабе живая музыка и до жути классная выпивка, а у тебя будет время подумать, чего тебе хочется дальше.

Нужно уйти. Прямо сейчас. Разум твердит это с абсолютной ясностью. Аргументы поглощает фоновый шум, но там было что-то про «влюбиться», «одну ночь» и «разбитое сердце».

Сделав шаг к Седрику, я слежу за тем, чтобы ограничиться одним шагом. Низ живота гудит.

– А какой откроется выбор, после того как мы посидим у Сойера?

– Пойдем ко мне домой, – отвечает Седрик с небрежной уверенностью. Мы стоим, наверное, на расстоянии локтя друг от друга, и это – черт возьми – слишком близко и слишком далеко. – А потом сядем у меня на балконе, я открою тебе бутылку вина, и будем разговаривать всю ночь.

Разговаривать? – мелькает у меня ироничная мысль.

– Всю ночь? – переспрашиваю я.

Седрик кивает.

– Или… – Он протягивает руку ко мне, едва ощутимо проводит ею по линии моей талии и с невыносимой медлительностью цепляется указательным пальцем за пояс моих джинсов ниже пупка. Очень мягко тянет меня к себе, а когда я поддаюсь, позволяя ему это сделать, его губы растягиваются в довольной улыбке.

«Это очень глупая идея», – вклинивается мой мозг, но почти сразу становится тише. Я поднимаю руки, кладу их туда, где распахивается рубашка Седрика, ему на грудь, как будто собираюсь его оттолкнуть. Но мне хочется обратного. Он твердый, теплый и просто неотразимый, и я уже задаюсь вопросом, что бы почувствовала, если бы между моей и его кожей не было ткани рубашки и футболки. У него совершенно гладкая грудь? Или на ней есть немного волос? И куда ведут линии его татуировки, и имеет ли она какое-то значение, и сумею ли я его прочесть?

– Или? – повторяю я, мой рот замирает совсем рядом с его. Внутри у меня что-то томительно сжимается, и это определенно не желудок.

Он наклоняется к моему виску, его дыхание течет по моему уху, как намек на прикосновение.

– Или, – шепчет он, – если не хочешь разговаривать, я умею делать ртом и другие вещи.

Из меня рвется стон, и, чтобы заглушить его, я, едва дыша, спрашиваю:

– Всю ночь?

Он смеется, и его губы нечаянно задевают мое ухо. На этот раз стон сдержать не удается, и я моментально исправляю впечатление, теснее прижавшись к нему и ощущая его твердое тело у своего бедра. Он сделал это намеренно. И все во мне, каждый нерв и каждая клеточка, заводится от него.

Я сдвигаю руки выше, провожу по гладкой коже, трогаю кончиком большого пальца короткую, почти незаметную щетину и запускаю пальцы ему в волосы, туда, где они длиннее. Меня сводит с ума то, как медленно он двигается, когда приближает лицо к моему и застывает на крохотном расстоянии, глядя на меня.

– Тебя все устраивает? – Его «все» подразумевает лишь одну вещь, эту проклятую единственную ночь. Неустойчивый щит Седрика против самого себя.

– Все, – шепчу я и приподнимаю подбородок. Если лезешь в огонь голыми руками, не бойся обжечь пальцы. Поздно. Слишком поздно. Больше нет никакой разницы, уже давно нет.

Его губы накрывают мои; это одно из тех прикосновений, которые настолько легки, что вызывают почти до боли яркие ощущения. Он заключает меня в кольцо своих рук, и я не разрешаю себе думать, так как любая мысль напоминает мне, что первый поцелуй рано или поздно заканчивается.

– Что это за духи? – шепчет он мне в кожу.

– Хм?

– Их нужно запретить. У меня от них голова кругом. Все время, с тех пор как мы встретились в музее. Что это?

– Не знаю, – шепчу я. Я вообще не пользуюсь парфюмом, никогда.

Следующее слияние наших губ длится дольше, но не становится менее нежным. Я слегка поворачиваю голову, чтобы он поцеловал мою скулу, кожу на щеке. Чувствую его теплые ладони на своих руках, плечах и наконец на шее. Его губы оказываются в уголке моего рта и кратко, совсем-совсем кратко, он дотрагивается до меня кончиком языка.

О’кей, с самообладанием покончено. Я целую его в ответ, и этот поцелуй совершенно иной. Голодный и жаркий, как будто мы ждали его целую вечность, а теперь у нас очень мало времени. Моя страсть подстегивает его, и острота, с которой он реагирует, вызывает у меня горячие мурашки по всему телу. Я чувствую его влажные губы, язык и зубы, а у моих бедер – неоспоримое доказательство того, что не одна я возбуждена до предела. У его губ бесподобный и такой приятный вкус, что мне хочется навсегда запечатлеть его вместе со всеми запахами и ощущениями.

Седрик запускает ладонь мне в волосы, другой рукой обвивает меня за плечи и разворачивает, не отрываясь от моих губ. Он прижимает меня к решетке ограждения причала, хватается за прутья слева и справа от меня, и теперь я в плену и полностью осознаю, что в ближайшее время из него не освобожусь.

Боже. Седрик. Что мы творим?

Словно услышав сомнения у меня в голове, он на миг замирает, чтобы посмотреть на меня. Огни порта сверкают у него в глазах, а дальше за ними мерцает что-то неведомое мне. Мне это нужно. Просто необходимо.

– Поцелуй меня еще раз, – выдыхаю я, и он тут же это делает, однако на этот раз абсолютно по-другому. Медленно, нежно, но не менее глубоко.

Так ведь не целуются, думаю я, когда хотят провести с кем-то всего одну ночь. Или нет?

Тело переполняет дикая смесь эмоций. Я хочу пробраться руками ему под одежду, хочу почувствовать его голую кожу, на мне, подо мной, во мне. Меня одновременно тянет камнем вниз и поднимает в невесомость, все чувства удерживают меня здесь и сейчас, и вместе с тем я будто теряюсь во сне. Я хочу целовать его со всей нежностью, которую только могу ему подарить, и в то же время кусать, пока не потечет кровь.

Не думаю, что когда-то так…

Черт. Возьми.

Так не пойдет. Нам нужно остановиться.

Седрик прерывает поцелуй, его рука лежит на моей щеке, взгляд тонет в моем.

Я прочищаю горло.

– Паб… наверно, не всю ночь работает.

Я вообще не хочу в этот дурацкий паб. Тело кричит, что мы должны пойти ко мне, или к нему домой, или в отель по ту сторону доков, да куда угодно. Но это плохая идея. Я чувствую слишком много, слишком глубоко. Если сейчас потеряю голову, то ввяжусь в самую ужасную любовную драму, в какую не попадала с тех пор, как Финн Мартианс в тринадцать лет перед всем классом прочел и порвал первое и последнее любовное письмо, которое я когда-либо писала.

– Да, – говорит Седрик, и от того, как хрипло звучит его голос, мне тут же опять хочется его поцеловать. – Нет. Не всю. Пошли. Тут недалеко.

Я вкладываю свою ладонь в его, а он быстро целует меня в волосы, и мы отходим от решетки.

Дорожка, никуда не сворачивая, ведет нас вдоль набережной. С одного из бортов в яхтенной гавани до нас доносятся легкий трек Дэвида Гетты, непринужденный смех и запах травки.

Паб находится прямо на берегу. Помимо причала, у которого покачивается небольшая моторная лодка, здесь есть терраса, где, впрочем, в такой час уже никто не сидит. Когда мы переступаем порог, навстречу нам устремляется поток рок-музыки, и симпатичный молодой человек с футляром от гитары за спиной выходит, придержав нам дверь. У него темные волосы и серые, почти серебряные глаза.

– Хорошего вечера, отличное место, – произносит он с сильным ирландским акцентом.

Дождавшись, когда закроется дверь, Седрик проводит рукой по волосам.

– Боюсь, это была живая музыка, которую я тебе обещал.

– Эй, опоздавшие гости, – зовет нас бармен, в то время как я оглядываюсь в зале и, как и в любом заведении, где оказываюсь в первый раз, обязательно проверяю, нет ли здесь людей, способных доставить мне неприятности. Ни один из посетителей не вызывает желания сесть подальше от него. Меня саму раздражает мой «расистский радар», но без него нельзя. Сегодня он сигнализирует: «Все чисто».

В интерьере преобладает дерево. На полу лежит несколько выцветших ковриков. Столы сделаны из бочек или выглядят так, словно их сколотили из сохранившихся досок старых кораблей, а вдоль стен стоят дырявые гребные лодки, которые с помощью подушек превратили в удобные диванчики. Они, естественно, все заняты, свободна только пара-тройка высоких столов – бывших бочонков с ромом. В задней части паба за ограждением в стиле релинга[31] оборудована сцена с роялем, колонками и стойками для микрофонов.

– Добро пожаловать к «Штертебеккеру»[32], – объявляет парень, который раньше стоял за барной стойкой, а теперь с широкой улыбкой протягивает мне руку. Лет двадцати с небольшим, не особенно высокий, ни очень худой, ни толстый, а цвет волос попадает в безымянный промежуток между темным блондом и рыжим. Несмотря на яркие татуировки на руках, серебряные колечки в левом ухе и одно в правой брови, он один из тех людей, что кажутся практически незаметными… пока с кем-то не заговорят. Поскольку у него слегка хриплый и такой мелодичный голос, что у вас возникает неожиданное желание попросить его зачитать вслух барное меню.

– Я Сойер. Сюда приходят пираты и люди, которых не пускают в яхт-клуб. А что здесь делаешь конкретно ты?

– Я Билли и не имею ни малейшего понятия, – отвечаю я, с восхищением разглядывая бесчисленные почтовые открытки, развешанные на стене за баром между полками с джином и виски. Их тут несколько сотен, со всех мыслимых точек мира.

К счастью, Сойер не ожидает остроумного ответа, он поворачивается к Седрику и окидывает того критическим взглядом.

– Ага, ты и птичку с собой принесла, – вот и все, что он говорит – причем говорит мне. Потом заключает Седрика в краткое грубоватое объятие, которому не хватает до дружеского жеста совсем немного, но это «немного» играет решающую роль.

– На самом деле, – отвечает Седрик, – мы хотели послушать ирландца, о котором ты бредил в Instagram. Но боюсь, мы опоздали, мм?

Сойер бросает взгляд на часы над баром. Они выглядят так, будто он украл их на каком-нибудь жутко старом вокзале.

– Кьер начал в семь, сейчас одиннадцать. Ирландцы – ребята выносливые, но сколько же бедняге петь? Он должен был запрыгнуть в лодку прямо у вас на глазах. Ему ведь теперь грести обратно в Дублин. – Я приподнимаю брови, и Сойер усмехается. – Просто пошутил. Он собирался еще немного погулять со своей девушкой по Ливерпулю. Где хотите сесть?

В этот момент из одной лодки встают гости. Сойер мгновенно считывает мой взгляд и машет нам идти за ним. Затем быстро собирает стаканы и проводит висящей у него на фартуке тряпкой по сложенным поперек лодки веслам, которые служат столиком.

– И как ирландец? – любопытствует Седрик, пока мы усаживаемся на подушки.

– Кьер? Потрясающе. Может, еще раз приедет сюда летом. – Бармен заговорщицки понижает голос. – Народу было – не протолкнуться. Кьер пел что-то из Льюиса Капальди – мужчины плакали и пили. Потом поцеловал свою девушку, и тогда заплакали и запили женщины.

– Рад, что все поплакали, – говорит Седрик, а я спрашиваю:

– А ты тоже плакал?

– Море слез благодарности, – довольно отзывается Сойер. – Наконец-то снова полный зал. Скажи-ка… – Он уставился на Седрика со странным вопросительным выражением на лице, однако тот качает головой.

– Нет, забудь.

– Почему нет, Сид? Моя гитара еще стоит здесь, я подыгрывал Кьеру в одной песне.

– Тогда на сегодня клиенты уже наслушались твоего «голоса Эда Ширана».

Сойер раздраженно откидывает предплечьем волосы со лба.

– Вот ты принцесса!

– Иди один на свою жалкую сцену, Сойер, и трахни себя там в коленку.

– Я лучше трахну тебя в коленку, детка. Ну давай. Один раз.

– У Сойера голос, как у Эда Ширана? – Понимаю, что так немного подставляю Седрика, но он, похоже, не категорически против спеть с Сойером, просто колеблется. Их перепалка кажется мне безобидным подшучиванием двух мальчишек, которые периодически забывают, что оба уже выросли. Тем не менее лучше им остановиться, пока это не превратилось в серьезную ссору.

– Моему голосу необходимо фортепианное сопровождение, чтобы раскрыться во всю силу, – заявляет Сойер, пожав плечами.

Значит, Седрик играет на фортепиано? Что ж, если его мама – оперная певица, это логично. Вероятно, ему пришлось научиться играть еще в детстве.

– А ты не хочешь наконец сам научиться? Ах, забыл, тебе же обычно как минимум одна рука нужна для кое-чего другого.

– Ой, да ладно, Сид. Всего одну песню. И все ваши напитки будут за счет заведения.

– Ха-ха, – сухо отвечает Седрик, смотрит на меня, а я пытаюсь скромно изобразить щенячий взгляд.

Судя по всему, успешно, поскольку Седрик вздыхает:

– О’кей. Одну песню.

– Идет, – поспешно произносит Сойер, немного перегибается через меня и сильно хлопает Седрика по плечу. Даже чуть слишком сильно. У него на предплечье зимородок в акварельном стиле, яркие цвета бросаются в глаза. – Одну песню, которую выберу я.

– Сойер? – Седрик моментально становится серьезным. – Без глупостей.

– Ты же хорошо меня знаешь…

– Чтобы сразу блевануть.

– Остынь. Посидите пока, я принесу вам напитки. Что хочешь выпить, Билли? У меня есть португальское розовое. Знаю, в пабах не принято пить вино, но «У Штертебеккера» – исключение, хорошие вещи мы провозим на этот остров контрабандой.

– Звучит здорово, но мне еще вести машину. – Наверно. Возможно. Ну… весьма вероятно, конечно.

– Седрик может сесть за руль, – невозмутимо предлагает бармен.

Седрик кивает:

– Естественно, я с удовольствием тебя отвезу.

Седрик хочет повести мою машину? Моего Гомера? Даже если бы он умел обращаться со сверхчувствительным сцеплением, я бы этого не допустила. Да, я готова поделиться чем угодно с людьми, которые мне нравятся, но уж точно не своей машиной.

– Спасибо, но я буду просто шорле с соком, вишневым, если у тебя есть, – отказываюсь я, и Сойер убегает к бару, где к тому времени уже образовалась небольшая толпа из желающих заказать выпивку.

– Итак, фортепиано, – тихо произношу я. Это было ясно с самого начала. Само собой, парень вроде него обязан уметь играть на фортепиано. Как все мужчины мечты в слащавых сентиментальных фильмах.

Седрик ухмыляется:

– Клише воплотилось, да? Прости. Виновата мама.

– Так я и думала. Каково это, когда твоя мать – знаменитость?

Он запрокидывает голову и выдыхает.

– Я редко это ощущал. Никто из моих друзей ее не знал, и даже самые повернутые фанаты классической музыки не поджидают с визгами возле двери, а присылают душещипательные письма, написанные от руки, которые мама мне никогда не показывала. Она просто ходила на работу по вечерам, а в остальном ничем не отличалась от других матерей. Делала нам бутерброды, возила на плавание и в музыкальную школу и вместе с нами ругала дурацкие задания и учителей, если они ставили нам плохие оценки.

Мне очень хочется засмеяться, но в какой-то момент мое веселье обо что-то спотыкается. Он рассказывает о ней с любовью, и я невольно представляю себе, как кто-то поддерживал бы меня, когда я приносила домой не самые лучшие отметки. От отца следовала критика – объективная и, разумеется, всегда по делу. Но иногда я мечтала, чтобы меня пожалели, а не позвонили репетитору.

– А твой папа? – спрашиваю я. – Как он относился к душещипательным письмам от руки?

– Без понятия. Мы рано остались с мамой одни. О том, что было раньше, я мало что помню.

Он говорит об этом так же, как я о расставании родителей. Легко, словно это неважно. Конечно, все не так. Но ты учишься это принимать, у ребенка ведь нет иного выбора. А рано или поздно сочувствие окружающих начинает тяготить тебя едва ли не больше, чем сама утрата, так что ты привыкаешь к тону «да все нормально, так было лучше для всех». Я киваю и надеюсь, что он увидит ответ в моих глазах: Все ясно, понимаю. Мне это знакомо, и дальше я ковырять не буду.

– Мы? – вместо этого уточняю я. – А сколько у тебя братьев и сестер?

Седрик достает из кармана телефон и показывает мне фото симпатичной темнокожей девочки. Ей лет пятнадцать или шестнадцать, она носит изящные очки и мягко улыбается, как будто не хотела фотографироваться, но сделала одолжение фотографу.

– Одна сестра, и поверь мне, ее достаточно. Эмили.

Я мысленно сравниваю девочку с Седриком и с женщиной, которую видела в музее. Кожа Эмили темно-коричневого цвета, темнее моей, то есть чересчур темная, чтобы объяснением мог быть другой отец.

– Мы приемные, – опережает меня Седрик, прежде чем я сама задала бы вопрос. – Оба. Мама не может иметь детей.

– О. – Очередной неожиданный поворот. Что на это сказать, чтобы не сесть в глубокую лужу?

К моему облегчению, Седрик тут же спасает меня и говорит:

– Не бери в голову. Спрашивай меня о чем угодно, вот только ответить я мало что смогу. Нас обоих усыновили в младенчестве, у меня нет абсолютно никаких воспоминаний о биологических родителях, как, наверно, и желания познакомиться с ними, появись такая возможность. Моя мама – это моя мама. Остальное – генетический материал. Возможно, дефектный, – он постукивает пальцем по голове, – но хотя бы выгляжу я хорошо.

Он улыбается, и я не сдерживаю смех. Это точно. Когда я собиралась узнать, поддерживает ли он связь со своим приемным отцом, возвращается Сойер, ставит передо мной бокал шорле с соком и щелчком пальцев дает Седрику команду отправляться на сцену. Седрик, хоть и тяжко вздыхает, но следует за ним, поднимается по ступенькам и садится за рояль. Пробует пару раз нажать на клавиши, и пусть я слышу только чистые, идеальные тона, Сойер зарабатывает комментарий о том, что такие инструменты надо иногда настраивать. Тот пожимает плечами и берет гитару. Разговоры в пабе затихают, когда раздаются первые аккорды. Седрик, склонив голову набок, слушает, потом морщится, как будто эта мелодия ему не нравится, однако Сойер лишь посылает ему провокационную ухмылку.

Да что происходит между этими двумя? Похоже на борьбу на эмоциональном уровне. Между ними пульсирует что-то близкое. Но вместе с тем и нечто противоположное. Старая обида?

На мгновение у меня создается впечатление, что Седрик захлопнет крышку рояля и уйдет, но затем он еле заметно улыбается, качая головой, и начинает играть. В зале смолкают последние голоса.

В первые секунды мотив ни о чем мне не говорит, не думаю, что когда-либо его слышала. Но потом Сойер начинает петь, и мое мнение меняется. Я как будто уже много раз слышала эту музыку, хотя ни мелодию, ни текст, ни тем более голос Сойера вроде бы не узнаю.

– Наверное, сложно петь в одиночку. Недопонимания раздирают тебя в клочья.

Я погружаюсь в свои мысли. Музыка чудесная, и первые же ноты метко попадают туда, где болит. Я правда ее не знаю, но что же в ней кажется мне таким знакомым? Никто из зрителей не подпевает, они завороженно слушают, время от времени кто-нибудь одобрительно кивает.

– Но тяжелее слушать, извиняться тяжелее. Трудно простить, остаться труднее. И как ни крути, в тебе, а не во мне проблема.

На припеве я думаю, что нашла ответ. Я узнаю́ душу этой песни. Скорее всего, это какой-то не очень популярный кавер одной из моих любимых групп. Или она звучала на фоне в каком-нибудь сериале?

Мне не хочется дольше ломать над этим голову, лучше буду наслаждаться музыкой. Сойер хорошо поет. Эд Ширан – преувеличение, у него более грубый голос, не такой отшлифованный, иногда он проглатывает слоги и путает ноты. Но его пение в своем несовершенстве трогает еще сильнее, потому что улавливаются эмоции. Не только в песне, гитара и фортепиано тоже передают чувства: меланхолию, боль, а еще злость, сплетающие запоминающуюся мелодию.

– У нас не бывает ссор без угрызений совести. Я хожу по краю твоей полной беспомощности. Но эта история хорошо не закончится для принца выживших и его принцессы одиночества.

Седрик кажется каким-то отсутствующим. Не моргая, смотрит на золотые буквы названия на черном лаке, как будто там стоят ноты, которые ему нужно сыграть. Но, как и Сойер, он играет по памяти – и где бы он ни витал в мыслях, его музыка идеальна и звучит энергичней там, где надламывается голос Сойера.

Что у тебя на уме? – невольно задаюсь вопросом я. О ком ты думаешь, играя эту грустную и в то же время гневную песню? Кого обвиняешь в глубине души? Я еще присутствую в твоем сознании или давно ушла и заменена другим человеком, с которым ты тоже изображаешь близость? На одну ночь?

– Кроме всех наших бед, ты одно упускаешь: проблема теперь ты, а не я, ты же знаешь?

Песня подходит к концу, и, невзирая на громогласные аплодисменты публики, требующей продолжения, Седрик спрыгивает со сцены и шагает прямиком к бару, заходит за стойку и наливает себе там стакан воды. Он выпивает его, как будто залпом опустошает бокал с алкоголем. Потом, сопровождаемый любопытными взглядами, идет обратно к нашей лодке и опускается на подушки, где переводит дыхание. Сойера он больше не удостаивает и взглядом.

– Красиво, – осторожно, как вопрос, говорю я и наблюдаю странную смесь удовлетворения, неловкости и скрытой злости, которую он излучает. – Ты хорошо играешь. Любишь играть?

– Не перед людьми. Нет.

Ранила, убила.

– Боязнь сцены?

– Нет. Но кому понравится обнажаться догола перед незнакомцами, позволять им рассматривать тебя всего, до последнего шрама на коже, и оценивать?

И как ему только это удается? Спокойным, небрежным тоном Седрик лишает меня дара речи. Четвертьулыбка, большего ему не требуется.

– Рад, что тебе понравилось. И нет, на самом деле я люблю играть.

Я жду «но», однако оно не звучит. Вместо этого он спрашивает меня:

– Хочешь посидеть подольше?

Мы ведь только пришли, и у меня еще наполовину полный стакан. Но та песня кардинально изменила что-то между Седриком и Сойером. То, что прежде слабо тлело, теперь открыто горит. Седрик больше не чувствует себя комфортно, я замечаю некоторую нервозность, которая действительно не имеет никакого отношения к боязни сцены и ко мне. До сих пор они с Сойером казались почти друзьями, немного диковатыми, но… близкими. Сейчас же между ними возникло что-то… Что-то связанное с пропитанным болью упреком в песне.

– О чем задумалась? – произносит Седрик.

Почувствовав себя застигнутой врасплох, я просто выкладываю начистоту:

– Спрашиваю себя, что это за песня и что она с вами сделала.

Седрик удивленно улыбается, глядя на меня.

– Я уже говорил, что мне нравится твое восприятие? – Он ненадолго замолкает, после чего продолжает: – «Нравится» – это мягко сказано. А песня должна была кое-что мне передать, напомнить кое о чем. Хотел бы я дать за это Сойеру по морде, но боюсь, что не могу.

– Потому что вы друзья? – отваживаюсь озвучить это слово я. – По крайней мере, были ими когда-то.

– Нет. На друзей можно положиться.

Я медленно киваю. Значит, это правда давняя обида.

– А на Сойера нельзя?

Седрик смотрит на меня, будто я не поняла чего-то важного.

– Нет, – медленно проговаривает он. – На Сойера можно. И тем не менее сейчас я бы хотел уйти.

Его взгляд устремлен на меня, и я боюсь того, что он скажет, и в то же время желаю этого. Живот наполняется этим ощущением американских горок в самой высокой точке, когда безумно хочешь нестись прямо вниз, а потом чтобы все перевернулось с ног на голову… и вместе с тем едва дышишь от страха.

– И если хочешь, Билли, только если не считаешь меня козлом, то я бы…

– Да?

– Не хотел уходить один. Я живу недалеко отсюда. – Он подается вперед, так что его лицо оказывается достаточно близко к моему, чтобы украсть поцелуй, если бы я решила рискнуть. – Пойдешь со мной?

Мне бы стоило уйти домой. Если не хочу, чтобы меня ранили, по-настоящему глубоко ранили, то я должна сейчас уйти. Но что-то внутри меня, та жадная часть, не знающая ни компромиссов, ни пощады – даже по отношению ко мне самой, – требует именно того, что я не могу получить. Забирает это безо всяких «но» и «если». Ей плевать на трудности и последствия, так всегда было.

Я думала, это в прошлом. То, что я оставила в Лондоне. Но, очевидно, теперь оно просто проявляется в другой форме.

– Тогда пошли к тебе.

СЕДРИК

Если продолжим в том же духе, то не доберемся до моей квартиры. Каждые несколько метров наши руки или бедра сталкиваются, и всякий раз этот контакт вызывает цепную реакцию новых прикосновений, и мы целуемся, пока один из нас не врезается спиной в стену дома или нас не ослепляют лучи фар проезжающего мимо автомобиля, заставляя пройти еще пару шагов. На путь, на который я обычно трачу двадцать минут, у нас уходит час.

Видимо, я забыл, насколько сильно можно хотеть женщину. Как сильно тянет в груди, в животе. Ниже. Голова разрывается, я хватаю ее за попу и прижимаю к своему телу. Не помогает. В глубине меня еще бурлит злость на Сойера – злость и благодарность за то, что он выбрал для меня эту песню как предупреждение: все не должно снова зайти так далеко, как с Крис. Такого не случится.

Как это ни абсурдно, но после подобного утверждения я хочу Билли еще сильнее.

Мы пробиваемся дальше сквозь ночь, одну из тех глубоких, словно море, темных, безлунных ночей, в которых можно тонуть вечно, так больше и не всплыв на поверхность. Надеюсь, что смогу достаточно надолго задержать дыхание.

В конце концов мы, держась за руки и спотыкаясь, поднимаемся по лестнице. Под ботинками Билли скрипит каждая деревянная ступенька, потому что она не знает, куда надо наступать, чтобы они не издавали звуков. Смеясь над этим, мы наверняка перебудили весь дом.

Кот прячется, когда я распахиваю дверь в квартиру, провожу Билли в гостиную, а сам иду на кухню, где наливаю в бокал для красного вина воды из-под крана и потом возвращаюсь к ней. Она положила куртку на подлокотник кресла и рассматривает копию граффити Бенкси у меня на стене, «Мытье полосок зебры».

– Я задолжал тебе вино, но у меня есть только вода.

– Никакого алкоголя, – отвечает она, – из-за медикаментов, верно?

– Не велика потеря. – Я безбожно вру, но в нашу первую и последнюю ночь она спускает мне с рук всю ложь, которую, несомненно, распознает.

– Вода – это хорошо, – произносит Билли, не отрывая взгляда от рисунка, как будто он ей о чем-то говорит. Может, даже правда говорит. Она делает глоток, ставит бокал на полку и поворачивается ко мне.

– Помнишь, как я через спину закинула палочку от мороженого в урну? – Она хихикает, похоже, просто не смогла сдержаться.

Без понятия, какая тут связь, но мне и неважно. Ее глаза сияют темным светом, когда я подхожу ближе и кончиками пальцев очерчиваю линию ее виска, потом подбородка и вниз к шее.

– На самом деле эта палочка лежит в кармане моей куртки.

Я поглаживаю ее плечи, руки.

– Это был розыгрыш. Хотела тебе сказать.

Большим пальцем я провожу по ее груди, чувствую сосок через бюстгальтер и кофточку.

Билли закрывает глаза.

– А ты хороша в розыгрышах, Билли.

– Да. Это я умею. Очень хорошо.

Ее что-то беспокоит, и если бы я мог, то избавил бы ее от тревоги поцелуями. Мои руки спускаются ниже, до ее талии. Затем вновь скользят вверх по бокам, пальцы приподнимают легкую ткань топа.

– Это впечатляет меня гораздо больше, чем если бы ты просто скучно попала в цель. – Я обхватываю ее груди, полные, мягкие и одновременно упругие, наклоняюсь к уху, прикасаясь губами к тонкой коже. – Думаю, ты до сих пор со мной играешь.

Нет другого способа объяснить, как сильно я хочу по-настоящему ощутить эту девушку. Хочу целовать каждую клеточку ее тела, хочу, чтобы ее запах полностью покрывал мою кожу, хочу почувствовать, как она кончает.

Билли мгновенно обвивает руками мою шею, ее рот накрывает мой, ее язык проникает между моих губ. Ее вкус затуманивает разум, как два бокала спиртного после «Ципралекса»[33]. Включая убийственное утреннее похмелье, на которое я пока не обращаю внимания.

– Однажды начав, – шепчет она мне в губы, – невозможно остановиться.

Я подталкиваю ее к дивану, Билли откидывается назад, утягивая меня за собой, и я тем же движением снимаю с нее кофточку через голову. Кремово-белый лифчик придает ее коже темное сияние, я опускаю губы на эту вкусную кожу и оставляю дорожку поцелуев до края кружева. Билли великолепна, когда запрокидывает голову назад, а я опускаюсь между ее ног, мой стон приглушает ткань ее бюстгальтера.

Мои губы скользят ниже, я покусываю ее живот, одновременно расстегивая пуговицу на ее джинсах и стягивая их с бедер. По ее телу пробегает дрожь.

– Тебе холодно?

– Нет, – выдыхает она, хотя в гостиной действительно холодно. Ее руки покрываются мурашками.

– Идем со мной.

Билли садится, но не дает мне встать, а обводит двумя пальцами рисунок моей татуировки там, где сверху она выглядывает из-под футболки.

– Сначала сними это, Седрик. Рубашку и футболку. И это все.

Она не предпринимает попыток мне помочь, пока я избавляюсь от одежды, сидя почти вплотную к ней. Но ее взгляд направлен на меня, и я ощущаю его так же явно, как прикосновение ее кожи. Она прослеживает им каждую черную линию у меня на груди, через плечо, вокруг руки до внутренней стороны, а оттуда по едва заметному наконечнику стрелы в сгиб локтя, где видно биение пульса в выступающем сосуде.

– Хотела бы я, – еле слышно произносит Билли, тянется вперед и дотрагивается губами до моего плеча, – чтобы когда-нибудь ты раскрыл мне значение этих символов.

Я поднимаюсь, увлекая ее за собой, и прикладываю два пальца к ее губам.

– Они ничего не значат.

Для нее – ничего, они имели смысл лишь для нас с Люком. Мы сами его придумали, в головах – успех, в крови – опасная смесь дорогого виски и горьких таблеток. Я забыл бо́льшую его часть, но когда-то он был, этот смысл.

– Пойдем, – тихо зову я, веду Билли в спальню и сажусь перед ней на кровать. Очень неторопливо снимаю с ее кожи один предмет одежды за другим, запоминая ее облик. Каждый изгиб, каждую родинку, маленькую царапину на коленке, тонкий шрам на руке, синяк на бедре.

Мои мышцы горят от желания, руки немного трясутся из-за того, что я стараюсь максимально медленно притянуть ее к себе, очень мягко и так близко, что ее грудь касается моих губ. Я рисую след из поцелуев до ее сосков, ласкаю их языком и сам издаю тихий стон, потому что это делает Билли и потому что от вкуса ее кожи у меня сносит крышу.

Билли толкает меня назад, опрокидывает на спину и сама ложится рядом, кожа к коже, мы частично переплетаемся телами, но оставляем достаточно расстояния, чтобы смотреть друг на друга. Я забываю эту ночь, пока мы обмениваемся прикосновениями, целуемся, позволяем рукам блуждать ниже, целуемся, позволяем пальцам осмелеть, целуемся, наслаждаемся запахом кожи, целуемся, наслаждаемся вкусом кожи, пьянеем от избытка ощущений, целуемся, пока в какой-то момент она не пытается спустить мои трусы и тем же движением притянуть меня к себе.

– Презерватив, – бормочет она. Они лежат на тумбочке.

Я задыхаюсь и в то же время издаю отрывистые звуки, полусмех, полуотказ.

– Мы же здесь для этого, – нетерпеливо шепчет она.

Но я хочу сделать эту ночь глубокой, словно море, в котором можно тонуть вечно, так больше и не всплыв на поверхность.

– Не могу, – шепчу я в ответ. Не с тобой, эхом отдается у меня в мыслях.

– Я уверена, что можешь, – говорит Билли, но я закрываю ей рот двумя пальцами и вжимаю в подушку. Мои губы путешествуют по ее телу, скользят ниже. Я делаю небольшую паузу возле бедра, чтобы поцеловать его, посасывая кожу, пока она не расслабляется и не опускает голову. Потом двигаюсь дальше. Когда я добираюсь до цели и на мгновение даю ей почувствовать только мое дыхание и предвкушение, Билли задерживает дыхание.

Мне становится смешно от мысли, что долго она не вытерпит.

БИЛЛИ

Я просыпаюсь в кромешной тьме, тут чуть ли не слишком темно, чтобы дышать. Даже за окном не собирается ничего, кроме черноты. Окна спальни выходят на парк, где нет ни уличных фонарей, ни освещенных рекламных щитов, и на миг мне кажется, что это перебор. Перебор тишины, перебор темноты и перебор близости с мужчиной рядом со мной, который бесшумно и так ровно дышит, что я практически его не чувствую, хотя его грудь прижимается к моей спине. Когда это случилось? Мне слишком тепло, слишком уютно, это слишком надежное и слишком прекрасное ощущение, и я даю себе слишком много времени, чтобы еще немного понежиться в этом тепле. Все это слишком правильно, чтобы остаться хоть на секунду дольше, чтобы потерять еще хоть кусочек сердца.

Ничего не изменилось.

Я знала, на что иду, и этой ночью получила больше, чем обещал Седрик. Боже мой, одно лишь воспоминание об этом вновь пробуждает гудение внизу живота.

Взамен Седрик ничего не захотел. Дальше прикосновений он мне зайти не дал, а мои вопросы, почему, обрывал поцелуями, так что я о них забывала.

Не его вина, что я в основном жажду именно того, что не может быть моим. Сейчас мне хочется остаться, просто снова прильнуть к нему, а утром сначала заниматься с ним любовью, пока нас не накроет оргазм, нас обоих, потом вместе позавтракать и попрощаться долгим поцелуем. Поцелуем и – это самое главное – уговором встретиться вечером. Однако ничего из этого нельзя украсть, а по собственной воле того, что я желаю, он мне не даст.

Я должна уйти. Я здесь слишком счастлива.

Аккуратно выворачиваюсь из его объятий, жду, не проснется ли он, а когда этого не происходит, выскальзываю из постели.

Осторожно ступая босыми ногами по половицам, я подбираю свои вещи. Лифчик и один носок сразу найти не получается, пусть оставит их себе. В гостиную через окно проникает уличный свет, и я собираю джинсы, кофточку, куртку и клатч, где на беззвучном режиме меня дожидается мобильник. На часах семь минут восьмого, у меня одиннадцать сообщений от Оливии и благодаря дисплею достаточно света, чтобы отыскать в коридоре свою обувь. Около комода сидит кот, и я вздрагиваю от страха, потому что он на удивление крупный и почему-то очень враждебно взирает на меня своим бледно-зеленым светящимся глазом.

Почему ты до сих пор здесь? – не шевелясь, как будто спрашивает он. Почему еще не свалила?

И у меня нет ответа.

Хотя на ум приходит еще одна мысль, проблеск надежды на единственный шанс, и я опять крадусь на кухню.

А меньше чем через две минуты открываю дверь, бесшумно закрываю ее снаружи и сбегаю, как воровка.

Ночью старинные белые здания на Девоншир-роуд похожи на гигантских выстроившихся вдоль улицы призраков. Передо мной простирается пустая и темная дорога, если верить телефону, до моей машины две мили. Добрых полчаса, в течение которых я остаюсь наедине со своими мыслями о Седрике и обо мне, обо мне и Седрике и переключаюсь с одной на другую, шаг за шагом, метр за метром.

К тому моменту, когда я добираюсь до Гомера на убогой парковке, на ноге, там, где нет носка, надувается болезненная мозоль, и после всех размышлений передо мной все та же проблема.

Я понимаю, почему Седрик не хочет вступать в отношения. Правда понимаю, потому что его рассуждения разумны, полны сострадания и сочувствия.

И я ненавижу их все.

Я хочу, чтобы он перестал так думать; чтобы наплевал на свои сомнения и опыт прошлого; чтобы взял то, чего желает, вместо того чтобы отдавать одну ночь, а затем исчезать навсегда и искать то, что ему нужно, в другой ночи.

И, проклятье, я хочу, чтобы он хотел меня.

Часть 2

Каждой собаке однажды везет, но не моей.

Мой друг черный пес ловит зайца за хвост

Всякий раз, как бежит за добычей своей.

Солнце сияет после дождя, но не для нас.

Нас лучи обжигают, нам взор ослепляя,

Так что тени одни лишь мелькают в глазах.

Меня преследует гроза

И настигает прошлое.

И игнорировать нельзя,

Что тьма уже в душу вложена.

Повержен собой. Повержен грозой.

Шторм такой же, как я. Тот сигнал был твой.

Тени спасают нас от жары, но не твоя.

Твоя ужасает, тебя поглощая,

Пока кислород не заменит вода.

Потоки дождя смывают всю грязь, но не с меня.

Мой дождь отравляет, а грязь засоряет

Безмолвием чувства, что душат меня.

Меня преследует гроза

И настигает прошлое.

И игнорировать нельзя,

Что тьма уже в душу вложена.

Повержен собой. Повержен грозой.

Шторм такой же, как я. Тот сигнал был твой.

Я мечтаю о нормальности.

Хочу перестать быть собой.

Но сны в кошмары превращаются,

Кто же тот человек,

Что повержен грозой?

Шторм похож на меня.

Мой сигнал. Это я.

«Сигнал», Luce

СЕДРИК

– Что насчет соскобов со скатов, Седрик?

Доктор Джеральд даже не отрывает взгляда от своего планшета, в котором может спокойно найти ответ на этот вопрос, потому что все соскобы с кожи скатов взяты, микроскопированы и отправлены на культивирование, чтобы выявить заражение грибами, вирусами или бактериями, которые невозможно сразу обнаружить под микроскопом. Все соответствующие данные я уже ввел в систему – нудная и кропотливая работа, которую традиционно вешают на студентов-практикантов, потому что мы стоим в самом низу пищевой цепочки и нам больше не на кого перекладывать муторные обязанности.

– Все сделано, доктор. Ребята могут вернуться в море.

– У нас бы вообще не было полезных данных, если бы это решали студенты, – сухо отвечает доктор Джеральд. Я быстро привык к ее манере общаться, она здесь со всеми так разговаривает. Как руководителю экспедиции, в море ей могут что-то предъявить только двое: капитан и Бог. Причем именно в таком порядке.

– Поставьте подпись у кого-нибудь с высшим образованием, Седрик. И можете быть свободны на сегодня. – Она обводит критическим взглядом маленькую, но полностью оборудованную лабораторию. – После того как уберетесь в этом свинарнике.

В лаборатории безупречная чистота, никто из нас не смеет оставлять ни одно из двух рабочих мест не в идеальном состоянии. На письменном столе лежат лишь две ручки, и верхний черновой лист в блокноте еще не оторван и не выброшен. Чтобы не портить боссу вечер, я еще раз протираю поверхности дезинфицирующим средством, пока принтер печатает отчет о нашей сегодняшней работе.

После того как руководитель экспедиции удаляется, Ифа, вторая практикантка, сует в лабораторию свою взлохмаченную светловолосую голову.

– Ты до сих пор не закончил, Седрик? Сегодня вечер «Монополии», я требую реванша. А перед этим нам надо еще заполнить судовой журнал.

Я издаю стон:

– Сегодня будет много писанины.

– Лучше, чем день за днем писать о плохой погоде, – парирует девушка, и она, безусловно, права. Вопреки всем прогнозам, на прошлой неделе часто случались штормы, и нам обоим приходилось сражаться с морской болезнью, хотя Ифа гораздо опытнее меня. Она из Дублина и уже в четвертый раз отправилась с доктором Джеральд, что не мешает той и с ней обращаться как с неумелой школьницей, которую впервые пустили на корабль.

– Ифа, ты не могла бы отнести Мелани бумаги на подпись? Я тут все уберу, и после этого мы выпустим скатов.

Она с энтузиазмом кивает, выхватывает листы из лотка принтера и уносится прочь.

Чуть позже мы снова встречаемся в аквариуме в носовой части судна. Сюда мы селим рыб на время исследований. Их ловят большими сетями, как на рыбалке, после чего мы как можно быстрее сортируем их на конвейерах с водой и возвращаем в море всех, кто нам не нужен. Двум морским лисицам и одному гладкому скату пришлось несколько дней довольствоваться бассейном размером с детский «лягушатник», и наконец мы можем с ними попрощаться. Для этого на «Kleverig» есть специально оборудованный шлюз в аквариумном отсеке, который позволяет нам лишний раз не тащить крупных рыб по узким коридорам и крутым лестницам, пугая их при этом до смерти.

Ифа и я никогда не пропускаем этот момент. Сейчас мы уже наловчились и можем самостоятельно натягивать сети под поразительно бесстрашными скатами или злобными маленькими акулами, чтобы быстро перенести их из бассейнов к шлюзу.

– Такой гладкий гигант. – У Ифы от напряжения трясутся руки, когда мы поднимаем ската, каждый со своей стороны сетки.

– Сто двадцать пять фунтов[34], – говорю я, после того как тот оказывается в воде. – Я только что записывал цифры.

Затем наступает миг, который можно считать наградой за морскую болезнь, паршивого повара и дни ожидания в душной каюте. Ифа жмет на две кнопки, запускающие механизм, и шлюз закрывается между нами и гладким скатом, чтобы открыться с внешней стороны. Через три иллюминатора с каждой стороны шлюза благодаря прожекторам мы можем наблюдать, как уплывает скат. Он ныряет в глубокую синеву, практически растворяется в тенях леса водорослей под нами и делает круг в воде.

– Как будто хочет передать нам привет, – с мечтательным выражением лица произносит Ифа.

Я не сдерживаю усмешку:

– И в этом привете говорит: «Надеюсь, мы больше никогда не встретимся, тупые рожи. Из-за вас мне теперь несколько часов плыть домой. Не смейте больше ко мне приближаться. Да потопит вас всех Тритон!»

– Они хотя бы учатся на своем опыте? Будут осторожнее со следующим кораблем, чтобы не попасться в сети?

Я пожимаю плечами:

– А разве мы это делаем? Учимся на своем опыте? Давай, пошли выпускать остальных.

Некоторое время спустя я стою на носу корабля у релинга с левого борта. Пасмурная погода загнала всех под крышу, наверно, прямо сейчас они заключают тайные альянсы на вечернюю игру. Против экипажа ни у кого из простых смертных нет шансов, и тем не менее попозже я, возможно, снова попытаюсь и потеряю остатки своего запаса шоколада.

А прямо сейчас мне хочется стоять здесь и слушать шум моря вместо голосов и смеха. Брызги волн и влага от низко нависших над нами туч постепенно пропитывают мой темно-красный свитер, делая его оттенок темнее. Я чувствую соль на губах. Сегодня не очень холодно, но слаженная атака крошечных капель воды и колючего ветра в лицо создает ощущение зимы.

«Клевериг» на средней скорости плывет по Ирландскому морю. Завтра мы достигнем берегов самой восточной части Северной Ирландии, где опять забросим сеть. После этой точки будет еще две. Когда мы приблизимся к суше, начнут приходить сообщения в ватсапе, и при этой мысли пальцы почти рефлекторно нащупывают палочку от мороженого, которую я ношу с собой уже две недели; не с какой-то определенной целью, а просто чтобы напомнить себе о теоретической возможности однажды позвонить по номеру, который Билли оставила на одной стороне деревяшки. С другой стороны крошечными буквами написано: «Первое свидание, парк. 3 звезды. Он меня обидел, но очень мило».

Обычно я не любитель делать сотни фотографий, но в последние дни именно этим и занимался: снимал скалы острова Мэн, которые в тумане брызг выглядят как привидения, и словно бесконечные, безлюдные песчаные пляжи Ньюкасла. Тюленей на камнях, семейство дельфинов-афалин, проплывавшее в первых лучах утреннего солнца, когда вода мерцала розовым цветом, как во сне. Кита-полосатика, который из-за расстояния кажется на фото лишь темным пятнышком среди волн, и все равно при виде этого кадра у меня всякий раз начинает сильно биться сердце. Я заснял на видео, как рыбы уплывают на волю, хотя через иллюминаторы почти ничего не видно. Но я знаю, что там происходит, в темноте за толстым стеклом, и буду вспоминать об этом каждый день, даже если случайно доживу до ста лет.

Сколько раз я уже начинал набирать на смартфоне первые цифры номера Билли, чтобы отправить ей несколько фотографий, аудиозапись с завываниями ветра между утесами или чтобы рассказать, что творится с человеком, который еще до первой чашки кофе с утра увидел, как играют дельфины. Чтобы поделиться с ней тем, что меня волнует.

Мы так плохо знаем друг друга, практически не провели времени вместе. И все же мне уже не хватает разговоров с ней.

Но было бы нечестно притворяться, будто я смогу предложить хотя бы часть того, чего она хочет и заслуживает.

Пальцы судорожно стискивают поручень, потому что я, черт побери, больше не хочу никакой честности. Рядом с Билли – а мне достаточно лишь мысленно оказаться рядом с ней – я хочу рискнуть всем. Всем, кроме нее. Что, если быть честным с самим собой, должно, как волны о скалы, разбить все планы позвонить ей. Но, несмотря ни на что, я не могу перестать об этом думать.

О том, что мне хочется чувствовать ее близость, ее кожу на моей, ее вкус у меня во рту. Хочется, чтобы ее сердцебиение стало моим метрономом. Писать песни из ее слов; тексты настолько прекрасные, что музыка сама будет стекаться к ним, а мне останется только выбирать подходящие мелодии.

– Hoi[35], Седрик. Как ты? – Ко мне подходит Яннеке, я не услышал ее шагов.

Меня одновременно и трогает, и смущает, что она все еще беспокоится.

– Наверное, намного лучше, чем выгляжу, когда меланхолично стою у перил, уставившись на горизонт, – отвечаю я отчасти с иронией, отчасти честно.

Яннеке кивает, устремив взгляд на воду.

– Оно хорошо к тебе относится, мое море?

Она редко бывает так серьезна и лишь когда считает, что это крайне необходимо. Я тут же понимаю, на что она намекает, и так ясно осознаю, что не могу и не имею права забывать то, что счастлив был бы забыть.

– Эти звуки по-прежнему тут, – отвечаю я.

– Но на этот раз ты их выдержал.

– Да. – Хотя первые две ночи думал, что придется вернуться, как в прошлый раз, пока глухие удары о борт корабля порождали в моей голове образ за образом. Потом с наушниками и громкой, яростной музыкой стало терпимее. Возможно, будет лучше. Возможно, постепенно мне удастся обуздать эти образы. Все-таки прошло уже два года. Возможно, когда-нибудь я даже опять смогу плавать, не рискуя спровоцировать паническую атаку.

– Да, и в оставшиеся четыре дня я все не брошу, не переживай. Держим курс.

– Het is goed[36], Седрик. И все же… Ты кажешься грустным.

– А я такой и есть. – Грустный.

Грусть – странное ощущение. Она дарит какое-то облегчение. Это не депрессия, которая отбирает у меня контроль, мне просто грустно. Печаль часто крепнет и захватывает власть, и не успеваю я опомниться, как от меня не остается ничего, кроме измотанной, обессиленной оболочки, которая беспомощно наблюдает, как моя жизнь летит под откос. Снова.

– Но мне правда просто грустно. – В хорошем, здоровом смысле.

– О. – Яннеке с любопытством округляет глаза. – Звучит чуть ли не радостно.

У меня вырывается смех.

– Я бы не стал заходить так далеко.

Яннеке поправляет косу на затылке, потом потирает руки.

– Можно угадать? Ай, о чем это я, я же твой капитан, мне можно все. Дело в девушке?

– И откуда ты все знаешь?

Она смеется:

– Мы, моряки, разбили столько сердец, мы знаем, как это выглядит.

– Ну а я пытаюсь не дать себе разбить ей сердце.

– Ах, Седрик. Domme Jongen[37]. Я не о ее сердце говорю. – Она по-дружески приобнимает меня одной рукой за плечи и на секунду кладет голову мне на плечо. – Domme, domme Jongen. Так почему бы тебе не позвонить ей, когда мы доберемся до берега?

На поверхности воды возле корабля показывается коряга, волна уносит ее прочь, и она исчезает, словно ее никогда и не было.

– Потому что я сделаю ей больно. Ты же знаешь причину.

– Да, – с тоской откликается Яннеке. – Это верно. То, что сидит у тебя в голове, ранит всех. Но взгляни на мое море, Седрик. Оно тоже причиняет страдания. Иногда кто-нибудь тонет. У меня двадцать два человека на борту, каждый из них осознает риск, и тем не менее или как раз поэтому они здесь. Они сами должны решать, чем хотят рискнуть.

– Море стоит риска. Я надеялся, что работа здесь меня отвлечет.

– Maar nee[38], Седрик. Море не отвлекает. Оно заставляет нас понять, что нам по-настоящему нужно. Поэтому люди любят море. Все они знают, чего хотят, но не что им нужно. Так что отправляются к морю, слушают волны и, если они слушают внимательно, эти люди, то становятся мудрее. Но не жди, что услышишь то, что хочешь услышать. Потому что оно всегда говорит правду, мое море.

– Я тоже говорю правду. Но мне это больше не помогает.

– А может, наоборот. Позволь старой женщине дать тебе хороший совет.

Я толкаю Яннеке в бок.

– Ты не старая, капитан.

– Расскажи это моим костям после выходных. Я достаточно старая для goede raad![39] Твоя девушка. Ей не нужен тот, кто будет ее защищать. Ей нужен тот, кто будет вместе с ней сражаться с волнами, когда они усиливаются. Ей лучше тебя известно, что она способна вынести.

Как странно, что из-за слов Яннеке перед моим внутренним взором мгновенно возникает Билли, которая согласно кивает с блеском в глазах.

– А если ей предстоит усвоить урок, Седрик, что красивых мужчин с огромным багажом проблем лучше обходить стороной, то я бы предпочла, чтобы она усвоила его от хорошего парня вроде тебя, а не какого-нибудь случайного болвана.

– Такое ощущение, что ты ее знаешь.

– Ik ken ju[40]. – отвечает Яннеке, пожав плечами. – Этого достаточно.

БИЛЛИ

В зеркальном лифте, который поднимает меня прямо в небо, на верхний этаж одного из самых высоких зданий в Лондоне, со времен моего детства играет одна и та же музыка. Фортепианная мелодия длится ровно сто двадцать секунд, после чего без всякого перехода начинается заново, заводя бесконечный цикл. Когда я была помладше, пыталась выяснить, не было ли это частью композиции, отрывком произведения, рассказывающим какую-то историю. Отрывком с душой. Найти ответ мне так и не удалось, а сейчас я уверена, что это всего лишь пустой набор нот.

Тихое «плиньк» нарушает замкнутый круг, я оставляю компанию своих бесчисленных отражений и шагаю по просторному коридору прямиком к ресепшену. Здесь я отражаюсь только смутным пятном в отполированном мраморном полу.

Женщина с идеальной высокой укладкой мне незнакома. Кажется, сотрудницу выбирали так, чтобы она вписывалась в интерьер. Медового цвета волосы, безупречный макияж. Костюм словно только что из химчистки. Судя по взгляду, которым она обводит меня сверху вниз, отмечая взлохмаченные ветром кудри и смятое от долгого сидения платье, полагаю, она не догадывается, что перед ней дочь ее босса. А если бы и догадывалась, все равно бы удивилась моему неподобающему виду. Она ведь понятия не имеет, что я только что проехала двести двадцать миль, причем в машине без кондиционера, в которой на скорости пятьдесят миль в час все начинает греметь, как будто этот драндулет вот-вот взлетит или развалится на части.

Папа до сих пор не знает, где я живу.

– Здравствуйте. – Короткий взгляд на именную табличку на ее рабочем месте – резьба по дереву. Большинство повседневных предметов здесь – настоящее искусство. – Добрый день, мисс Эвертон. Я к мистеру Фолкнеру.

Она отвечает с глянцевой улыбкой:

– Конечно. Вам назначено, верно?

Я молча киваю. Папа хотел, чтобы я была здесь в четыре часа. Надеюсь, он ее предупредил.

– Как вас зовут? – Она опускает взгляд на монитор. Там не написано: «Встреча с дочерью»? Видимо, нет, иначе секретарша явно вела бы себя со мной вежливее.

– Билли… Сибил Фолкнер, – откликаюсь я, и ее губы на секунду складываются в беззвучное «О». Тем не менее мне еще какое-то время приходится ждать от нее ответа, и я ловлю себя на том, что переношу вес с одной ноги на другую и тереблю подол юбки.

– Что ж, мисс Фолкнер, мне очень жаль, но мистера Фолкнера сейчас нет.

И почему меня это не удивляет? Я спросила отца, не могли бы мы встретиться в кафе, чтобы он принес мне мои документы. Но нет, он велел мне прийти к нему в офис; туда, где стойка ресепшена из отполированного до блеска орехового дерева, вероятно, стоит дороже, чем я заработаю за всю свою жизнь.

– Но присядьте, пожалуйста, я узнаю, получится ли у него еще сегодня зайти. Не хотите чашечку чая?

– Просто воды, пожалуйста.

– Конечно. – Мисс Эвертон полностью контролирует эмоции на лице, на нем не заметно ни жалости, ни следа любопытства из-за того, что она, возможно, станет свидетельницей маленького семейного скандала. Я направляюсь к зоне отдыха у окна и опускаюсь в кожаное кресло, чтобы без интереса полистать один из лежащих там журналов – мировой атлас бургундских вин, а она между тем берет телефонную трубку и разговаривает с кем-то, понизив голос.

Затем скрывается на офисной кухне, где еще маленькой девочкой я время от времени делала домашнее задание, если Ава, моя няня, болела или брала отпуск. Со стаканом воды, в котором плавает долька лимона, и вежливой улыбкой секретарь возвращается ко мне.

– Ваш отец передает вам привет, Сибил. Через пару минут кто-нибудь принесет вам документы, за которыми вы пришли.

– Спасибо, – отвечаю я и на самом деле испытываю легкое облегчение. Оно пересекается с разочарованием из-за того, что папа заставил меня приехать, а сам не пришел. Я же его знаю, естественно, он не простит мне мое исчезновение. Ни один проступок не должен остаться безнаказанным – железное правило, которое пусть и не распространяется на его клиентов, поскольку они платят ему как раз за обратное, но с особой строгостью применяется ко всем остальным людям. Но я хотя бы не зря поменялась сменами, ехала сюда пять часов и скоро поеду обратно тем же путем. У меня хотя бы будут документы из университета с промежуточными оценками.

Пока я жду, достаю из сумочки мобильный и, наверно, уже в сотый раз открываю электронное письмо, которое мне прислали из Музея Мэри Эннинг.

«Дорогая Сибил, еще раз благодарим Вас за проявленный интерес к вакансии нашего музея. Мы были удивлены большим количеством претендентов, в связи с чем решили пригласить наиболее перспективных кандидатов на второе собеседование. Надеемся, Вы будете рады узнать, что с Вами мы также хотели бы познакомиться поближе. Пожалуйста, свяжитесь с мисс Блант по указанному ниже добавочному номеру, чтобы назначить встречу. С наилучшими пожеланиями».

Поэтому я здесь, напоминаю я себе. Не для того, чтобы встретиться с отцом, который не хочет меня видеть. А ради второго собеседования. Не имею ни малейшего представления, как получила этот шанс после катастрофы с Вивиан Блант. Но я им воспользуюсь. С промежуточными оценками из Оксфорда мне удастся доказать, что я бросила учебу не из-за того, что не потянула нагрузку, как она решила. Я скормлю эти бумаги дракону, чтобы он меня пропустил. Они как магический ключ, а его невозможно получить легким способом.

– Билли!

Я вздрагиваю, узнав голос Тристана, хотя ожидала, что встречу его тут. Он работал здесь еще до того, как мы сошлись, так с чего бы ему увольняться после нашего расставания? В отличие от меня он всегда ладил с моим отцом – в конце концов Тристан не бросал юридический факультет и ни в чем не провинился.

– Привет, Тристан. – Поднявшись с кресла, я сталкиваюсь с проблемой: как правильно поздороваться с бывшим? В частности, если бросила его через письмо, в котором мало чего сказала, кроме «Прости. Но я так больше не могу». Зато это я выразила в почти тысяче самых разных слов, пустых, как дурацкая мелодия в лифте. Затем – ничего. Ни звонка, ни письма. Я даже не сообщила ему свой новый номер телефона из страха, что он передаст его моему отцу. Папа не оставил бы Тристану выбора и без зазрения совести шантажировал бы его работой.

Тристан освобождает меня от необходимости решать и быстро невинно обнимает.

Он хорошо выглядит, как всегда. Если работа его и утомляет, то такое умение этого не показывать достойно уважения. Немногим здесь это удается, правда, большинство из них в два раза старше него.

– Ты теперь работаешь тут на постоянной основе?

– Адвокатом, да. Уже давно. Ты надолго пропала. – Значит, он уже окончил учебу.

– Точно. – Сказать ему, что через пару минут я снова уеду? Он заслуживает извинений за мой отъезд тогда – мой побег, в этом я убедила себя по пути сюда. Но сейчас не могу придумать ни слова.

– Великолепно выглядишь, – продолжает Тристан, и выражение его лица говорит о том, что он действительно так считает, хотя определенно помнил меня более стройной. Папа наверняка по-другому бы прокомментировал сороковой размер.

Однако то, что Тристан делает комплименты, сбивает меня с толку по совершенно иным причинам. Я больше рассчитывала на упреки, почему ни разу не дала о себе знать. Или, по меньшей мере, на вопросы, на которые могла бы что-нибудь ответить.

– Спасибо. Мне…

– Слушай, у меня сегодня еще не было перерыва на обед. Как насчет сходить вместе в «Bosco»? Уверен, тебе есть что рассказать. – У него открытая и искренняя улыбка, и я сама не могу понять своего импульса ответить «нет». Наши отношения закончились давным-давно, мы отдалились друг от друга, очевидно, Тристан с этим справился. Один разговор и краткое объяснение, почему тогда мне нужно было все бросить, стали бы справедливым финалом. В прошлом я не просто так в него влюбилась, несмотря на то, пусть и с короткими светлыми волосами и ярко-зелеными глазами, красивый, Тристан никогда не был в моем вкусе. Я влюбилась в его доброту и готовность отдать все ради тех, кто ему важен. В его инстинкт защитника и всегда исходившее от него ощущение безопасности, которое окутывало меня, словно плащ. Как ни странно, именно это я и не смогла долго терпеть. Тем не менее я его любила. Когда-то.

– У меня не очень много времени, – нерешительно отвечаю я, – вообще-то я собиралась просто кое-что забрать.

– Папка, да. Твой отец дал ее мне. Передает тебе привет и сожалеет, что не получилось с тобой увидеться.

У меня подрагивает уголок рта, и я сдерживаю горькую улыбку, которая так и норовит появиться. Тристану известно так же хорошо, как и мне, что у Уинстона Фолкнера получается все, что ему важно.

– Полчаса? – Тристан моргает, и в его взгляде мелькает что-то умоляющее. – Дольше я тебя не задержу, обещаю. У меня самого стол завален работой.

Какие тут аргументы против? Я должна ему это объяснение уже год как, черт возьми.

– Ладно.

Тристан улыбается, ненадолго исчезает у себя кабинете, чтобы захватить свой пиджак и мои документы, и меньше чем через пять минут мы уже спускаемся в лифте. В присутствии Тристана я игнорирую порыв проверить, полный ли в папке комплект свидетельств и бюллетеней. С отца станется не доложить важные бумаги, чтобы вынудить меня снова с ним связаться. Тристан в курсе, что я не доверяю папе, но ему не стоит знать, насколько до сих пор сильно это чувство.

– Ну, рассказывай, – начинает он, когда мы оказываемся в холле и шагаем к боковому выходу, ведущему во двор. Там находится маленький итальянский ресторанчик, который посещают практически одни сотрудники офисного комплекса, потому что он расположен в чересчур укромном месте. – Куда ты перебралась и чем занимаешься?

– В Эдин… – Чуть не соврала. И даже не смогла бы оправдаться тем, что это ложь по необходимости. Потому что это не так. Я не должна бояться рассказать Тристану, где живу, даже если исходить из того, что он передаст все папе.

– Я живу в Ливерпуле. – А Ливерпуль большой. Отец меня не найдет, даже если вдруг попытается, хотя в данный момент не кажется, что ему это нужно. Все мои опасения, что он будет заставлять меня вернуться, оказались напрасны, и теперь я почти обижена, потому что вместо этого он наказывает меня своим отсутствием.

Я отмахиваюсь от этих мыслей, они ни к чему не приведут.

– Ливерпуль, круто. Там интересно.

У меня вырывается смешок. Если бы Тристану пришлось высказать честное мнение о Ливерпуле, то «интересно», скорее всего, стало бы последним словом, которое он бы выбрал.

– Я сама удивлена, насколько мне там понравилось. Пока у меня есть только подработка, но если найдется что-то постоянное, возможно, я там останусь.

– Помимо учебы?

– Я больше не начинала учиться.

– О. – Долгая пауза. – Не планируешь продолжать?

– Нет, – говорю я, и это «нет» – абсолютно осознанный выбор. Потому что это «нет» ставит точку. Раньше я бы сказала «может быть», «сейчас нет» или «если да, то, вероятно, что-то другое, не юриспруденцию» или перечислила бы ему причины. Но я больше не оправдываюсь и не объясняюсь, а просто отвечаю «нет». Продолжать я не буду.

Мы подходим к «Bosco di Arance», через благоухающие оливковые и апельсиновые деревца идем на обшитую деревянными панелями террасу. Там нас сразу же встречает один из многочисленных шустрых официантов и ведет к месту в тени под виноградными лозами, на которых в британском климате никогда не вырастает ничего, кроме маленьких, с кислыми и твердыми, как камни, ягодами, но очень красивых гроздьев. Остальные растения разграничивают группы сидений, так что с соседнего столика до нас доносятся лишь голоса. Один мужчина очень громко рассуждает о промахах коллеги. Если за столом сидит кто-то еще и он ругается не по телефону, то его собеседники молчат.

Расположение в центре офисного комплекса означает, что цены в ресторане высокие, а время ожидания очень короткое. Это рай для супербогатых, суперзанятых, вечно спешащих. Наш официант покидает нас, уже приняв заказ, так как, за исключением блюда дня, мы знаем меню наизусть.

– Значит, у тебя все хорошо? – спрашивает Тристан, после того как мы остались одни. Неоконченное высшее, очевидно, – серьезный симптом, показатель проблем. Либо он просто вспомнил, в каком состоянии я его бросила, мысленно исправляю себя я.

– Действительно хорошо, да. У меня есть подруга, с которой мы на двоих снимаем квартиру, и… – И любовная драма, потому что я не могу прекратить думать о мужчине, который считает, что неспособен состоять в отношениях, хотя он самый чуткий человек из всех, кого я встречала за долгое время. Вот черт! И почему я опять думаю о Седрике? Ответ довольно прост. Я по нему скучаю. Это путешествие в прошлое далось бы мне гораздо легче, если бы сегодня вечером я могла поговорить о нем с Седриком.

– И? – подталкивает Тристан.

– И я люблю коллег на работе, – отвечаю я, уже понимая, что Тристана этим не убедить. Дружба и общение, конечно, никогда не были ему безразличны, однако вряд ли в его жизни они играют такую же роль, как в жизни официантки.

– К тому же я подала заявку на отличную вакансию.

– Буду держать за тебя кулачки. И какую же?

Я долго колеблюсь. По-видимому, все, что я скажу Тристану, узнает мой отец.

– Пока меня еще не приняли. До тех пор лучше не буду распространяться. Ну, знаешь, это к невезению.

Тристан сцепляет пальцы на столе.

– Так или иначе, ты не должна останавливаться на временной работе. Ты умная, Билли, а без нагрузки мозг истощается.

Поймет ли он, что в действительности все наоборот и что с момента побега из Лондона мне пришлось несколько лет оправляться от истощения? Не знаю, как ему это объяснить. Такое впечатление, что мы общаемся на разных языках, и я хоть и знаю основные слова его языка, их и близко не хватает, чтобы растолковать ему, что происходит у меня в голове.

– Ну, а в остальном как у тебя дела?

В остальном. Когда-то меня бесило, что он всегда отказывался прямо говорить о чем-то плохом. Теперь же я почти ему благодарна, поскольку все, что кроется за безобидным «в остальном», случилось слишком давно и слишком далеко, чтобы даже я могла называть вещи своими именами. Оно в прошлом. Умерло и похоронено в безымянной могиле без памятника. И я хочу, чтобы так и оставалось.

– Хорошо, Тристан. – Я могу улыбнуться ему совершенно открыто. Это естественно и очень легко. – Сейчас уже все в порядке. А у тебя?

Он тоже улыбается, но в этой улыбке есть что-то тяжелое. Как будто он с радостью поверил бы мне, но не получается.

Приносят еду. Тристан заказал антрекот на рисе с трюфелями, а я – равиоли со шпинатом. Время от времени я скучала по здешней еде, у нее божественный вкус, вот только во рту у меня горечь, потому что я еще кое-что должна Тристану.

– Прости меня, – наконец выпаливаю я, и Тристан опускает вилку, которую уже поднес ко рту. – За то, что я тогда молча исчезла. Так не делается.

Он выдыхает:

– Мы беспокоились, твой папа и я. Ты была…

– Нестабильна, – договариваю я, так как ему, видимо, тяжело честно это произнести. Наверно, надо предложить ему пожить пару лет в Ливерпуле, думаю я. – Это правда. Но я правильно поступила, когда ушла. Мне нужно было научиться самостоятельно заботиться о себе. – То есть без кого-то, кто ежесекундно обо мне волновался, не выпускал из поля зрения и готов был всегда держать меня за руку, чтобы я не упала и не разбила коленку. На ум приходит боулдеринг[41], которым я тогда начала заниматься. Да, возможно, именно поэтому: потому что так развиваешь в себе силу. Неуверенно карабкаешься. И неизбежно учишься падать, потому что падаешь постоянно. – Тем не менее я жалею, что не повела себя с тобой лучше. Ты такого не заслуживал, Трис.

А папа – да. Отец не нарушал мои границы, он просто делал вид, словно их вовсе нет – словно я не имею права на границы только из-за того, что совершала ошибки. Осознание этого пришло ко мне лишь в Эдинбурге, где я несколько раз посещала психологические консультации, чтобы обрести контроль над своей жизнью. Или скорее… над собой.

Раньше – теперь я это знаю – у меня сформировались ложные ожидания в отношении Тристана. Я хотела, чтобы он выступил против моего отца, дал ему решительный отпор, а меня… освободил. Однако Тристан не мог этого сделать. Это была моя задача.

Тристан отодвигает свою тарелку в сторону, хотя почти не притронулся к еде.

– Я на тебя не злюсь. Просто не могу. И все-таки твои слова много для меня значат. – Его улыбка выглядит немного нервной. Прежде Тристан никогда не нервничал. Рядом с ним мне всегда казалось, будто я стою в тени его идеальности, из которой никогда и шага не сумею сделать. Я нуждалась в постоянном подтверждении, что достаточно хороша для него.

Странно, как сильно все изменилось. Седрик внешне не менее идеален, чем Тристан, а я намного дальше отошла от идеала, чем была. Но мне вообще не приходило в голову, что ему может что-то во мне не понравиться. Ни единой мысли об испытаниях, которые я должна пройти, а…

Я невольно вздыхаю, потому что осознаю, что чувствую себя комфортно там, где мне ничего не светит. Потому что этого в принципе не существует. Это была иллюзия на одну ночь.

– Ты в курсе, где меня найти, если тебе что-нибудь понадобится, – произносит в тот момент Тристан. – Я всегда тебя поддержу, Билли. И на случай, если ты, возможно, все же вернешься в Лондон… Позвони мне, ладно?

БИЛЛИ

Сообщение с незнакомого номера. Кроме того, оно пришло в половине второго ночи. Наверняка что-то случилось, что-то плохое. Или… я запрещаю себе надеяться, пока не разблокирую телефон и не открою сообщение. Но там действительно написано:

«Привет, Билли. Это Седрик. Надеюсь, я тебя не разбудил. Но если ты случайно не проснулась, значит, спишь и прочитаешь мое сообщение только утром».

Максимально логично. Сердце заколотилось быстрее, однако мозг с беспощадным реализмом напоминает, что это сообщение запоздало на три недели.

Возле меня на кровати Ливи тихо ворчит во сне, свет от дисплея падает ей на лицо. Она заснула во время просмотра «Netflix», ее последний наполовину полный бокал красного вина до сих пор стоит на полу у моего низкого раскладного дивана. Ночью он обязательно упадет, наверно, лучше мне его убрать. Подруга перетянула на себя почти все мое одеяло, кроме одного жалкого уголочка – хорошее оправдание того, почему я не могла заснуть.

Настоящая причина еще бодрствует.

Наклонив мобильник так, чтобы подсветка не мешала Ливи, я читаю дальше.

«Я не хочу быть козлом. Но боюсь, при попытке им не быть я все равно им стал. Извини, пожалуйста».

На этом текст заканчивается. Без прощания, а в моем мире это означает, что сказано еще не все.

«Ты не был козлом», —

пишу я в ответ. Пальцы так быстро порхают по клавиатуре, что я вообще не успеваю об этом задуматься, а мое предложение уже появляется под его словами.

«Я еще не сплю», —

добавляю я.

«Случайно».

О боже. Еще напиши ему, что не спишь, потому что вспоминала о нем. Давай, пиши: «Только что думала о тебе и мастурбировала».

«Была на вечеринке с Оливией».

Почти честно! Пиши: «Мастурбировала и произносила твое имя. Мне было очень приятно».

«Звучит здорово», —

присылает он в ответ, и мне приходится прокрутить вверх всю переписку, чтобы убедиться, что я на самом деле напечатала, а что только в своем воображении, заправленном половиной бутылки вина. Мы с Оливией не были ни на какой вечеринке, а устроили себе тусовку дома. Я из-за глупых страданий, потому что не могу забыть мистера Мое-Волшебство-Длится-Всего-Одну-Ночь. А Ливи из-за страха признаться своей новой любви, Десне, что ей нужно больше, чем платоническая дружба.

«И нет, я им был. Козлом. Настоящим. Если не с тобой, то с самим собой».

Я уставилась на буквы. Слишком наивно фантазировать, будто так он раскаивается в том, что не увиделся со мной снова или как минимум не позвонил?

Не отрывая взгляда от смартфона – он все еще пишет! – я нащупываю плечо Оливии и расталкиваю ее.

– Проснись, Ливи. ЧП!

– Чего? – бубнит она, разлепляя глаза под новенькой, самостоятельно отрезанной челкой. – Пора работать? Уже утро?

– Нет. Срочное дело!

– Ааа… – Она зевает, утыкается обратно в подушку и натягивает оставшийся край одеяла на голову.

«Что ты делаешь завтра?» —

всплывает на экране.

«Работаю», —

пишу я. Зачем ему это знать? – мелькает у меня в голове.

«Мы можем встретиться? Например, после твоей смены?»

Я набираю: «Да». Стираю и печатаю: «Нет!» Стираю и тупо пялюсь на пустое поле ввода. Мне хочется увидеться с ним снова, а еще больше хочется увидеться с ним немедленно. После поездки в Лондон у Гомера в баке осталось мало бензина, но его хватит, чтобы добраться до Дингла, где живет Седрик, мы же все-таки оба не спим, и… Я удаляю все дурацкие слова, наспех напечатанные моими пальцами: «Почему – не – прямо – сейчас?» Потому что я напилась. Никогда бы не подумала, что красное вино однажды спасет мое сердце. Потом я пишу:

«Честно, не знаю»

и бужу Оливию, чтобы зачитать ей наш диалог.

Оливия слушает, а потом говорит:

– Помнишь, что я тебе сказала, когда ты расстраивалась из-за того, что он тебе не перезвонил?

– Ты тогда много чего сказала. А я много выпила.

– Я сказала, что тебе надо его забыть, потому что он придурок и того не стоит.

Это я хорошо помню. Особенно свое отчаяние, потому что, расскажи я Оливии о причинах Седрика – его истинных причинах, она бы наверняка вынесла другой вердикт. Мне просто показалось неправильным раскрывать перед ней его душу, пускай он и прямо разрешил мне это сделать. У Ливи бы возникли вопросы, на которые я не сумела бы ответить, и мне не хотелось, чтобы она не так все поняла. А в результате она все не так поняла.

– И еще я сказала, – продолжает подруга, – что тебе будет легко принять это решение и забыть о нем, потому что за такое короткое время в игру еще не вступили чувства.

– Минуточку. – Я сажусь. – Это ведь ты веришь в любовь с первого взгляда.

– Конечно, – отвечает она, как будто эти факты никак не противоречат друг другу. – Но ее вызывают не чувства, а гормоны. Биохимические процессы тормозят твой разум и захватывают власть над телом. На дофамин можно подсесть точно так же, как на кокаин, а прибавь сюда еще адреналин, тестостерон, серотонин, нейротрофин и пару-тройку других. Если смешать все это в одном коктейле, он сто процентов будет вне закона.

Невероятно, как она умудряется выстреливать такой информацией, едва проснувшись почти в два часа ночи.

– То есть твоя истерика – это не разбитое сердце, а ломка из-за нехватки гормонов.

– Утешила, – иронично отзываюсь я. – К сожалению, ощущаются оба состояния абсолютно одинаково.

– Не совсем. От гормональной ломки очень быстро отходят. В зависимости от менструального цикла чуть раньше или позже, самое позднее – после секса с другим человеком. – Она ненадолго задумывается. – Разве что секс окажется плохим, тогда, наверно, нет.

– Буду знать.

Она забирает у меня из рук телефон, еще раз пробегает глазами переписку, а затем сморит на меня, моргая, как сова.

– У тебя почти получилось справиться с фейковой любовной драмой. Теперь надо продержаться.

Я скрещиваю руки на груди вместо ответа. Почти справилась? Она сама знает, что у меня до сих пор глаза на мокром месте. И – пусть я еще меньше разбираюсь в биохимии, чем она, – это были скорее почти-слезы тоски, а не вожделения.

– Если сейчас сдашься, то снова начнешь с нуля.

Вот только у меня такое ощущение, будто я не на нуле, а с каждым днем после нашей совместной ночи все ниже скатываюсь в минус. Под моим «Честно, не знаю» светится новое сообщение от Седрика.

«Я понимаю. Я понимаю, и было бы справедливо по отношению к тебе оставить все как есть. Не хочу делать тебе больно. Но уже сделал. Я знаю.

Ты позволишь мне извиниться, даже если это несправедливо?»

– Плохая история, – рычит Ливи. – Такое сообщение он должен был прислать тебе сразу после того, как ты ушла.

– Может, он не сразу нашел палочку от мороженого с моим номером.

Она буравит меня взглядом.

– Помоги-ка мне, меня подводит память. Куда ты ее положила? – Не дожидаясь моего ответа, Оливия дает его сама. – Ах да, на кофеварку. Но он, наверное, просто несколько недель не пил ко…

– А он был в море, – прерываю ее я, но сама слышу, насколько жалко это звучит.

– Точно, да. Научная экспедиция. В прошлое, где нет ни телефонов, ни интернета. Прости меня, Билли, но не обманывай сама себя. Он заставил тебя ждать три недели. Ты же сама понимаешь, на что это похоже, разве нет?

Разумеется, понимаю. Похоже, Седрику нечем было заняться, и вдруг он случайно вспомнил, что есть я, как остатки обеда на сковородке.

Я отнимаю у Ливи смартфон и печатаю:

«Ты чертовски долго заставлял меня ждать».

Дополнение «Со сколькими девушками ты переспал за это время» стираю.

«Мне нужно было подумать».

«Ты всегда так долго думаешь?»

– Отлично, – комментирует Ливи. – Тупые нам не нравятся. Хуже них только те, которые прикидываются тупыми.

«Когда это важно…»

– Муооо, – иронично умиляется Оливия, а у меня в животе между тем очень неиронично разлетаются бабочки. Черт!

– Напиши ему, что ты тоже хочешь сначала серьезно подумать. Года два или типа того.

– Мой мозг совершенно с тобой согласен, Ливи.

– То, что он работает, – хороший знак.

– Хотя мое тело… – Я вздыхаю. – Оно слишком хорошо помнит, где были руки этого пропавшего на три недели парня. И рот. И… ох, вот черт.

– Тела – плохие советчики, – заявляет Ливи.

– И сердце, – начинаю я, и она издает стон.

– Только не оно опять!

– Оно говорит: «Беги. Беги, беги, беги!»

Подруга похлопывает меня по груди:

– Умное маленькое сердечко.

К сожалению, я не стала рассказывать ей, что сердце требует бежать не от Седрика, а к нему. Глупое маленькое сердечко. Какое глупое.

Мне до сих пор хочется написать лишь одно: «Знаешь что, Седрик? Просто приезжай сейчас ко мне. Скажи мне все, что собирался сказать, а потом поцелуй так, чтобы я снова все забыла. А потом начнем говорить сначала. И целоваться. А дальше…»

От одной мысли об этом у меня начинает покалывать внизу живота. И не только там. Я вообще не хочу только целоваться, или обниматься, или что-то больше – как бы хорошо ему все это ни удавалось. Я хочу… все. Я наслаждаюсь его близостью. С ним так легко общаться, даже на безумно тяжелые темы. С ним все кажется таким… чуть менее невозможным. Мне хорошо, когда он рядом. Слишком хорошо.

Я почти чувствую себя другой Билли. Билли, которая не совершила сотни ошибок. Билли, которую я сама люблю всем сердцем.

Однако в груди остался этот твердый, острый осколок, напоминающий, как быстро Седрик Бенедикт умеет переключаться с чуткого собеседника и чувственного любовника на свои хладнокровные принципы. Еще одно такое разочарование, вероятно, забросит меня в очень глубокую пропасть. Слишком глубокую. Я умею падать, но я не неуязвима.

Седрик пишет:

«Билли?»

– Лучше я откажусь, – обращаюсь я к Оливии, медленно, буква за буквой, печатая:

«Лучше не надо, Седрик, извини».

Пальцы ледяные, но на них все равно выступает пот. После нажатия на кнопку «Отправить» я чувствую себя еще более несчастной, чем прежде.

Оливия с жалостью смотрит на меня:

– Ты правильно сделала. Тебе нужно позаботиться о себе.

Верно. От этого зависит все. Вся моя жизнь.

Неправильно всегда желать того, что не можешь получить. А брать это в любом случае было ошибкой. Они едва не довели меня до безумия, те ошибки. И я просто уверена, что Седрик Бенедикт – такая же ошибка.

СЕДРИК

Песню, которая играет у меня в голове, с тех пор как я проснулся, уже много лет периодически крутят по радио, и так же давно я собираюсь выяснить, как она называется и как зовут певицу. Странно, насколько близкими могут ощущаться некоторые вещи, хотя ты совсем ничего о них не знаешь.

Карлина кладет кусочек рафинада на шапочку из сливок своего латте, а потом очень медленно ложкой опускает его вниз. Мы не виделись с ее свадьбы, и, сидя в кафе, где мы договорились встретиться, я чувствую тот же дискомфорт, что и среди ее родственников: уверенность, что я не на своем месте. Но то, что когда-то выдержала наша ночь, все еще сродни дружбе, и ни один из нас не готов полностью от нее отказаться.

Кроме того, мне нужен совет, лучше всего от непредвзятого и серьезно настроенного человека (в связи с чем первым отпадает Сойер, а за ним – Айзек). Карлине в этом плане я больше доверяю, чем Эмили, которая предложила мне встать с гитарой и розой на улице у Билли под окном и спеть что-нибудь из репертуара Льюиса Капальди. И теперь у меня из головы не выходит вопрос: она это всерьез или просто хочет, чтобы старший брат грандиозно опозорился? Ну или хочет отомстить мне за прошлое; возможно, за то, что я регулярно совершал набеги на ее запасы мармеладок и оставлял только желтые и оранжевые?

Как бы то ни было, вся надежда на Карлину. Мы специально встретились в кафешке за пределами кампуса, крошечной и далеко не такой пафосной, как обещает ее название. Здесь нам никто не помешает. За исключением небольшой компании громко смеющихся пожилых женщин с картами – видимо, бридж-клуб, в обеденное время мы сегодня единственные посетители.

Карлина все еще сосредоточенно размешивает сахар в молочной пенке своего кофе, а я между тем уже допил свой капучино.

– Давай подытожим. Билли для тебя особенная.

Я киваю, взгляд направлен в пустую кофейную кружку, в ушах играет музыка. Песня – как бы она ни называлась – о чувствах, которые певица не в состоянии выразить. Может, идея Эмили не так уж и плоха. Только момент с Льюисом Капальди надо обсудить.

– А она об этом знает?

Я вскидываю глаза. Карлина изучает меня умными, наполненными светом глазами, а затем понимающе улыбается:

– Не знает.

– Я… Я не знаю. Она должна была заметить.

– Ясно. – Карлина облизывает ложечку. – Но ты ей этого не говорил. Решил, что она сделает выводы по твоему поведению.

– Все-таки я рассказал ей много такого, о чем не болтаешь со всеми подряд.

Карлина закидывает ногу на ногу и подначивает меня с дружелюбной усмешкой:

– Мне ты тоже об этом рассказал.

– Да. – Я начинаю изворачиваться, потому что не хочу ее обидеть. – Но не так. Тебе я изложил факты. Билли… Билли заглянула глубже.

– Седрик, Билли с нами не было, когда ты рассказывал мне о своей депрессии. Откуда ей знать, поняла она тебя лучше или ты говоришь всем девушкам одно и то же, чтобы они посчитали тебя сломленным бедняжкой, которого нужно пожалеть и обязательно попробовать исцелить сексом.

– Ауч, – откликаюсь я. Во рту пересохло. – Ты правда так обо мне думаешь?

– Сейчас уже нет.

– А раньше – да? – Это пугает меня сильнее, чем я готов признаться. – Ты просто хотела?..

– Нет, Седди, не переживай. – Она тихо смеется. – Я высокого мнения о собственных умениях в постели, но понимаю, что психическое заболевание так излечить нельзя. Хотя долго сомневалась, не развод ли вся эта история.

Я шумно выдыхаю. Удар ниже пояса. Мне бы даже в голову не пришло, что кто-то может притворяться, что страдает от депрессии, чтобы затаскивать женщин в постель. Это не очень-то сексуально.

– Многие девушки в университете утверждают, что это развод, – продолжает Карлина. – Наверняка эти слухи доходили и до Билли. Я знаю, что это неправда, Седди. Но откуда об этом знать ей? Откуда ей знать, что то, что было между вами, отличается от того, чем ты убивал время последние несколько лет? Она ведь не может заглянуть тебе в голову.

– Страшно подумать, какой кошмарный хаос она бы там увидела. – Но, несмотря на легкомысленный комментарий, я должен признать, что Карлина права. У меня сложилось именно такое впечатление: словно Билли заглянула мне в голову и разобралась в царящем там беспорядке лучше, чем я.

Я, конечно, надеялся получить от Карли конкретный совет, но теперь он с каждым вдохом все сильнее давит мне на грудь.

– То есть ты думаешь, что я должен…

– Прийти к ней и поговорить, да. Не увиливай, скажи ей, что чувствуешь.

Это будет нелегко.

– Не могу же я бороться за нее, если не исключено, что со мной ей будет плохо.

Карлина вновь лишь улыбается. Очевидно, брак сделал ее мягче и уступчивей. Раньше она любила горячо со мной спорить.

– Да ведь никто из нас этого не знает. Седди, все мы берем за руку того, кого любим, и бросаемся в глубокую черную пучину, понятия не имея, что ждет нас на дне. Это ни для кого не бывает легко.

На этот раз она ошибается. Потому что мне известно, что ожидает на дне в моем случае.

Я заказываю еще один кофе, пока Карлина что-то печатает в телефоне.

– Кстати, спасибо за кактус, – ни с того ни с сего произносит она.

– Какой кактус?

Карли по-дружески закатывает глаза:

– Не прикидывайся. Я в курсе, что идея с кактусом в роли букета невесты была твоей.

Я делаю вид, что не представляю, о чем она:

– Не помню ничего такого.

– Стивен мне рассказал. Мы теперь женаты, Седрик, мы обо всем друг другу рассказываем. И о неловких моментах тоже. Особенно о них!

– Как соблазнительно звучит. И о каких же еще неловких моментах рассказывает Стивен?

– Как будто я сейчас возьму и все тебе выложу! Все, что он считает неловким, трогает меня только сильнее, потому что так я вижу, что он мне доверяет.

– Значит, ты счастлива? – Я всегда сомневался в Стивене и никогда не думал, что он достаточно хорош для Карлины. Но сегодня задаю этот вопрос без ноток подозрительности в голосе, не ожидая, что получу в ответ неуверенное «Ну, да».

Я просто радуюсь вместе с ней, когда Карлина говорит: «Да!» без сверкающей эйфории, скорее… сияя теплым мягким светом.

Потому что неважно, ждет ли Карли со Стивеном счастье навсегда, в этот момент она счастлива.

И пока мы не можем ни изменить прошлое, ни предвидеть будущее, наверное, лишь это и имеет значение.

БИЛЛИ

– Последний заказ на сегодня, – подмигнув, сообщаю я и ставлю чай и кофе перед двумя девушками за столиком в дальнем углу «Sweesy». На самом деле я должна была закрыться уже пару минут назад и вообще не принимать заказ, но из-за приступа мигрени Джессике пришлось уйти раньше, а одна со множеством гостей я просто закрутилась.

Но эти двое последние, и я тихо надеюсь, что когда они допьют свои напитки, то просто перенесут оживленную беседу на улицу, так что мне не придется задерживаться слишком долго. На обратном пути к прилавку я протираю пустые столики и поправляю стулья. Снова бросаю быстрый взгляд на посетительниц. Они полностью погружены в разговор и явно не отвлекутся, даже когда я занесу внутрь рекламную стойку. Пока иду мимо, я также сразу переворачиваю табличку на двери с «Заходите, сладкоежки и сыроежки!» на «К сожалению, закрыто – приходите в другой раз!».

На улице перед кафе я делаю глубокий вдох. За последние несколько часов заметно похолодало, и темную синеву вечернего неба затянули серые тучи. Несколько секунд я наслаждаюсь мурашками от прохладного воздуха после стольких часов, проведенных между кофемашиной, сковородками и жаром духовки. Когда я складываю стойку с рекламой и поворачиваюсь, чтобы затащить ее внутрь, кто-то внезапно появляется перед дверью и, несмотря на знак «К сожалению, закрыто», толкает ее рукой.

– Я уже закрываюсь, – негромко говорю я.

Четвертьулыбка Седрика словно исподтишка наносит мне удар под дых, пока он придерживает передо мной дверь.

– Привет, Билли.

– Привет. Спасибо. – Избегая встречаться с ним взглядом, я проношу стойку мимо него.

– Можно мне войти? Или… подождать здесь?

– Подождать чего? – Меня? Он сейчас серьезно? Я не оглядываюсь.

– Мне интересно, получила ли ты работу, – отвечает он. – Не уделишь мне хотя бы пять минут?

Ах, чтоб тебя, Седрик! Я затылком чувствую на себе его взгляд. По ощущениям похоже на бенгальский огонь.

Будет явно не самым разумным поступком снова с ним разговаривать. Оливия с ее выступлением про гормоны была права на все сто. К несчастью, мне все равно этого хочется. Поговорить.

И всего остального тоже.

– Я привез тебе кое-что из экспедиции.

Как назло, теперь мне еще и любопытно.

– Тогда можешь зайти ненадолго. Садись за стойку.

Он так и делает. И еще придвигает по столешнице в мою сторону овальный камень величиной с фунтовую монету.

– Попался в одну из сетей, которые мы закидывали на морское дно. Скорее всего, этим малышом ты вряд ли впечатлишь кого-нибудь в музее. Но…

Камень оказался окаменелостью.

– Трилобит! – воскликнула я. Седрик не нашел ничего необычного, всего лишь окаменелый и красиво свернувшийся внешний скелет доисторического членистоногого. Но, несомненно, древний. – Здорово. Эти маленькие существа жили еще до динозавров, многие в пермский или каменноугольный период, но этот может быть старше, из кембрия. Старше, чем трилобиты, окаменелостей практически нет.

– Ого. Он еще и ценный?

Очень. Для меня. Я собрала приличную коллекцию окаменелостей, но папа наверняка выбросил весь пыльный каменный хлам. Однако Седрику об этом знать необязательно.

– Он не то чтобы редкий и, к сожалению, не целый, так что, думаю, мне не удастся поймать музей на наживку из трилобита, которого они получат, если меня возьмут. Но он очень красивый. Ты заметил, как четко видно три отдела тела? Головной щит, грудь и хвостовой щит?

– Честно говоря, похоже на жирного таракана с волнистым узором.

– Таракан? – Я не сдерживаю смех. – Господин морской биолог, это почтенное вымершее существо было бы в вас разочаровано. Оно обитало на морском дне. И почему я уверена, что тебе все это прекрасно известно?

Он делает невинное лицо:

– Окаменелости – не мой профиль.

– Большое спасибо тебе за него. Он очень красивый.

Если не буду держать себя в руках, то начну читать ему скучнейшие лекции об ископаемых и не остановлюсь, пока он сам тут не окаменеет и нас не поймает Мюриэль.

– Мне нужно еще немного прибраться. Хочешь чего-нибудь выпить? Но кофемашину я уже почистила.

– Осталось что-то, что придется выкинуть?

А мне нравится его прагматизм. Я скептично заглядываю в холодильник под прилавком. Ананасовый сок и кокосовые сливки завтра уже нельзя будет использовать.

– Может, коктейль? Полу-Коко-Коладу?

– «Полу»? Без алкоголя?

О боже, эту четвертьулыбку надо запретить законом! Я же не смогу смешивать коктейль трясущимися руками.

– Алкоголь нам здесь запрещено продавать. «Полу-» означает, что у меня не открыта половина ингредиентов и я понятия не имею, можно ли будет пить то, что получится.

– Да все будет нормально. Главное, положи мне зонтик.

– Зонтик. Конечно. – Я вытаскиваю пакеты из холодильника. – Кстати, работу мне еще не дали. Но я продвинулась на один шаг. На следующей неделе состоится еще одно собеседование, и угадай, кого пригласили еще раз.

– Наверняка ты снова одолжишь те отвратительные туфли. Но это все равно классно.

Ну, как посмотреть. Не представляю, что они еще захотят обо мне узнать. Но по крайней мере, я пока в игре. С мрачным удовлетворением отмечаю, что даже с дрожащими руками у меня великолепно получается готовить коктейли. Хотя полу-Коко-Колада вряд ли вызвала бы фурор. Но в ящике действительно обнаруживается парочка бумажных зонтиков – вероятно, завалялись с прошлого тысячелетия – увы, чересчур выцветшие, чтобы продать их как винтажные. Седрик получает коктейль с нежно-голубым зонтиком.

– Твое здоровье! – объявляю я и удаляюсь с метлой в другой угол кафе, чтобы не дать себе угрожающе направить ее ручку на Седрика и потребовать немедленно сказать мне, чего он хочет на этот раз. Второй ночи без обязательств не будет, и точка. Потому что первая была слишком прекрасна.

Пока я подметаю, двое моих последних клиенток, похоже, осознают, что пора уходить. Я рассчитываю их и тороплюсь к прилавку, чтобы закрыть кассу, однако ошарашенно застываю, потому что Седрик уже не сидит на табурете, а стоит перед мойкой и протирает только что вымытый стакан.

– И как это понимать? – в недоумении спрашиваю я.

Он забирает у меня с подноса посуду последних гостей и опускает в мыльную пену.

– Я помогаю тебе закончить быстрее.

– А-а-а. – Все поверхности за барной стойкой только что протерты и блестят от влаги. – Ты не обязан. Сам знаешь. Но… Спасибо.

Раздается звон колокольчиков, когда девушки уходят, а я, слава богу, спохватываюсь, что все еще стою неподвижно, и как раз вовремя, чтобы ситуация не стала неловкой. Поспешно открыв кассу, начинаю подсчитывать выручку.

Почему мне никогда не приходило в голову, что есть что-то сексуальное в парнях, моющих посуду? Он закатал рукава рубашки до локтей, и по предплечьям стекает пена.

Я ошиблась четыре раза до того, как Седрик закончил мыть и протирать последний стакан. Затем он взял тряпку и невозмутимо направился к недавно освободившемуся столику, чтобы его протереть, а я пялюсь ему вслед и упускаю возможность досчитать чертовы деньги, пока не сошла с ума от его близости.

– Отнесу выручку в сейф, – бормочу я, когда он возвращается, и тут же протискиваюсь мимо него и ухожу в офис, где на всякий случай еще раз все пересчитываю, прежде чем открыть и потом запереть кодовый замок. Мюриэль всегда приходит только поздно вечером, чтобы забрать деньги и внести на счет через банкомат. Перед тем как идти обратно, бросаю взгляд в зеркало на шкафу и издаю беззвучный стон. Седрик выбрал идеальный день для внезапной атаки. Утром я даже не накрасилась, а в обед испачкалась тестом, когда пекла панкейки. Ну и за день мой вид не стал лучше. По меньшей мере, сейчас можно снять фартук и наскоро расчесать волосы руками. Как будто это что-то исправит. Они пахнут жиром из фритюрницы, но… о нет, Седрик Бенедикт, я еще не настолько отчаялась, чтобы ради тебя брызгать дезодорантом на волосы.

– Итак, – говорю я, слегка запыхавшись, когда возвращаюсь за прилавок, где Седрик снова сидит на табурете, как произведение искусства на выставке, и скромно улыбается. – Я вроде бы готова.

– Можно только песня сначала доиграет? – просит он. – Целую вечность ее не слышал.

Я лишь сейчас замечаю, что радио еще работает. Звучит трек «Billy Talent», который ему, видимо, очень нравится, и его просьба неожиданно напоминает мне, как я сама часто продолжаю сидеть в машине, хотя уже приехала, чтобы дослушать хорошую песню, а иногда и чтобы узнать, какую включат следующей.

Так мы ждем конца песни, Седрик – сидя за стойкой и погрузившись в музыку, а я – стоя рядом.

Когда мелодия стихает, я выключаю радио и тоже сажусь на табурет – через один от Седрика.

– О’кей. – Я делаю глубокий вдох и выдох. – И все-таки зачем ты здесь?

– Чтобы попросить прощения, – без промедления отвечает он. – Потому что был идиотом.

– Козлом.

– Что?

– Ты так написал. Козел. Про себя.

– Билли. – Он тихо смеется, чем вызывает у меня подозрения, потому что выглядит таким уверенным, расслабленным и беззаботным. – Это было посреди ночи, и я напился.

– Ты же не пьешь.

– Нет, я не должен пить.

– Из-за лекарств, я знаю. Это указывает на… склонность к саморазрушению, раз ты все равно это делаешь? – Если бы прошлой ночью я не была такой уставшей, то сейчас бы лучше помнила разговор с Ливи. Подруга наугад предположила, с чем может быть связана проблема Седрика, и ее версия, наверное, оказалась ближе к правде, чем мне бы хотелось. Она сказала: «Вероятно, Седрик один из тех людей, которые ненавидят и презирают сами себя и неизбежно переносят эту ненависть на всех, кто проявляет к ним позитивные эмоции». И это на самом деле близко к тому, что он сам о себе говорил.

Он пожимает плечами.

– Думаю, это указывает на человеческую слабость. Но прежде чем ты начнешь беспокоиться, Билли: это была всего лишь бутылка пива.

Я скептично смотрю на него:

– А я и не беспокоюсь. Но если одной бутылки пива тебе достаточно, чтобы в два часа ночи слать мне сентиментальные сообщения, то, пожалуй, мне все-таки стоит начать волноваться.

– Бутылки пива и «Ципралекса», – поправляет он. – А главное…

А? Главное? А ГЛАВНОЕ ЧТО?

Я очень стараюсь не дать ему заметить по моему виду, что творится у меня в голове. Наверняка у меня сейчас почти такое же выражение лица, как когда я вернулась домой после первой в своей жизни вечеринки. Я знала, что не курила, ничего не употребляла и не пила. Но отец с испытующим взглядом вышел мне навстречу в коридор.

– И что? – переспрашиваю я и чувствую себя героиней, так как не запищала и не закашлялась.

Седрик бросает взгляд на свои ладони на столешнице, затем поднимает глаза на меня:

– Если честно, мне все это время хотелось слать тебе сентиментальные сообщения.

– Так мне было бы легче.

Снова взгляд на ладони.

– Я…

Да? Да-а-а?

– Я правда очень хотел бы узнать тебя поближе, Билли. И буду рад попытаться.

Сердце у меня в груди не начинает биться быстрее, но его и так слишком хорошо слышно. Не уверена, что должна ответить, ведь я тоже этого хочу – еще как, но вместе с тем боюсь того, что произойдет, если попытка провалится.

– Знаешь, – нарушаю я долгое, неуютное молчание. – Я правда мечтала о том, чтобы ты так сказал. Но сейчас задалась вопросом, а будешь ли ты завтра по-прежнему этого хотеть? Или потом я опять буду всю ночь пялиться в потолок и спрашивать себя, возможно ли, что ты пьешь только чай и не нашел мое послание на кофеварке?

Седрик смотрит на меня, смотрит прямо в лицо и еле заметно кивает.

– Твое послание я получил через минуту после того, как ты ушла. Я не спал. И с тех пор задаюсь тем же вопросом.

Такое я услышать не хотела. Разочарование собирается в животе тупой болью.

– Я мало что могу обещать, – просто говорит он. И далее не следует никаких «но». Вообще ничего не следует.

Я искала информацию в интернете. В блоге одной художницы нашла комикс, где она демонстрирует, что в депрессивных фазах иногда бывает слишком морально истощена, чтобы воспринимать саму себя. Там же вокруг нее стоят громадные монстры, тянут ее в разные стороны, буквально разрывая и требуя, чтобы она увидела каждого из них. Посмотри на меня – посмотри на меня – посмотри на меня! Меня охватила тревога. Однако третий рисунок показывает, кто эти монстры: не посторонние, не алчные люди с завышенными ожиданиями по отношению к ней. На следующей картинке она их подписывает: мама; дедушка; любимая коллега по работе; мой возлюбленный, лучший друг и муж; мой дорогой сынишка…

– Черт! – Седрик нервно проводит руками по волосам. – Все идет не так. На самом деле я здесь, чтобы прорекламировать себя. Я умею быть неотразимым, ты в курсе? – Его улыбка на долю секунды даже заставляет меня сразу в это поверить, но мгновенно снова исчезает. – Но не хочу давать тебе обещаний, которые не смогу сдержать. Во время… гроз… я становлюсь человеком, которого здоровая часть меня терпеть не может.

– Возможно, я смогу терпеть этого парня в грозы, – замечаю я. – Нельзя же всех мерить по себе.

Он смеется. Негромко, едва слышно, так что у меня появляется желание подвинуться ближе к нему.

– Давай сначала попробуем без больших ожиданий, – произносит он, когда я мысленно уже протянула руку к его ладони. Я быстро сцепляю пальцы. – Классическое знакомство. Делать что-то вместе. Стать друзьями.

– Друзьями, да? – Мне не удается сдержать усмешку. – Серьезно? Ты действительно хочешь попробовать со мной дружить?

Седрик опускает голову, пряча глаза за волосами, которые падают ему на лицо, но мне все равно видно его улыбку.

– Знаю, это рискованно, и мне реально жутко страшно. Но пришло время рискнуть. А у тебя хватит храбрости на нас двоих. И… ты того стоишь.

К щекам приливает жар. Его слова кажутся мне самым красивым комплиментом, и мне уже сейчас ясно, что дружбы мне совсем не хватит.

Я подаю ему раскрытую ладонь, чтобы он мог дать мне пять.

– Ну, что ж. Друзья?

– Друзья, – отвечает Седрик, бьет своей ладонью по моей и оставляет ее там на долю мгновения дольше, чем надо. – А там просто посмотрим, как ты отнесешься к грозовому парню. На твоем месте я бы держался от него подальше.

Звучит абсурдно: оставлять друга – или даже больше – одного, когда ему плохо. Но мои поиски в интернете тоже показали, что все попытки поднять настроение человеку во время депрессии в большинстве случаев приводят к обратному результату, так что я возражаю лишь частично, говоря:

– Может, мы с грозовым парнем еще тебя удивим.

В его взгляде что-то меняется. Как будто он впервые что-то во мне увидел и пытается запомнить.

– Не ожидай от него слишком многого. – Он колеблется, после чего вручает мне одну из наших скрученных салфеток. – Это тебе. Подарок, который тебе пригодится.

– Что это? – Я с любопытством разворачиваю бумагу. Мне на ладонь выпадает светло-голубой коктейльный зонтик, которым я недавно украшала его полукоктейль.

Сбитая с толку, я перевожу взгляд на панорамное окно, за которым правда пошел дождь.

– Спасибо. Откуда ты узнал, что у меня с собой нет зонта?

– Этот зонт, – тихо отзывается он, двумя пальцами, прямо над моими, сжимая ножку-зубочистку, – пригодится не во время дождя.

– В грозу? – догадываюсь я.

Седрик кивает.

– Ее невозможно увидеть. Когда она начнется, я просто попробую дать тебе какой-нибудь сигнал, что стоит быть осторожней.

Ты мог бы просто сказать, думаю я.

– Я мог и просто сказать, – продолжает Седрик, – но иногда даже это бывает чересчур, и любое слово при попытке объясниться ведет к тому, что я чувствую себя еще хуже.

Я сглатываю.

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь.

– Нет, возможно, я в самом деле не понимаю. Но постараюсь понять. – Осторожно забрав из его пальцев маленький хрупкий зонтик, я складываю его, а потом опять раскрываю. – Постараюсь не промокнуть, когда пойдет дождь. И хочу тебе кое-что пообещать: если грозовой парень переусердствует с молниями, громом и ветром, то я врежу ему зонтиком по башке.

СЕДРИК

– А сейчас, – произносит Билли и наконец сдвигается на табурете, так что теперь она сидит рядом со мной и нам больше не нужно перегибаться через соседний табурет, – расскажи мне об экспедиции. Много камбал насчитали?

– Тонны! – Я вытаскиваю из кармана свой айфон и листаю изображения. Она понятия не имеет, что большинство из них я сделал для нее. Кому еще мне показывать кучу рыб? Эмили, конечно, посмотрела фотографии китов, но была разочарована, потому что киты выглядят не особо впечатляюще, когда лениво плавают под водой на расстоянии двадцати метров. Чтобы порадовать мою младшую сестру, понадобился бы кадр с элегантно поднявшейся из воды косаткой. К сожалению, они не делают это по команде.

Билли снова придвигается ближе и разглядывает фото. Корабль в порту, две собаки, постоянно бегающие по докам, экипаж, капитан Яннеке, которая продолжает собирать покемонов[42] даже на мостках. Доктор Джеральд в один из редких моментов, когда она нашла над чем посмеяться. (По-моему, это было в тот день, когда я блевал, перегнувшись через релинг.) Дальше рыбы. Большие рыбы, маленькие рыбы, бойкие рыбы, больные рыбы. Я сфотографировал даже несколько мертвых рыб. Билли подолгу задерживается на снимках, внимательно рассматривает, слушает то, о чем я рассказываю, и задает вопросы. Она закидывает меня вопросами, и у меня почему-то начинает покалывать в животе. Ей хочется знать все. Каково спать на узкой койке на раскачивающемся судне, чем больше пахнет: морем или рыбой с сортировочного конвейера, жарят ли какие-нибудь объекты исследования потом на ужин.

У меня вырывается смех:

– Это строго запрещено. У нас лежали рыбные палочки в морозилке, но не думаю, что их кто-то съел. Рано или поздно чувствуешь, что с рыбой уже перебор.

Билли ухмыляется, переключается на следующий кадр, и, как и ее глаза в этот момент, у меня в груди что-то широко распахивается. Она добралась до скатов. До Джейсона Момоа – Ифа так назвала нашего первого гладкого ската, потому что он показался ей таким же красивым и внушительным, как Аквамен[43]. Даже в мелком бассейне для осмотра он выглядит величественно. Билли медленно переходит от снимка к снимку, наблюдает по фото, как мы его измеряем, взвешиваем и изучаем, а затем всматривается в морду, которую скат показал моей камере, прямо в его на удивление выразительные глаза.

– Уфф, – тихо выдыхает она. – Не знала, что они выглядят такими умными. Жутковатыми, но чуть ли не мудрыми. Как призраки или демоны – но не злые.

То, как она воспринимает вещи, что-то трогает во мне. Не в силах сопротивляться, я снова двигаюсь к ней.

– На море возникает ощущение, что ты бестолковый и крошечный. Ничтожный. Но эти рыбы… им известно все о жизни там. Время от времени они делятся своими знаниями с нами. Чувствуешь себя практически преступником, когда их запираешь. Нам приходилось постоянно напоминать себе, что мы делаем это ради того, чтобы лучше защитить их и их среду обитания.

Следующие несколько кадров сняла Ифа. На них я аккуратно беру мазки с кожи Джейсона Момоа, кормлю его камбалой и глажу ладонью по спине.

– Какой он на ощупь? – словно зачарованная, спрашивает Билли. Она потирает друг о друга кончики пальцев свободной руки, как будто пытается сама это ощутить.

– Гладкий, но не скользкий, как можно подумать. Мягкий и твердый одновременно – больше всего похоже на живой гриб. Звучит противно? Они не противные! Ты чувствуешь мышцы под кожей, когда они двигают плавниками. Некоторые, как, например, этот парень, дико любят, когда их гладят. Они перемещаются, как им нравится, и трутся о твою руку, как кошки.

Я наклоняюсь поближе к Билли и смахиваю на дисплее два неинтересных кадра со мной за работой. Ее лицо очень близко, и даже не глядя, я чувствую ее взгляд на моих губах.

– Ты должна это увидеть. – То, что мой голос звучит хрипло, объясняется трогательным видео, которое я как раз запускаю (ладно, и запахом ее волос). Я немного увеличиваю расстояние между нами. Просто на всякий случай. Потому что в противном случае эта дружба продлится не очень долго.

Билли концентрируется на видео, в котором два члена экипажа на мокром одеяле поднимают Джейсона Момоа из его бассейна и переносят в шлюз, где ему даже не хватает места расправить похожие на крылья грудные плавники. С тихим гудением шлюз закрывается над его блестящим серым телом, на заднем плане Ифа тихо говорит: «Прощай, Джейсон. Забудь нас поскорее!»

Качество изображения снижается, когда я шагаю вперед, поскольку мне приходится снимать через иллюминатор, а волны подняли уровень воды. Тем не менее видно, как шестидесятикилограммовый гладкий скат после долгого нахождения в тесноте с облегчением раскидывает плавники во весь размах. На секунду зависает так в воде. Он делает одно движение, и кажется, будто скат глубоко вздыхает, благодарный за то, что наконец освободился и возвратился в свое море. Потом волнообразно шевелит плавниками, и море обнимает его с такой же благодарностью. Он буквально летит по воде, к ее светлой поверхности, где сливается с пронизанной лучами синевой.

– Вау, – тихо произносит Билли. – Думаю, я бы просто не справилась с той работой, которую вы там выполняли.

– Почему? Это несложно, если знаешь, что делать.

– Потому что это очень волнительно! – Она пару раз моргает, темные глаза блестят. – Я бы стала посмешищем, потому что постоянно бы ревела.

Пусть я и смеюсь, внутри разливается скорее тепло, а не веселье.

– Расскажу тебе один секрет: на экспедиционном корабле над слезами никто не шутит. Кто при первой встрече со скатом, акулой или китом хотя бы чуть-чуть не всплакнул, тому не место на море.

– На кого бы ты ни учился раньше, – отвечает Билли, – было абсолютно правильно бросить ту учебу и вместо этого изучать морскую биологию. Это ведь твое, да?

Я медлю. Обычно я избегаю подобных вопросов или сглаживаю их, говоря: «Это не всегда весело», «Иногда просто возишься с черствыми числами» или «Посмотрим, насколько я вообще продвинусь с учебой (раз не хожу на лекции)». Но сейчас, столкнувшись с оценкой Билли, замечаю, что после экспедиции что-то изменилось. Я больше не сомневаюсь. С тех пор как провел те дни за работой, а ночи – один между глубинами неба и моря, я осознал, чего хочу.

– Дипломную работу я хочу писать о скатах, – делюсь я с Билли. Раньше это было не более чем смутной идеей. – Может, в комбинации с проектом о защите видов.

Она улыбается, но глаза словно чем-то омрачены.

– Я тебе завидую. Это цель. Осмысленная, ведущая к чему-то и достижимая.

– Эй. У тебя тоже есть цель, забыла? Второе собеседование в музее?

Она бросает последний взгляд на застывшую картинку видео с освобождением Джейсона Момоа и, опустив голову, отдает мне телефон.

– Я так часто выслушивала отказы, что теперь мне кажется, будто я преследую несбыточную мечту. Почему на этот раз должно получиться?

– А почему нет? И если не сейчас, то получится в следующий раз или через раз. Может, есть веская причина, по которой до сих пор все шло наперекосяк. – Моя рука неожиданно оказывается у нее под подбородком, чтобы нежно его приподнять. – Ты бы не приехала сюда, если бы тебе повезло в Дублине или в Эдинбурге. Было бы очень жаль.

Билли тоже поднимает руку и сжимает мое запястье. Сначала у меня появляется мысль, что она меня оттолкнет. Наверное, я слишком к ней приблизился. Слишком тесный контакт. Но она больше не двигается, просто держит пальцы на моем запястье, и я спрашиваю себя, может, все ровно наоборот и контакт недостаточно тесный?

– Целеустремленный оптимист, да? – по-доброму подкалывает меня она.

– М-хм.

Осторожно, сантиметр за сантиметром, я тянусь к ней. Поглаживаю шею. Под моим указательным пальцем бьется ее пульс, а нос щекочет ее запах.

– Может, ты должна быть здесь.

Она наклоняет голову. Кончики моих пальцев задевают ее ухо и ныряют ей в волосы. Билли очень медленно закрывает глаза.

– Седрик. Боюсь… дружба так не работает.

– Черт, – шепчу я и слышу невидимую улыбку в собственном голосе. – Мне не хватает практики. Я явно был обречен на провал.

Не знаю, это она подается ко мне или я к ней. Мои губы дотрагиваются до ее лба, ее нос касается моей шеи. Она щекочет дыханием мое горло, говоря:

– Ну и сколько там продержалась наша дружба? Десять минут?

– Не меньше пятнадцати, если даже не двадцать. Совсем неплохо для первой попытки спустя столько времени, разве нет?

Ее ладонь гладит меня по груди.

– Надеюсь, это, чем бы оно ни было, проживет чуть дольше.

– Не бойся, – отвечаю я. И ей правда не нужно бояться. Потому что я и так боюсь за нас обоих. – Просто не бойся. Я позабочусь о… об… этом. Чем бы оно ни было.

Она поднимает голову, я опускаю и… черт… сколько можно смотреть друг на друга, переводя взгляд с глаз на губы? Они в нерешительности приоткрываются то ли для поцелуя, то ли для улыбки. Улыбка… словно теряется между восторгом и чистой паникой. И да, по ощущениям похоже на начало панической атаки, однако, скорее всего, все наоборот, как бы ни зашкаливал пульс и как бы сильно ни билось сердце.

Когда я наконец накрываю ее губы своими и спустя краткий миг соприкосновения, вкуса, кончик моего языка находит ее, во мне вспыхивает ослепительное и обжигающее предвкушение того, что случится, как только я в нее…

В этот момент под истерический перезвон колокольчиков распахивается дверь, и на все кафе гремит низкий женский голос:

– Что здесь происходит?!

СЕДРИК

Билли отскакивает, и каким-то чудом ей удается устоять на ногах.

– О нет. Мюриэль, прости! Мы… В смысле, я… Было уже поздно, потому что тут еще сидели гости, и я…

Она так напугана, что мне хочется заслонить ее собой. Я скептически смотрю на эту Мюриэль – очевидно, ее начальницу, которая, выгнув брови и уперев одну руку в бок, стоит перед нами. Не будь я уверен, подумал бы, что Эми Уайнхаус вернулась с того света. Причем сама она стала там старше, а прическа и мейкап, скорее всего, пострадали при Вознесении Эми, потому что замысловатая коса растрепалась от дождя и ветра и макияж немного растекся. Впрочем, в уголках ее рта прячется намек на улыбку, чего Билли определенно не замечает. Похоже, она действительно уважает своего босса.

– Это все я виноват, – просто заявляю я. – Решил встретить Билли, начался дождь, у меня не оказалось с собой зонта, а потом мы как-то… заболтались. Скажите, – я слегка прищуриваюсь, – вы не родственница Эми Уайнхаус? Вы ужасно на нее похожи. До того, как бедняжка так сорвалась, конечно.

– Да, конечно, – повторяет воскресшая. – Но я ничего такого не знаю, нет. И, прежде чем ты попросишь, петь я тоже не буду! – Ее невозмутимый взгляд перемещается к Билли. – Тут хотя бы все закончено?

– Да! – чересчур высоким голосом выкрикивает Билли и подхватывает свой рюкзак, который валялся за стойкой. – Все чисто, посчитано, и новые заказы я тоже записала. Деньги в сейфе. Мы правда просто… заболтались.

Начальница закатывает глаза:

– Ну, тогда снимите себе комнату, чтобы доболтать. А с завтрашнего дня: никаких больше гостей, друзей или прочих визитеров после закрытия. Никого, кто не платит. Ясно?

– Разумеется, Мюриэль. Мне очень жаль.

– Да, уверена, что жаль. Хорошего вечера вам обоим.

Мы выходим из кафе, хозяйка запирает дверь, а мы прячемся от дождя, остановившись под навесом.

– Видимо, ты ей понравился, – произносит Билли, удостоверившись, что босс уже не стоит за стеклом, и позволяет себе усмехнуться. – Она всегда дико бесится, когда нарушают какое-нибудь из ее священных правил. По сравнению с ее обычным поведением сейчас она была очень вежлива.

– А Элвис сюда тоже иногда заходит? – интересуюсь я. – Или Авичи?

Она пихает меня в бок:

– Что будем делать дальше?

– А что бы ты делала, если бы не появился я?

– Кто сказал, что я бы что-то делала?

Я указываю на ее рюкзак, на вид довольно увесистый, из бокового кармана которого торчит полная бутылка воды.

– И ты реально хочешь пойти туда со мной? – Она обводит меня взглядом с головы до ног: черная футболка, рубашка сверху и серые шорты ниже колен.

– Неподходящий прикид? – спрашиваю я.

– Нет, практически идеальный. Но предупреждаю. Ты будешь весь в поту и в пыли, когда я с тобой закончу.

– Вау.

– А завтра утром не почувствуешь кончиков пальцев.

– А. Устроим экстремальный курс печатания на машинке в грязи?

Билли берет меня за руку и тянет под дождь в сторону своей убитой машины.

– Смейся, пока можешь, Седрик. Это ненадолго.

БИЛЛИ

Седрик действительно не представляет, куда мы едем. Я паркуюсь прямо перед длинным двухэтажным бетонным зданием с плоской крышей, и он с любопытством разглядывает старую водонапорную башню над входом – последнее свидетельство того, что сто лет назад тут размещалась фабрика. Сейчас из высоких окон бьет золотистый свет.

Мы заходим, пересекаем холл с колоннами и сворачиваем в коридор, ведущий к стойке с кассой, где находится бистро, за столиками сидит несколько человек. Седрик заинтересованно осматривается, однако отсюда пока невозможно понять, что скрывается в самом зале.

– Привет, Киран, – здороваюсь я с сотрудником за кассой и сканирую свою членскую карточку. – Нам нужен билет для Седрика. А еще одна пара обуви напрокат и мел, пожалуйста. – С этими словами я поворачиваюсь к Седрику, который должен был уже получить смутное представление о том, на что подписался. – Встретимся внутри. Может, глупо принимать душ до занятий спортом, но…

– Но?

– Сконы, сыр, бекон, – многозначительно поясняю я и исчезаю в женской раздевалке, старательно игнорируя Седрика, который кричит мне вслед: «Вкуснятина!»

Чуть позже, после душа, и завязав влажные волосы в узел, я захожу в зал. Куда подевался Седрик? На мгновение меня охватывает сомнение, было ли хорошей идеей прийти сюда с ним. Все-таки мы теперь не друзья, а уже целых полчаса нечто большее. Музыка на скалодроме сегодня довольно громкая – как всегда, когда за стойкой Киран, – так что приходится почти кричать, разговаривая, а смесь запахов – магний, резиновые маты и пот – не то чтобы воспевают романтику.

Но в конце концов я вижу Седрика: он висит на высоте двух метров на одной из самых сложных стен для новичков и не так уж плохо справляется. Техника не из лучших, однако он компенсирует это силой – на легких стенах этого хватает. На мгновение я надеюсь, что он не сразу меня заметит и получится еще немного посмотреть, как выделяются вены у него на предплечьях и движутся мышцы на спине под черной футболкой. Возможно, сегодня я ограничусь наблюдением.

– Извини, Билли. – Возле меня останавливается Джоли. Она уже стала частью зала, не проходит и вечера, когда ее тут нет. Из-за этого мускулы у нее четко очерчены, а все сто шестьдесят сантиметров роста – стройная фигура и чистая сила. Даже светлые волосы она стрижет практично коротко, в соответствии со своим хобби, чтобы ни у одной прядки не было шансов помешать умело хватающимся рукам. – Но я его первая увидела.

Я весело смотрю на нее:

– Кто ты и почему выглядишь как моя подруга Джоли?

Вот уже полгода Джоли пытается найти мне парня; рекламирует каждого новенького примерно подходящего возраста, потому что считает, что я не из тех, кто ведет одинокий образ жизни. Она всегда с легкостью идет на контакт с абсолютно посторонними людьми, и в большинстве случаев парни, которых она усаживает вместе со мной за столик в бистро, правда очень милые. Но не более того.

Она ухмыляется, глядя на меня.

– Изначально я шла сюда по одной-единственной причине. Потому что здесь можно познакомиться с сексуальными парнями. Я жду такого уже много лет: красивого, как черт знает кто… но не позера.

– Да, печально, – вздыхаю я. – Действительно очень жаль. – Позеры лазают по стенам с голым торсом, и сегодня тоже куча мужчин явились сюда лишь с одной очевидной целью – показать всем свои бицепсы, трапециевидные и широчайшие мышцы спины.

– И не очень опытного. Знаешь, не любителя давать советы, который будет тебя учить, как поднять свою задницу на стену.

– При этом они рассказывают не по собственному опыту, да?

– И снова в точку. – Джоли облизывает губы. – Но этого женщина еще может кое-чему научить. Люблю, когда они у меня учатся.

– А сейчас тебе придется очень нелегко, – говорю я. – Это Седрик. И он тут со мной.

– Черт. – Ее улыбка придает слову оттенок веселья. – Твой парень?

У меня загораются щеки.

– Что-то типа того, да.

– И давно?

– Еще часа не прошло.

Она громко хохочет.

– Сначала мы были друзьями. Продержались пятнадцать минут.

– Понятно. Наверняка это были очень тяжелые пятнадцать минут. Я имею в виду, посмотри на его…

В этот момент Седрик лишь отчасти по собственному желанию спрыгивает со стены и приземляется на мат в метре от нас. Он улыбается мне – очень широко, очень искренне, и все мои сомнения тают.

– Отличная идея. Сто лет этим не занимался.

– Это Джоли, – представляю я свою подругу-скалолазку. – Джоли – Седрик. И, честно говоря, я надеялась, что ты никогда не занимался боулдерингом. Тогда у меня бы немного лучше получилось похвастаться своими способностями.

– Тебе надо нанести удар посерьезней, полагаю. – Джоли пристально смотрит на Седрика, склонив голову к плечу. – Например, бальные танцы или что-то в этом роде.

– Умею, – невозмутимо парирует Седрик. – Пусть я и не совсем по доброй воле учился танцевать, это не делает из меня плохого танцора.

Вполне ожидаемо. Если растешь ребенком оперной певицы, ты просто обязан уметь танцевать.

– Лыжи? – гадает Джоли.

– Предпочитаю сноуборд, но на крайний случай сойдут и лыжи.

– Игра на волынке, – вставляю я. Мой опыт ограничивается мини-курсом по выходным, пройденным вместе с Оливией. Но у меня все-таки врожденный талант, потому что к концу курса мне в самом деле удалось выдавить первый звук из этого старого мешка – причем мне единственной.

Седрик почти извиняющимся жестом вскидывает руки:

– Дедушка-шотландец. «Bonnie Gallowa» играю вполне сносно.

– Блин! – Джоли скрещивает руки на груди. – Готова поспорить на что угодно, кататься на сёрфе ты тоже умеешь. Фехтование, стрельба из лука, регби…

– Минутку, – смеясь, перебиваю ее я. – Я же хотела его превзойти или впечатлить, но всего этого я сама не умею.

– Есть! – кричит Джоли и поднимает руку, чтобы я отбила. – Поло!

Седрик рычит.

– Выбыл на лошадях.

Я даю пять Джоли:

– О’кей. Свидание-хвастовство придумано. Будем играть в поло. Пока не знаю, где раздобуду лошадей, но из-за этого все не должно отмениться. Я тебя удивлю, Седрик Бенедикт.

– Может, для этого просто пойдем к стене? – предлагает Джоли.

Седрик отходит в сторону, чтобы нас пропустить, но Джоли лишь с сочувствием улыбается.

– Это ты туда иди, новичок. Мы с Билли не возимся с детскими стенками. – Она указывает на маршруты, где редкие зацепки выглядят затертыми и неуместными и есть наклоны, углы и выступы. – Большие девочки лазают там. Можешь смотреть. И учиться.

Седрик выгибает бровь. А у меня мелькает мысль, что я сегодня еще смогу произвести на него впечатление.

Час спустя Седрик все еще висит на стене и сосредоточенно старается соблюдать цветовой маршрут.

Мы с Джоли, тяжело дыша после прошлого захода, сидим на краю мата и наблюдаем за парочкой крутых спортсменов, которые из каждого движения устраивают шоу, перемещаясь будто в замедленной съемке или без необходимости болтая ногами. Сзади по шее у меня стекает пот, а спина приятно ноет. Я поднялась по одному из самых сложных маршрутов гораздо лучше, чем раньше, и, несмотря на то что мышцы потом наверняка будут сводить судороги, чувствую глубокое удовлетворение.

Джоли расправляет плечи. Затем придвигается почти вплотную ко мне, чтобы не повышать голос из-за громкой электронной музыки.

– Кстати, как прошла встреча с отцом?

Помимо Оливии, только с Джоли я обсуждала наши с ним разорванные отношения. Поначалу скалолазание было единственным способом успокоить мой гнев и необоснованное желание сделать что-нибудь глупое. Когда каждому мускулу в теле приходилось работать и у меня возникало ощущение, что все в моих руках и под контролем, я забывала о вещах, которые контролировать очень сложно. Несколько раз просто висела на стене, пока меня всю не охватывала дрожь, а как-то раз просто расплакалась и никак не могла успокоиться.

В такие моменты меня поддерживала Джоли.

Тогда она просто села возле меня и закрыла от посторонних взглядов, пока я не перестала вздрагивать от всхлипов. Она молчала вместе со мной, когда я была неспособна разговаривать. Потом задавала вопросы и слушала. Ей известно почти все.

Мы до сих пор ни разу не встречались за пределами скалодрома, и тем не менее сразу после Оливии она моя лучшая подруга.

Я немного сгорбилась:

– Не было никакой встречи.

– То есть ты не?..

– Нет. Я приехала в Лондон. К нему в офис. Но он… Ну, его не оказалось на месте.

– Ах, Билли. Мне очень жаль.

Пожав плечами, я молча напоминаю себе, что так даже лучше.

– Главное, что теперь у меня есть документы из университета. Отец любезно попросил моего бывшего мне их передать. Бывшего, которого я бросила, как ты помнишь.

– Господи, какой ранимый, – усмехается Джоли. – Что за урод.

Я хмыкаю.

– Наверно, другого я и не заслужила. И все-таки я нереально глупая, и жизнь меня ничему не учит. Потому что после этого я еще позвонила ему, чтобы сказать спасибо за то, что он нашел для меня те бумаги.

– Ох. И?

– Он общался со мной как с клиенткой. Одной из тех, которые не приносят денег и на которых не тратят ни минуты лишнего. «Не стоит благодарности, Сибил, это было нетрудно, – имитирую я папин голос, специально добавляя в тон побольше снобизма. – А сейчас я должен заняться работой». Да кого он обманывает? Работа? Я звонила в половине десятого вечера.

– Спит он с ней, что ли, с этой работой? – сухо спрашивает Джоли.

– Нет, просто хотел от меня отвязаться. – И я страшно злюсь на саму себя, так как после всего, что между нами случилось, мне по-прежнему больно. В горле образуется комок, и приходится несколько раз сглотнуть. – Я уже просто не понимаю, что правильно. Все это время мне казалось, что правильно будет оборвать связь.

Джоли сжимает мою ладонь. Она не любительница тактильного контакта, и, если уж ищет его, значит, хочет сказать что-то серьезное.

– Так и есть. А то, что он все еще так холоден с тобой, это доказывает.

Сложив руки на коленях, я утыкаюсь в них лбом.

– Я надеялась, что все наладится. Что однажды мы сможем выговориться, а он смирится с тем, что я ушла, и перестанет меня за это ненавидеть.

– Уверена, он тебя не ненавидит.

– Он наказывает меня. До сих пор.

– Но дело в нем, а не в тебе, – произносит Джоли. – Ты ничего плохого не сделала. Он упрямый и твердолобый, не позволяй своему счастью зависеть от того, поумнеет ли он когда-нибудь.

Она права. И тем не менее у меня на шее словно затянута воображаемая петля, которая пусть и позволяет мне выживать, но не дает свободно дышать. Она там, хотя никто ее не видит.

– Прости, что я об этом заговорила, – расстроенно добавляет подруга. – Ты была такой радостной, а теперь… Мне вообще нельзя было об этом спрашивать. Не сегодня.

Я поднимаю голову и выдавливаю из себя улыбку.

– Все нормально, я просто дала слабину. Рада, что ты помнишь.

– Поговорим о чем-нибудь другом. О прекрасном! А где там твой сладенький?

– Что-что? Сладенький? – Смеяться мне все еще сложновато, но этого почти не слышно. – Только не говори, что он это слышит.

Седрик действительно уже не висит на своей стене. Оглянувшись, я обнаруживаю его у кассы, откуда он как раз отходит с тремя бутылками воды. Мы с Джоли с благодарностью берем у него две из них.

– Сегодня ты еще можешь открутить крышку, – со знанием дела сообщает Джоли. – А вот попробуй завтра утром. Тебя ждут судороги, а мышцы будут болеть даже в кончиках пальцев. Надеюсь, ты не хирург?

Седрик смеется, садится около меня на мат, обнимает одной рукой и цепляется пальцами за пояс моих штанов.

– Я не оперирую ничего, что еще дергается, – объявляет он. Затем притягивает меня чуть ближе к себе, и я слышу его едва различимый вопрос: – Все нормально, Билли?

Прильнув к нему, я прижимаюсь щекой к его плечу и пытаюсь собрать воедино все, что сейчас чувствую.

Его сердцебиение, его тепло, пот у него на футболке и примешивающийся к нему легкий аромат апельсинов и темного шоколада, который исходит от его кожи. Мои разгоряченные после тренировки мышцы. Ноющее ощущение внизу живота, потому что я опять хочу чувствовать больше. Больше Седрика. Его близость, которая теперь стала глубже, чем обыкновенное физическое сближение со мной. Он заметил мою грусть. Так успокаивает, когда есть кто-то, сразу понимающий, что не все в порядке. Надеюсь, у меня получится вернуть ему это чувство, когда он будет в нем нуждаться.

Я не сомневаюсь, что нашла человека, с которым смогу делиться тем, что у меня на душе, и который сможет делиться своим со мной. Мне повезло, что он рядом, и страшно, что так может быть не всегда.

Я чувствую надежду. Надежду, что он окажется тем, кому я расскажу все. Не только историю о том, почему я уехала из Лондона и перестала общаться с отцом. Но и об ужасных моментах, которые к этому привели. О моих ошибках, которые все разрушили: мою семью, мое прошлое и едва не меня саму. О том, что я преодолела и перешагнула, похоронила и почти забыла. Возможно, Седрик поймет. Возможно, когда-нибудь мне хватит смелости.

Вот надежда, которую пробуждает во мне эта мысль. Теплая надежда. Больше никакого страха, от которого бросает то в жар, то в холод.

– Нет, – тихо говорю я. – Не все. Но пусть все остается так, как сейчас.

БИЛЛИ

Через час мы с Седриком выходим из зала под вечернюю морось. Запрокинув голову, я наслаждаюсь мелкими, как облако тумана, каплями дождя на лице. Льющийся из окон свет рисует на мокром асфальте наши тени, длинные и расплывчатые, как две высокие акварельные фигуры.

Мы не пошли в душ, потому что у Седрика нет с собой ни полотенца, ни сменной одежды, и теперь меня мучает вопрос, не рано ли будет сделать это вместе дома у кого-то из нас.

– Спасибо, что взяла меня с собой, – негромко произносит мне на ухо Седрик. – Было очень весело и… очень красиво. – В последних словах слышен многообещающий подтекст. Его ладонь скользит вниз по моей спине на попу.

Как по сигналу, я прижимаюсь к его груди. Два часа наблюдать, как под футболкой напрягаются его мышцы, а ткань постепенно прилипает к коже, пока под ней не начинает вырисовываться каждое его движение… настоящее испытание. Теперь, когда мы одни, моя выдержка объявляет, что рабочий день окончен, и оставляет меня наедине с этим потрясающе красивым мужчиной. Наши губы тут же встречаются, и с каждой секундой поцелуя мысль о том, чтобы остановиться, кажется мне все более невыносимой. От поцелуя у меня покалывает во рту и щекочет в животе, а по ладоням словно гуляют крошечные электрические разряды. Я глажу Седрика по груди, по животу, впиваюсь пальцами в его футболку и лишь с огромным усилием – мы на чертовой парковке! – мне удается просто не стянуть ее с него через голову. Одна рука Седрика запуталась в моих волосах, вторая лежит у меня на щеке. Он нежно поворачивает мое лицо в сторону, проводит большими пальцами по моей нижней губе и оставляет дорожку поцелуев от подбородка к шее и к плечу, где его рот натыкается на лямку топа.

Самообладание. Мне нужно еще больше самообладания. Это, черт ее побери, парковка! Будь мы где-то в другом месте, я бы уже и с себя сорвала майку.

Вместо этого я просовываю руки ему под футболку и целую внутреннюю сторону его ладони, пока Седрик сводит меня с ума своими губами, зубами и языком на моей шее.

– Весь вечер, – шепчу я, – я этого ждала.

Он беззвучно смеется, я чувствую это, но не слышу.

– Знала бы ты, как долго я этого ждал.

– Идем, – выдыхаю я, уткнувшись в его кожу. – Можем поехать ко мне.

– В другой раз, сначала мне бы очень хотелось принять душ, – с весельем в голосе отвечает Седрик.

Жаль. Мне нравится привкус соли у него на коже. Я вцепляюсь в его футболку.

– Душа у нас нет, но… могу познакомить тебя со своей ванной. Она почти такая же милашка, как моя машина.

По его лицу пробегает тень, однако еще до того, как я успеваю это осмыслить, он уже снова улыбается.

– В следующий раз.

Проходит целая вечность, прежде чем мы добираемся до автомобиля; вечность, которая проносится чересчур быстро.

Рука Седрика лежит на моей по пути в Дингл. Мы вместе переключаем передачи и целуемся на каждом красном светофоре, пока водители позади нас не начинают сигналить, потому что уже давно опять загорелся зеленый.

– Еще слишком рано просить тебя зайти? – интересуется Седрик, когда я начинаю парковаться, и меня охватывает такой приступ громкого хохота, что диск Гомера чиркает по бордюру.

– Я ведь уже была у тебя в квартире. Даже, – тихо добавляю я, – у тебя в постели.

– Это другое, – говорит он, но все равно ведет меня в свой дом старой застройки, по лестничной клетке, вверх по скрипучим ступеням к его квартире, где большой кот смотрит на меня как на воплощение худшего из его кошмаров. – Тогда между нами еще не было… чего-то другого.

Мы принимаем душ по отдельности. После того как я, завернувшись в огромное пушистое банное полотенце, выхожу в коридор, Седрик уже ждет меня и между двумя поцелуями сообщает, что у него, к сожалению, к сожалению – как такое могло произойти? – нет для меня чистой одежды. Я голышом устраиваюсь на его постели, а пока он заваривает нам чай, пользуюсь моментом, чтобы отыскать в тумбочке презервативы. Бинго! Хотя я укуталась в его одеяло, мне становится одновременно жарко и холодно, когда он заходит в спальню; в домашних спортивных штанах, низко сидящих на бедрах, с обнаженным торсом и влажными после душа волосами. Я приподнимаю одеяло, и вот мы уже лежим, тесно прижавшись друг к другу.

И тем не менее нас все еще что-то разделяет.

Оно невидимое, неслышное и не имеющее запаха. Но я его чувствую, когда моя ладонь спускается ниже по груди Седрика, по мышцам его живота, вдоль линии волос, которая пропадает под поясом штанов.

Пальцы Седрика на мгновение замирают на моей коже. Его поцелуй становится сдержанней, дыхание сбивается.

– Что такое? – спрашиваю я, чуть отстранившись от его губ. – Все в порядке?

Он делает глубокий вдох и выдох.

– Я хочу почувствовать тебя, – отвечает Седрик очень серьезно, очень тихо и немного хрипло. – Всю тебя, как только возможно.

Я невольно облизываю губы. Он прослеживает это мимолетное движение глазами и беззвучно вздыхает.

– Но не могу. Пока еще.

– Что… ты имеешь в виду?

– Это… – Он довольно долго борется со следующим словом и все-таки побеждает. – Это «Ципралекс». Он приглушает подавленность, но и все остальное тоже.

Ох. Не знаю, что ему ответить. Через тонкую ткань брюк я более чем явно ощущаю его эрекцию. Вряд ли проблема в этом. Тогда в чем?

– Я могу заниматься сексом, – говорит Седрик. Он немного покраснел? Я не хочу, чтобы он стыдился, и сильнее прижимаюсь к его груди.

– Но это не одно и то же. Обычно меня это не особо беспокоит, рано или поздно… ну… я кончаю. Но чувствую только… – он задумывается, а потом тихо смеется, – хренов бенгальский огонь, а не новогодний фейерверк. С тобой… – Указательным пальцем он очерчивает мои губы, пока их не начинает покалывать от желания большего. – Я хочу чувствовать все. Каждый чертов оттенок этого фейерверка. И так, чтобы для этого мне не приходилось до одури напрягаться.

От его слов мне становится больно, но я начинаю понимать.

– Поэтому ты в прошлый раз со мной не переспал? Я подумала… Ну, подумала, что ты просто не хочешь.

В его смехе звучит чуть ли не отчаяние.

– Билли! – Седрик сдвигает меня на себя, так что теперь я сижу на нем верхом и самыми чувствительными частями своего тела ощущаю, насколько сильно он меня хочет. Его взгляд скользит по моей груди, он запускает пальцы мне в волосы и притягивает меня к себе, чтобы поцеловать, кожа к коже, сердце к сердцу.

– Я хочу тебя. До невозможности. Без фильтров на всех своих ощущениях. Дай мне две недели, и я…

– Буду ждать тебя, сколько нужно, – быстро откликаюсь я. – Но нельзя же просто бросать лекарства! – Верно? К сожалению, мне об этом очень, очень мало известно.

Он мотает головой:

– С такими экспериментами я завязал. Снижу дозу «Ципралекса» под наблюдением врача. Я уже начал на прошлой неделе, пока все хорошо. Иначе я бы к тебе не пришел.

– О’кей. Понятно.

Его веселый взгляд говорит: «Нет, ничего тебе не понятно».

– Было время, когда моя жизнь зависела от этих таблеток, Билли. Время, когда я не покончил с собой, наверное, только потому, что медикаменты отнимали у меня энергию, которая бы для этого понадобилась. Время, когда я вынужден был принимать такие сильные таблетки в такой высокой дозировке, что однажды даже не почувствовал, как обжег руку о плиту. – Он рассказывает с откровенностью, которая трогает меня до глубины души и вместе с тем поражает мужеством, которого требуют подобные разговоры. Я сама прекрасно это знаю. Хотелось бы мне быть хотя бы наполовину такой же храброй, как он.

– До тех пор пока мне нужны костыли, чтобы ходить, я лучше буду ходить на костылях, чем лежать. Но все равно хочу попробовать отказаться от них.

– Я могу подождать, – просто отвечаю я и наклоняюсь для поцелуя. Седрик закрывает глаза, когда мои бедра трутся о его, а мои волосы падают ему на грудь.

– Героиня, – шепчет он, после чего у него в глазах мелькает искорка, и он поднимает руку, чтобы провести внешней стороной пальцев по моему боку до груди. Мне почти страшно от того, как легко он добивается того, чтобы я задышала тяжелее и глубже. – Но я не говорил, что ты должна чего-то ждать.

СЕДРИК

Раньше начинать день с будоражащей, громкой и безостановочно звучащей в голове музыки группы «Muse» всегда было плохим знаком. Не то чтобы мне не нравились «Muse», и «Uprising» я очень даже люблю. И тем не менее подобные дни каждый раз проходили дерьмово, все шло наперекосяк, словно за такой музыкальный вкус, как у меня, надо наказывать.

Настало время отменить дурные предзнаменования!

Эту голову с кучей мусора и странностей пора поставить на место.

Кровать пахнет Билли. Я пахну Билли.

Мысленно передав привет однокурсникам (без извинений), я решаю сегодня отказаться от душа. Мне нужно доказательство того, что она была у меня. После кофе и затянувшегося поцелуя она ушла в моих удобных спортивных штанах и одном из моих худи и оставила меня с уверенностью, что еще вернется.

Пока она едет домой, чтобы переодеться, а потом отправиться на работу, я наливаю себе второй кофе. Глотаю половинку «Ципралекса» и снова чувствую себя странно, принимая антидепрессанты в состоянии эйфории.

Доктор Рагав настоял на том, что мы будем отменять их медленно и четко по плану. «На этот раз никаких выходок в стиле камикадзе». Цитата. Я с ним согласился.

Это не первая попытка отказаться от лекарств; но за довольно долгое время первая, в которой я уверен.

Пришло время справиться с некоторыми вещами, по меньшей мере попробовать.

Начинается утренний выпуск новостей, я выключаю звук и отворачиваюсь от телевизора. Не дам испортить мне день с самого утра! Если я действительно настроен обходиться без медикаментов, то рано или поздно придется справиться и с новостями. Пусть мне до сих пор непонятно, как половина человечества не приходит в отчаяние от условий жизни второй половины. Не в первый раз набирает силу мой внутренний голос, который твердит: «Хочешь привыкнуть к войнам, голоду, невыразимым страданиям, пыткам и угнетению? Собираешься терпеть все это? И считаешь, что это здоровое поведение? Насколько же ты болен?»

Но, эй, это ведь реальность. Либо смирись, либо сломайся, выбора тут нет.

Но сегодня я отворачиваюсь. Бегущая строка, которую я увидел краем глаза, сообщает о кораблекрушении в Средиземном море.

Твою мать, Седрик.

Не играй в героя.

Просто отвернись.

От. Вер. Нись.

Я концентрируюсь на дыхании. Концентрируюсь на «Muse». Выкручиваю в подсознании громкость все больше, больше и…

Они нас не заставят.

Нас перестанут унижать[44].

Отвлекись.

Кофемашина.

Скоро пройдет.

На островке еще стоит стакан Билли из-под латте макиато, и в моем воображении она вновь появляется на том же месте, в одних трусах и длинной футболке, волосы растрепаны после сна и моих рук, кожа теплая, мягкая и приятно пахнет.

Мысли о ней помогают.

В крайнем случае сделаю шаг назад. В крайнем случае опять повысим дозу. В крайнем случае, может, она смирится с парнем, который реагирует на новости паническими атаками и не испытывает оргазма. Если у нее получится с этим жить (а зная ее, думаю, так и будет), то и у меня тоже. Я успокоюсь. Пройдет!

На дисплее смартфона светятся два пропущенных звонка от мамы. Я нажимаю на ее номер, включаю громкую связь и кладу кошачьей еды в миску. Чарльз Вейн смотрит сначала на меня, а затем на кусочки влажного корма с одинаковым отвращением во взгляде, ну или, возможно, я к нему несправедлив. Из-за пустой глазницы и наполовину оторванного хвоста он не самый симпатичный кот в Ливерпуле, вероятно, даже самый страшный, но, хотя он и выглядит вечно обиженным, похоже, ему нравится наша совместная жизнь, иначе он не возвращался бы по доброй воле после прогулок.

– Или, мой старый друг, там тебя просто никто не кормит такой чертовски вонючей едой?

– Седрик?

Я смеюсь. Мама незаметно взяла трубку, наверно, как раз в тот момент, когда моя кофеварка вылила последнюю порцию молока в стакан.

– Доброе утро, мам. У вас все хорошо?

– Да, надеюсь, у тебя тоже. Что там у тебя воняет?

– Я кормлю кота, – объясняю я и осторожно бросаю взгляд на телевизор. Котировки. Наконец-то.

– Сладенький! Почеши ему за меня животик.

– С ума сошла? Мне еще нужны мои пальцы! Но я передам ему привет от тебя, когда он будет в подходящем настроении. Чем занимается Эмили?

Следует короткая пауза, которая подтверждает, что мама звонила из-за нее.

– Тем же, чем и всегда. Читает газеты, читает книги, читает свои блоги. А если не читает, то делает уроки.

Я вздыхаю:

– Мам. Она просто скорее Гермиона Грейнджер, а не Пеппи Длинныйчулок. Не все дети выходят на улицу поджигать мусорные баки. Кроме того, это бы тебе тоже не понравилось!

Мне слышен ее тихий смех, но такое ощущение, что на нее давит что-то, от чего ей не удается освободиться. И я могу ее понять. Когда у тебя ребенок с депрессивным расстройством, начинаешь видеть демонов там, где их нет. В этом суть страха – то, чего ты боишься, нависает над тобой, караулит за каждым углом и пользуется мгновениями твоей невнимательности, чтобы напасть из ниоткуда.

В маминой паранойе по поводу того, что Эмили тоже может быть или стать психически нездоровой, есть и доля моей вины, но она далеко не так велика, как доля Люка. Свободная рука сама собой сжимается в кулак. Чарльз тыкается головой мне в голень и трется о ногу мехом.

Спасибо за заземление, приятель.

– Между тем, чтобы просто сидеть дома и чтобы домой тебя возвращала полиция, очень много промежуточных стадий, – возражает мама с добрым упреком в голосе.

– А разве в нашей семье когда-то что-то делалось не на максимум?

Она смеется:

– Тоже мне умник. Но я почему звонила: в следующем месяце пройдет еще одна демонстрация против брексита. Не уверена, что мне с этим делать, но…

– Эмили снова хочет пойти? – Смелость моей застенчивой младшей сестренки вызывает у меня одновременно гордость и плохое предчувствие.

Однажды она уже ходила на такую демонстрацию, хотя они с подружкой держались в стороне от большой толпы. Там их потом и обнаружила компания правых радикалов. Их оскорбляли, задирали, а затем и оплевали, когда девочки убегали. Эмили отделалась испугом, однако после этого несколько недель отказывалась выходить из дома под любым предлогом, за исключением школы. Мы с мамой до сих пор виним себя за то, что не пошли с ней.

Мама вздыхает:

– Она сказала, что пойдет, а мне туда нельзя, ведь меня может кто-нибудь узнать.

С кофе в руке я перехожу в гостиную и сажусь на диван. Жить с тем фактом, что моя мать так популярна в Лондоне, что время от времени с ней заговаривают люди на улицах, фотографируют или даже снимают на видео, мне не всегда было легко. Но Эмили, пожалуй, самому замкнутому интроверту нашей Солнечной системы, в каждый из таких эпизодов кажется, будто ее привязали к позорному столбу и забросали гнилыми овощами за преступление, которого она не совершала. Если на маму снова набросится стая журналистов, чтобы в своих репортажах разорвать ее в клочья за политические взгляды, то это, скорее всего, станет худшим, что могло бы случиться с моей сестрой. И тогда – тут я должен поддержать мамины опасения – у нее действительно поедет крыша.

– Она разрешит пойти с ней мне? – отвечаю я.

– Я еще ее не спрашивала, потому что сначала хотела узнать, есть ли у тебя вообще на это время и желание.

– Так, послушай! Все равно я уже давно у вас не был. – У меня возникла идея, наверное чересчур поспешная, но… почему нет? – Можно я приведу кое-кого?

Пауза затягивается, я буквально вижу перед собой мамино ошарашенное лицо и не могу ее осуждать. После Люка я больше никогда никого не приводил в дом к своей матери. Больше никогда.

– М-м-м… да? Да, конечно! А кого?

– Билли, – негромко говорю я. – Билли и я… Я думаю, это серьезно.

– Билли. – Мама повторяет ее имя, как откровение. Мне кажется, я слышу, как быстро колотится ее сердце. Наверняка она много лет ждет, чтобы у меня с кем-нибудь получилось что-то серьезное. – Я буду рада познакомиться с Билли, – тихо, практически не дыша, добавляет она. – И как… какой он?

У меня вырывается смех.

– Мам? В Билли все великолепно. Очарование, чувство юмора, ум и красота. И… она девушка.

– Ах вот как. – Мама тоже смеется. – Главное, что есть ум, Седрик. Все остальное неважно.

– Обожаю тебя. Будь у меня повод признаться в нетрадиционной ориентации, ты бы сейчас стала лучшей мамой в мире.

– А так не самая, раз ты не гей? Вот неблагодарный! Нет, правда, это просто замечательно. Я рада. И не смей заявляться без Билли.

– Надеюсь, она захочет. – Возможно, еще слишком рано для знакомства с мамой, размышляю я.

– Спроси у нее и постарайся. Я испеку пирог. Причем только в том случае, если она придет.

– Как коварно с твоей стороны.

– Я твоя мама, это моя работа, дорогой. И я отношусь к ней со всей серьезностью.

Айзек хмурит лоб, заметив меня перед аудиторией. Со скепсисом во взгляде подходит ближе.

– Доброе утро, сэр. Прошу прощения, но не приходитесь ли вы родственником мистеру Седрику Бенедикту? Он невероятно похож на вас, однако никогда бы не появился на такой банальной лекции, как «Эволюционная морфология морских беспозвоночных».

– Мне уйти обратно, чувак?

– Нет. Я всегда рад видеть твою физиономию. Просто удивляюсь. Разве это не одна из тех тем, из-за которых мы теряем здесь полтора часа, хотя тот же материал можно усвоить из учебника за пятнадцать минут?

Откуда мне знакома эта цитата? Ах да. Это мои слова.

– Определенно. О’кей, поймал. Я тут из-за тебя.

Айзек отвешивает мне поклон.

– Спасибо, мужик, я просто хотел это услышать. Надо снова покормить твоего кота? Последняя царапина уже не кровит, я опять готов бросаться в бой. – Он сильно преувеличивает.

Однокурсники начинают протискиваться мимо нас в лекционный зал, и мы не совершаем ошибку, долго сражаясь с потоком, а просто плывем по течению внутрь и ищем хорошие места.

– Я хотел спросить, есть ли у тебя планы на вечер.

Айзек плюхается на свободное место с краю, ставит перед собой планшет и смотрит на меня круглыми глазами. Мы свернем себе шеи, если попытаемся разглядеть отсюда, что проектор отображает на экране, зато здесь можно поговорить, не мешая остальным.

– Что ты хочешь этим сказать?

Я фыркаю:

– Простой вопрос, нет?

Он мотает головой.

Чувак, не усложняй мне жизнь еще сильнее!

– Не хочешь потусить со мной? – Ну, как-то так, сойдет.

– Как именно? – Теперь у Айзека взгляд как у оленя, в оцепенении застывшего в свете фар. И он явно наслаждается шоу, которое устраивает.

Ладно, признаю, я заслужил. За первые семестры он убил недели и месяцы и испробовал все, чтобы со мной подружиться. По-настоящему подружиться, что означает иногда встречаться и за стенами университета. Хотел сходить со мной куда-нибудь выпить, посмотреть футбол, даже пытался заманить меня на свой X-Box. Нельзя будет его винить, если сейчас он меня пошлет.

– Дело в том, – начинаю я и бросаю на него быстрый взгляд через стол. Вокруг нас болтают люди, делятся друг с другом снеками и раскрывают свои ноутбуки. – Вчера вечером я кое с кем подружился.

– С человеческим существом, ты имеешь в виду? То есть не с рыбой.

– Точно. Это продлилось всего пятнадцать минут, но… У меня сейчас очень хорошая фаза. Чертовски хорошая фаза. И я подумал, что попробую еще раз.

– Со мной? – Айзек так на меня уставился, будто я только что объявил, что собираюсь его препарировать.

– Признай, ты ближе всего к статусу друга. Так что я подумал, мы могли бы… посмотреть футбол. – Как назло, не намечается ни одного матча. – Или порезаться в приставку.

– Сначала я задам один вопрос, – говорит Айзек. – Что случилось со вчерашним другом? Лежит под землей, завернутый в пакет?

– С ней все нормально, с той подругой. Просто с дружбой у нас ничего не получилось, потому что мы…

Между тем в зал уже вошел профессор и громко откашлялся в микрофон. Вокруг нас воцаряется тишина.

– Потому что потом мы поцеловались.

– Ого. – Айзек широко улыбается, сверкнув белыми зубами.

– Но тебя я целовать не буду, не переживай.

– Ну, может, не через пятнадцать минут.

По аудитории разносится еще одно громкое покашливание.

– Я люблю, когда мои студенты в восторге от предмета, – произносит профессор усыпляюще-монотонным голосом и сверлит взглядом нас с Айзеком. – Так включите же свои микрофоны, господа, и поделитесь с нами вашей эйфорией по поводу развития так горячо любимых всеми нами и восхищающих нас беспозвоночных.

– Губки, – шепчет кто-то позади меня. – Он рассказывает о губках.

Ограничившись извиняющимся взглядом, я раскрываю свой ноутбук, где запускаю мессенджер и так быстро, как только могу, печатаю в окошко чата все, что знаю об эволюционном развитии губок. Айзек глубоко вздыхает, чтобы выиграть время, активирует свой микрофон, улыбается преподавателю с почти неприличным энтузиазмом и превращает мой конспект в реально увлекательный мини-доклад. По части импровизации он просто вундеркинд.

Господи боже. Я и не знал, какими интересными могут быть губки! Теперь лишь бы сдержаться и не расхохотаться.

Наконец Айзек заканчивает, заработав от профессора одобрительный кивок и аплодисменты от нескольких студентов.

Он печатает что-то у себя в планшете, и под моими сообщениями в ритме стаккато выпрыгивают его сообщения.

«Естественно, у меня есть время».

«Без поцелуев. Тоже естественно, старик!»

«Откуда тебе известно столько всякой хрени про губок?»

«Мне срочно нужно знать, что вчера произошло в твоей жизни!»

«Это же правда ты, да?»

Часть 3

В конце любой из нас окажется под камнем,

И только путь туда нас различит.

Душа, что стала самой важной;

душа, что по твоей вине кричит,

Сердца, которых ты всю жизнь касался.

Их было слишком мало или много под конец?

Пока ты с жизнью не расстался,

Пока не окаменел.

В конце любой из нас окажется под камнем,

И только путь туда нас различит.

Уйти со сцены в самый угол дальний

или трусливо прятаться в ночи?

Те времена, когда ты одиночеству отдался,

Те времена, что ты отдать сумел,

Пока ты с жизнью не расстался,

Пока не окаменел.

В конце всегда лишь камень оставался.

Но по пути себя ты обретешь.

Пока ты с жизнью не расстался,

Иди всю ночь, и камень обретешь.

Пройди весь путь, и камень обретешь.

Иди всю жизнь.

И камень свой найдешь.

«Камень», Luce

БИЛЛИ

Я сдерживаю смех, когда провожу кончиками пальцев по бровям Седрика, потом по ресницам. У него подрагивают губы, и иногда он ворчит во сне. По вечерам он, как правило, еще долго не спит, после того как я засыпаю, часто бодрствует всю ночь. Зато рано утром проваливается в крепкий сон, и можно долго его дразнить, прежде чем что-то изменится.

Подвинувшись ближе к нему, я оставляю поцелуй на гладкой коже у него над сердцем, покрытой замысловатым узором, и бормочу что-то вроде «Подъем, доброе утро, уже половина восьмого».

Рука Седрика у меня на спине лишь сильнее прижимает меня к нему.

Я хихикаю:

– Ты нарываешься на будильник в виде щекотки.

Ноль реакции.

Мы вместе уже десять дней, и – Ливи говорит, что мы правда перегибаем, – с первого дня я ни разу не просыпалась без него. Да и как можно не перегибать, если это дарит такие невозможно приятные ощущения? Мне хочется напиваться этим счастьем допьяна, ни на что не оглядываясь, каждый день и без остановки.

Я поглаживаю пальцами чувствительную кожу между его ухом и линией роста волос, и даже в полусне он резко втягивает воздух. Глаза по-прежнему закрыты, но на губах появляется улыбка.

– С добрым утром, ворчун. Какая песня прицепилась к тебе сегодня?

Рыкнув, Седрик потягивается:

– Лучше бы я тебе это не рассказывал.

– Поздно. – Это так забавно. У всех нас иногда крутится какая-нибудь мелодия в голове. Но мозг Седрика играет музыку постоянно, песню за песней, любых жанров, от рекламных мотивов и попсы до сложных инструментальных произведений. И ни секунды тишины. Наверняка ему и сны снятся под музыку, потому что, еще не успев толком проснуться, он уже слышит первые аккорды и всегда готов выдать название даже до того, как спросонья сообразит, где мы или какой сегодня день. – Итак. Что ты слушаешь сегодня?

– Ты не хочешь это знать.

– Теперь хочу еще сильнее.

– Там нет ничего романтичного.

– Выкладывай!

Он прижимает меня к груди и целует в волосы.

– Нам обязательно нужно вставать? Может, мы бы?..

– Нужно: у меня второе собеседование в музее. Но не переводи тему. Расскажи!

– Да блин, – хрипло ворчит он. Потом вздыхает и тихо напевает: – Три льва на майке. Жюль Риме[45] еще сияет. Хоть боли тридцать лет, я все еще мечтаю.

– Боже мой, Седрик!

– Он возвращается домой, он возвращается домой, он возвращается. Футбол возвращается домой.

От удивления у меня начинается приступ хохота, и я больше не хочу вставать. «Трех львов» обычно горланят на всю улицу в ливерпульских пабах и на весь остров на футбольных стадионах. Их не поют тихим мелодичным голосом с легкой хрипотцой. Тем не менее так это звучит невероятно красиво. Должно быть, Седрик чертовски хорошо умеет петь, если способен на такое даже в полусне. Во всяком случае, так эмоционально петь эти строки его заставляет не любовь к футболу. Седрик практически бесстрастный футбольный фанат… и, вероятно, вообще бы им не был, но у англичан нет такой опции.

– Музыка, – объявляю я. У меня словно пелена с глаз упала. Ну конечно. Музыка!

– Скорее, что-то отдаленно ее напоминающее, – бубнит он и вновь укрывает нас одеялом. – Или, по крайней мере, очень, очень банальная.

– Я имею в виду твою заброшенную учебу. – Я опираюсь на локти, чтобы лучше его видеть. – Это же музыка, верно?

Черты его лица немного напрягаются, что особенно заметно по закрытым глазам. Затем он их распахивает, и мимолетное впечатление рассеивается.

– Да, верно. Это музыка.

– Но… почему ты ее бросил?

– А почему нет? Ты ведь тоже бросила юриспруденцию.

Я сажусь и ищу лифчик, висящий где-то на подлокотнике моего разложенного дивана.

– А еще я ненавидела юриспруденцию. Но нет таких людей, которые ненавидели бы музыку. Тем более ты.

С другой стороны… Можно ли быть настолько в этом уверенной? Его мать – музыкант, оперная певица. А если она заставляла его заниматься музыкой так же, как мой отец – меня?

– Билли, до первой чашки кофе я могу петь, но не соображать. Если честно, петь я могу только потому, что еще не соображаю.

И я ему даже верю. От озадаченности между бровей Седрика образуется глубокая складка.

– Но чтобы поговорить, милая, мне правда нужен кофе.

Некоторое время спустя кухня наполняется приятным ароматом, исходящим от жужжащей кофемашины. Седрик стоит возле столешницы и размешивает яйца, капли воды падают с его мокрых волос на футболку.

Уже в третий раз я захожу на кухню и в третий раз облизываюсь. Этот парень возмутительно сексуален, когда по его шее стекает вода.

Я прочищаю горло.

– А как насчет этого? Ну давай, скажи, что так сойдет, ничего другого у меня все равно нет.

Его критический взгляд скользит по доходящей почти до колен темно-синей юбке в горошек, кремовой кофточке и однотонному блейзеру в тон юбке.

– Выглядишь как слишком послушная девочка.

Я с улыбкой качаю головой:

– Значит, подходит. Это музей, Седрик. Туда все одеваются как послушные девочки.

– Неудивительно, что туда никто не ходит.

– Вот и пусть туда не ходит никто из желающих смотреть на что-то, кроме экспонатов, неандерталец!

За такие бесстыжие фразы мне хочется дернуть его за ухо, но Седрик начинает переливать яйца на горячую сковородку, и я решаю не рисковать, чтобы на одежду, не дай бог, не брызнул жир. Затем на всякий случай снимаю блейзер, вешаю на спинку стула на безопасном расстоянии ото всей еды и повязываю на шею кухонное полотенце как нагрудник, после чего разливаю на две чашки кофе и молоко и одну двигаю к Седрику.

– Итак. Твой кофе. Больше никаких поблажек. Почему ты бросил музыку?

Он отпивает глоток, при этом лениво помешивая левой рукой содержимое сковороды.

– До выпуска оставалось уже всего ничего, и тут я заметил: ничего нового больше не будет, я зря трачу время.

– Но… если ты почти выпустился, почему нельзя было просто уйти с дипломом?

Не уверена, не лезу ли я во что-то, о чем Седрик не хочет разговаривать. Но мышцы его лица расслабленны, и не кажется, будто он чувствует себя как на допросе или загнанным в угол.

– Мне больше не нужен был диплом, – отвечает он, снимает сковородку с плиты и оглядывается в поисках тарелок.

Я мгновенно достаю две из шкафчика.

– На самом деле он мне никогда не был нужен, потому что я всегда хотел скорее сохранить музыку в себе, а не делиться ею с другими.

Он собирался добавить что-то еще, однако в тот момент по коридору, шаркая ногами, прошла Оливия, и мы с Седриком тут же заметили, что что-то не так.

Подруга тише тени. Она в одних трусах и своей любимой серой футболке с надписью «Все все равно выйдет из-под контроля!», над которой обычно просто трясется. Этим же утром она вся мятая и в засохших темных пятнах. Видимо, Ливи в ней спала.

Ее взгляд и выражение лица пугают. Она до сих пор не смыла вчерашний макияж – хотя никогда так не делает, косметика размазалась, а глаза у нее красные и опухшие.

Обнаружив нас, Оливия замирает в дверях, бурчит что-то нечленораздельное и уже собирается развернуться и уйти обратно, но я ее останавливаю.

– Ливи, что стряслось?

Седрик меня опережает. Он берет мою соседку за плечи, ведет к столу, где та безропотно падает на стул, и невозмутимо сует ей в руки чашку кофе.

– Выпей.

– Сахар, – еле слышно произносит она.

Седрик высыпает ей щедрую порцию прямо из сахарницы и размешивает ручкой лопатки, которой мешал яйца.

– Спасибо, – говорит Оливия, делает глоток и ставит кружку на стол.

– Ливи, – повторяю я, взяв ее за руку. И чувствую, как трясет меня саму, потому что такой я ее еще никогда не видела. – Ты меня пугаешь. У тебя ведь просто похмелье, да?

Та мотает головой.

– Что случилось, Ливи? – В голове кружится карусель наихудших сценариев. – Тебя кто-то… – Меня подводит голос.

– Нет. Ай, да ерунда. Просто немножко поревела. Из-за Десны.

– Немножко?

– Всего одну ночь, не парься.

В растерянности я перевожу глаза на Седрика, который неловко пожимает плечами. Она прорыдала всю ночь в соседней комнате, а мы не услышали?

– Почему ты ничего не сказала? – Седрик доливает ей кофе.

– Не хотела вам мешать. – Оливия сверлит взглядом чашку, пока Седрик еще раз добавляет молоко и сахар. – Спасибо. Когда я пришла, вы… ну… были заняты.

О. У меня загораются щеки. Логично, что она нас – точнее говоря, меня – иногда слышит. Но, судя по всему, момент оказался весьма неудачным.

– Прости, Ливи. Можешь всегда ко мне заходить, если что-то случается.

– Мне хотелось побыть одной.

Седрик ставит сковородку с омлетом на стол и подталкивает к каждой из нас по вилке.

– Мне уйти?

Ливи молча качает головой. Эти двое поладили с первой секунды, и я очень рада, что они не просто поверхностно общаются, когда мы вместе смотрим «Netflix» или готовим, но и понимают друг друга в такие щекотливые моменты, как сейчас.

– Я рискнула, – выпаливает в итоге подруга, берет вилку, накалывает кусочек омлета с края сковороды и разглядывает его, вместо того чтобы съесть. – Как же тупо с моей стороны. Надо было просто сказать ей, что мне нравятся девушки. С самого начала. Тогда мы бы не познакомились поближе, а мое сердце сейчас не превратилось бы, – она всхлипывает, – в слизь, которая вытекает из-под мусородробилки.

– О нет, – с сочувствием в голосе произносит Седрик.

– Она бы тоже могла дать мне классическую пощечину. – Ливи хлюпает носом. – Но это было бы слишком легко. А так она… Я не выдумываю! Она ответила на мой поцелуй.

– Подожди, помедленней, – прошу я Оливию, в то время как Седрик снимает рулон бумажных полотенец с кухонного островка, чтобы оторвать одно и протянуть Ливи.

– По порядку. Ты призналась ей, что она для тебя больше, чем просто подруга?

Плотно сжав губы, Оливия мотает головой:

– Я собиралась. Но не знала как. Она игнорировала все мои намеки, а говорить «Кстати, мне нравятся и мужчины, и женщины, пожалуйста, будь как я, тогда мы наконец сможем поцеловаться» мне показалось глупым. Хотя раньше все получалось легко.

Я беспомощно дергаю плечами:

– Так что конкретно произошло?

Ливи сморкается, делает глубокий вдох и выдох.

– Мы сидели у нее, немного выпили и сосали таблетки с «чудо-ягодами». Не смотри на меня так, Билли, ничего запрещенного в них нет. Это ягода, которая воздействует на вкусовые рецепторы, и они начинают воспринимать кислое как сладкое. Лимоны с ними становятся реально вкусными, но пиво весь вечер было дерьмовым. Жаль, что никто не предупредил меня об этом заранее. Так вот, мы с ними экспериментировали. Лимоны, оливки, уксус…

– Ты же не серьезно…

– Мы так хохотали, как будто это не ягоды, а «таблетки счастья», а в какой-то момент оказались так близко друг к другу, и тогда…

– Ты ее поцеловала?

Она издает отчаянный стон.

– Я спросила ее, был ли у нее когда-нибудь такой опыт. И да, я ее поцеловала. Но она, – Ливи выделяет каждое слово. – Ответила. На. Поцелуй.

Седрик нерешительно пожимает плечами:

– Звучит вроде бы не так уж и плохо.

– Да, но потом поцелуй закончился. И она смущенно рассмеялась – на самом деле просто жутко мило – и сказала, что теперь может вычеркнуть один пункт из своего списка. «Поцеловать девушку». Я спросила, не хочет ли она повторить. После этого Десна резко замолчала, а потом взбесилась.

О нет.

– Почему взбесилась?

Ливи так нервно всплескивает руками, что едва не сбивает со стола свою кружку с кофе.

– Без понятия. Но это было… эпично. В ужасном смысле. Она сказала, что это ненормально и дико, и вообще – не всерьез же я!

– Твою мать, – выдыхает Седрик. – Где ты вообще откопала эту Десну, в пещере?

– А дальше она обвинила меня в том, что я заставила ее со мной целоваться. Что я якобы ее домогалась!

Все хуже и хуже.

– Ливи, мне так жаль. Как бы это ни выбило ее из колеи, она не имела права говорить такие вещи.

– Но сказала.

Тупая овца. Перекинуться бы с ней парой ласковых.

Потерянная и поникшая, Ливи сидит на стуле и отколупывает бирюзовый лак со среднего пальца.

– Спасибо, что выслушали. Я, пожалуй, вернусь в постель.

– Иди. А сегодня вечером мы с тобой свернемся калачиком и побудем вдвоем. Только ты и я… – Я кошусь на Седрика, и тот понимающе кивает. – А еще бутылка вина и три плитки шоколада.

– И «Ben & Jerry’s»?[46] – робко спрашивает Оливия.

– Ведра.

БИЛЛИ

– Черт, черт, черт, мои туфли!

Я в ужасе уставилась на свои ноги в черных кедах, которые совершенно не сочетаются с отполированным до матового блеска каменным полом в холле. И тем более с темно-синей юбкой в горошек. Подходящие к наряду и поводу туфли на каблуках я положила в тканевую сумку, так как в дамскую они не влезали из-за папки с документами. А надела самую удобную любимую обувь, потому что мы поехали на метро, а не на Гомере. В метро – в проклятом метро – я их, видимо, и забыла. Мы обсуждали Ливи, и у меня все вылетело из головы.

Взглянув на Седрика, понимаю, что у него в руках, кроме сумки с ноутбуком, с которой он сейчас отправится в университет, тоже ничего нет. В том числе моей сумки с туфлями.

– Не все так плохо, – пытается успокоить меня он. – Никто не обратит внимания на твою обувь. А если обратит, то это просто докажет, что у тебя есть мозги, потому что никто не станет целый день… – Он замолкает, когда к нам с широкой доброй улыбкой и громко цокая высоченными шпильками приближается полненькая шатенка в аккуратном костюмчике.

– Вы, наверное, Сибил Фолкнер, добро пожаловать. Я Эллен Гадлен. – Она протягивает мне руку. Ладонь у нее теплая, а рукопожатие не грубое, но достаточно крепкое, чтобы успокоить меня за считаные секунды. Она его не разжимает, и мне хочется, чтобы она села рядом со мной и держала за руку во время предстоящего допроса драконихи Вивиан Блант. – Должна перед вами извиниться, – продолжает она. – У нас сегодня трое коллег не вышли на работу из-за болезни, поэтому мы вынуждены немного отложить ваше собеседование.

– Ничего страшного, – отвечаю я, чувствуя себя почти спасенной от собственной оплошности. – Я могу прийти в другой раз.

– Ах, нет, – говорит мисс Гадлен. – В этом нет необходимости. Вас не затруднит подождать полчаса?

– Вовсе нет, нет. – Хотя этого времени точно не хватит, чтобы отыскать мои туфли. Черт! Пусть Седрик считает иначе, но Вивиан Блант обратит внимание на мои кеды и сдерет с меня кожу заживо, полосочка за полосочкой, начиная со ступней.

– Великолепно. Не желаете пока осмотреть экспозицию вместе с вашим спутником? А я найду вас перед началом собеседования.

Седрик одаривает ее своей самой очаровательной полноценной улыбкой. Он ведь тоже в обуви, доказывающей наличие мозгов.

– У меня еще есть свободное время, прекрасная идея.

– Отлично. – Только сейчас Эллен Гадлен отпускает мою ладонь и опять стучит каблуками, торопливо направляясь к сотруднику на входе, чтобы, обменявшись с ним парой слов, махнуть нам, приглашая внутрь.

Мы благодарим ее, после чего женщина уходит, и я со вздохом провожаю ее взглядом. Как вежливо она себя вела! Я невольно представляю себе, что моей начальницей будет она, а не дракониха.

Седрик наклоняется ко мне:

– Покажешь мне спинозавра? Хочу пересчитать его позвонки. На всякий случай.

Он отвлекает меня, чтобы успокоить. Тем не менее по спине пробегает дрожь, которую я изо всех сил стараюсь унять.

– Конечно. Идем.

Я показываю Седрику своих любимых динозавров и других тероподов. В такое время здесь не особенно многолюдно, а в некоторых секциях никого нет, кроме нас. Наконец мы подходим к травоядным, где перед прозрачной витриной стоит женщина с двумя пяти- или шестилетними девочками-близняшками и пытается остановить разгорающуюся перебранку между детьми. Краем уха я слышу, о чем спорят девочки. Кем был выставленный под стеклом детеныш динозавра с длинной шеей размером с овчарку: диплодоком – «Вот ты дурочка, это же любому понятно!» – или брахиозавром – «А ты совсем глупая и ничего не понимаешь!». У обеих веские аргументы.

– А ну хватит ссориться! – раздраженно повышает голос женщина, однако ее просто-напросто игнорируют. По всей вероятности, это их мать, во всяком случае, у них одинаковые светло-рыжие волосы и россыпь веснушек. – Тут не указано, какой это динозавр. Понятия не имею, почему они его не подписали, но либо вы сейчас же замолкаете, либо мы уходим!

– Дело в том, что палеонтологи сами точно не знают, – вмешиваюсь я, и все внимание юных экспертов мгновенно переключается на меня.

– А почему? – хором раздается в ответ. Женщина вздыхает и смотрит на меня полным сочувствия взглядом, говорящим: «Теперь сами выкручивайтесь».

– Да, почему? – с наигранным любопытством повторяет за детьми Седрик, и я незаметно показываю ему язык, прежде чем повернуться к девочкам.

– К сожалению, у ученых нет возможности сравнить малышей и распределить их по видам. Ведь до сих пор найдено очень мало детенышей-зауроподов. Зауроподы – это…

– Травоядные, – вставляет одна из девочек и прижимается к витрине сначала носом, а потом и губами.

– Длинношеие динозавры, – невозмутимо добавляет ее сестренка.

– Все верно. Зауроподы были крупными, очень крупными или даже гигантскими травоядными, которые передвигались на четырех ногах. Угадайте, почему нашли так мало их детенышей?

– Потому что маленьких съедают первыми, – с пугающим энтузиазмом предполагает одна.

Ее сестра так и не оторвала рот от стекла, поэтому я еле разбираю, что она говорит.

– Евунда. Пашамушта они пьятались.

Первая тут же взвизгивает:

– Нет, потому что…

– Вы обе немножко правы! – прерываю я спор, пока не дошло до драки. – Многих маленьких динозавров действительно съедали, а поскольку их косточки были еще слишком мягкими, от них почти ничего не осталось, так что науке очень трудно обнаружить неповрежденные отпечатки костей. Не говоря уже о целых скелетах. Это, – я указываю на содержимое стеклянной витрины, – лучше всего сохранившийся скелет из всех детенышей зауроподов во всем мире. Большинство костей, которые вы тут видите, настоящие, только некоторые пришлось воссоздать, чтобы было понятно, как выглядел динозавр целиком.

Я бросаю быстрый взгляд на Седрика, чтобы проверить, что он не заскучал. Судя по его ухмылке, нисколько, поэтому я продолжаю:

– Чтобы кости превратились в окаменелости и сохранились на много тысяч лет, нужны определенные условия. Лучше всего, если они лежат в песке или глине и покрыты ими, потому что в противном случае с годами они истлеют или их съедят мелкие животные. В степях, где обитали и поедали листья на высоких деревьях взрослые зауроподы, такое часто случалось из-за землетрясений, селевых потоков или бурь. Поэтому их скелетов у нас много. Но как вы думаете, где жили их дети?

Две пары больших небесно-голубых глаз в ожидании смотрят на меня. Одна из девочек от волнения сосет два пальца, вторая неуверенно спрашивает:

– У бабушек?

– Это нам до сих пор точно неизвестно. Но одна знакомая палеонтолог рассказывала мне: она предполагает, что зауроподы прятали свои яйца в густых лесах. Догадаетесь почему?

– Потому что там нет песчаных бурь?

– И крупных хищников?

– Да, именно. Под защитой чащи безопаснее, и малыши-динозавры могли спрятаться. Скорее всего, там же им было удобнее находить себе пропитание, до которого можно дотянуться. Этот палеонтолог считает, что зауроподы только в подростковом возрасте покидали джунгли и присоединялись к стадам взрослых. Однако в лесах довольно редко складывались условия, при которых скелеты могут окаменеть. Очень многих съедали, или из-за повышенной влажности кости разлагались или рассыпались. Вот почему их очень мало и это, – я киваю на детеныша, – нечто особенное. Неважно, диплодок он, брахиозавр или какой-то другой динозавр.

– Если палеонтологи этого еще не знают, – произносит одна из малышек, – значит, надо еще много чего исследовать.

– Разумеется, – соглашаюсь я. – И молодые исследователи вроде вас будут просто нарасхват!

На этом у близняшек кончается терпение, они бегут к следующему экспонату, но мама этой парочки улыбается мне и шепчет «спасибо».

Седрик, который держался позади меня чуть в стороне, осторожно покашливает. Развернувшись к нему, я вздрагиваю. Рядом с ним стоит Эллен Гадлен, причем, если я правильно понимаю его многозначительный взгляд в ее сторону, стоит она там уже довольно давно.

– Мисс Гадлен, прошу прощения. – Я спешу к ней. – Не хотела заставлять вас ждать.

Сотрудница отвечает мне теплой улыбкой.

– Честно говоря, вы и не заставили. На сегодня мы планировали предложить нашим соискателям провести коротенькую экскурсию, чтобы лучше понять, как они будут общаться с посетителями. А тут все получилось само собой, так сказать, естественным путем. Если вы не против, я дам оценку тому, что сейчас увидела.

Я сглатываю.

– Это… всего лишь экспромт. Безо всяких данных. Я не цитировала источники…

Седрик незаметно подает мне знак просто заткнуться.

Эллен Гадлен с улыбкой качает головой:

– Вы замечательно справились. Обе девочки все поняли, ловили каждое ваше слово и до сих пор светятся. Вероятно, я забегаю далеко вперед, поскольку встретилась еще не со всеми претендентами. Но хочу сказать, что свой голос я отдам за вас, Сибил.

Мне приходится сделать глубокий вдох и выдох, прежде чем заговорить.

– Большое спасибо. И… может… не могли бы хотя бы вы называть меня Билли, если примете на работу?

– Билли. Конечно, почему нет.

СЕДРИК

Все начинается с крошечных капелек. Таких редких, что ты говоришь себе: «Ничего не было. Мне просто показалось».

Последние три недели с Билли я чувствовал себя неуязвимым. Настоящее казалось идеальным, а все прочее мы игнорировали. Никакого прошлого и лишь несколько фортепьянных нот будущего.

Но затем капли становятся крупнее и крупнее, и внезапно ты оказываешься промокшим до нитки и продрогшим и понимаешь, что уже ничего не чувствуешь. Ничего, кроме дождя, смывающего все, что прежде стояло на его пути: радость, уверенность. Энергию. Дождь из жидкого свинца делает все тяжелым и вязким, так что даже дыхание отныне не протекает само по себе, и каждое движение превращается в усилие воли.

Вода поднимается тебе до горла. Сужает восприятие до тех пор, пока ты не перестаешь видеть и слышать все вокруг, не считая путаницы собственных мыслей, которые все равно ведут в никуда. Эмоции, утратившие цель, лежат в пыли, как отрубленные конечности. И бьются в конвульсиях.

Ты практически не замечаешь того, что совсем недавно было так важно. Даже сердцебиение людей, для которых бьется это сердце.

В ушах звенит тоска. Болезненная тоска, причины которой никто никогда не обнаружит. Все говорят: «Ничего страшного». А тоска раскатисто над ними насмехается. Перерывы на тишину становятся короче, и вскоре ты уже почти ничего не слышишь, кроме оглушающего хохота.

Потом ослепительно-ярко вспыхивают выводы, к которым приходит разбитая голова: все лишено смысла. Это никогда не закончится. Не обманывай себя. Ты ни на что не способен.

Конвульсии мыслей. Чем сильнее пытаешься их унять, тем чаще тебя трясет.

Ты. Ничто.

Мне стоило отменить нашу встречу. Не сделал я этого лишь потому, что депрессия объявила бы такой ход провалом и записала себе победное очко. Потому что ощущение провала усиливает депрессию.

Раз за разом я стараюсь стать сильнее. Умнее. Извлекать что-то из добрых советов, которые, как рекламные листовки, без спроса суют тебе на каждом углу.

Приходи в паб «У Бренди»!

Не падай духом!

Получи скидку 30 % на все!

Автобус гремит, тарахтит и трясется, как будто мы на скорости двести миль в секунду несемся прямиком в ад. Этому шуму вторит голос отца, каким он был, когда мне исполнилось восемь: «Нужно захотеть, Седрик. Никакое лечение тебе не поможет, ты же не болен. Это у тебя в голове, все только в твоих руках».

Я не помню от него ни одного плохого слова, зато помню тысячи подобных советов. И приглушенный шепот, когда они с мамой ругались по вечерам, думая, что я сплю. Потому что для него это оказалось слишком. Слишком много стресса с «этим мальчиком и постоянной суетой вокруг него». Слишком много стресса с младенцем, который постоянно кричит. Слишком много стресса со всем. Слишком мало жизни взамен на компромисс по поводу детей, которых…

В какой-то момент он просто собрал вещи и ушел.

Куда-то, где было больше жизни. И, наверно, не было никого с депрессией. Мы с горем пополам поддерживали связь еще полгода, после чего она оборвалась.

– Следующая остановка «Судоходный причал».

Электронный голос вырывает меня из раздумий. С облегчением потерев лицо, я протискиваюсь к выходу. До «У Штертебеккера», расположенного прямо на набережной, несколько сотен метров, чертовски длинных метров.

Еще вчера идея Билли посидеть где-нибудь вместе с ней и Оливией казалась мне хорошей. Теперь же я почти уверен, что мне там делать нечего.

Недавно на приеме у врача мы с ним беседовали о честности. О том, что необходимо говорить другим, что тебе нужно в данный момент. Проблема в том, что депрессия скрывает в своей темноте то, что тебе нужно. Она показывает тебе определенные вещи. Но помогут они или коварно все усугубят, ты в лучшем случае узнаешь впоследствии, а в большинстве случаев – никогда.

– Мне снова нужно увеличить дозу «Ципралекса», – сообщил я тогда доктору Рагаву.

– У тебя депрессивный эпизод, Седрик. – У него сильный индийский акцент, из-за которого мое имя звучит как-то непривычно. По сей день. – С более высокой дозой их не случалось?

– Да, конечно, случались. Но мне было все равно, – смеюсь я, и он тоже улыбается. – Шутка. Обычно мне не все равно.

– Завязывай с шутками во время таких фаз. Они настолько ужасны, что я из-за них тоже скоро впаду в депрессию.

– Так и сделаю. Хороший совет, док.

Он лечит меня с тех пор, как мы когда-то переехали в Ливерпуль. После развода мама решила меньше работать и устроилась здесь на должность преподавательницы музыки. Она не думала, что останется известной певицей, потому что отныне не собиралась лезть из кожи вон ради карьеры. Однако она ошибалась. Тут моя мать стала еще успешней и неоднократно получала приглашения от Королевской оперы, которые много раз отклоняла, прежде чем в конце концов вместе с Эмили не вернулась в Лондон.

Док знает меня с одиннадцати лет, мы научились друг с другом ладить. Если он говорит, что я переживу фазу на максимально низкой дозе, а потом смогу бросить лекарство, я ему верю. Ему известно, насколько важна для меня попытка избавиться от лекарств, даже если долго это не продлится.

– У нас не обязательно должно получиться, док, – сказал я ему в прошлый раз. – Но будь я проклят, если не попробую.

Билли и Оливия уже сидят с напитками на деревянной террасе перед пабом. Очевидно, внутри не очень много народу, потому что Сойер присоединился к ним, но с отстраненным видом смотрит на пришвартованные в доках корабли, которые покачиваются из стороны в сторону, словно под тихую музыку. Ранним вечером, в свете заходящего солнца, кажется, будто они плавают в жидком золоте. Затем он бросает взгляд на смартфон у себя в ладони и молча сжимает пальцы свободной руки в кулак.

– Седрик! – Увидев меня, Билли вскакивает, чтобы поздороваться поцелуем, и я на мгновение сжимаю ее в крепких объятиях. И ненадолго представляю себе, что можно исцелиться сердцебиением другого человека. Запахом ее волос, осознанием, что она рядом.

Потом опять немного отстраняюсь. Однажды я уже доверился подобной иллюзии.

Когда мы здороваемся с остальными, мне бросается в глаза, что под тенью своей горячо любимой и, соответственно, заношенной шляпы-трилби Сойер нервно сжимает губы. На мой вопрос он лишь рычит:

– Живая музыка отменяется. Она отказалась.

– Певица? – уточняет Оливия и опускает плечи. – Как обидно.

Да, мы тоже обратили внимание на то, что ей понравилась певица на плакатах.

– Ну, когда пытаешься переключиться, с головой уйдя в новую влюбленность, это редко хорошо заканчивается, – прагматично заявляет Билли. – А чаще всего только умножает драму.

– Ты теперь эксперт по драмам? – Выгнув брови, Оливия делает вид, что сердится. – Мне нужно переключиться. Десна позвонила Энни. – Она быстро переводит глаза сначала на Сойера, потом на меня. – Энни руководит нашей театральной труппой.

Я сажусь на свободное место между Билли и Сойером.

– Правда? – удивляется Билли. – И чего она от нее хотела?

– Все свелось к тому, что она больше не будет ходить на репетиции. Разве что…

– О-оу.

– Не говори. Разве что туда перестану ходить я. Ее можно понять, да? Ты бы тоже явно не захотела играть в одном коллективе с человеком, который тебя домогался.

– Ливи! – возмущается Билли. – Ты ее не домогалась.

Оливия дергает плечами:

– Скажи это Десне.

Билли мотает головой:

– Она действительно так сказала?

– Ну не совсем так. Более красивыми словами, но смысл этот.

– У нее определенно не все дома, – коротко, но емко ставит диагноз Сойер, хотя сам наверняка не в курсе всех подробностей истории. При этом он даже не отрывает взгляда от своего мобильного, в котором с бешеной скоростью что-то печатает, а свободной рукой ниже надвигает на лоб шляпу.

– А вдруг это обычные предрассудки? – негромко произносит Билли. – Я, конечно, не знакома с Десной и ее семьей. Но не может быть, что ее очень консервативно воспитывали, а теперь это просто… вступило в противоречие с личным развитием ее взглядов?

Сойер одобрительно бубнит:

– Говорят же, что те, кто ненавидит геев, на самом деле сами латентные геи.

– Нет, – с поразительной серьезностью отзывается Оливия. – Я смогу жить с тем, что она не считает меня такой же потрясной, как я ее. Я смирюсь с тем, что она меня ненавидит, считает больной и ее от меня тошнит.

– Все это бред, – вскидывается Билли. – А если кто-то так думает, значит, он не достоин того, чтобы ты им восхищалась.

– Но, – продолжает Оливия, – если бы она чувствовала то же самое, что и я, но у нас ничего не получилось лишь потому, что ей не позволили бы родители… Насколько это было бы ужасно?

Между нами повисает растерянное молчание, пока Сойер не делает глубокий вздох.

– Что ж, за наш общий дерьмовый вечер. Замена тоже ответила отказом. У одной любовная драма, другой это скоро предстоит.

Я почти благодарен за депрессивную фазу. Будь у меня больше эмоций, я бы не проглотил неожиданную колкость, которую он отпустил в мою сторону. Под «другой» Сойер подразумевает Билли. Он просто не может перестать внушать мне, что эти отношения тоже обречены; и снова из-за меня. Когда-то мы стали друзьями, потому что Сойер самый честный человек на острове. К сожалению, у него есть привычка стирать грань между честностью и излишней резкостью.

Он наблюдает за мной из-под полей своей шляпы, однако я не удостаиваю его ни единым движением, не подаю ни малейших признаков того, что вообще заметил его намек. Уголок его рта дергается – скорее презрительная усмешка, чем улыбка.

– Пойдем внутрь, – говорит он. – Откроем чертову бочку!

БИЛЛИ

Я потихоньку начинаю понимать, почему Сойер в таком плохом настроении. Естественно, он старается не подавать виду, но притворство – не его конек, и даже крохи актерского мастерства, которыми он обладает, исчезают после второй порции виски.

«У Штертебеккера» – один из самых крутых пабов в Ливерпуле, которые я знаю. Расположение здесь, в доках, очень удачное в плане вида, но проблематичное, так как бар находится на отшибе, где никто в принципе уже не ожидает ни на что наткнуться. Никто не забредет сюда по пути в клуб, а те, кто намеренно идут на пристань, направляются либо в элитные яхт-клубы, либо в порт.

Несмотря на то что в начале вечера время от времени появляются небольшие компании посетителей, почти все они расстраиваются, когда узнают, что живая музыка отменяется. Многие уходят, даже не взглянув на причудливый интерьер и меню. После того как в девять часов закрывается кухня и повар Саймон прощается с нами, кажется, что вечер подошел к концу.

– А что, если вам самим сыграть? – в какой-то момент предлагаю я Сойеру и Седрику. Это же очевидно, они ведь умеют. – А я пока возьму на себя бар.

– Нет, – отвечает Седрик.

Сойер пытается удержаться и не закатить глаза, но плохо справляется.

– А почему нет? Не можем же мы весь вечер сидеть тут и смотреть, как…

– Нет. – Седрик понизил голос, практически процедил слово сквозь зубы. Тем не менее оно прозвучало так резко, как будто он на меня наорал. Он шумно выдыхает. – Давай выйдем на минуту?

Он говорит так серьезно, что у меня ускоряется пульс. Быстро сказав Оливии, куда иду, чтобы она меня не потеряла, я следую за Седриком к выходу, затем через всю террасу к кованому забору, отделяющему паб от набережной.

– Что случилось? – Раньше я уже задавала ему этот вопрос, но он заверил меня, что всего лишь немного устал.

Следовало догадаться, что это не все, потому что теперь он сует мне в руки бумажный зонтик, который я втайне надеялась никогда больше не увидеть.

– Мне нехорошо, – просто говорит он. – А всего этого, – он обводит рукой бар, откуда доносится музыка, а с ним будто и покоящийся над водой темный вечер и, может быть, меня вместе со множеством моих вопросов, – сейчас чертовски много.

Я кручу в ладони зонтик.

– Понимаю. Я на тебя давлю?

Четвертьулыбка.

– Нет. Не давишь. – Улыбка вновь гаснет. – Ты точно не давишь. Но у меня в голове…

– Ощущается именно так.

– Твою мать.

– Все нормально. Ты просто сказал «нет». Все в порядке.

– Музыку, – продолжает он после небольшой паузы, – я бросил, потому что хочу сохранять ее в себе. Мне это необходимо. Я не могу ею делиться. Меня добивает, что ты сочиняешь, играешь эти песни, которые… Твою мать. Они всегда рождаются как нечто важное. Нечто со смыслом и значением. А заканчивается все тем, что их измеряют деньгами, и ценятся только те, которые хорошо заходят. И вдруг остальные становятся ненужными.

Я очень медленно приближаюсь к нему. Кладу руки ему на талию, а голову – на грудь. Седрик надолго замирает, я даже не чувствую его дыхание. Затем опускает голову мне на плечо.

– Это лишь вопрос времени, знаешь? Пока тебе не станет больно. Пока я не сделаю тебе больно.

– Эй, грозовой парень, – тихо зову я. – Попробуй. Я выдержу. И можешь не рассчитывать, что я постоянно буду гладить тебя по шерстке.

Он смеется, хоть и безрадостно, но все равно приятно ощущать, как его живот подрагивает возле моей груди.

– Будь осторожна, ладно? А теперь я иду домой.

– Домой? – Не ко мне? – Но… Может, пойти с тобой? Мне правда очень хотелось бы поближе познакомиться с грозовым парнем.

Седрик качает головой:

– Не сегодня. Сперва ему нужно привыкнуть к самому себе.

– О’кей. Позвонишь мне завтра?

– Договорились. Передай от меня привет ребятам, ладно? – Он нежно, но быстро целует меня на прощание и уходит по набережной в сторону Дингла.

Некоторое время я еще стою в доках, смотрю на воду, которая в темноте кажется бесконечно глубокой, и верчу в пальцах маленький бумажный зонтик.

– Седрик ушел? – спрашивает Сойер, после того как чуть позже я возвращаюсь в паб. Музыка окутывает меня странной пеленой, словно тут, внутри, можно спрятаться ото всего.

Кивнув, я опять вспоминаю, какое необычное настроение сегодня витало между ними двумя. Это бросилось мне в глаза, еще когда мы приходили сюда в первый раз и Седрик играл на рояле.

– Что между вами такое? Вы друзья, и мне все равно, как это называет Седрик, но иногда…

Сойер перебивает меня саркастическим смешком:

– Друзья, да? Боюсь, это уже давно в прошлом.

На языке крутится «Почему?». Этот вечер плохо подействовал на Сойера. Он сегодня чокнулся со всеми гостями. Их, конечно, было не так уж и много, но определенно слишком много, чтобы выпивать с каждым. Пьяным бармен не выглядит, но, думаю, он все-таки перебрал. Наверно, нечестно расспрашивать его в таком состоянии, впрочем, мне и не приходится, потому что он сам все рассказывает.

Парень прищуривается, оценивая, сколько осталось у меня в бутылке.

– Хочешь еще «Hattie Brown’s»?

Я мотаю головой, потому что эля еще ровно половина.

Сойер указывает на барный табурет рядом с собой, я залезаю на него и ставлю ноги на подставку его табурета, чтобы устроиться поудобнее.

– Крис, – произносит Сойер, как будто это все объясняет. Его взгляд устремлен в пустоту. – До случившегося с Крис я считал Седрика своим другом. Тот наверняка думал иначе, но кто разберет, что творится в голове у Седрика.

В этом есть доля правды.

– Кто такая Крис?

– Крис – самая красивая девчонка, которая когда-либо тут появлялась. Она часто сидела здесь по несколько часов подряд, общалась со всеми и с каждым, поднимая всем настроение.

Мечтательная улыбка у него на лице дает мне главную подсказку.

– Ты был в нее влюблен.

Он не отрицает, лишь задумчиво покручивает пирсинг на брови.

– Мы сходили на пару свиданий – скорее ничего не значивших, но я бы с удовольствием это изменил. А потом она встретила Седрика. И… бам.

– Бам? Сойер, ну же. Не заставляй меня вытягивать из тебя все клещами.

– Как хочешь. Люк и Седрик раньше часто здесь бывали. Тогда мы еще зависали вместе, играли музыку и тусовались. Честно говоря, они просто пускали меня в свою компанию. Знаешь же такого персонажа, который в любой группе играет на басах и на которого никто не обращает внимания? – Он приподнимает шляпу. – Разрешите представиться, это я. Люк и Сид же, напротив, были тут звездами, даже если просто сидели за стойкой и напускали на себя суперважный вид. Они устраивали хреновое шоу, но это было хорошее шоу.

– Люк, с которым они вместе учились на музыкальном? – уточняю я. Седрик как-то упоминал его имя.

– Ага, – откликается Сойер и предплечьем поправляет шляпу, не отпуская свой пустой стакан. – Так или иначе, Крис по уши втюрилась в Седрика. А Седрик взял все, что мог, без оглядки на цену.

Я сглатываю. Глупо было вообще спрашивать, потому что у меня нет желания узнавать эти подробности. Или есть? Незаметно оглядываюсь в поисках Оливии, однако та сидит в лодке с двумя девушками и смеется над чем-то, что рассказывает одна из них.

– На самом деле мне уже тогда стало понятно, чего стоила наша дружба.

– А Седрик знал, что ты влюблен в Крис?

Сойер издает стон:

– Поначалу нет. По крайней мере, он так утверждал, пусть мне и сложно себе представить, как можно было ничего не заметить. Но они никогда не видели практически ничего вокруг, кроме самих себя. Ни Седрик, ни Люк.

Люк. Кажется, в те времена они с Седриком были очень близки. Жаль, что сейчас парни перестали общаться. Но как знать, по какой причине, все-таки Седрик сильно изменился. А Люк, возможно, нет.

– Дело в том, что Крис по-настоящему любила Седрика. Или лучше сказать: хотела любить. Она сидела тут со мной в баре, обычно пьяная, и выкладывала все, что накопилось на сердце, которое из-за него и его… поведения разбивалось снова и снова. Она изменилась. Стала тише, смеялась фальшиво. Что бы она ни делала, ему все казалось не так.

У меня на языке крутится вопрос, однако с ним не так все просто, ведь я не уверена, насколько откровенен был Седрик с Сойером. Или насколько откровенен с ним сейчас. Но мне больно от того, как плохо тот о нем отзывается.

– Крис знала, что у Седрика депрессивное расстройство?

У Сойера вырывается горький смех. Судя по всему, я попала в точку.

– Откуда нам тогда было это знать? На своем самомнении Люк и Седрик долетели бы до Луны и демонстрировали это всем вне зависимости от их желания. Деньги, успех, удовольствия – сколько захочешь. – Снова смех, почти презрительный. – Это уже гораздо позже Седрик превратился в гиперправдивого человека, которого, как тебе сейчас кажется, ты знаешь. Тогда он предпочитал ослеплять всех своей персоной, чтобы никто не заметил его недостатков.

– Сколько времени прошло с тех пор? – Видимо, целая вечность.

– Чуть больше двух лет.

Меньше, чем я думала. С другой стороны…

– За два года многое может измениться.

Кивнув, он собирается сделать очередной глоток из своего стакана и обнаруживает, что тот пуст, только когда подносит его к губам.

– Что тогда произошло с Крис? – тороплюсь спросить я, чтобы он не встал и не ушел за бутылкой виски.

– А что могло произойти? Седрик понял, что она уже не такая, как раньше. Ему не понравилась эта новая тихая Крис. Так что он заменил ее следующей же кошечкой, которая станцевала перед ним на столе. А Крис разбил сердце. Потом она заглядывала сюда раза два или три, наплевав на остатки своей гордости, так как считала, что сможет за него бороться. Но в конце концов сдалась. Больше я ее не видел.

– А ты не пробовал…

– Утешить ее? – Он прищуривается в приступе неожиданной злости. – Я ее предупреждал. А под конец у меня правда не хватило терпения оставаться милым пареньком за барной стойкой, который склеивает осколки, только чтобы затем уступить место новому подонку. Дерьмовая работенка.

– Верю. И поэтому тогда все рухнуло, – предполагаю я.

Сойер с грохотом опускает стакан на стойку, как будто его вдруг охватила бушующая ярость. Неужели та девушка, Крис, до сих пор не выходит у него из головы? Или дело в чем-то другом?

Я наблюдаю за тем, как он словно перебирает свои воспоминания, не уверенная, о чем еще могу спросить со спокойной совестью, а что меня просто-напросто не касается. Что я вообще здесь делаю? При мысли о том, что Седрик так копался бы в моем прошлом и болтал с моими старыми друзьями, когда они опрокинули лишний бокальчик, к горлу буквально подкатывает тошнота. Щеки начинают пылать.

– Ладно, неважно. Это было давно, да?

Сойер смотрит сквозь меня. Взгляд немного остекленел, но это можно заметить, только если знаешь, что что-то не так.

– Я не могу перестать винить его в том, что тогда он просто бросил меня одного. Что прекратил сюда приходить – из-за меня. Я бы тоже не приходил. Но этот ублюдок скидывал мои звонки. Как будто я больше не существую, лишь потому… Твою мать.

Внезапно все обретает смысл. Седрик говорил мне, что друзья могут друг на друга положиться – и проблема не в Сойере. В нем. Он тогда увел девушку у Сойера, а затем оборвал все связи.

– Да пошло все к черту, – заявляет Сойер и спрыгивает с табурета. – Ты права. Это было давно, и Седрик стал другим человеком. – Парочка, которая до сих пор сидела в дальнем уголке паба, уходит, и он, как по щелчку, переключается на хорошее настроение, чтобы попрощаться. Потом убирает с их столика.

– Мы оставили это в прошлом, – произносит он, возвращаясь, и ставит бокалы в раковину. – Но когда он появился здесь с тобой… – Молодой человек неловко опускает взгляд. – Ты не похожа на Крис, ни капли. И тем не менее ты напоминаешь мне ее. Я не хочу, чтобы ситуация повторилась. Чтобы он утянул тебя в свой омут. Тебе там не место.

Я подаюсь вперед, облокотившись локтями на стойку?

– Может, я специалист по омутам.

Сойер хохочет. Ничего не говорит, но я слышу невысказанное: «Ты понятия не имеешь».

Пару секунд у меня все чешется от желания заявить, что он ошибается. Сбить его с ног двумя словами, чтобы он понял, что я не наивная и не глупая. Что у меня есть собственные омуты.

Я…

Но будь я проклята, если расскажу все пьяному Сойеру до того, как об этом узнает Седрик. А он узнает, но не из-за необходимости, а когда представится подходящий момент. Когда я смогу заговорить об этом без страха, что тогда оно меня догонит. Когда он будет способен это переварить, чтобы оно не выбило его из колеи.

Около меня появляется Оливия.

– Эй, раз все клиенты уже разошлись, может, вы присоединитесь к нам? – Подруга переводит взгляд с меня на Сойера и показывает на лодку, где сидела со своими новыми знакомыми. – Они из Швеции и путешествуют с рюкзаками по Европе. Это же мегаинтересно!

– Конечно, ты иди, я сейчас догоню, – отвечаю я, в то время как Сойер отмахивается и вытаскивает поддон из-под пивных кранов, чтобы его помыть. Проходя мимо, он несколько раз нажимает предплечьем на выключатель, чтобы замигал свет: знак, что через пятнадцать минут паб закроется.

– Кстати, у тебя сохранился номер Крис? – спрашиваю я у него, когда Ливи снова удаляется.

Сойер не отрывается от работы и не поднимает глаз от баков с разливным пивом.

– Если она его не сменила, то да.

– Так почему бы тебе ей не позвонить? Ты ведь сам сказал, что много времени прошло, и… кто знает? – Что бы она ему ни ответила, возможно, после этого у него получится поставить точку на истории с ней. Похоже, по какой-то причине он этого не сделал.

– Да, кто знает.

Часть 4

БИЛЛИ

20 мая

Седрик.

Это письмо я пишу не чернилами, а своей бесполезностью.

Ты никогда его не прочитаешь, но оно и не для тебя.

Я пишу его, пока ты находишься в двух метрах от меня. И в то же время так странно и недостижимо далеко.

Ты думаешь, что я пишу своей бабушке, как обычно делаю всегда, когда устраиваюсь с планшетом и перьевой ручкой на подоконнике, прислонившись спиной к стене. Твой кот сидит у моих ног, мой отсутствующий взгляд бродит по бумаге или теряется в кронах деревьев в парке за окном. Нанна тоже получает далеко не все письма, которые я ей пишу. Лишь те, что наполнены надеждой, где я не облекаю в слова свой страх.

Поначалу я не до конца осознавала, что значит быть не в состоянии помочь любимому человеку, который нуждается в помощи. Я думала, что смогу это вынести – беспомощность. Донесу ее как тяжелый, громоздкий мешок, с которым как-нибудь справлюсь, шагая по нашему пути.

Конечно, ты лучше меня понимал, насколько я была наивна.

Мы вместе уже почти четыре недели. Теперь я знаю, какой ты, когда приходят грозы. А мой мешок с беспомощностью так тяжел, что я стою и дергаю за лямки, потому что, закинув его себе на спину, не могу сдвинуться с места.

Это письмо я пишу не чернилами, а своей беспомощностью.

Что труднее всего понять в депрессии: ты практически не подаешь вида. Улыбаешься, однако это всего лишь маска. Смеешься, однако это лишь звук. Любишь. Однако это внезапно превращается в пустое слово.

Я боюсь разучиться видеть разницу. Боюсь рано или поздно почувствовать радость, хотя для тебя это будет просто оболочка.

Ты так упорно стараешься продолжать жить как обычно, выходишь на пробежки, ездишь в университет и Институт океанологии. Делаешь над собой усилие, чтобы по-доброму разговаривать с матерью и сестрой, и тратишь всю энергию на то, чтобы поболтать или посмотреть фильм с Айзеком, заглянуть к Сойеру и перекинуться с ним парой слов или поинтересоваться, как дела у Оливии. И в итоге ты просто изводишь себя, чтобы даже я не замечала, как ты устал, как исчерпались все мысли, как изранены и разодраны все эмоции. Ты рассказываешь мне, как себя чувствуешь, но делаешь все, чтобы не позволить мне самой это почувствовать.

Ты протягиваешь мне бумажный зонтик, как цветок, чтобы я не поранилась о твои острые края, которые давно истерлись до сырого мяса. И улыбаешься, черт возьми, при этом ты мне улыбаешься.

Это письмо я пишу не чернилами, а своим страхом.

Страхом того, что неправильно находиться рядом с тобой, пока у тебя в голове бушуют грозы, потому что ты подсознательно слишком стремишься меня от них защитить, забывая о себе.

Страхом, что неправильно уезжать домой без тебя, потому что так мне кажется, будто я бросаю тебя одного.

Страхом, что неправильно не оставлять тебя одного, чтобы ты отдохнул и не волновался ни о ком, кроме себя.

Страхом попытаться прикоснуться к тебе, дотронуться там, где болят открытые раны, и сказать что-то не то, задать не тот вопрос. Где сейчас фортепьяно со старых фотографий? Почему ты перестал заниматься музыкой, если она все равно постоянно играет у тебя в голове?

Страхом того, что я уже тебя потеряла и ты до сих пор со мной только потому, что боишься сломать меня, как Крис.

Есть ли вообще хоть что-нибудь, что можно сделать правильно? Иногда я боюсь, что так ничего и не найду!

Это письмо я пишу не чернилами, а еще и своей смелостью.

Потому что, эй, Седрик. Ты говорил, что будет тяжело. А я поклялась себе, что пронесу этот мешок с беспомощностью. Может, иногда у меня не получается идти вперед. И тогда на меня часто обрушивается страх. А злость грохочет в ушах. Отчаяние ослепляет. Дождь, гром и молнии.

Ты хочешь защитить меня от этого, но я хочу просто быть с тобой.

У меня есть бумажный зонтик против исходящего от тебя холода. Против твоего утомления, которое тянется ко мне длинными тощими пальцами. Против одиночества, когда ты лежишь рядом со мной, но находишься не здесь, а теряешься где-то далеко в своих грозах.

Но сломает ли меня это? И речи быть не может!

Я жду, пока утихнет буря, и продолжаю тащить свой мешок, пусть все мои ошибки лишь делают его еще тяжелее. Как огромные камни, которые я в него складываю.

Я тащу его дальше. Когда-нибудь он станет легче, и тогда я снова найду тебя, ты придешь домой, промокший до нитки, продрогший до костей и немного потрепанный. Но ты вернешься. И, хочешь верь мне, хочешь – нет… станешь чуть-чуть сильнее, чем прежде.

Потом мы немножко пронесем этот мешок вместе.

Седрик. Я пишу это письмо не чернилами, а любовью. Может быть, я его сохраню, и однажды мы прочтем его вместе.

СЕДРИК

– И она правда не хочет подарок?

Айзек вытаскивает из багажника своей машины замотанную пищевой пленкой и до краев заполненную картофельным салатом миску размером с ведро.

– У меня в рюкзаке еще две бутылки вина и одна бутылка джина, но…

– Старик! – Мне не удается сдержать смех. – Ты не обязан в одиночку накормить всех гостей. Не думаешь, что это перебор?

– Да это же просто картофельный салат! – защищается Айзек и, судя по движениям его пальцев, пытается жестикулировать, но попытка проваливается из-за веса гигантской миски. – Нельзя же заявляться на двадцать первый день рождения с одним картофельным салатом.

Похлопав его по плечу, я веду Айзека с его ношей к входной двери и жму на звонок.

– Будет трудно, но ты справишься. Билли ясно выразилась, что не хочет подарков, а просит принести только какие-нибудь холодные закуски. Все-таки придет всего пятнадцать человек, а не целый батальон.

Мысленно я уже настраиваюсь на то, что мы две недели будем питаться исключительно картофельным салатом. Билли ненавидит выбрасывать продукты.

Раздается жужжание, я открываю дверь, и мы поднимаемся по покрытым коврами лестницам в квартиру.

– А что ты ей подаришь? – спрашивает Айзек. Бедняга тяжело дышит из-за, наверно, двадцати фунтов чистого холестерина в руках. – Горчицу и кетчуп?

– Горы, – бросаю я через плечо.

– Горы горчицы и кетчупа?

– Болван! На выходные мы едем в Шотландию, на озеро Торридон.

– О. Кемпинг и походы под хайлендскими дождями. Как… оригинально.

– Она занимается боулдерингом, – просто откликаюсь я. – А эти горы идеально подходят для скалолазания. И еще там часто находят окаменелости.

– Под дождем, – повторяет Айзек, но на это я ему ничего не отвечаю, потому что, во-первых, Билли сегодня утром дико обрадовалась, а во-вторых, мы доходим до четвертого этажа. Я распахиваю дверь, и звучащая из квартиры песня («Books from Boxes» группы «Maxïmo Park») приветствует меня и представляется как моя новая спутница: теперь она точно застрянет у меня в голове дня на два. Могло быть и хуже.

У Билли и Оливии не так много места, поэтому в коридоре стоит длинный разборный стол с кучей закусок, несколькими видами напитков, с тарелками и стаканами. Я незаметно поддерживаю стол рукой – когда Айзек водружает на него свой картофельный салат, столешница слегка прогибается. В тени королевы всех салатов вазочки с другими салатами, антипасто, хлебом, нарезками, жареными грибами, маринованными овощами и колбасками становятся практически незаметными. Если я правильно истолковал блаженную улыбочку Айзека, его переполняет гордость.

Выкрашенные в разные цвета двери открыты нараспашку, за ними собираются небольшими группками и общаются гости. Музыка звучит из комнаты Оливии. Миниатюрная блондинка с короткими волосами и бутылкой лагера в руке уже начала танцевать одна. Я замечаю парня и двух девушек, работающих в «Sweesy», но бо́льшую часть людей я никогда раньше не видел. Айзек уже с кем-то знакомится, а я в поисках Билли заглядываю на кухню.

Она стоит спиной ко мне перед открытым холодильником и расставляет бутылки, чтобы вместилось как можно больше. Пару секунд я наблюдаю за ней, остановившись в дверном проеме. Ей очень идет короткое кремовое платье, подчеркивающее ее темную кожу. Смотрелось бы довольно элегантно, если бы не толстые пушистые шерстяные носки у нее на ногах. Часть волос собрана в свободный узел, остальные волнами струятся по плечам. Выглядит так, словно она не смогла решить, идти на собственную вечеринку или лучше провести весь вечер на диване. И должен признаться, оба варианта имеют плюсы.

– Привет, – тихо говорю я. Билли оборачивается и тепло улыбается.

– А вот и ты наконец! Привет! – Она шагает ко мне, обнимает меня и целует. – Я уже подумала, что ты не придешь.

– Кто посмеет не явиться на твой день рождения?

– Сойер. Он только что звонил. Просил передать тебе привет, у него не получается прийти.

– Бедный работяга, – с сочувствием отвечаю я. С собственным делом можно забыть о выходных. – Ему реально стоит найти надежного сотрудника, вместо того чтобы из жалости снова и снова давать еще один шанс Лиззи, которая появляется по настроению.

Билли качает головой:

– Лиззи пришла. Он говорит, у него там что-то с сестрой, но ничего серьезного.

– Ладно. Жаль. – Это предлог? Вчера я спросил Сойера, не могли бы мы поговорить – в спокойной обстановке, где ему не нужно параллельно разливать напитки. Видимо, говорить он хочет. С другой стороны, праздник Билли, наверное, не самый подходящий для этого фон.

– Да, правда. А теперь я представлю тебя остальным, хорошо? Итак… вот из-за угла идет Патрик. Мы познакомились на боулдеринге. Еще сидра, Пэдди? Это Седрик, мой парень.

– Козел, – говорит Патрик с широкой улыбкой, и я решаю, что он мне нравится.

– Билли! – В дверях возникает Оливия. Вероятно, она единственный человек на земле, который умеет кричать шепотом. – Что это за симпатичный незнакомец у меня в спальне? Низенький такой. – Если верить ее жестам, упомянутый парень был не выше младшеклассника.

Я смеюсь.

– Полагаю, ты имеешь в виду Айзека, он пришел со мной. – И ростом не ниже ста семидесяти одного сантиметра. – Если будешь с ним общаться: похвали его картофельный салат.

– О. Ненавижу картофельный салат. Он отвратно пахнет и…

– Если ты ему это скажешь, – перебиваю я Ливи, – он тебя возненавидит. Навсегда.

Мгновение она не сводит с меня взгляда, будто проверяет, серьезно ли я, потом пожимает плечами:

– О’кей. Картофельный салат. Это я смогу! – и тут же снова исчезает.

Билли в недоумении смотрит ей вслед.

– Оливия и Айзек. Это хорошо закончится?

– У них завяжется что-то платоническое. Они оба болтают без умолку. Целоваться будет сложно.

– Может, они друг друга нейтрализуют.

Следующие несколько минут Билли таскает меня за собой по комнатам. Показывает огромную пальму в горшке, которую ей подарила Оливия, знакомит меня и Айзека сначала со своей компанией со скалодрома, которая в основном увлеченно обсуждает туры в Торридон (разумеется, все они там уже бывали), а затем с коллегами по работе, которых я узнал внешне. Музыка меняется с современных поп-хитов (доминирует «Kygo»; похоже, Оливия тут больше всех влияет на плей-лист), кое-каких старых синглов и до песен из восьмидесятых.

Мы накладываем себе еды, поразившись сперва скоростью, с которой расхватывают салат Айзека, а после и тем, что он умудрился запомнить рецепт наизусть и диктует его каждому, от кого услышит хотя бы слово «вкусно». Подтягиваются новые гости, с которыми Билли едва знакома: друзья Оливии.

– Оливия одолжила мне своих, – объясняет Билли, когда мы возвращаемся на кухню, чтобы загрузить в посудомоечную машину стопку посуды. – У меня друзей не так уж и много.

– Какая удача. – Наклонившись над ее плечом, я обнимаю Билли за талию и привлекаю к себе. – Иначе тут ходило бы еще больше людей, которыми ты должна была бы заниматься. И что бы я тогда делал?

Она прикрывает глаза, и у нее по спине разбегаются мурашки. Я провожу губами по ее уху, а она прижимается попкой к моим бедрам.

Каждый раз меня чуть ли не пугает, как сильно наши тела реагируют друг на друга. Мимолетное прикосновение способно породить цепную реакцию, в результате которой мы оказываемся голыми в постели. У меня в джинсах вот-вот станет очень тесно, а в мыслях мои руки уже пробрались к ней под платье. А пальцы – к ней в трусики. Осторожно прикусив зубами мочку ее уха, языком я показываю ей, что позже собираюсь проделать с другим местечком.

– Хочу рассказать тебе один секрет, – шепчу я.

– Хм?

– Уже почти неделя без таблеток.

У нее учащается дыхание. Мне кажется, что я чувствую, как под тонкой тканью платья ее кожу обдает волной жара.

– Почему ты ничего не сказал?

– Хотел подождать…

Билли смеется:

– Пока у меня дома не соберется толпа? Блестящая идея.

– Пока не замечу разницу.

– И как? Замечаешь?

– Боже, если бы ты знала. – С самого первого дня я потерял от нее голову. Однако сейчас, без антидепрессантов, желание буквально пронизывает тело.

Я словно опьянел, и все воспоминания об отчаянных попытках получить оргазм выцветают, бледнеют и теряют резкость, в то время как мысль о том, как я наконец окажусь полностью в ней, целиком овладевает моим рассудком.

– Скажи мне. – Два коротких слова, которые заводят меня еще сильнее.

– Я… – Голос звучит хрипло, и Билли тихонько посмеивается. Она говорила, что ей это нравится. – Я чувствую, что ты…

Она выдыхает с еле слышным стоном.

– Что я?..

– Упс, не хотела мешать! – Мы вздрагиваем, когда одна из девушек – Ребекка, по-моему, – с улыбкой пробегает мимо нас к холодильнику. – Просто продолжайте, представьте, что меня тут нет. Я всего лишь ищу кетчуп.

Мы втроем смеемся, и Билли рассуждает вслух:

– Мне закрыть дверь или лучше сразу отправить всех по домам?

Я качаю головой, сам себе удивляясь. Господи, Бенедикт! Обязательно срывать ей вечеринку в день рождения?

– Обещаю тебе, я уйду последним. А перед этим…

Билли отстраняется от меня со словами «Ууух, тут вдруг стало так жарко!» и идет к холодильнику.

– Может, хотя бы выпьем за это? За последние таблетки и последнего, кто уйдет сегодня вечером?

– Думаю, я вообще уже никуда не уйду, но… конечно.

– Тогда принеси нам два бокала шампанского, ладно? Я скоро приду.

Она наклоняется к холодильнику, чтобы найти Ребекке кетчуп, а я выхожу в коридор, мысленно все еще пытаясь обуздать собственную фантазию. У стола с едой болтают две девчонки с тарелками и вилками в руках. Мне нужно обойти их, чтобы добраться до бутылки с шампанским, стоящей в ведерке со льдом. В тот момент, когда я за ней потянулся, из комнаты Оливии до меня долетают первые аккорды сменившегося трека, и у меня перехватывает дыхание.

Эта песня… Я ее знаю. Слишком хорошо.

Тело сковывает холодом. Одновременно с этим из каждой поры выступает пот, когда голос начинает петь.

Тихо. Слишком тихо для пропитанного гневом начала песни.

Тебе хватает наглости искать себя в куплетах песни,

Но отрицать прогнившую натуру, что всплывает на поверхность.

Не могу. Только не это.

К такому я был не готов. К другим песням – хорошо, не проблема, их всегда приходится принимать в расчет. Но эта?

Время замедляется. Практически замирает.

Усилием воли заставляю легкие вытолкнуть воздух. Бутылка заваливается, пена выплескивается на стол.

Черт, соберись, Бенедикт. Соберись…

Мне все же удается не дать бутылке упасть. Но я разбиваю бокал. Промокшую бумажную скатерть усеивают осколки. Я судорожно их собираю.

Сквозь шум в ушах я отчетливо слышу голоса стоящих рядом девушек. Как будто они кричат прямо мне в лицо.

– Ой, а мне нравится эта песня.

– Серьезно? Она такая депрессивная. Мне нравится его «Сигнал», но эта? Мне от нее плохо становится!

– Я просто люблю этого певца. Жаль, что у него больше ничего не выходит.

– Неудивительно. Его наверняка добили собственные песни, готова поспорить, он уже… О черт! Эй! Все в порядке? Осторожно, ты порезался. Подожди, я принесу веник!

Я заставляю себя сделать вдох. Все грохочет. Девушка убирает мою руку от осколков. На стол капает кровь. Я ничего не чувствую. Шум становится громче.

Ну что, тупицы, поднимите за меня бокал.

Я допел свою песню, прошел через боль, я все испытал.

Все закончится ночью? О’кей, все в порядке.

Slainte. Slainte![47]

Соберись.

– Можешь?.. – Я уверен, что говорю, но не слышу себя.

Слишком тихо – слишком громко. Не знаю.

– Можешь… выключить музыку?

Девушка смотрит на меня, ее лицо расплывается у меня перед глазами.

– Ты в порядке? Эй! Все нормально?

– Нормально.

– Эй! – кричит она. – Кто-нибудь, вырубите эту хрень!

Ее подруга возникает в поле моего зрения как яркое размытое пятно.

– Не хочешь присесть? Ты побледнел. Не переносишь вида крови? Со мной тоже всегда так, идем, может, сядешь… – Она раскрывает рот, но голос растворяется в шуме. Я слышу свой зашкаливающий пульс.

Песня. Она еще играет? До сих пор?

– Мне надо… надо выйти.

На ощупь пройдя мимо них обеих, я ковыляю к двери и распахиваю ее.

БИЛЛИ

Что-то не так. Ли орет, чтобы кто-то «выключил эту хрень». Да что там случилось? Я выбегаю в коридор и останавливаюсь напротив нее и ее подруги. Они беспомощно смотрят на разборный стол, усыпанный осколками. Капли крови, словно странный акварельный рисунок, расплываются на мокрой бумажной скатерти.

– Что такое?

Ли пожимает плечами:

– Тот парень. Понятия не имею, что с ним. Видимо, порезался.

– Мне кажется, ему стало плохо, – добавляет ее подруга. – Не то чтобы он перепутал коридор с туалетом.

– Какой парень? – настороженно спрашиваю я, хотя сама уже догадываюсь. Что-то подсказывает мне больше, чем хотелось бы знать. Это Седрик, но… В дверном проеме комнаты Оливии показываются любопытные и обеспокоенные лица.

– С темными волосами, – поясняет Ли.

Выругавшись, потому что моя обувь сегодня не стоит, как обычно, перед входной дверью, я несусь в свою комнату, чтобы ее найти.

– Что стряслось? – появляется Ливи.

Пожимаю плечами и одновременно пытаюсь впихнуть ноги в толстых носках в кеды.

– Не знаю. Что-то с Седриком. Ты можешь тут?..

– Естественно.

Я пробегаю мимо нее к двери. Кто-то заявляет, что его тошнит от играющей сейчас песни из плей-листа Ливи, и говорит, что моему парню, наверно, просто не пошла последняя бутылка пива. Никакого пива у него не было, а вот песня… Застыв на мгновение, я вслушиваюсь.

Все закончится ночью? О’кей, все в порядке.

Slainte. Slainte!

Она кажется мне смутно знакомой, но прежде всего я узнаю в музыке кое-что другое: она что-то говорит мне, о чем-то напоминает.

– Что это за песня? – бросаю я через плечо в сторону Ливи.

– А? Это Luce. Трек из альбома.

Luce… Luce… Не могу понять. Быстро вытащив из шкафа свою сумку, я поспешно проверяю, на месте ли ключи от машины, а свободной рукой нажимаю в мобильном на номер Седрика. Ничего. Звонок идет, но трубку не снимают. У него вообще с собой телефон?

– Ты вернешься? – окликает меня Ливи, высунувшись в коридор.

– Посмотрим! Разберешься здесь с…

– Билли! Конечно.

Luce! Да, наконец-то вспомнила. Певец и автор песен, застенчивый артист, который никогда нигде не выступал. Года три назад он выпустил суперхит «Сигнал». Вот только я не могу сообразить, что из этого меня настораживает.

Сбежав вниз по ступеням, я бросаюсь к автобусной остановке. Седрика нет. Черт, нет, конечно, его нет! Раз ему внезапно, неизвестно по какой причине, стало так плохо, что он сбежал с моей вечеринки, то вряд ли он поехал бы в автобусе среди кучи людей.

Неужели пошел домой пешком? Пять миль? Почему я вообще задаюсь этим вопросом? Нужно его догнать.

Когда я дохожу до Гомера, сажусь за руль и завожу мотор, телефон начинает вибрировать. В надежде, что это Седрик, я выуживаю его из недр сумки, но на дисплее высвечивается имя Сойера. И хотя он просто интересуется, стоит ли еще приходить с таким опозданием – «Нет, наверное, нет, извини», – в моей памяти вновь всплывает песня, которую он несколько недель назад пел вместе с Седриком. Я никогда не слышала ее прежде и тем не менее узнала стиль. Кажется, тогда я подумала, что ее исполняет кто-то из моих любимых групп или певцов?

– Сойер? – задыхаясь, выпаливаю я в трубку. – Какую песню вы недавно пели?

Повисает тишина.

– Что? Зачем ты спрашиваешь? У тебя все хорошо, Билли? Что это за звук? Ты в машине?

– Сойер! Это был Luce? – Я чуть ли не рычу, разворачивая машину и даже не включив поворотник. Потому что в голове вспыхивает еще одна деталь, еще одна шестеренка, которая сцепляется с другими. Сойер рассказывал про Люка. Люк… Люк и Седрик… LuCe[48].

– Да, это он. Извини меня, Билли. Я действительно повел себя как последний ублюдок, когда заставил его сыграть ее. Что у вас произошло?

– Позже, все нормально! Наверно. – Мобильник улетает на соседнее сиденье, а когда я торможу, соскальзывает на пол. Без понятия, почему Сойер из-за этого назвал себя ублюдком, но я нашла Седрика. Он быстрым шагом идет по Черч-роуд вдоль множества разноцветных домов, выстроенных вплотную друг к другу.

Опустив окно, я медленно еду рядом с ним.

– Седрик?

Пару метров он просто продолжает шагать вперед. Потом отзывается:

– Езжай домой, Билли.

Черта с два!

– Поехали со мной. Пожалуйста. Подожди! – Он игнорирует все мои мольбы. – Седрик, пожалуйста, поговори со мной. Что случилось?

У него на лице мелькает горькое выражение.

– Я сумасшедший. Больше ничего. Привыкай. Или…

– Прошу, не убегай. – Не от меня. Не от меня.

– Пожалуйста, возвращайся, – тихо говорит он. – Ты должна вернуться, а завтра мы…

У меня наворачиваются слезы на глаза, я так отчаянно хочу сделать хоть что-нибудь, удержать его. Но могу лишь в полной беспомощности ехать возле него.

Позади появляется такси, обгоняет нас, а потом медленно едет перед нами. Вероятно, я похожа на чокнутого сталкера, так как ползу рядом с Седриком, который не обращает на меня внимания. Габаритные огни такси заливают его лицо красным светом, придавая ему мягкий и юный вид. В конце концов водитель, похоже, разглядел, что я женщина, а следовательно, вряд ли представляю собой опасность для молодого человека с накачанными бицепсами и ростом под метр восемьдесят. Такси уезжает прочь.

– Пожалуйста, скажи мне, что произошло. – Я почти умоляю, однако он молчит, и мне становится ясно, что он не отвечает, потому что не может. Куда бы он сейчас ни ускользнул – мне его там не достать. – Ведь бегство – это не… – Я обрываю себя на полуслове, осознав свою ошибку.

И сразу понимаю, что нам нужно делать. Сбежать.

Ударив по газам, я проезжаю чуть дальше и останавливаюсь. Седрик просто невозмутимо идет вперед, шаг за шагом, а я между тем вылезаю из автомобиля и преграждаю ему путь. В окне соседнего дома мигают яркие картинки телевизора. Седрик выглядит так, будто собирается пройти прямо сквозь меня, но, когда я упираюсь руками ему в грудь, мне все-таки удается его затормозить.

– Пожалуйста, Билли. – Он практически шепчет. – Я сейчас не могу.

– Знаю. – Я хочу подтолкнуть его к машине, но легче было бы перенести машину к нему. Мышцы у него на предплечьях дрожат от напряжения, а взгляд на несколько секунд становится просто ледяным, и я всерьез думаю, что сейчас упаду на тротуар, потому что он отшвырнет меня от себя. Вместо этого у Седрика вырывается стон и негромкое ругательство, когда он замечает выражение моего лица. Воспользовавшись моментом, пока он напуган самим собой, я вкладываю все свои силы в новую попытку.

– Знаю. И ты не должен ничего делать. – Я тащу его к пассажирской двери, и, он, сдавшись, опускается на сиденье. На его руках и ладонях отчетливо выделяются все сухожилия, словно каждую клеточку тела сводит от судорог. У меня почти до боли ноют руки от желания дотронуться до него, помочь ему снять напряжение, но я сдерживаюсь.

– Ты не обязан ничего говорить, – продолжаю я и снова сажусь в салон. – Просто сиди. Я ошибалась. Бегство – тоже решение.

Он прячет лицо в ладонях, и у меня чуть сердце не разрывается при виде его в подобном состоянии: со сгорбленной спиной и таким тяжелым дыханием, как будто два часа бежал без остановки. Ладонь кровоточит, судя по всему, он порезался об осколки. Я лишь протягиваю ему носовой платок и не задаю никаких вопросов, пока завожу машину. Что есть сил концентрируюсь на дороге, сворачиваю налево, на Уолтон-лейн и потом опять налево – на Куинс-драйв.

Седрик поднимает голову и в первый раз бросает на меня растерянный взгляд, когда мы проезжаем мимо моего квартала. Из кулака торчит только кончик платка.

– Бегство – тоже решение, – повторяю я. – Мне это известно. Поверь.

Он мотает головой:

– У тебя гости. – Голос звучит глухо и тихо. Устало, как будто он долго кричал. Хотя на самом деле он молчал. Что бы на него ни нашло, он даже не заплакал.

– С голоду они не умрут и квартиру не ограбят.

– Куда ты едешь?

– Без понятия. Не важно. В Торридон, наверное.

– Дотуда миль четыреста.

– Ну и что?

– Пока мы доедем, наступит утро.

– У меня есть плед и худи в багажнике. Остановимся на заправке и купим две зубные щетки.

– Не можешь же ты…

– Могу, – перебиваю его я. – Знаешь, чему я научилась за последний год? Чему мне пришлось научиться? Невозможно иметь все, но надо обязательно брать то, что тебе по-настоящему нужно, даже если никто тебе этого не дает. Если сейчас нам нужны четыреста миль, значит, мы их возьмем. А еще: бегство иногда приводит к цели. Этому я тоже научилась.

Он с измученным видом качает головой, после чего прислоняется лбом к боковому стеклу.

Я молча веду машину к трассе М58, где перегруженный двигатель Гомера своим натужным ревом разгоняет тишину.

Мелькающие огни проезжающих мимо автомобилей – единственное свидетельство того, что существуют и другие люди, кроме нас. Поля и леса по обеим сторонам дороги окутаны тьмой. Кажется, что мили тянутся очень медленно, и когда я краем глаза кошусь на Седрика, мое ощущение подтверждается: он уже дышит спокойнее. Губы больше не сжаты в тоненькую линию, а руки пусть еще и стиснуты в кулаки, но уже не так сильно, словно он изо всех сил сдерживается, чтобы не разбить окно.

После перекрестка, направившего нас на М6, он отвечает на мой мимолетный взгляд:

– Это была паническая атака.

Я киваю.

– Так я и думала. Часто они у тебя?

– Уже давно не случалось. Возможно, у меня все-таки не получится обходиться без «Ципралекса».

– Нет – значит, нет. Когда-нибудь получится, не обязательно сейчас.

Насколько мне известно, панические атаки не возникают на пустом месте, их провоцируют триггеры. Песня. Пока я не осмеливаюсь его об этом спросить. Но нужно дать о себе знать Оливии, чтобы она не волновалась. Вот только сама я не могу перестать волноваться о том, что будет дальше.

Примерно через час пути я нарушаю молчание.

– Ты здесь ориентируешься? Тут есть какое-нибудь место, куда мы можем поехать? Где можно остаться на некоторое время?

СЕДРИК

Интересно, это совпадение или Билли точно знала, что делает? Попросить меня указывать ей, куда ехать, оказалось хорошей идеей. Я много лет не был в Моркаме, а искать дорогу к бухте в темноте очень тяжело, потому что все ряды домов выглядят одинаково. Но развилка за развилкой, улица за улицей, и моя голова вновь начинает работать нормально. Словно в извилины мозга возвращается жизнь, а все, что оцепенело от ужаса, опять приходит в движение.

– Прости, – говорю я, пока Билли сворачивает на парковку между пляжем и деревьями, где в такой час уже никого нет. Когда она выключает мотор, воцаряется мертвая тишина. – Я испортил тебе праздник.

– Обойдутся без меня. Прямо сейчас я хочу быть только здесь. – Она колеблется. – Но мне надо быстро позвонить, хорошо?

Кивнув, я выхожу из автомобиля, выныриваю из безмолвия, одновременно парализующего и уютного, в холодную неопределенность.

Дуновения соленого ветра гладят меня по лицу. Отсюда не слышно ни волн, ни баров и пивных, огни которых видно чуть дальше на уходящей вниз улице. По другую сторону находится площадка для гольфа, погруженная в призрачную тишину. Я пытаюсь выкинуть из головы тот факт, что Билли придется рассказать подруге о моем срыве. Потому что заиграла неправильная музыка, черт ее побери! Бенедикт, ты жалкий кусок дерьма.

Не хочу слушать, что она говорит, поэтому перехожу улицу и иду к низкой стене из тесаного камня, склон за которой плавно перетекает в пляж, и смотрю на песок и море. Отлив только что утянул за собой воду. Я почти ожидаю, что сердце снова пустится вскачь и вернется звон в ушах. Но слышу лишь равномерный и мягкий плеск волн в бухте и ветер, развевающий флажки на шестах на стоянке. Вода отражает свет луны и уличных фонарей позади нас. Уже темно, хотя еще нет и десяти. Пляж пуст, лишь вдали я различаю очертания двух человек с большой собакой.

Время тянется бесконечно, пока ко мне не приближаются шаги.

– Оно много для тебя значит, да? – негромко начинает Билли. – Море?

– Не знаю. Я всегда чересчур многого ожидаю от моря.

– Чего же? – спрашивает она, от улыбки ее голос словно теплеет.

– Что оно мне что-то скажет. Что мне нужно, например. Так говорил один человек. «Море заставляет нас понять, что нам по-настоящему нужно. Люди знают, чего хотят, но не что им нужно». А море явно мудрее.

– Красивые слова. Похоже на изречение старика.

Если я передам Яннеке, что она говорит как старый мудрый дедушка, она больше никогда не возьмет меня в экспедицию.

– Яннеке – капитан исследовательского корабля.

– О, – удивленно восклицает Билли, после чего надолго замолкает и, видимо, тоже пытается послушать, о чем шепчет море.

– Расскажешь мне, – рано или поздно продолжает она, – что случилось?

Как это объяснить? Где начало во всей этой сумасшедшей истории, за которое я мог бы ухватиться? За которое мог бы держаться, чтобы опять не… Твою мать.

– Вот, – шепчет Билли и сует мне в руку что-то маленькое. Нежно-голубой коктейльный зонтик. Я когда-то забыл его у нее и даже не подозревал, что она возит его в машине или носит с собой в сумочке.

– Можешь раскрыть его, если тебе покажется, что это перебор. Или если мои вопросы окажутся за чертой.

Я собираюсь ответить, однако она мотает головой.

– Я хочу задать вопросы. И мне нужно быть уверенной, что я не копаю чересчур глубоко. Возьми эту дурацкую штуку. Пожалуйста.

Так что я беру его и стискиваю в пальцах. Глупая идея, бумага, наверно, скоро размякнет, у меня уже потеют ладони, а ведь я еще даже не заговорил.

– Там заиграла песня, – пробую начать рассказ я, убирая зонтик в задний карман брюк и просто погружаясь куда-то в глубину узла, стягивающего мою голову изнутри. – Песня, которая когда-то имела для меня очень большое значение.

Она делает шаг ко мне, и ее рука накрывает мою.

– Ее написал Люк? – спрашивает Билли, и в ее голосе слышен страх. Страх задать не тот вопрос. Назвать не то имя. Или, наоборот, то.

Господи, как я все это ненавижу. Она не должна бояться. Ни вопросов, которые мне задает, ни ответов.

– Ее написал я. Luce никогда не был просто певцом, это были…

– Люк и Седрик. – Она улыбается. – Это я уже поняла. Но я не знаю, кто такой Люк.

– Люк… – Мне приходится перевести дыхание, чтобы справиться с подступающим головокружением. – Люк – это мой друг детства. Мой лучший друг. Тот, кто проводил меня сквозь грозы, когда я думал, что не смогу идти дальше. Причина, по которой я никогда не сдавался. Тот, кто этого не допустил.

Билли берет меня под руку и сжимает мою ладонь.

– Давай спустимся? А потом расскажешь мне о нем.

Мы перелезаем через каменное ограждение и, держась за руки, балансируем, шагая по валунам, которые ведут к пляжу. Доходим до того места, где накатывающие волны делают песок вязким и темным и оставляют пенный след, словно подпись.

Яннеке права. Я не случайно решил сюда прийти. Легко говорить у моря, где благодаря волнам и ветру твой голос становится тише и как будто менее весомым. Это ослабляет давление. Хотя бы частично.

– Начни с начала, – просит Билли. – Где вы познакомились?

– В дневном стационаре для психически нездоровых детей. Представь себе своего рода школу, где в первую очередь учишься жить со своими отклонениями. Мама привела меня туда сразу после того, как переехала с нами в Ливерпуль. Люк появился через пару дней после меня. В первый день он попытался меня побить. Он подбил мне глаз, я сломал ему нос. На второй день нас обоих наказали, а на третий мы сдружились против доктора и педагога-дефектолога. Мы были одного возраста, любили игры на приставках, музыку и футбол. Оба страдали от депрессивного расстройства, хоть и разными типами. Этот диагноз редко ставят детям. Когда у тебя депрессия в десять лет, ты одинок, как человек на Луне. Но вдруг появился тот, кто понимал, почему я замолкал. Люк обрел во мне того, кто знал причины его агрессии. Того, кто не просто объяснял их диагнозом, но и мог сопереживать, потому что сам чувствовал то же самое. Внезапно мы стали нормальными в чужих глазах; впервые стали двумя нормальными мальчишками. Мы стали друзьями, лучшими. Даже больше, мы стали братьями.

– Звучит замечательно.

– Это было идиотизмом. И не только потому, что мы натворили много дерьма. Конечно, здорово найти человека, который знает о том, что ты никому не можешь объяснить. Мрачную пустоту, разочарование, безнадежность. Однако у этого есть своя цена. Ты не можешь стать опорой для другого, если сам нетвердо стоишь на ногах, понимаешь? Меня доводили приступы агрессии Люка, а мои плохие фазы приводили Люка в еще бо́льшую ярость.

– Значит, неправда, что вместе трудные времена пережить легче?

– Нет. Вы просто падаете вместе. Это не отменяет ни падение, ни удар, за исключением того обстоятельства, что ты не один. И в то же время осознаешь, что тянешь за собой другого. Вероятно, вдвоем вы становитесь тяжелее – падаете быстрее, ударяетесь больнее. Кто знает. Мы были катастрофой друг для друга. Поэтому наши семьи не особо радовались нашей дружбе.

– Дай угадаю, – говорит Билли. – Это лишь сплотило вас сильнее?

– Само собой. Мы плевали на предостережения и делали все, что, как нам казалось, мы хотели. В самые ужасные свои годы, примерно в пятнадцать или шестнадцать лет, я был твердо убежден, что без Люка покончил бы с собой раз десять. И не мог понять, что столько же раз чуть не сделал это именно из-за него.

Билли медленно дышит через приоткрытый рот, и я подумываю отдать ей зонтик, на случай если теперь он нужен ей. И не делаю это только потому, что уже слишком поздно для бумажных зонтиков.

– Мы поступили в один университет, изучали музыку и сняли квартиру на двоих, когда моя мать уехала обратно в Лондон. Тогда мы считали, что нашли свой способ выжить. Люк всегда тянул меня за собой, знаешь? Из нас двоих он всегда был сильнее. Был тем, кто становился упрямым, громким и агрессивным, когда начинались грозы, и никогда не сдавался. Он проводил нас обоих через самые сложные фазы, и мои, и его. Без него… – Я горько улыбаюсь от воспоминания о том, как он почти силой сажал меня за фортепьяно или совал ручку в стиснутые пальцы. – Люк воспринимал депрессию как обратную сторону творчества, – продолжаю я и, оглядываясь назад, не могу поверить, какими идиотами мы были. – Как двигатель, который заставляет нас усердно работать. Как цену, которую мы должны платить за музыку. Я писал песни, сидя за фортепьяно, а Люк пел их и играл на гитаре. Однажды ночью он сказал, что в беспамятстве мы продали души дьяволу за успех на музыкальном поприще. Так что мы обречены. Люк никогда не верил в Бога или в ад, но тогда это не было похоже на шутку. По-моему, он правда так думал. И… – Я медлю, потому что это звучит как полный бред. Достаточно депрессий, панических атак и глубокой жалости к себе, которые ей предстоит переварить. Не хватало еще, чтобы она считала меня сумасшедшим. С другой стороны, это, возможно, уже и не играет никакой роли. – Мне хотелось в это верить. Так все это, по крайней мере, обретало какой-то смысл, понимаешь?

– Да. Наверное, так тебе казалось, что ты не во власти судьбы, а это твое сознательное решение. Ты чувствовал больше контроля. В вашем хите речь о той сделке и ее последствиях, верно?

– «Сигнал». Да. С него все началось. Тогда мы загружали свои песни в интернет, на музыкальные порталы, в Ютьюбе, Инстаграме. И вдруг пришло электронное письмо от агентства, которое искало певца и автора музыки для саундтрека к фильму и пообещало нам золотые горы. Они сразу же купили «Сигнал» и заключили с нами контракт. – Меня по сей день терзают угрызения совести при мысли о том, что тогда произошло с Сойером, а особенно от того, как нам тогда было все равно.

– Сколько вам тогда исполнилось?

– Люку – девятнадцать, а мне – восемнадцать. Дети, но достаточно взрослые, чтобы осознавать: слишком большой публичности мы не переживем. В результате менеджеры создали Luce. Мои песни, голос Люка. Безликие и невидимые.

– Звучит чрезвычайно разумно для парней вашего возраста.

– Мы тоже считали себя жутко умными. – Путь нам преграждает занос из валунов, и мы перелезаем через них, поддерживая друг друга. – Впрочем, тогда мы еще не понимали, что значит выворачивать души наизнанку и отдавать на съедение внешнему миру.

– Успех порождает зависть, – замечает Билли.

Она даже представить себе не может.

– Успех означает, что каждый имеет право тебя унизить, что каждый имеет право высказываться о твоем творении, как ему захочется. После первого альбома я обнаружил, что не справляюсь. Следующие песни я писал уже без души, потому что не выносил того, что люди раздирали в клочья мои эмоции. Что они насмехались над ними, так как не могли прочувствовать. Никто ничего не заметил, потому что я по-прежнему проделывал хорошую работу. Никто…

– …кроме Люка.

– Да. И он… – У меня вырывается смешок. – Взбесился. Он не выносил полуискренности, с которой я писал. Ему всегда нужно было все, знаешь? Вне зависимости от потерь, никаких полумер. От себя он требовал того же. Он ждал от меня песен не хуже, чем «Сигнал» или «Slainte».

– Песня из плей-листа Ливи.

Я киваю.

– Я привык слышать голос Люка по радио. Со «Slainte» получилось по-другому, поскольку это непопулярная песня. Я оказался к такому не готов.

– Вы разругались из-за музыки?

– Да, – отвечаю я и поворачиваю к мягкому сухому песку. – Давай присядем здесь?

Похолодало, и, несмотря на худи, Билли мерзнет в тонком платье. Меня же прохладный ветер спасает от пятен пота на футболке. Однако она кивает и спокойно опускается на песок, поджав ноги. Я сажусь рядом с ней, и она кладет голову мне на плечо.

Наслаждаясь видом ночного моря и нашей близостью, я отгоняю чувство вины и тревогу из-за того, что, возможно, скоро, очень скоро она захочет от меня отшатнуться.

Море показывает, что нам нужно.

Мне нужен кто-то рядом и все мужество на свете, чтобы позволить этому сбыться.

БИЛЛИ

– Мы сильно поссорились, – продолжает рассказывать Седрик. – В основном из-за песни, которую ты знаешь, потому что ее спел Сойер. Сойер играл у нас на басах, иногда на ударных. Мы часто тусовались вместе, и он мирил нас, когда мы с Люком цапались. А такое случалось довольно часто. Сойер говорил тебе, как называется песня?

Я качаю головой:

– Сойер мало чего мне рассказал.

– Она называется «Крис».

Не понимаю. Я помню, что в ней очень гневные, обвиняющие слова, но грустная музыка. Песня о человеке, до которого стараешься дотянуться, но раз за разом терпишь поражение.

Но эта история хорошо не закончится для принца выживших и его принцессы одиночества.

– Крис была тогда моей уже экс-девушкой, а песня – попыткой извиниться перед ней. Я написал текст от ее лица, чтобы сказать ей: ни в чем случившемся тогда нет ее вины. Хотел, чтобы она узнала.

Я вспоминаю. И как ни крути, в тебе, а не во мне проблема. Вот что она должна была узнать.

– И все рухнуло. – Седрик рассказывает дальше, словно позабыв о моем присутствии. Его голос звучит так, как будто он говорит с самим собой, а ветер, треплющий наши волосы и одежду, тут же уносит все звуки.

– Сначала – моя дружба с Сойером. Он ее любил, а я этого не увидел. Я видел лишь себя. А потом эта песня. Люк думал, что она потрясающая, сказал, что наконец снова появилась настоящая песня для Luce, и нам обязательно надо ее выпустить. У меня же мысль о том, что ее услышит весь мир, вызывала панику.

Я набираю горсть песка и пропускаю его сквозь пальцы. Постепенно мне становится ясно, почему он бросил учебу на музыкальном направлении, когда оставалось всего ничего до выпуска. Я содрогаюсь, представив, что нужно выскрести самое сокровенное из своей души – ее прекрасную сторону, но вместе с ней и ужасную, и постыдную, – а затем облечь в музыку и продать.

– Но у меня просто не получалось объяснить это Люку. Он считал, что я ломаюсь, утрирую и ставлю под угрозу наш успех – а это ведь единственное, что у нас есть. Мы не просто спорили, мы орали друг на друга и бросались ужасными словами. Можно очень сильно ранить другого человека, если знаешь его слабые места, как свои собственные. А мы знали самые глубокие уголки душ друг друга и вытаскивали из них самые отвратительные вещи. Потом я бросил в сумку пару вещей и купил себе билет на поезд, чтобы уехать на несколько дней в Лондон.

Что-то меняется. Я ясно это чувствую и все же не могу описать. Мне кажется, будто ветер усиливается. Как будто стало холоднее, а море подступило ближе. Как будто Седрик исчезает, хотя сидит прямо рядом со мной.

Не уходи, думаю я и обвиваю его руками за талию, сцепляя пальцы в замок, словно так сумею его удержать.

– Когда я стоял в дверях, Люк сказал мне вслед: «Сбегаешь, Седрик? Очень взрослый поступок». – У него вырывается короткий мрачный звук, который, скорее всего, должен был быть вымученной усмешкой. – Я послал его и ушел. Сел на автобус до Лайм-стрит, а там – на поезд до Лондона. Состав как раз тронулся, когда пришло сообщение от Люка. Он спрашивал, уехал ли я. Я написал, что да. Он ответил: «О’кей». Меня это испугало, знаешь? Из нас двоих Люк был более эмоциональным. Более громким. Тем, кто никогда не говорил: «О’кей». Я решил, что он идиот, и поехал дальше. Взял газету, которую кто-то оставил на сиденье, и тут мне на глаза попался список книжных бестселлеров. На самом верху была «Мальчик, крот, лиса и лошадь» Чарли Маккизи. И я подумал: «Вот черт!», потому что я купил эту книжку для Эмили, но забыл ее дома. Так что я вышел в Уоррингтоне и поехал обратно. Билет обошелся мне дороже, чем если бы я еще раз купил ту проклятую книгу, но по какой-то дурацкой причине я все равно его взял.

Я чувствую, что начинаю дрожать, и даже не сразу могу объяснить себе почему. Сейчас не так уж и холодно, к тому же меня должно согревать тело Седрика. Но этого не происходит. Его голос звучит странно. Из него пропала вся мелодичность, он говорит каким-то ледяным… почти обреченным тоном. Таким я его еще не видела, даже во время депрессивных эпизодов.

Постепенно в мой разум просачивается осознание, что сегодня ночью мы говорим не о конце дружбы. Не в том смысле, как я изначально предполагала.

– Что случилось дома?

– Когда я уже стоял перед дверью, у меня зазвонил мобильный. Сойер напустился на меня с вопросами, что произошло, где, черт побери, меня носит и что это за хрень с полицией. Я ничего не понимал, Сойер продолжал кричать. Он был вне себя. Ревел, орал на меня, а потом… не помню. Люк прислал Сойеру электронное письмо, чтобы тот вызвал полицию в нашу съемную квартиру.

О боже. Мои губы двигаются, но я не позволяю себе издать ни звука.

– Я тебя слушаю, – лишь шепчу я, пока что-то у меня в душе вопит: «Пожалуйста, прекрати! Прекрати! Заставь его прекратить!»

– Войдя, сперва я подумал: «О’кей, его тут вообще нет». Там никого не было. Знаешь это ощущение, когда в квартире пусто? Когда нет ни души. Но… его ботинки стояли в коридоре, его ключ висел на доске, и… пришел кот, мяукнул мне и побежал к двери в ванную. Он умеет открывать двери. Прыгает на ручку – и… дверь оказалась заперта.

Черт. Черт. Я прячу лицо у него на груди и стараюсь взять себя в руки, чтобы громко не всхлипывать. Он должен рассказывать дальше, а не успокаивать меня, потому что я плачу.

– Что ты сделал?

– Выбил дверь.

– А дальше?

– Дальше… все пошло не так. У меня в голове проносились самые абсурдные картинки, как в плохом фильме. Будто крови не так много, будто вода совсем немного порозовела. Будто он только что ушел под воду, и мне просто нужно его вытащить. Будто бритвенное лезвие ненастоящее – мы же оба пользовались совсем другими бритвами. Будто все это кошмарный сон, потому что Люк ведь никогда не мог стать тем, кого не станет. Им ведь был я. Люк всегда утверждал, что мы должны держаться. Люк никогда не позволял мне… тшш, Билли. Тшш.

Не могу больше. Я цепляюсь за него и сотрясаюсь от рыданий. Как такое возможно? Как на кого-то могло свалиться столько горя?

– Продолжай, – выдавливаю из себя я.

Седрик заключает меня в кольцо своих рук, пытаясь утешить.

– Первым делом я выключил кран. Вода продолжала бежать. Ледяная. Затем вытащил Люка, он будто смотрел сквозь меня, посинел и побелел одновременно. Он словно… превратился в мрамор, и казалось, что его распухшая кожа вот-вот лопнет. У меня в голове играла песня. «Slainte». Я написал ее на тот день, когда, возможно, решил бы… Она предназначалась для меня, не для Люка.

Теперь эта песня начинает играть и у меня в голове.

Все закончится ночью? О’кей, все в порядке.

Slainte. Slainte!

Он написал завещание, на случай если не выдержит. И тем самым облек в слова и ноты смерть своего лучшего друга.

– Еще я думал, – рассказывает дальше Седрик таким тоном, словно сам поражается своим мыслям в тот день, – что кровь течет не так уж сильно. Как из такого глубокого пореза может течь так мало крови, но он…

– Он уже был мертв.

– Сейчас я это понимаю. А тогда я испробовал все, Билли, потому что ни на секунду не сомневался, что сумею его удержать. Я делал искусственное дыхание и массаж сердца. Помнишь советы с курсов по оказанию первой помощи? Что нужно мысленно петь «Stayin’ Alive»[49], чтобы поддерживать ритм? Не знаю, как долго потом у меня в голове играло: «Все еще жив, все еще жив». Дни или недели, просто без остановки.

– Ох, Седрик. – Как, черт побери? Как мне хоть немножко тебе помочь? Мне так этого хочется, я бы все отдала за идею, что можно сделать.

Но их нет.

– Говорят, прошло совсем немного времени до приезда полиции, а с ней и «Скорой». Но мне казалось, что все длилось очень долго. А потом все будто понеслось. Подошла сотрудница полиции и начала со мной разговаривать. А я слышал ее так, как если бы застрял головой в этой ванне с бледно-красной водой, и одновременно ее голос меня будто оглушал. «Мы больше ничего не можем сделать. Он мертв».

БИЛЛИ

Ночь гонит холод с моря на материк. Мы возвращаемся в машину, потому что меня колотит. Седрик обнимает меня рукой за плечи, и любой при виде нас наверняка подумал бы, что это он успокаивает меня и утешает, а не сам только что рассказывал о худшем моменте в своей жизни.

– Следующие недели были невыносимы. Его образ не шел у меня из головы. Стоило закрыть глаза, и я видел его лежащим в воде. Мне пришлось переехать в квартиру, где нет ванны, только душ. Я больше не мог плавать, до сих пор не могу. А первая экспедиция на корабле… – Седрик прочищает горло. – Доктор Рагав выписал мне максимальную дозу лекарств, но они не помогли. В таком путешествии всегда слышишь звуки. Волны ударяются о стенки судна, и я, просто прикрыв глаза, сразу же видел, как труп Люка плавает в воде и бьется снаружи о корабль.

– Мне так жаль. Как ты справился?

У него между бровей образуется морщинка, Седрик вглядывается в темную синеву над нашими головами.

– С помощью множества сеансов психотерапии. Я должен был осознать, что помимо обыкновенной печали и ярости испытываю еще страх.

– Ты боялся, что тоже не выдержишь, раз Люк уже сдался, да? – Я сама немного удивлена, насколько хорошо его понимаю.

Седрик кивает:

– Я долго не мог понять, что сила Люка была лишь спектаклем. Ложью.

– Сколько же ты плакал, – спрашиваю я у Седрика, пока мы открываем двери машины, он достает с заднего сиденья шерстяной плед и укрывает мне плечи, – раз сейчас у тебя не осталось слез?

Он улыбается своей рефлекторной четвертьулыбочкой.

– Вообще не плакал. Ни разу. Не могу. Больше не могу. Сначала был в состоянии шока, потом накрыло чувство вины…

– Ты ни в чем не виноват, – цежу я, несмотря на тугой комок в горле и заложенный нос. – Ты же знаешь, да?

Депрессия не знает. И никогда с этим не смирится.

Черт, Седрик!

– Тогда… – Он пожимает плечами, а затем упирается предплечьями в крышу автомобиля. – Два года прошло. Чувство вины сменилось злостью. Знаешь, я его возненавидел. До глубины души. За то, что всегда врал мне про стойкость. Утверждал, что никогда не позволит мне сдаться. «Седрик, я тебе скорее нос расквашу, – говорил Люк, – чем дам опустить руки!» А потом он выпускает всю свою проклятую кровь в чертову ванну и показывает мне, что эта храбрость и сила побеждать гребаную депрессию – не более чем пустые слова? Потом он просто сдается и уходит? Да пофиг, Седрик, давай как-нибудь сам?

– Долго ты так злился? – Плед не помогает, холод пробирается под одежду, и мне хочется убраться отсюда. То, что еще совсем недавно казалось таким умиротворяющим – шум прибоя, темное небо и открывающийся вид на водный простор, – теперь лишь заставляет меня чувствовать себя маленькой, незначительной и бессильной. Тем не менее я стою у открытой автомобильной двери и не могу сесть внутрь до тех пор, пока он не сделает то же самое.

Седрик смотрит на меня поверх машины, как будто не сразу понял вопрос.

– Не знаю, сумею ли когда-нибудь перестать злиться.

– Понимаю. Это нечестно. Люк совершил ошибку. Но уверена, он не хотел причинять тебе такую боль.

– Конечно, нет. Это не имело никакого отношения ко мне, и он сделал все, чтобы не я его нашел. Он просто больше не мог выдерживать все. Но почему я должен прощать его вранье?

– Может, ради самого себя? Разве не было такого момента, когда тебе хотелось помириться с ним, невзирая на ошибки? На его могиле, например? На похоронах?

За долю секунды с лица Седрика исчезает пустота. Недавно он лишь говорил о гневе, теперь же я его вижу. Всего на мгновение, после чего он трет руками глаза, и его взгляд становится усталым.

– Меня не пожелали там видеть.

– Что? – От шока у меня сжимается горло и начинает отчаянно биться сердце. – Но ты был его лучшим другом.

– Несомненно, – отвечает он. – А также одной из множества причин, по которым он не выжил. Luce определенно стал одной из таких причин, а я – часть Luce, то есть…

– Нет!

– Его семья твердо в это верила. Меня не пригласили, а агентство получило письмо, в котором недвусмысленно сообщалось, что меня там видеть не желают.

– Это… – Поверить не могу, насколько бессердечными людьми надо быть… – У меня нет слов. Это же просто жестоко.

И снова никакой реакции, кроме пожимания плечами.

– Зачем мне идти туда и причинять им еще больше боли своим присутствием? Они так же злились на него, как и я. Все знали, что Luce не приведет нас ни к чему хорошему. Что мы не приведем друг друга ни к чему хорошему. А мы им не верили.

– Вы были друзьями.

– Друзьями и величайшей катастрофой друг для друга. Нам просто никогда нельзя было чувствовать, что мы нужны друг другу. – Каким ледяным тоном он это произнес. Как пренебрежительно по отношению к Люку, самому себе и их дружбе.

– Садись в машину, Билли, похолодало.

Я делаю, как он велел. В голове тысячи мыслей, каждая весит с тонну, а в сердце что-то скребет и неприятно покалывает, видимо, намекая, что это разрастется в нечто большее. В нечто… возможно, невыносимое.

– Мы можем поехать куда-нибудь и остаться там на ночь? Я жутко устала. – Не хочу, чтобы Седрик вел машину сегодня ночью.

Он и не предлагает, а вместо этого бросает взгляд на часы на запястье и ненадолго задумывается.

– В центре города, примерно в пяти минутах езды вдоль побережья, есть отель, стойка регистрации там наверняка работает круглосуточно.

– Хорошо. – Я завожу двигатель и включаю печку, но пока не трогаюсь, а беру Седрика за руку. – Спасибо. Что рассказал мне. Я сейчас даже не представляю, как ты себя чувствуешь… полагаю, кошмарно. Но… все равно спасибо.

Теперь его улыбка совершенно не кажется холодной, она вдруг становится абсолютно измученной и излучающей любовь.

– Спасибо, что спросила. Я чувствую себя не кошмарно, просто… странно. Никому еще не рассказывал об этом в таких подробностях. По крайней мере, никому, кому за это не платил, потому что он мой врач.

Почему меня это не удивляет?

– Значит, Люк – причина, по которой ты не хотел завязывать отношения. Потому что боялся, что опять произойдет что-то настолько же ужасное.

– Люк, – тихо откликается он. – И Сойер. Когда я обнаружил Люка, телефон выпал у меня из рук. Все это время Сойер оставался там, но я о нем даже не думал. Он все слышал. Приехал к нам в квартиру, но туда уже прибыла полиция, и они его не пустили.

Боже мой. Бедняга.

– Я бросил его. А потом не мог показаться ему на глаза. Потому что пришел слишком поздно, и потому что все еще был там, и… – Седрик трет лоб тыльной стороной ладони. – Я его игнорировал. Сбрасывал звонки. Не открывал дверь.

– Ты был в шоке.

– Но он тоже.

Я не хочу, чтобы он продолжал упрекать себя, и собираюсь возразить, однако он качает головой.

– Сойер слишком хорошо меня знал. Знал засранца внутри меня, которого я презирал.

Мне вспоминаются слова Ливи. «Он из тех людей, которые ненавидят и презирают сами себя и неизбежно переносят эту ненависть на всех, кто проявляет к ним позитивные эмоции».

– Но вам удалось это преодолеть.

– Мы опять стали общаться только с начала года. – Это не «нет», но и не «да». – Он простил меня. Как говорит. Но каждый раз дает мне понять, когда его что-нибудь не устраивает.

– О, и абсолютно не стесняется этим пользоваться, – выпаливаю я. Лишь сейчас, узнав историю целиком, я понимаю, насколько суровый вызов Сойер бросил Седрику, когда сыграл с ним «Крис». А я еще его защищала, хотя понятия не имела, в чем дело. Черт.

Седрик негромко смеется:

– И никогда не стеснялся. Он заявлял, что когда-нибудь возьмет меня за шкирку и сунет головой под воду у себя в грязном порту, просто чтобы доказать мне, что я выживу. И клянусь тебе, рано или поздно он так и сделает.

Меня передергивает. Но в то же время я понимаю, что это значит. У Сойера получается принимать эти обстоятельства, однако он не позволяет им обрести силу. Он спорит с Седриком, провоцирует его слабые места – и тем самым доказывает ему самому, что тот с ними справляется.

– Он играет с огнем, – тихо произношу я, а между тем что-то у меня в подсознании говорит: «Он разрушает чары твоих гроз». – Надеюсь, он знает, что делает, и не зайдет слишком далеко. Но я рада, что он твой друг.

Седрик наклоняется ко мне, кладет ладонь мне на шею и смотрит в глаза:

– Я сам чертовски далеко зашел за последние несколько лет, Билли. И был уверен, что все делаю правильно. А потом появилась ты и показала мне, что до сих пор я ошибался. Отношения – не проблема. И дружба между мной и Люком – тоже. Неразрешимая проблема в том…

Внезапно я с предельной ясностью понимаю, что он собирается сказать. И это совершенно неправильно!

Я хочу его перебить. Я обязана его перебить. Потому что не желаю слышать то, что он сейчас скажет. Потому что это будет слишком много значить для нас обоих.

Но у меня пересохло во рту. И сжимается горло.

И Седрик говорит то, что не должен говорить. То, что никто никогда не должен говорить. Потому что это не должно быть правдой.

– …что мы оба были чересчур сломлены. Это не могло закончиться хорошо.

– Я тоже не идеальна. – Собственный голос кажется мне тонким, тихим и прерывающимся.

Седрик лишь улыбается в ответ.

– Нет, это не так. Ты себе даже не представляешь, насколько идеальна для меня.

Он нежно меня целует, и мысли начинают отчаянно биться в многочисленные стены в моей голове.

Скажи ему. Сейчас же! Разрушь свой образ, который у него о тебе сложился, пока он не раскрасил его.

Молчи, молчи. Все позади. Умерло и похоронено. Ему не обязательно об этом знать.

Но ты ведь ему доверяешь! Нельзя скрывать от него нечто настолько важное.

Это уже неважно. Уже нет.

Хотя бы дай ему сначала перевести дыхание.

А если он когда-нибудь узнает? От кого-то другого?

Да, рано или поздно он обязательно узнает.

Не сегодня, не завтра, не так скоро. Это не имеет значения. Он не сразу рассказал тебе про Люка.

Расскажи ему. Позже. Намного позже.

СЕДРИК

Отель, белоснежное здание в стиле ар-деко со множеством стеклянных фасадов, обходится нам в целое состояние, и я клянусь, что завтра верну Билли все деньги, все-таки мы здесь только из-за меня. Она по большей части молчит, однако это неудивительно с учетом того, что я сейчас на нее вывалил.

Комната обставлена просто шикарно: пушистые ковры, мягкое, словно маслянистое, освещение, гигантская кровать с кучей подушек и панорамное окно с видом на море и небольшой маяк на далеко уходящем в море пирсе.

Завернувшись в белый банный халат и с тюрбаном из полотенца на голове Билли выходит из душа, останавливается возле меня у окна и своим ароматом Билли и мыла заставляет меня дышать глубже.

Проклятье, я совсем потерян. Или, может, не так зачерствел, как раньше думал. Потому что после всего, что произошло в течение этого вечера, вынужден себе признаться, что чувствую облегчение. Как будто на незарастающую рану в моей душе нанесли исцеляющий бальзам.

Я обнимаю ее и прижимаю спиной к своей груди. Какое-то время мы вместе вглядываемся в эту странную, нереальную, непостижимую ночь, за которую столько всего произошло.

У нее подрагивают плечи, и сначала я думаю, что она плачет, но Билли лишь тихонько посмеивается:

– И все-таки я была права, видишь? Бегство вполне может стать решением.

– Если оставляешь себе шанс вернуться, то да.

– Это не шанс. Нам придется. Если останемся тут, то послезавтра разоримся.

Так здорово смеяться вместе с ней, особенно потому, что совсем недавно это казалось невозможным. Возможное явно изменило свои границы, думаю я и решаю запомнить это предложение для новой песни. Песни только для меня и Билли, которую больше никто не услышит.

– В своей бесконечной мудрости провозглашаю еще кое-что. – Билли выворачивается из халата, так что в моих руках внезапно остается только пушистая махровая ткань, в то время как она, обнаженная, обходит меня и ныряет в кровать под одеяло. – Пора спать.

Я не заставляю ее ждать, и она устраивается на животе, прильнув к моему боку под шелковым одеялом, и замирает, пока я поглаживаю ее по спине. У меня в голове играют последовательности нот, которые я не узнаю. Вероятно, из ненаписанной песни. Вероятно, из новой.

– Кстати, у меня все еще день рождения? – спрашивает Билли.

– Уже час как прошел.

Она наполовину переворачивается, прижавшись спиной к моей груди, а попкой – к моим бедрам.

– Но у меня осталось право загадать еще одно желание?

– Любое.

Она тянется руками назад, запускает пальцы мне в волосы, гладит кожу головы, спускаясь к шее, и у меня по спине пробегают одновременно горячие и холодные мурашки. Движение ее руки почти случайно перемещает мою ладонь ей на грудь. Ее бедра мягко и вместе с тем требовательно покачиваются на моем начинающем твердеть паху, предельно ясно выдавая ее желание еще до того, как Билли шепчет:

– Займись со мной любовью сегодня ночью.

Ничего, абсолютно ничего в этом мире я не сделал бы с бо́льшим удовольствием. Однако…

– Не думаю, что…

Не разрывая моих объятий, она поворачивается ко мне.

– Седрик, мне все равно. Будь во мне и не двигайся. Нам необязательно делать что-то еще. Я просто хочу почувствовать, что ты рядом. Сильнее, чем когда-либо.

– Не думаю, – заново начинаю я фразу, – что у них здесь где-нибудь есть презервативы.

От облегчения у нее вырывается приглушенный смех, и Билли протягивает руку к тумбочке, на которой стоит ее сумка.

– Я уже давно не выхожу без них из дома.

Меня возбуждают эти несколько слов и их смысл.

– Почему? – низким голосом полушепчу я.

– Потому что жду этого. Все время. Каждый день.

Мы движемся медленно. Почти с благоговением откидываем одеяло, чтобы видеть друг друга. Трогать друг друга. Билли снимает с меня боксеры, и мне кажется совершенно необъяснимым, как я смог провести с ней последние несколько недель – целовать ее, ласкать, ощущать, как она кончает в моих руках, и спать с ней каждую ночь – и не поддаться непреодолимому желанию, которое сейчас бурлит у меня внутри, пока мы касаемся друг друга, как делали всегда. И все же иначе. Более осознанно, наверное. В равной степени медленно и нетерпеливо.

Я чувствую лишь ее. Ее мягкие волосы на моей груди, ее губы на моем животе, ее язык на моей коже.

Ее соски твердеют под моими губами, а между ног становится влажно от моих пальцев. Она вжимается в меня бедрами. Не знаю, как мне удалось так долго продержаться и не войти в нее по-настоящему. Сейчас я едва не получаю оргазм, просто наблюдая, как она нетерпеливыми пальцами открывает коробочку, так что тонкий картон в итоге рвется. И подводит меня к этому еще ближе, когда разрывает фольгу и дышит при этом так, будто это требует огромных усилий.

Раскатывая на мне презерватив, Билли облизывает губы, и мне приходится вцепиться обеими руками в простыни, чтобы прямо здесь и сейчас не… Господи.

Ее запах затуманивает мне разум, пронзает тело электрическим разрядом. Как же меняется от страсти вкус ее поцелуев. Как уверенно она двигается, как безудержно дрожит, потому что хочет меня так же, как и я ее.

Я скольжу по ней, слыша в голове свою ненаписанную песню, покрываю поцелуями ее шею, лицо, губы. Билли тихо постанывает, когда я трусь об нее прямо там, где она уже мокрая для меня. И резко втягиваю в себя воздух, так как один этот негромкий звук буквально сводит меня с ума. Ее руки подталкивают меня, она притягивает меня ближе и между поцелуями шепчет мое имя и зовет меня.

Мы дышим в унисон, когда я проникаю в нее, поначалу очень медленно; мы чувствуем каждую клеточку кожи, ощущаем каждый удар сердца.

– Знаешь, почему ты ждала? – шепчу я ей на ухо. Она запрокидывает голову, ее ответ – лишь еле слышный звук.

– Потому что теперь я знаю каждый миллиметр твоей кожи. Потому что точно знаю, как реагирует твое тело. – Я двигаю бедрами, скольжу в ней и нежно прикусываю ее плечо. Она смеется и одновременно задыхается.

– Потому что я знаю, что тебя заводит.

Билли хватает меня за волосы, ловит мой взгляд, ее глаза стекленеют, и она вызывающе мне улыбается.

– Какие большие обещания, Седрик, тебе придется пос…

Я толкаюсь в нее, попадая в самые чувствительные местечки, и она протяжно стонет от удовольствия, вместо того чтобы говорить. Как же я это люблю.

Потом я заставляю ее снова издать такой звук. А потом еще раз, пока она не зажимает себе рот, чтобы не закричать.

Билли не из тех женщин, которые отдают контроль. Она перехватывает мой ритм. Устанавливает свой собственный. Забирает что хочет, забирает меня и отдает себя. Я люблю ее.

– И потому что я знаю, что именно ты любишь.

Она ахает, когда мы ускоряем темп. Двигаемся сначала как единое целое, а затем – ударяясь друг в друга.

– А ты знаешь, – шепчет она, – что главное, что меня заводит, – это ты?

Но прежде всего мы двигаемся друг для друга.

– Да. – Я знаю. – Да.

БИЛЛИ

Я ужасно нервничаю.

На обратном пути из Моркама я спросила у Седрика, не хочет ли он совершить со мной кое-что рискованное. Надеюсь, он догадывается, что это означает не только возможную ночевку в тюремной камере. Вероятно, то, что за последние пару дней оформилось у меня в голове в настоящий план, пошатнет угнетенное состояние, в котором он пребывает с той ночи на пляже.

Впрочем, Седрик сказал «да» без малейших колебаний, а позже повторил, и… Что ж, после того как несколько дней спустя я рассказала о своей идее Сойеру и тот ответил лишь: «Если не ты, то кто это устроит?», пути назад у меня нет.

У Седрика звонит телефон, когда я сворачиваю на трассу. Краем глаза замечаю на дисплее фотографию его сестры Эмили. По счастливой случайности она позвонила в идеальное время, чтобы отвлечь его и не дать закидать меня вопросами. Корзинку на заднем сиденье он уже увидел, однако пока никак не прокомментировал.

После того как мы въедем в Прескот, у меня уже не получится перед ним притворяться.

– Привет, Эмили, – отвечает Седрик, и у меня на душе сразу становится теплее. – Почему ты звонишь так поздно?

«Да, интересно, почему?» – развеселившись, думаю я. Наверно, потому что его мобильник опять провалялся где-то целый день с разряженным аккумулятором. И так было бы до сих пор, если бы в какой-то момент я не сжалилась и не поставила бедняжку на зарядку.

По его удивленному «Правда восемнадцать раз?» я понимаю, что угадала правильно.

– Телефон разрядился. Прости, Эмили.

Ласковый тон, которым Седрик всегда разговаривает с сестрой, пробуждает во мне любопытство к Эмили. В следующие выходные мы вместе отправляемся к ней в Лондон.

– Да, – тянет Седрик, – Билли приедет при условии, что мы поедем на ее ржавом корыте, а не на поезде. … Ее укачивает в поездах. … Я ей передам. – Он поворачивается ко мне. – Эмили будет рада с тобой познакомиться.

– Я тоже буду рада.

– Еще она хочет дать тебе парочку советов против укачивания. – Его гримаса дает мне понять, что некоторые из этих советов он уже испробовал на себе – скорее всего, в морских экспедициях – и не особенно доволен результатом.

– Да, она обязательно так сделает, – произносит Седрик уже в трубку. – Хорошая идея. … Нет-нет, мы с мамой можем потом уйти на часок. … Да, Эмми. … Конечно, Эмми. … Серьезно, ты там еще ни разу не была? Ни разу? … Да, определенно! … Нет, ничего, я понесу любой плакат, который ты нарисуешь. …Для этого ведь я с тобой и иду. – Он весело закатывает глаза. Он уже рассказал мне, что поначалу Эмили ведет себя замкнуто и застенчиво, но через какое-то время успокаивается и превращается в болтушку.

Мы уже добрались до Прескота, а он, похоже, так ничего и не заметил до конца разговора.

– Увидимся в пятницу вечером, сестренка. Пока.

Со вздохом облегчения он завершает вызов.

– Господи боже. Постоянно забываю, сколько она болтает, стоит только начать. Готовься, она хочет пройтись с тобой по магазинам.

– Что? – В мгновение ока мое радостное предвкушение улетучивается. – Почему?

Седрик ухмыляется:

– Я тоже не понял, с чего ей вдруг пришло это в голову. Обычно она финансирует только дальнейшее существование книжных магазинов. Но с тобой ей захотелось побродить по Лондонскому Сити[50]. Она никогда не была в «Harrods».

Вот же блин.

Я переключаюсь на неправильную передачу, Гомер возмущенно ревет, к голове приливает кровь.

– Прости, малыш.

– Да ничего страшного, – откликается Седрик, как будто я обращалась к нему. – Наверно, она просто собирается порасспрашивать тебя без меня и мамы. Мама думает, что она, возможно, влюбилась и нуждается в женском совете по части выбора шмоток. Но без материнского фильтра. Или…

– А. О’кей, – отвечаю я, поскольку явно нужно ответить. Как будет выглядеть, если я откажу младшей сестре Седрика в таком простом желании? Да и что такого? В Ливерпуле я сотни раз помогала Ливи выбирать одежду. Тысячи. Не меньше. – Конечно, хорошо.

– Билли, ты сейчас похожа на тибетскую лису.

– Кто это? Одна из твоих рыб?

Снова смех, который вызывает у меня улыбку.

– Нет, на самом деле это просто лиса. Из Тибета.

– Ааа.

– У нее такое выражение морды, как будто ей целый день приходится слушать одну и ту же жутко скучную шутку. Сойер вечно отвечает мне картинками тибетской лисы, если я скидываю ему что-нибудь забавное. Подожди. – Он уже что-то ищет у себя в смартфоне и на ближайшем красном светофоре сует его мне под нос. – Разрешите представить. Тибетская лиса.

Я прыскаю от смеха.

– Да ты прикалываешься! Это фотомонтаж! Не может лиса выглядеть такой обкуренной.

Однако Седрик с выражением лица я-же-говорил листает перед моими глазами картинки одну за другой, и в итоге я сдаюсь. Эти звери именно такие!

Тибетская лиса, значит. Надо обязательно показать ее Ливи – она тут же сделает ее своим животным года.

– Шопинг с Эмили, – произношу я в конце концов и улыбаюсь, пусть и слегка натянуто. – Жду не дождусь.

– Просто потеряй ее где-нибудь, если достанет. А теперь объясни мне, куда мы едем. Скажи хотя бы, что не в гости к родителям Люка.

Он изо всех сил старается сохранять непринужденный тон, я чувствую лишь едва заметную перемену в его голосе.

– С корзиной для пикника и в темноте? Нет, вряд ли.

Он сглатывает.

– Ладно.

Чуть позже он наверняка понимает, куда мы направляемся, если и так уже давно не догадался, потому что мы проезжаем первый указатель на кладбище Прескота.

Я веду Гомера по Манчестер-роуд, милой аллее из молодых буков и кленов. По левую сторону расположились красивые особняки с аккуратными, ухоженными садиками и дорогими автомобилями перед гаражами. Они меня немного смущают. В таком солидном месте развалюху вроде Гомера невозможно не заметить или проигнорировать, на что я рассчитывала. Нас ни за что не должны здесь обнаружить.

Взгляд Седрика блуждает по кирпичной стене с кованой оградой, окружающей кладбище.

– Хорошо придумала, – негромко произносит он, когда мы проезжаем мимо запертых ворот. – Жаль только, что уже слишком поздно. Ворота закрыты.

– Никогда не поздно. Ни для чего.

Кладбище заканчивается, и мы едем вдоль небольшого примыкающего к нему парка. За следующим перекрестком почти в полной темноте прячется маленькая улочка. В обоих стоящих на ней домах свет в окнах не горит, видимо, тут уже все спят. Припарковав Гомера на обочине, я прикладываю палец к губам, прежде чем выйти из машины.

– Возьмешь корзинку? – шепотом прошу я Седрика, и он, хоть и колеблется мгновение, складывает переднее сиденье и берется за ручку.

Почти вплотную друг к другу – между нами только корзина – мы идем к парку, перелезаем через низкую стену и скрываемся за кустами и деревьями от взглядов любопытных жителей.

– О’кей, Билли. Зачем мы здесь?

Я шагаю к кирпичной стене, за которой начинается кладбище. Она достает мне до груди. Железное ограждение поверх нее увеличивает общую высоту примерно до трех метров. Осторожно трясу отдельные прутья, чтобы проверить их надежность. В конце концов, мне просто надо туда пробраться, и не хотелось бы что-нибудь сломать.

– Мы идем на похороны.

– Ты спятила?

Пальцы ног легко находят опору между кирпичами, и я быстро залезаю на стену.

– Ненадолго. Давай корзину.

Седрик протягивает ее мне и сам тоже без проблем подтягивается.

– Мы серьезно вламываемся на кладбище?

– Мы ничего не собираемся красть.

– Тогда что мы делаем? Нарушаем кладбищенскую тишину? Тревожим покой мертвых?

– Они похоронены, под землей темно. Им все равно, сколько сейчас времени. Пойдем, нас не должны поймать. А если все-таки поймают, то убежим.

Чтобы перебраться через решетку, мне приходится применить навыки скалолазания, потому что сверху на ней острые наконечники, о которые я едва не порвала свитер. В корзине звенят стаканы, когда Седрик передает ее мне над оградой. Но наконец мы оба оказываемся по другую сторону стены.

– Готов? – спрашиваю я у Седрика и вдруг почти надеюсь, что он скажет «нет». Может быть, я совершаю ошибку и сделаю только хуже, а не лучше. Но должна же я хоть что-то сделать.

В темноте синева его глаз кажется почти бесцветной, спокойной и бездонной.

– К чему?

– К похоронам Люка.

– Его похоронили два года назад.

– Знаешь про кота Шредингера? – спрашиваю я осипшим голосом. – Предположим, что в закрытом ящике с нестабильным атомным ядром находится кот. Если ядро распадется, кот погибнет от ядовитого газа. Но пока никто не откроет ящик и не проверит, кот в равной степени и мертв, и жив.

– И похороны Люка – это кот Шредингера?

– Сегодня – да. Пока ты там не был, они как прошли, так и не прошли.

В темноте мне лишь по слабому блеску его глаз видно, что он моргнул.

– Билли… на самом деле Шредингер хотел показать проблему физической реальности в популярной тогда интерпретации квантовой механики. Дело там совсем не в…

– Чертовы ученые! – раздраженно выпаливаю я. – Мог хотя бы оценить красивый образ и просто подыграть?

Он смущенно молчит. И наконец находит слова, по которым слышно, что ему больно.

– Они не хотят, чтобы я сюда приходил. Родители Люка.

Я с трудом сглатываю. Слезы обжигают глаза, жестокость этих людей разъедает дыры в моем сердце. Что тогда должен чувствовать Седрик?

– Если тебе что-то по-настоящему нужно, то нужно это взять. Не можешь же ты ждать, пока они дадут тебе то, что не имеют права у тебя отнимать.

– Разве мало людей пострадало?

– Слишком много. Но это не твоя вина. Пожалуйста, сейчас просто поверь мне. Иногда бегство – это решение… меня оно привело к тебе. А иногда нужно брать то, что тебе необходимо. Потому что иначе никто не придет и не позаботится о том, чтобы ты это получил.

Седрик надолго задумывается. В итоге кивает, откашливается и говорит:

– Значит, я кот Шредингера. Раз они никогда не узнают, что я тут был, то я одновременно и был здесь, и не был.

У меня слегка дрожат руки, пока я достаю из кармана свой смартфон и маршрут. Сойер нарисовал мне, где находится могила Люка, однако у бармена весьма скромные навыки рисования, и на плане вообще нет этой восточной части кладбища. Густые кроны деревьев смыкаются над нами подобно крыше, которая держит под собой в плену тьму и не пропускает лунный свет. Полупрозрачные клубы тумана нависают над тронутыми временем и поросшими мхом камнями или ползут между жутких и частично разрушенных памятников, на которых с годами стерлись все буквы. Я собиралась включить фонарик, но Седрик накрывает мою ладонь своей.

– Пойдем так, – тихо просит он.

Я никогда не боялась кладбищ. Даже в детстве, когда тайком смотрела ужастики. Впрочем, раньше я и не ходила ночью по кладбищу, не говоря уже о его исторической части. В кустах шмыгают маленькие зверьки, ветер шепчет среди ветвей, а где-то очень далеко слышен вой сирены «Скорой помощи», что хоть и возвращает меня в настоящее, но вместе с тем и пугает.

– Страшно? – негромко спрашивает Седрик и кладет руку мне на плечи.

– Немножко.

– Мне тоже, – признается он, и, невзирая на то что Седрик подразумевает не то же самое, что и я, его откровенность придает мне храбрости.

– Мы же вместе. – Ты защищаешь меня от призраков, мысленно добавляю я. А я тебя.

Чуть погодя глаза привыкают к темноте. Мы дошли до часовни, и тут я уже могу сориентироваться. Цветы обрамляют расчищенные дорожки, в опустившихся сумерках они кажутся серыми и какими-то… забытыми.

– Вот она. – Могила Люка последняя в длинном ряду, за ней начинается луг с цветущим клевером и маргаритками. Корявый старый дуб раскинул над нами свою крону, тихо щебечут птицы в гнездах, недовольные ночным визитом людей. Поставив корзину на траву, я наблюдаю за Седриком, который неподвижно и с непроницаемым выражением лица застыл прямо перед могилой. Ее венчает надгробие, оно лежит посередине, полукруглый натуральный камень неправильной формы, надпись на котором мне не видно. Могила скромно украшена растениями. Вереск и барвинок с мелкими цветочками. А среди них – чертополох, который я сперва посчитала разросшимся сорняком. Но потом вспомнила, как Седрик описывал Люка, и изменила свое мнение. Чертополох тут не случайно.

Седрик долго так стоит. Наконец бросает взгляд на меня, а я беру из корзины заранее подготовленный пакетик и шагаю к нему.

На камне написано: «Люк Иеремия Рейес». Ниже – дата рождения и смерти и пара строчек, которые тяжело разглядеть в темноте.

Скоро у него был бы день рождения. Ему бы исполнилось двадцать пять. Всего двадцать пять.

– В чем-то ты была права, – произносит Седрик. Он говорит очень тихо, но не шепотом. – В некотором смысле это как кот Шредингера. Я всегда понимал, что его больше нет. С самого первого момента, когда я увидел его лицо, у меня не осталось сомнений. Он был мертвее мертвого. И все же я словно отказывался окончательно это принимать. Оставил где-то в крошечном уголке разума идею, что он просто где-то далеко. Но теперь…

Я глубоко вздыхаю.

– А теперь мы его похороним. – В маленьком пакете лежат зажигалка и темно-красная свеча. Я зажигаю ее и ставлю на могилу. Потом достаю две такие же темно-красные розы и вкладываю одну в ладонь Седрика.

– Я была только на одних похоронах, – объясняю я ему, в то время как он молча следит за моими действиями. – На дедушкиных, в Бразилии. Там говорят, что темно-красный – хороший цвет для прощания. Священник сейчас произнес бы речь, но…

– Люк не верил в Бога.

– А я не похищала священника. Не хочешь сказать пару слов?

– Нет.

Чего я и боялась. Делаю глубокий вдох.

– Можно мне?

Он кивает.

– Люк Рейес, – начинаю я, и это оказывается сложнее, чем я думала. – Я с тобой незнакома, к сожалению. Мне бы многое хотелось тебе сказать. В том числе не самые приятные вещи. Но прежде всего я бы хотела тебя поблагодарить. За твои жизнь, силу и уверенность, которыми ты делился с Седриком. Возможно, в конечном итоге их не хватило, но… когда этого хватало? Уверена, ты делал все, что мог, и…

Мерцающий огонек свечи позволяет мне прочесть надпись на надгробии, и я поражаюсь, насколько хорошо она подходит к тому, что я только что пыталась втиснуть в острые, труднопроизносимые слова.

– В конце всегда лишь камень оставался. Но по пути себя ты обретешь.

Едва слышный звук сбоку заставляет меня повернуть голову.

По лицу Седрика текут слезы. Не знаю, давно ли он уже плачет, но они добрались до выреза его футболки и оставили на ткани темные пятнышки. Тем не менее он откашливается, словно передумал.

– Это будут не последние слова, – шепчет он. – Они будут первыми. За очень долгое время.

– Скажи ему их.

– Люк, – говорит он на удивление ровным голосом. – Когда я писал этот текст… что считается лишь пройденный путь, а в результате все мы окажемся под камнем, то думал, что этот путь будет, черт возьми, долгим, и видел нас в самом его конце: два древних старика с толстыми животами, уставшими ногами и вставными челюстями. Это была песня против страха. А не билет в один конец. Ты этого не услышал, и за это я собирался ненавидеть тебя всю жизнь.

Только теперь я узнаю слова на надгробии.

Ну конечно. В тот миг, когда я осознаю, откуда эти два предложения, они разбивают мне сердце.

Это строки из песни. Песни Luce. Видимо, их написал Седрик.

У меня ускоряется пульс. Я надеялась, что подобный ритуал поможет Седрику примириться со случившимся, но сейчас?..

Несмотря на слезы, бегущие по щекам, он кажется таким суровым. Таким беспощадным. Мне хочется прикоснуться к нему, однако, как только я осторожно протягиваю руку, он сжимает кулаки.

– Я ошибался, Люк. Я тебя не ненавидел. – Его голос становится тише, плечи поникли. – И неправда, что я не понимал твое решение. Мы всегда друг друга понимали, и после твоей смерти ничего не изменилось. Я знаю, что ты просто не выдержал. Просто не получалось по-другому. Я так хорошо это понимал, что мне самому стало страшно, Люк, чертовски страшно.

Его трясет, и остатки холодной суровости вытекают из него вместе со слезами. Седрик их не стирает, я даже не уверена, замечает ли он их вообще.

Он встает на колени у могилы друга. В первый момент мне показалось, что он падает, однако Седрик просто опускается на землю, и я сажусь рядом с ним, потому что не хочу стоять, если он больше не может.

– Всю свою жизнь я держался за единственную мысль: пока справляешься ты, справлюсь и я. И вдруг я остался один, и больше не за что держаться, совсем не за что. Нет больше причин выживать, ни одного аргумента. И вечно лишь один вопрос: как мне справиться, если даже у тебя не хватило сил? Вот что я ненавидел, Люк. Эту часть меня. Не тебя.

Седрик протягивает руку вперед и набирает пригоршню земли, растирает ее между пальцами.

– Правда в том, что я скучаю по тебе, ублюдок, а тебя нет, и это я тоже ненавижу. Но твоя жизнь никогда не сводилась к одной лишь смерти, и какой бы ошибкой она ни была… ты ею не был. Ты никогда не был ошибкой. Ты тронул сердца миллионов людей; сумел разбередить души миллионам и снова их утешить; и будешь продолжать делать это, пока люди выбирают песню, чтобы среди хаоса в груди понять, что чувствуют на самом деле. Твой голос продолжает звучать, пока люди влюбляются, пары впервые целуются, и, Люк, знаешь, недавно пришло письмо от женщины, которая слушала твой голос во время родов. Вот чем ты был и всегда будешь.

Седрик делает глубокий вдох, и я глажу его по спине, однако он еще не закончил и собирается с силами для следующих слов.

– Ну а теперь ты ушел, и я представляю себе, как ты сочиняешь музыку с Эми и Тимом. Может, с… с Честером. А я… я не ушел, и меня подводит голос. Еще нескоро наступит день, когда я проснусь, не думая о том, что реальность – какой-то ненормальный сон и ты все еще здесь. Моменты, когда у меня в голове мелькает мысль, что надо обязательно тебе рассказать о том или об этом… Их становится меньше, и тем не менее они не прекращаются. Но посмотри сюда. Посмотри сюда, наверх… или вниз, со своего мрачного грозового облака… не знаю, куда тебя занесло. Я все еще здесь. Может, мы когда-нибудь увидимся, где бы ты ни был. А до тех пор я буду держаться за то, что скучаю по тебе. Всегда. Потому что способен это вынести. А ты достоин остаться в памяти.

Я вздрагиваю, когда Седрик резко поднимается на ноги. Он помогает мне встать, затем мы кладем свои розы на могилу.

– Люк, – говорит Седрик. – Я бы без колебаний опять стал твоим другом.

СЕДРИК

Никогда в жизни я столько не плакал.

Глаза болят, как будто в них попал песок. Но взгляд на Билли действует как обезболивающее.

– Спасибо. – Во рту пересохло. – Ты была права.

– Это еще не конец, – заявляет она со слабой улыбкой. – На бразильских похоронах люди вместе выпивают за воспоминания. Ты отвечаешь за память, я – за выпивку.

Я шумно выдыхаю. Будет трудно.

– Почему бы и нет?

Она все продумала. У нее в корзине лежит плед, Билли расстилает его для пикника на траве около могилы Люка. Мы садимся, и она достает из корзинки три тяжелых бокала для виски, а еще бутылку из толстого стекла, доверху наполненную золотистой жидкостью. Щедро плескает из нее в бокалы. И в третий тоже. Как будто мы отмечаем вместе с Люком, и он в любой момент может сделать два шага и присоединиться к нам.

– Расскажи мне о Люке, – просит она и вручает мне стакан.

Я задумываюсь. Перед внутренним взором по-прежнему вспыхивает картинка: он лежит мертвым в ванне. От нее невозможно избавиться. Впрочем, я могу поискать другие и отложить пугающие подальше. Это случилось. Но это не все. Жизнь Люка – это нечто большее, чем его смерть.

– Люк, – начинаю я, – ненавидел посредственность. Еще в школе он с ума сходил, когда ему ставили С. Ему нужно было либо получить А[51], либо выслушать, что он полностью облажался. Все остальное было не для него. – Мне хочется засмеяться. – С Luce все стало намного сложнее. Если на каком-нибудь музыкальном портале мы зарабатывали средний рейтинг, он кипел: невыносимо.

Билли улыбается:

– Три звезды.

– Мило, – развеселившись, отвечаю я. – Но Люку сносило крышу.

– За загробную жизнь без посредственности. Slainte. – Билли поднимает свой бокал, мы чокаемся, а я морально готовлюсь к первому чистому виски без антидепрессантов. И вздрагиваю, чуть не подавившись, когда холодная жидкость стекает по языку.

– Билли. Какого черта. Что это?

Она улыбается.

– Сойдет. Мне еще садиться за руль. А тебе, вероятно, придется принять антидепрессант. Я не могла предугадать, как все пройдет. Но опьянение ведь происходит в мозге – чем мы сейчас и займемся.

– Ты серьезно перелила холодный чай в бутылку из-под виски?

– Да ты что, – бесхитростно откликается она. – Я заказала у Сойера лучший отвар, какой у него есть. Вкус необычный, да. Но парень знает свое дело, он же профессионал. Расскажи мне больше про Люка.

Я ужасно долго думаю, прежде чем в голову приходит что-то, кроме: «Он мертв». Но потом вспоминаю.

– Смотреть с ним сериалы было настоящим кошмаром. Он постоянно обращал внимание на все логические ошибки и нереалистичные сцены, а иногда досконально рассматривал вещи, которые казались ему особенно странными. Не ради того, чтобы расстроиться из-за ляпа, – он просто хотел понять. Знаешь хоть одного человека, который бы разжевывал сцену в ванной из «Во все тяжкие» с химиком?

Билли разражается хохотом:

– О боже, нет. Это же дико! Сцену в ванной!

– Slainte.

– Что еще? – Она подается вперед, и, когда ее взгляд на мгновение перемещается с меня на пустое место на пледе, у меня ненадолго появляется ощущение, будто Люк действительно с нами. Как странно, что за столько месяцев я ни разу не почувствовал того же. Зато чувствую сейчас, когда наконец его отпустил.

– Люк не любил сладкое – даже в детстве.

– Разве есть дети, которые не любят сладкое?

– Знаю, безумие. Его мама при любой возможности пекла ему пироги, потому что он так и не набрался смелости признаться ей, что не ест их.

Она хихикает:

– Дай угадаю, кто их ел!

– Должны же мы были его прикрывать. Для чего… – У меня неожиданно срывается голос, и приходится договорить намного тише. И снова вытереть слезы. – Для чего еще нужны друзья? Slainte.

Улыбка Билли кажется грустной, ранимой, но в то же время уверенной и ласковой.

– Ты ведь знаешь, что его семья не вычеркивает тебя, да? Наверняка тогда они были потрясены, поэтому не захотели видеть тебя здесь. Но они понимают, что ты занимал важное место в его жизни. Что он занимал и всегда будет занимать важное место в твоей. И что ты заслужил право находиться тут. Не только как кот Шредингера. И slainte.

– Откуда ты знаешь? – Неужели она права и опьянение действительно происходит только у нас в голове? Потому что именно так я себя и чувствую. Тело отяжелело, а на душе сильно полегчало. Появилась усталость. Такая, которая обещает глубокий, спокойный сон.

А еще бесконечная печаль. Реальная, искренняя, не пустая.

Билли притягивает меня к себе, и на несколько секунд я прячу лицо в ее волосах. Она кончиками пальцев гладит меня по щекам, не чтобы смахнуть слезы, а словно хочет до них дотронуться и убедиться, что они настоящие. Затем опускает глаза на могилу, и я повторяю за ней.

– Посмотри сюда. Почему еще они выбили на его надгробии строчки, которые написал ты? Последнее прощай, которое сказала Люку его семья, – твои слова.

БИЛЛИ

– Тебе надо успокоиться, – уговаривает меня Оливия. Пару дней назад она покрасилась в блондинку и добавила в свой боб розовых прядей, из-за чего, как ни странно, она выглядит как невинный ангел, пока сквозняк на вокзале не взлохмачивает ей волосы, придавая ее голове сходство с наэлектризованной метелкой для пыли. – Если будешь так нервничать, это ударит по желудку, и ты все выходные не слезешь с унитаза.

– Эта идея мне почему-то больше нравится, – ною я. – Как я могла так сглупить? Мне от мысли о знакомстве с мамой Седрика хочется выть от страха. А если она меня возненавидит?

– Никто, – отвечает подруга, выделяя каждое слово, – тебя не ненавидит.

– Никто, кроме моего отца, – парирую я. – Как я только додумалась попросить его о встрече? Сколько тупых идей в принципе может прийти в голову одного человека?

Ливи крепко меня обнимает.

– Давно пора. И в отличие от него ты это понимаешь. Когда ты с ним увидишься?

– Завтра в обед. После завтрака мы с Эмили пройдемся по магазинам. – Надеюсь, хотя бы это мне удастся сделать, не обливаясь по́том. – Затем Эмили встретится с подружкой, которая вечером пойдет с нами на демонстрацию против брексита. А я – с папой. Он выбрал кафе, так что я почти верю, что он собирается прийти.

– Даже самый упрямый болван рано или поздно осознает, что совершил ошибку.

Я натянуто улыбаюсь, но боюсь, все будет не так просто. Весьма вероятно, наш разговор вновь закончится тем, что он забросает меня упреками и осудит за все, что я делаю, чем наслаждаюсь и что люблю.

– Билли. – С грохотом подъезжает поезд Ливи, и мы отходим на пару шагов. На выходные она едет в небольшое путешествие в Эдинбург, где собирается встретиться с девчонками, с которыми познакомилась у Сойера. – Если станет плохо, уйдешь. Ты не обязана это терпеть. Думай о том, чего ты достигла. О том, что тебя приняли!

Я киваю. Хорошо, что она мне напомнила. Это до сих пор кажется невероятным – как мыльный пузырь, – как будто достаточно одного неверного движения, чтобы он лопнул. Но у меня есть доказательство: черным по белому на красивой качественной бумаге. С первого августа я ассистент куратора в Музее Мэри Эннинг. Они на самом деле меня приняли!

– Можешь купить в Лондоне туфли для работы. И если твой отец поведет себя как скотина, врежешь ему ими по морде. Или сходишь за Седриком, чтобы он это сделал. – Она быстро бросает взгляд на часы, висящие у нас над головами. – Как он, кстати? Родители Люка ему перезвонили?

Я опять с облегчением киваю. Мать Люка повесила трубку, когда три дня назад он позвонил ей в первый раз, однако, вместо того чтобы отчаиваться, Седрик решил просто подождать. И вчера раздался звонок.

– Они долго разговаривали. Большая часть их отчуждения произошла из-за недопонимания. Семья Люка тогда хотела объявить общественности, что он был в составе Luce и умер. Они придумали очень хорошую кампанию по поддержке молодых людей с психическими проблемами. Однако менеджеры отказали им в использовании имени Седрика. А Седрик вообще ничего не знал. В то время он игнорировал абсолютно все, что связано с Luce, даже письма не читал. Для родителей Люка его молчание означало, что он намерен продолжать деятельность Luce в одиночку.

Оливия хмурит лоб:

– Но Седрик ведь никогда не собирался делать ничего подобного, разве нет?

– Более того. Он хотел закончить все еще перед смертью Люка. Но идея провести кампанию ему понравилась. Думаю, они договорятся.

Ливи хочет что-то добавить, но проводник настойчиво свистит нам, и я спешу помочь Оливии закинуть на спину гигантский рюкзак. Подруга едва не теряет из-за него равновесие. Она что, на три недели уезжает?

– Удачи, Ливи. Повеселись и ни за что не пей с шотландцами, поняла?

– Не могу ничего обещать, прости. Передавай от меня привет Лондону и Седрику и не допусти брексита. Пока!

Последнее торопливое объятие, после чего она вместе со своим рюкзаком заходит в вагон. За ней захлопываются двери, и поезд трогается, как будто машинист ждал только Ливи. Я машу рукой до тех пор, пока поезд не покидает вокзал, а затем перехожу на подземную платформу метрополитена, чтобы вернуться домой и собрать оставшиеся вещи. Примерно через час мы с Седриком поедем на Гомере в Лондон.

Некоторое время спустя со стопкой носков в руках я подхожу к кровати, на которой стоит раскрытая дорожная сумка, как вдруг мое внимание привлекает вибрирующий мобильник.

На дисплее высвечивается имя Тристана. Почему меня это не удивляет? Видимо, они с папой все еще закадычные друзья, раз он опять в курсе нашей предстоящей встречи.

– Тристан, привет. Как дела?

– Спасибо, лучше всех, а у тебя? Уже на пути в Лондон?

– Ранил, убил, – с усмешкой бормочу я.

– Что ты сказала?

– Ничего, – отвечаю я, улыбаясь еще шире. – Скоро выезжаю, пакую вещи. – Ему известно, что я еду в Лондон с Седриком? Нет, не может быть. Я еще ничего не рассказывала отцу про Седрика, решила сообщить лично. – Потом заеду за своим парнем. Его семья пригласила нас провести вместе выходные. – Лучше сразу прояснить ситуацию.

– Здорово. – Звучит так, будто он говорит искренне. – Какие у вас планы?

Ох, я попала. Если скажу, что иду на демонстрацию против выхода из Евросоюза, это будет все равно что сунуть папе под нос огромный плакат с протестными лозунгами и забыть про малейший шанс на нормальную беседу. У меня в голове не укладывается, что мой отец, чернокожий иммигрант, поддерживает популизм Бориса Джонсона[52]… но он его поддерживает. Он яро его поддерживает.

Наверное, Нанна права, когда говорит, что деньги и законы развратили его душу. Жаль, что она осмеливается говорить так лишь сейчас, когда начала страдать деменцией.

У меня другая теория. В девяностых папа, тогда еще молодой парень, переехал в Англию из Штатов. В то время чернокожему определенно было сложнее построить адвокатскую карьеру. Ему пришлось сделать все, чтобы подстроиться, чтобы почувствовать себя своим. Возможно, в какой-то момент он решил, что должен отказаться от одной принадлежности, чтобы войти в другую.

– Шопинг, – выпаливаю я и сама замечаю, как глупо это звучит. Тревога растет, но я не собираюсь показывать, что грядущая встреча с отцом пугает меня до чертиков. – Младшая сестра Седрика хочет прогуляться со мной по магазинам. Она много лет живет в Лондоне и ни разу не была в «Harrods», можешь себе представить? – Я смеюсь в надежде, что он не услышит наигранность и легкую нервозность.

Господи, возьми себя в руки, Билли.

Сначала Тристан ничего не говорит, однако, прежде чем я успеваю нарушить молчание, потому что мне становится не по себе, он прочищает горло.

– На самом деле я просто хотел спросить, не хочешь ли ты вечером встретиться с парочкой старых друзей. Можем сходить куда-нибудь выпить.

Старых… друзей. Круг наших общих знакомых состоял из друзей и подруг Тристана, которые, по-моему, никогда не играли важной роли в его жизни, кроме того, что когда-то они просто вместе учились. Но возможно, его жизнь тоже изменилась. Не могу же я быть единственным человеком, который идет дальше? Я буду рада, если ему удалось найти настоящих друзей.

– Можешь привести своего парня, – предлагает Тристан, пока я молчу, и от одной мысли об этом у меня моментально пересыхает во рту.

– Не уверена. Он так редко видится с семьей, и…

– Понимаю. А ты не хочешь прийти?

Нет. И да. Вообще-то… Некоторые из них мне очень нравились, и я бы с удовольствием поинтересовалась, как у них дела. И если честно, есть еще кое-что: смутное желание появиться там совсем другой, какой я стала сейчас, улыбнуться им открыто, а не робко, как раньше. Но проводить связь между прежней Сибил и Билли… мне…

Это риск.

– Я… Тристан, это очень неожиданно. Я пока даже не знаю, что запланировали Седрик и его мама. Давай сделаем так: встречайтесь без меня, а если у меня будет время, я тебе позвоню и присоединюсь к вам. Ладно?

– Буду ждать. Кстати, твой отец рассказал мне, что ты получила новую работу в музее.

– Он тебе рассказал?

– Билли, он старый сухарь и никогда бы не признал ошибку…

– Совершил, – иронично поправляю его я. – Он бы никогда не совершил ошибку.

– Как ты права. Но знай одно: он гордится тобой. Может, он этого не показывает, но…

– Спасибо, Тристан. – В животе слегка покалывает. Это тепло? – Если ты так говоришь, то я даже могу в это поверить.

– Верь мне во всем, – тихо отвечает он. – И я правда надеюсь, что у тебя получится прийти. Мы должны выпить за твою новую работу.

– Весомый аргумент. Посмотрим, что можно сделать. Но сейчас мне пора. Всего доброго.

– И тебе. До встречи.

– Возможно.

– Лучше скажи «конечно», Билли.

Я не сдерживаю смех:

– Конечно, Тристан.

СЕДРИК

Вместе с темнотой приходит дождь, который даже недостоин так называться. Редкие надоедливые капли на лобовом стекле дворники комментируют скрипом при каждом движении.

– Давай я ненадолго сяду за руль? – предлагаю я Билли. – Ты выглядишь усталой.

Скептично выгнув бровь, она смотрит на меня.

– Доверить тебе Гомера? Самое дорогое, что у меня есть? Чего еще ты от меня потребуешь – может быть, моего первенца?

– Может быть, не обязательно сегодня или завтра. Но в целом… Почему бы и нет?

Она весело качает головой, а у меня появляется идея. Я указываю на знак стоянки на краю шоссе.

– Остановись там, пожалуйста.

Билли кидает взгляд на навигатор.

– Мы через двадцать минут будем в Лондоне, не можешь потерпеть?

– Никак.

– Мою машину ты не получишь. И моего первенца тоже, по крайней мере, не сейчас!

Я молчу, а Билли сворачивает на стоянку и паркуется под деревьями, где глушит мотор, вместе с ним останавливая рабский труд дворников.

– Честно, я не устала. Только от мыслей.

Я поудобнее устраиваюсь в кресле.

– И что же у тебя в мыслях?

– Ну. Твоя мама. Что, если я ей не понравлюсь?

– И что тогда? – Я принимаю совершенно невозмутимый вид. – Значит, поедем домой и посмеемся над ней. На Ютьюбе есть видео, где она запорола высокую ноту.

Билли натянуто смеется.

– Как мило с твоей стороны. Забудь о моем первенце.

Перегнувшись к ней, я беру ее лицо в ладони.

– Билли. Просто поверь мне, когда я говорю, что она тебя полюбит. Я довольно давно ее знаю и тебя знаю тоже. Ничего не может пойти не так. Только, пожалуйста, следи, чтобы она тебя не удочерила – у нее есть такая слабость, а с приемной сестрой мне будет проблематично…

– О’кей! – тянет она, перебивая меня. – Мне для этого нужно было остановиться?

– Нет. – Я целую ее в лоб, в нос, в уголок рта и в губы и одновременно незаметно лезу к себе в карман. – Вот для этого тебе нужно было остановиться. А еще, – взяв ее за руку, я кладу ей в ладонь ключ, – для этого.

– Что это? – Билли смотрит на него, как будто раньше никогда в жизни не видела ключей от квартиры.

– Забавно. Я готов был поклясться, что ты знаешь, что это такое. Им пользуются, чтобы…

– Дурак. – Я зарабатываю щелчок по носу. (Заслуженно.) – В смысле, это?..

– Ключ от моей квартиры? Да. Ключ – Билли. Билли – ключ. Теперь вы знакомы, развлекайтесь.

– И он… для меня?

Я киваю.

– Чтобы тебе не приходилось больше стоять перед дверью и мерзнуть, когда меня нет дома.

– У меня провалы в памяти или почему я не припоминаю, чтобы такое когда-нибудь случалось?

– Слишком рано? – серьезно спрашиваю я. – Раньше я никогда такого не делал, поэтому, если ты считаешь, что я спешу, или он тебе не нужен…

– Нет, нужен! – Она вытаскивает ключ из замка зажигания, распахивает дверь и выскакивает из салона. – Выходи!

Я делаю, как она говорит, и мы встречаемся перед автомобилем, где она виснет у меня на шее и страстно целует. Долго, пока мелкий моросящий дождь не покрывает нашу кожу тонкой пленкой, а с ее волос не начинает капать вода. Билли проводит языком по нижней губе, словно у нее созрел план.

Черт, это так сексуально, что одна лишь мысль о том, чтобы сегодня ночевать в крошечной комнатке прямо рядом со спальней сестры, правда – правда! – испытывает мое самообладание.

Вдруг Билли кладет мне что-то в ладонь. Я удивленно опускаю глаза.

– Это?..

– Ты в курсе, что это, – с ухмылкой отзывается она, шагает к пассажирской двери и опускается на сиденье. – Ну, давай уже, поехали. Или это для тебя слишком рано?

БИЛЛИ

– Ничего себе! У этого дома реально есть имя?

Потрясенная, я выхожу из машины. Фонари на внешних стенах и садовом заборе, несмотря на темноту, позволяют разглядеть красивое фахверковое здание с ярко-алой черепичной крышей. Из окон льется уютный свет. Пышный, почти заросший сад слева и справа прижимается к стенам, а перед дверью стоит автомобиль мечты: очень старый, но великолепно ухоженный Мини-Купер цвета «Британский гоночный зеленый».

– У любого уважающего себя английского дома есть имя, – заявляет Седрик, подчеркивая фразу своим прежним оксфордским акцентом. – Для этого несколько лет назад после упорной борьбы по объективным причинам выбрали название «Малиновый сад». Между прочим, встречным предложением было «Улиточный замок». По не менее очевидным причинам.

Мне представлялось, что он будет солиднее. Строже. И больше.

– Очень мило! – выдаю я.

Седрик склоняет голову набок:

– Это просто дом для прислуги, Билли.

– Что? О… Вот же… Правда?

Он начинает хохотать, и пусть радуется, что я напихала в сумку слишком много вещей. Будь она полегче, сейчас уже летела бы ему в голову.

В этот момент открывается входная дверь, и мама Седрика спускается к нам по трем ступенькам.

– Как же здорово, что вы наконец приехали! Быстрее заходите, пока опять не начался дождь.

В реальности, в отличие от фотографий, которые мне удалось найти, у мисс Бенедикт широкая, открытая улыбка. До сих пор я видела ее только в элегантных вечерних нарядах. Сегодня же она в свободных штанах для йоги, кардигане грубой вязки и с босыми ногами. Она обнимает Седрика, шепчет ему что-то на ухо, а потом подходит ко мне.

– Спасибо за приглашение, мисс Бенедикт, – лепечу я, ошеломленная неожиданным теплом, которым она меня окружает. – Очень рада с вами познакомиться. Меня зовут Билли.

– И я сразу тебя выгоню, Билли, если не будешь называть меня Лорой. Пожалуйста, проходи в дом и бросай сумку. Хотите сначала выпить чаю? У меня в духовке пастуший пирог с ягненком, но Эмили сказала, вдруг ты вегетарианка, так что еще я приготовила овощное карри, запеченный картофель и гороховое пюре. Надеюсь… Думаю, я немного перенервничала, давай сначала просто попьем чаю, да?

С озадаченным видом я следую за ней по узкому коридору в объединенную со столовой гостиную, где стоят не только широкий диванный гарнитур и черный лакированный рояль, но и плетеные кресла с полосатыми подушками вокруг большого стола с хлопчатобумажной скатертью в тон.

Лора Бенедикт нервничает. Из-за меня?

С небольшим запозданием до меня доходит, что не я – Билли Фолкнер – заставляю ее переживать. А тот факт, что ее сын впервые после долгого периода одиночества вновь знакомит ее с важным для него человеком. Не помню, чтобы я когда-либо так быстро проникалась к другому человеку такой симпатией и пониманием.

Из зоны столовой на кухню ведет дверь, откуда выходит Эмили с кулинарной лопаткой в руке. Ее я тут же узнала по фотографиям, хотя на них она обычно скромно улыбается, а сейчас широко ухмыляется при виде Седрика, шутливо отвешивает ему подзатыльник и сжимает в объятиях, после чего робко протягивает мне руку.

– С нетерпением жду завтра, – произносит она так тихо, как будто это секрет. От сдержанного смеха у нее на плечах подпрыгивают афрокосички. В джинсах и футболке с принтом из «Очень странных дел» она кажется мне гораздо младше своих шестнадцати лет. Наверно, потому что сама я в шестнадцать уже давно разучилась так хихикать.

Мы сидим все вместе в гостиной, а потом накрывают на стол. Еда очень вкусная, и ее хватило бы, наверное, на целый полк – в итоге у нас едва не лопаются животы, а форма для пирога и сковорода с карри не опустели даже наполовину.

Потом мы общаемся за соком и красным вином. Седрик рассказывает истории из университета и показывает фотографии из экспедиции, Эмили вносит свой вклад в развитие книготорговли, так интересно описывая десятки книг, которые нам обязательно нужно прочитать, что хочется сделать это прямо сейчас, а я делюсь своим ужасом от собеседования и предвкушением работы в музее. Лора бо́льшую часть времени сидит молча, покачивая вино в бокале, едва сделав пару глотков, и буквально светится от чувства удовлетворения.

Когда Седрик героически вызывается мыть посуду, а Эмили присоединяется к брату, Лора предлагает провести мне небольшую экскурсию по дому.

Первый этаж я уже видела. На втором находятся две ванные комнаты, а также спальня Эмили, похожая на мини-библиотеку, и гостевая, где от льняных темно-синих занавесок и постельного белья в полоску веет классическим, почти нордическим уютом.

Значит, вот где мы будем спать.

– Когда я обставляла ее шесть лет назад, – произносит Лора, – то думала, что Седрик скоро приедет. В смысле не просто в гости. Ему тогда только исполнилось восемнадцать. Я даже представить себе не могла, что он останется в Ливерпуле, но так произошло. Он просто остался там, невзирая на случившееся. – Не могу понять, что отражается у нее на лице – гордость или грусть. Возможно, и то и другое, а к ним примешивается оттенок нескрываемой боли.

В мансарде оборудована небольшая студия с панорамным окном и музыкальными инструментами, которых хватило бы для маленького ансамбля. Кровать выглядит здесь слегка неуместно, как будто ее поставили исключительно для кошки, которая, как только мы вошли, радостно переворачивается на спинку и подставляет пушистый животик, чтобы ее погладили.

– Этот дом – настоящая мечта, – говорю я, когда чуть позже мы, уже в компании с кошкой, спускаемся обратно. В дизайне нет ни помпезности, ни броскости, и практически отсутствуют декоративные элементы. Лишь деревянные балки, на которых красиво расставлены бытовые вещи, множество растений и мебель, источающая уют.

– Маленькая, но, думаю, ты права, – со счастливым видом отвечает Лора.

Мы вместе проходим через заднюю дверь на террасу из природного камня. Полукруглая лестница ведет отсюда в сад, где щебечут птицы и шелестит высокая трава.

– Сад я покажу тебе завтра, – обещает Лора. – В темноте мы будем только спотыкаться о корни, ежей или кротовые норы. И нельзя забывать об улитках. Седрик тебе рассказывал, что он когда-то хотел назвать этот дом «Улиточным замком»? Конечно, наши с Эмили голоса перевесили, все-таки мы тут живем, но он все равно отказывался сдаваться.

И почему меня не удивляет, что такое предложение поступило именно от него?

– Он что-то упоминал.

– Не хочу ставить тебя в неловкое положение, – тихо начинает Лора, устремив взгляд на деревья, едва заметно раскачивающиеся на легком ветру, – но можно спросить, как ты справляешься? В… плохие фазы?

– В грозы? – Я говорю очень тихо, чтобы она знала, что я не шучу, а отношусь к этому серьезно. – Седрик подарил мне что-то вроде зонтика, чтобы меня защитить. И мы стараемся. Оба.

– И тем не менее иногда бывает трудно. Хотелось бы мне заверить тебя, что к такому привыкаешь, но это не так. Если когда-нибудь тебе понадобится с кем-то поговорить… Не хочу навязываться, ведь ты меня едва знаешь. Но на случай, если у тебя нет никого, кому знакомо это чувство…

– Ты не навязываешься. Большое спасибо, мне очень приятно. – Меня тронули ее слова, и пускай мне есть с кем поговорить… людей с соответствующим опытом среди моих друзей нет. – Меня немного удивило, насколько ты оказалась открытой. Я по-другому себе это представляла.

Она улыбается.

– Каких же гадостей наговорил обо мне Седрик?

– Никаких, – смеюсь я. – Но, за некоторыми исключениями, он обычно скрывает, что страдает депрессивным синдромом. И упомянул свою семью как одну из причин, поэтому я решила… видимо, слегка опрометчиво…

– А. – Лора понимающе кивает. – С этим связана одна история. Несколько лет назад – Седрику тогда исполнилось четырнадцать, Эмили – шесть, и в то время мы еще жили в Ливерпуле – меня пригласили на одно ток-шоу на тему психических заболеваний у детей. Я намеревалась побудить людей относиться к этому серьезней. Детские депрессии до сих пор очень редко исследуют. Естественно, мне хотелось поддержать другие семьи, которые с ними столкнулись. Однако в студии присутствовала психотерапевт, которая… скажем так: придерживалась очень традиционных взглядов. Она снова и снова отмахивалась от проблемы и вместо этого винила во всем мою работу. Называла меня эгоисткой, потому что с двумя детьми я продолжила карьеру оперной певицы. Нужно было сохранять самообладание, но… Что ж. Я не по собственной воле стала матерью-одиночкой. Ее упреки оказались для меня полной неожиданностью и ударили по больному месту. У меня сдали нервы, и я расплакалась перед камерами.

– И это показали? – Как подло.

– Это был прямой эфир. И на одной передаче все не закончилось, пресса буквально набросилась на эту историю, и меня выставили истеричной матерью-карьеристкой. Затем эти стервятники раскопали, что приемная не только Эмили, но и Седрик, и я превратилась в истеричную мать-карьеристку, которая предпочитает покупать себе детей, а не портить фигуру беременностью.

– Черт, – само собой вырывается у меня.

– Можно и так сказать. – Лора не выглядит озлобленной, скорее немного разочарованной. – Не то чтобы я сама никогда не задавалась вопросом, не связано ли заболевание Седрика с усыновлением. Людям нужно знать свои корни, а когда кто-то анонимно оставляет ребенка, они обрываются навсегда. Забавно, но я даже сама винила себя в том, что усыновила его, хотя это, конечно, бессмыслица, потому что не имеет никакого отношения к решению его биологической матери.

– Несправедливо осуждать людей, которые только хотят для других лучшего, – тихо замечаю я.

Лора улыбается.

– А разве не все мы этого хотим? Лучшего? Каждый по-своему? – Она разворачивается и прислоняется к веранде. – Это было трудное время для Седрика, а Эмили, хоть и не понимала всего, ужасно страдала, когда учителя и родители ее подружек сплетничали обо мне. У меня душа болела от того, что теперь я не смогу пользоваться своей популярностью, чтобы открывать глаза людям и привлекать внимание к этой проблеме. Однако я приняла решение больше не выступать на эту тему публично, чтобы защитить своих детей. Поэтому мне не хотелось, чтобы Седрик сильно распространялся об этом. Рано или поздно возле дверей опять окажутся репортеры.

– Звучит разумно. – Для Эмили это наверняка стало бы кошмаром. Сейчас я еще лучше поняла, почему Люк и Седрик стремились сохранять инкогнито в Luce. – Пресса точно может устроить ад.

Лора согласно хмыкает.

– Они прославляют тебя и любят. Либо втаптывают в грязь. Промежуточного варианта нет.

БИЛЛИ

Субботним утром тонкие лучи солнца пробиваются сквозь тучи и разгоняют их.

За завтраком мне кусок в горло не лез, однако теперь, когда мы с Эмили едем в автобусе в Вест-Энд, я расслабляюсь. Эмили спокойная и умная девочка. После того как мы ушли с ней вдвоем, потребовалось некоторое время, чтобы вывести ее из неуверенного молчания, но сейчас она уже рассказывает мне о себе, своей жизни и планах на будущее.

– Вы давно встречаетесь Седриком? – внезапно интересуется она, и ее сдержанная улыбка сразу дает мне понять, почему ей так хотелось остаться со мной наедине.

– Около двух месяцев. Но ощущается совсем иначе. Скорее как два дня. А иногда как будто… всегда? – Я смеюсь, и Эмили присоединяется ко мне.

– А как ты поняла, что он тот самый?

Я шумно выдыхаю.

– Ты просто знаешь. И в то же время никогда не наверняка. Трудно сказать. Вам просто должно быть комфортно друг с другом. Когда любой разговор дается легко и вместе с тем ощущается невероятно важным… Извини, Эмили, боюсь, я не помогаю.

– Да нет. – Всего два этих маленьких слова звучат довольно многозначительно, и мне с огромным трудом удается держать в узде свое любопытство. Или лучше сказать «совсем не удается».

– Ты же просто для подружки спрашиваешь?

Она прыскает от смеха.

– Именно. Для подружки и мальчика из ее… шахматного клуба…

– Шахматный клуб – это круто! – Я бы предположила, что это дискуссионный клуб, но я же не хочу показаться занудой.

– …они оба иногда спрашивают себя, не странно ли, что один из них черный, а второй – белый.

Я задумываюсь на мгновение, и наша дурашливость испаряется.

– Честно говоря, у нас с Седриком тоже поначалу возникли кое-какие проблемы. Было непросто, но в результате все пришло к тому, что я вообще больше не переживаю из-за этого.

Эмили пожимает плечами:

– Ну и правильно. Даже начинать не стоит.

Мне вдруг становится жаль, что легкомысленное настроение так быстро ушло. Впрочем, возможно, это все равно не то, в чем в настоящий момент нуждается Эмили. Я невольно вспоминаю о вчерашнем разговоре с Лорой.

– Наверное, нелегко, когда кто-то в семье визуально отличается от остальных, да?

Она вздыхает.

– На самом деле нет никакой разницы. Я познакомилась со своей биологической матерью… но, честно говоря… у нас нет почти ничего общего. Она очень шумная, обожает футбол, бокс и Формулу-1. Я же будто там, где и должна быть, с мамой и Седди. Единственное, что меня смущает, – это что каждый сразу понимает, что я приемная. Люди видят мою семью и тут же думают: «Вот она, она лишняя».

– Потому что они ничего не знают…

– Я понимаю. Но не хочу, чтобы они даже думали об этом. Знаешь, как часто у меня спрашивают, почему меня удочерили? Я уже со счета сбилась. А Седрика никогда не спрашивают.

– Представляю. Меня всегда раздражает, если люди по три раза переспрашивают, откуда я на самом деле.

Эмили яростно кивает, видимо, с ней такое случается гораздо чаще, чем со мной.

– Они не отвязываются! Разве недостаточно того, что я говорю: «из Лондона»?

Я наигранно мотаю головой:

– Но откуда ты на самом деле?

– На самом деле из Лондона.

Я меняю голос:

– Но твои родители! Откуда они?

– Тоже из Лондона.

– А бабушки и дедушки?

– Черт. Подловила. – Эмили смиренно поднимает руки. – Мой дедушка не из Лондона.

– Ну, наконец-то. Так откуда все-таки твоя семья на самом деле?

Она театрально вздыхает:

– Ладно, ладно, ты победила. Мой дедушка из…

– Да? Да? Говори же!

– Из Шотландии!

Мы хохочем, представляя себе, как такой ответ выбьет людей из колеи.

– Значит, тебе тоже это знакомо, – опять вздыхает Эмили, и я могу лишь кивнуть.

– Да, и лучше не становится, если я сразу говорю, что мой папа приехал из Штатов, а мама – бразильянка. Потому что тогда они хотят, чтобы я рассказала им что-нибудь, – я пальцами изображаю в воздухе кавычки, – о музыке и танцах моей культуры. Я вас умоляю. Я была в Бразилии один раз. Я даже местную еду не переношу.

Эмили закатывает глаза.

– А от меня ожидают, что я начну барабанить на бонго, хотя больше всего мне хочется ответить: «У тебя есть Spotify? Там ведь постоянно крутятся Шон Мендес и Алиша Киз».

Я ухмыляюсь:

– Обязательно так скажи.

Эмили теребит косичку.

– Но еще…

– Еще? – удивляюсь я. – Что хуже всего?

– Что люди смотрят?

О’кей, понимаю.

– Разве это так плохо? Эй, вы, в голубой куртке, – зову я женщину, которая сидит по диагонали от нас. – Посмотрите сюда!

Та в недоумении переводит на нас взгляд.

– Просто хотела пожелать вам хорошего дня.

Растерявшись на секунду, в конце концов женщина тихо смеется и отвечает:

– Вам тоже, девочки.

– Видишь, – говорю я Эмили, у которой потемнели щеки. – Она посмотрела. Но ничего не произошло, разве что теперь она считает, что мы немножко чокнутые. Но сказать тебе кое-что?

– Дай угадаю: кого это волнует?

– В точку. Никто не придет и не принесет тебе то, о чем ты втайне мечтаешь. Ты должна пойти и взять все сама. Потому что ты девушка, и особенно – потому что темнокожая.

На этом лед между нами окончательно оказался растоплен. И, когда чуть позже мы, не переставая болтать, выходим из автобуса и растворяемся среди немногочисленных лондонцев и массы туристов, мне кажется, будто я знакома с сестрой Седрика давным-давно, а не увидела ее вчера вечером в первый раз. Она показывает мне фото своего поклонника из дискуссионного клуба, Итана, который, если не считать небольшой проблемы с прыщами, кажется невероятно симпатичным и приятным парнем, и я почти забываю о своей тревоге. Мы восхищаемся витринами маленьких магазинчиков, и, наверно, я бы назвала свои ощущения в тот момент «ливерпульской легкостью».

Эмили серьезно настроена что-нибудь купить, все-таки у нее намечается свидание: они с Итаном хотят сходить в кино. После непродолжительных колебаний она все-таки начинает мерить вещи, и с каждым следующим магазином мы все больше расслабляемся. Эмили примеряет солнечные очки, и мы перед зеркалом надеваем друг на друга огромные шляпы, как будто собрались на скачки «Grand National».

В конце концов Эмили выбирает клетчатый шарф, вельветовую юбку и сумку, а я покупаю себе майку с жутко избитым принтом в виде алого двухэтажного автобуса. А потом беру возмутительно дорогие, но мягчайшие и удобные простые туфли-лодочки для работы, из-за которых мой банковский счет оказывается в действительно плачевном состоянии.

Что ж, Лондон так Лондон. Хотя на Louis Vuitton и Gucci мы любуемся только в витринах.

Счастье, которое я получаю от толп людей на улицах и тесных, переполненных бутиков, настолько велико, что мне, наверно, должно даже стать немножко страшно. Но страха нет, и меня переполняет эйфория.

Между секонд-хендом и магазином мороженого с дико завышенными ценами просыпается мой телефон.

Тристан. Блин, совсем забыла ему перезвонить.

– Привет, Трис, прости, пожалуйста, что заставила ждать. Сегодня вечером, к сожалению, ничего не получится. Мама Седрика решила пригласить нас в ресторан и уже забронировала столик.

– А, жаль. Все были бы очень рады, Билли.

– В другой раз. – Я улыбаюсь Эмили. – Скорее всего, я теперь чаще буду наведываться в Лондон.

– Классно. У тебя там так шумно, где ты?

– На станции Кингсбридж. Тут действительно настоящий ад, как будто весь Лондон собрался.

– Потому что наконец хорошая погода после постоянных дождей, – говорит Тристан с улыбкой в голосе. А затем вдруг становится серьезным. – Будь осторожна, Билли. Не провоцируй, ладно?

– Ладно. – Внезапно я чувствую, что у меня вот-вот испортится настроение. Словно то, что я похоронила и забыла, пробивается из-под земли, чтобы схватить меня. Я изо всех сил стряхиваю с себя это ощущение.

– У меня все хорошо, правда.

– Надеюсь. В основном потому, что сомневаюсь, что твой новый парень так же хорошо за тобой присматривает, как я когда-то.

Что, простите? Это уже реально перебор, как бы признательна я ни была Тристану.

– В этом нет необходимости, Трис, – откликаюсь я.

На долю секунды меня охватывает желание заявить ему, что отчасти поэтому и закончились наши отношения. Из-за постоянного надзора, из-за ответственности, которую он у меня забирал. Тристан настолько сильный, гиперопекающий человек, что в его присутствии неизбежно начинаешь чувствовать себя слабой. Я всегда равнялась на него. Это были не отношения на равных. Хотя раньше я этого не замечала. Воспринимала как нечто совершенно нормальное.

– Ты вообще ему об этом рассказала? – спрашивает он.

Он мог бы столько всего сказать. Практически все, что угодно. Но возможно, именно сейчас это задевает меня, потому что совсем недавно я осознала, что обязана рассказать все Седрику. Чтобы быть на равных. Нельзя больше тянуть. Ни из-за боязни, что он посчитает меня ненормальной, ни из-за беспокойства, что на него будет давить тот факт, что я взяла под контроль свою проблему, просто изменив круг общения и сходив на несколько консультаций с психотерапевтом. Ведь для Седрика это не сработало, как он этого ни хотел.

Что за чушь. Я могу рассказать ему, что произошло. И расскажу.

– А знаешь, что, Трис? На самом деле тебя это не касается.

Тот негромко смеется:

– Не заводись. Это же всего лишь вопрос.

– Совершенно неуместный. Мне пора. Пока. – С этими словами я кладу трубку и беру Эмили за руку.

Не позволю ему все мне испортить. Я знаю, что прошлое больше ничего не может мне сделать. Я его перешагнула, и настало время поверить в это. Поверить в себя. И обзавестись доказательством того, что я справилась.

– Седрик говорил, что ты еще никогда не была в «Harrods».

– Правда никогда. Разве не странно? – пыхтит она.

– Это просто замечательно. Первый раз незабываем. Пошли!

БИЛЛИ

Снова увидеть «Harrods» в первый раз.

Я бы многое отдала, чтобы разделить удивление Эмили. В арочных витринах – лучшие модные бренды. Фасад кремового и терракотового цветов напоминает роскошный замок или крепость. Поток людей внутри несет нас по проходам, и мы все время стараемся не врезаться в достающие до потолка горы товаров. Сотни языков перемешиваются здесь с тысячей запахов, повсюду коробочки, пакетики и восхищенные люди, и все это в идеальном освещении.

В отделе игрушек мы наблюдаем за аниматорами, которые без малейших усилий продают туристам жутко дорогих плюшевых медведей, и со смехом уходим, когда они направляются к нам.

Среди разнообразия растений и цветов у меня кружится голова от безумия красок и ароматов.

В кондитерской мы составляем длинные списки того, что хотим попробовать, а в конце концов решаем, что очереди у прилавков чересчур длинные – длиннее, чем наше терпение.

Тут многолюдно и шумно. И такое тяжело вынести. Но однажды это нужно увидеть. Как нужно однажды увидеть человека, который оказался здесь впервые.

Мы уже спустились обратно на первый этаж, гуляем мимо аксессуаров и сверкающих модных украшений и договариваемся подарить Лоре бутылку хорошего вина, когда Эмили замечает книжный.

– Ооо, все лучше и лучше! – восклицает она и устремляется вперед, как будто только что увидела среди книг свою любимую писательницу собственной персоной.

– Секундочку, юная леди, – обращается к ней молодой человек примерно тридцати лет с аккуратно подстриженной трехдневной щетиной и серьезным выражением лица. Я мгновенно настораживаюсь.

Эмили удивленно поворачивается к нему, тот наклоняется и говорит ей что-то, чего я не могу разобрать. У Эмили испуганно расширяются глаза. Она мотает головой и в поисках помощи оглядывается на меня.

Однако я не могу ей помочь.

Я оцепенела. Застыла как камень. И так же похолодела.

Я цепляюсь за это оцепенение изо всех сил.

Я не могу сейчас сбежать!

– Это какое-то недоразумение! – слышу я голос Эмили. Странный шум и звон заглушают ее слова.

Это не недоразумение. Все как тогда. Точно как тогда.

– Значит, нужно его прояснить. Решать вам. Можете пойти со мной, не привлекая внимания. Или я вызову полицию и буду вынужден задержать вас до их прибытия.

Я не могу сбежать!

Каким бы сильным ни был порыв.

Эмили издает высокий, задыхающийся звук.

– Но я же ничего не…

– Хотите, чтобы полиция разобралась с этим вместо вас?

Мысли несутся вскачь и тем не менее кажутся мне невероятно тяжелыми и вялыми. Слишком медленными.

Не знаю, что делать. Знаю только, что нельзя поддаваться причиняющему почти физическую боль инстинкту бежать – быстрее и как можно дальше. Нельзя бросать Эмили.

Та судорожно оглядывается по сторонам. Кто-то уже начинает перешептываться.

Ноги у меня замерзли и отяжелели, но я делаю шаг вперед и встаю рядом с ней.

– Что вам от нее нужно?

Дыхание сбилось. Надо срочно взять себя в руки.

– Боюсь, – произносит мужчина со скучающим выражением лица, – эта юная леди положила к себе в сумку то, что ей не принадлежит. Я детектив торгового зала. Желаете, чтобы я представился?

Нет. Не Эмили. Не может быть.

– Но я ничего не крала! – уверяет Эмили, наполовину возмущенная, наполовину встревоженная.

Не Эмили. И не… пульс зашкаливает, сердце бьется громко и быстро.

Молодой человек достает из-под воротника рубашки ламинированную карточку. Я уставилась на нее, но все равно не различаю ни одной буквы.

Это кошмарный сон. По-другому просто не может быть. Потому что не может быть, чтобы все повторилось! Просто не может. Меня всю трясет.

– Мне вызвать полицию? – спрашивает мужчина, он говорит почти с жалостью, будто хоть немного понимает, что сейчас творится у меня внутри. Но, конечно же, это не так… и он так же смотрит на Эмили, на чьем лице сменяют друг друга замешательство, страх и возмущение. Она собирается что-то ответить, и меня охватывает паника при мысли, что она скажет «да» и он действительно вызовет полицию.

– Нет! – поспешно выпаливаю я. – Никакой полиции. Мы пойдем с вами.

На меня потоком обрушиваются образы.

Тогда в «Harrods» я потеряла Тристана в толпе, занервничала из-за огромного количества людей. Возможность представилась внезапно и показалась очень удачной. Сработала рефлекторная реакция; я не задумалась ни на секунду.

И допустила роковую ошибку.

Тот мужчина был старше. Выше. Я не запомнила почти ничего из его внешности, кроме злорадной ухмылки, и еще удивилась, как это ужасно непрофессионально. Чуть позже я оказалась не у него в кабинете, а в переулке за универмагом, прямо возле пандуса для разгрузки товаров.

– Если хочешь обойтись без полиции, солнышко… – заявил он, вцепившись одной лапой, как тисками, в мое запястье. Вторая неожиданно очутилась у меня на лице, накрыв пальцами рот, так что я почувствовала запах его потной ладони, – то просто будь со мной поласковей.

Я отбрасываю эти картинки. Тогда было совсем иначе. Все было совсем иначе.

Эмили беспомощно поворачивается ко мне, пока детектив ведет нас сквозь толчею.

– Я ничего не брала, – шепчет она. – Правда не брала.

– Знаю, – уверяю ее я. – Я знаю. – Вот только не знаю, не…

Мы заходим в дверь с надписью «Только для персонала», за которой начинается коридор. Когда дверь за нами захлопывается, смолкают голоса сотен покупателей вместе с льющейся из колонок музыкой, и тут же становится тише. Из одной открытой комнаты доносится тихое бурчание кофемашины. Остальные двери закрыты, мы минуем раздевалку и туалеты для сотрудников.

Эмили ничего не крала.

Однако правда такова: я не знаю, не украла ли что-нибудь я.

Психолог, с которой я работала несколько лет назад, упоминала, что подобное может произойти. Что подавление навязчивой идеи способно привести к диссоциативному расстройству, и впоследствии я не вспомню, сделала я что-то или нет, потому что мое сознание на краткие мгновения отделится от запретного действия.

Я ей не поверила. Решила, что она зря сгущает краски. Даже злилась на нее, так как она продолжала говорить о причинах, которые я уже не в силах изменить.

Теперь же я жалею, что не слушала ее на случай, если начнется как раз нечто подобное: когда я окончательно сойду с ума. Еще больше, чем раньше.

– Билли? Не плачь. – Лишь после тихой просьбы Эмили я замечаю слезы у себя на щеках. Глубокий вздох. Без паники, соберись!

Детектив приводит нас в помещение со столом и парой стульев. Вдоль стен громоздятся коробки с пакетами «Harrods» и поддоны с бессчетными рулонами чековой бумаги. Он закрывает дверь, и у меня тут же появляется ощущение, будто что-то сильно давит на грудь.

– Сейчас у нас два варианта, – спокойно объясняет мужчина. – Я обыскиваю ваши сумки и убеждаюсь, что в них нет ничего, что вам не принадлежит. Вы, конечно, не обязаны на это соглашаться. В таком случае я вызываю полицию.

Я дрожу как сумасшедшая, и это видно всем. Пожалуйста, пожалуйста, никакой полиции. Ничем хорошим это не закончится.

Эмили без колебаний ставит свою сумочку на стол, и я повторяю за ней.

– Мы ничего не крали, – объявляет она.

Засучив рукава, детектив демонстрирует нам пустые руки как доказательство того, что он ничего нам не подсовывает. Затем начинает обыскивать сумки: сначала мою, потом – Эмили.

У меня кровь стынет в жилах, когда он с абсолютно пустым выражением лица вытаскивает что-то из сумки: серебряный браслет с блестящими подвесками из ярко-синих и прозрачных камней. На нем болтается ценник.

– Я это не брала! – кричит Эмили, отшатываясь назад. – Я бы никогда…

Мне безмерно ее жаль. Она должна была великолепно провести день, повеселиться. А теперь?

Это моя вина. Это может быть только моя вина.

– Отпустите ее, – шепотом прошу я, после чего повторяю уже более твердым голосом. – Отпустите ее. Это не она.

– Кто же тогда? – невозмутимо спрашивает детектив. Он давно это знает. Вероятно, знал с самого начала, ведь явно сам все видел.

– Это я. А теперь отпустите девочку!

У Эмили вырывается ошарашенное «Что?», а молодой человек скрещивает руки на груди и просто смотрит на меня. Ничего не выражающим и тем не менее пронизывающим взглядом. Он меня пугает, хотя, возможно, мне всего лишь мерещится странное понимающее выражение его глаз.

– Билли. Ты же ничего мне не подкинула… Билли!

– Может, и да. А теперь, пожалуйста, уходи, иди домой. Я… я разберусь.

– Вы здесь не в первый раз, верно? – произносит мужчина. – Знаете, как все проходит.

Как все проходит… Меня охватывает страшное подозрение. Это такой трюк – шантажировать и приставать к пойманным воровкам? Принуждать их?.. К горлу подступает желчь, когда на меня вновь набрасываются прошлогодние воспоминания.

Рука того отвратительного мужика на моей груди, его колено грубо раздвигает мне ноги.

Только благодаря Тристану не случилось ничего более ужасного. Ему и его потребности всегда все держать под контролем. Потребность, которая разрушила наши отношения. За несколько недель до этого он установил на мой телефон приложение, позволяющее определить, где находится устройство, если я вдруг опять потеряю мобильник. С помощью этого приложения он сумел вовремя найти меня в переулке за магазином. Тристан отшвырнул от меня того подонка, врезал ему, обнял меня и отвел домой.

Тогда дело было в похожей вещице. Маленькой и блестящей, как и в большинстве случаев раньше. Покрытая черным лаком перьевая ручка со сверкающими кристаллами Сваровски.

До тех пор меня никогда не ловили, но проблема возникла уже давно. В первый раз я прикарманила что-то в тринадцать или четырнадцать лет. Это было испытание храбрости, две девчонки из моего класса сделали то же самое. Вот только им от этого стало не по себе. Я же, помимо огромного стыда, испытала кое-что другое. Приятное ощущение – точнее не назовешь. Что-то сродни свободе. Я желала – и брала. Делала что хотела. И никто не мог меня осудить или наказать, поскольку никто об этом не знал.

Год или два спустя я бросила дюжину таких побрякушек отцу под ноги и попросила о помощи, потому что заметила, что не могу остановиться.

Папа записал меня к психологу, чтобы «как можно скорее избавиться» от этой проблемы. Психолог объясняла мне то, что я сама уже сотни раз читала в книгах.

– На самом деле тебе не нужны эти вещи, Сибил. В действительности тебе нужно что-то другое. Но оно всегда кажется таким далеким, правильно? Настолько недостижимым, что ты начала присваивать мелкие предметы, которых у тебя быть не должно.

Мы говорили о моей матери и о том, что я по ней скучаю. Для отца все было ясно: она ушла, следовательно, все случившееся – целиком и полностью ее вина. Не помню, чтобы после этого он сказал о ней хоть одно доброе слово. Не помню ни одного своего разговора с ней по телефону, о котором он бы не отпустил презрительного комментария. Ни одной встречи, от которой он бы не пытался меня отговорить – нередко успешно. Он очень гордился моими успехами и хорошими оценками – чего еще мне надо? Да, чего? Однако об этом психолог больше не захотела со мной говорить, и я сообразила, что, возможно, она не совсем объективно исследовала причины моего психического заболевания. Все-таки платил ей мой отец.

С того дня изменились три вещи.

Психотерапия стала бесполезной, потому что отныне я знала, что от меня желали услышать; что нужно сказать, чтобы на меня поставили штамп «Выздоровела» и оставили в покое.

Я стала воровать редко и больше не попадалась. На всякий случай каждый день упражнялась в маленьких хитростях и достигла такого уровня аккуратности и ловкости, что могла бы стащить кольцо с пальца королевы, а она бы не заметила.

И не говорила больше ни слова. Ни единого. Пока не начала встречаться с Тристаном и рано или поздно мне не показалось, что я больше не могу от него это скрывать.

От Тристана, который заботился обо мне. Который следил, чтобы такого больше не случалось. Который взял контроль в свои руки.

Это было чувство освобождения… и одновременно совершенно неправильное. Потому что с каждой крупицей ответственности он отнимал у меня частицу меня самой, пока в конце концов не осталась полностью опустошенная Сибил Фолкнер.

Лучшие оценки. Идеальный маникюр. Не забывай улыбаться. Всегда все с хештегом #InstaPretty.

Оглядываясь назад, я удивляюсь, как продержалась почти два года. Пока не начала сомневаться, что хочу этого. Всего этого. Опеку Тристана. Жизнь под постоянным давлением ожиданий отца. Юриспруденцию, потому что логично ведь работать в фирме, на двери которой и так уже написана моя фамилия.

Эту идеальную жизнь, в которой ты не можешь упасть. Потому что висишь на ниточках. Или на цепях.

Я поняла, что должна буду их перерезать.

Но потом потеряла Тристана в толпе в «Harrods», и стоило мне всего на миг остаться без присмотра, как все началось сначала.

Как сейчас. Как будто между этими событиями не прошел целый год.

– Я хочу, чтобы ты ушла, Эмили, – твердо произношу я. – Мне нужно все тут уладить. Это моя вина, только моя. Я взяла браслет и ужасно сожалею.

Она тяжело сглатывает.

– Но зачем?

Мне всегда было стыдно это озвучивать. Как будто такие вещи легче контролировать, если не называть их своими именами. Но очевидно, это большая глупая ошибка. А теперь уже все равно.

– Я клептоманка.

БИЛЛИ

Эмили не уходит. Вместо этого она молча берет меня за руку. Я бы не смогла описать, сколько всего сейчас чувствую. Стыд, страх, отчаяние, так как скоро Седрик обо всем узнает, причем хуже всего то, что я притворялась перед ним, будто со мной все в порядке. Притворялась стабильной. Той, кто протянет ему руку, вместо того чтобы утянуть за собой.

Однако в груди едва заметно покалывает от приятного ощущения: меня не бросили, а утешают.

– Полагаю, процедура вам известна, – не моргнув глазом говорит детектив. – Я запишу ваши персональные данные, вы получите запрет на посещение на год. Также вам будет необходимо оплатить сбор за обработку данных в размере ста фунтов. В таком случае мы готовы отказаться от вызова полиции, которая выведет вас из здания в наручниках.

Я заставляю себя дышать. Если на меня напишут заявление и вынесут приговор, это покончит с новой работой, с новой жизнью… с Билли, которая это сделала.

– Могу я расплатиться кредитной картой? У меня нет с собой наличных.

– Похоже на то, что у меня тут есть кассовый аппарат? – лаконично отзывается он. – Только наличные, причем немедленно.

– Можно мне быстро дойти до банкомата?

– Ну да, конечно. – Каждое слово сочится иронией. – Можете позвонить кому-нибудь.

– Хорошо. – Я с трудом держу мобильный в руке, ошибаюсь, пока ввожу PIN-код. Кому мне, черт возьми, звонить? Пальцы летают над дисплеем, и телефон набирает номер Седрика быстрее, чем я успеваю задуматься, как буду ему это объяснять. Я тебе наврала, я чертова больная воровка, а сейчас ты должен приехать, чтобы мне помочь?

Раздается несколько длинных гудков. Включается голосовая почта.

– Седрик, пожалуйста, перезвони мне. – И прости меня, если сможешь!

– Попробую набрать маме, – говорит Эмили, но потом разочарованно опускает свой айфон. – Черт. Седди с мамой собирались съездить на кладбище к нашим бабушке и дедушке. Мама не разрешает там пользоваться телефонами.

– Проклятье, – выдыхаю я. Кому еще позвонить? Я тут уже почти никого не знаю.

Тристан? И речи быть не может.

– Тогда… пожалуй, позвоню я, – заявляет детектив.

– Нет, подождите. – Еще никогда в жизни мне не приходилось с таким трудом перешагивать через себя, но я нажимаю на номер отца. К моему удивлению, он тут же берет трубку.

– Сибил. Что случилось, мы ведь собирались увидеться позже?

– У меня неприятности, пап. Мне ужасно жаль. – До этого момента мне удавалось держать себя в руках, однако теперь по щекам бегут слезы, я дрожу и всхлипываю.

– Это снова произошло? – В его голосе слышится холод. Словно ничего другого он и не ожидал.

– Мне так жаль.

– Ах, не заводи опять свое нытье. Тебе не жаль, иначе ты бы, черт побери, давно это бросила! Где ты? В полиции?

– В «Harrods».

– «Harrods»! Сибил, ты… – Он фыркает. – Никогда больше не говори, что тебе жаль. Делай что хочешь, но не унижай меня своим отвратительным нытьем и ложью.

– Они не будут подавать заявление в полицию, но мне нужно заплатить сотню фунтов. Я сразу тебе верну! Ты не мог бы… приехать?

Он тяжело вздыхает:

– Посмотрим, что можно сделать.

– Спасибо, пап. Спасибо.

– Просто закрой рот, Сибил.

Проходит час. Мы сидим на двух пластиковых стульях и не произносим почти ни слова в присутствии детектива. От ледяного пота футболка прилипла к телу, и я хочу в туалет, но молчу. Детектив, который бо́льшую часть времени играет в мобильник, молча ставит перед каждой из нас стакан воды из-под крана, и я в какой-то степени ему благодарна. Он мог бы обращаться с нами гораздо хуже – не жди сочувствия, если пытаешься что-то украсть. Браслет он убрал, однако мысленно я до сих пор вижу, как он лежит передо мной и блестит на свету, а в голове возникает вопрос: почему? Он красивый, да, но не настолько, как те вещи, которые я крала раньше, когда невозможно было сопротивляться.

Я просто не понимаю. Не понимаю себя.

В какой-то момент у меня в сумке беззвучно загорается экран смартфона. Седрик. Я подавляю порыв ответить на звонок и прореветь ему, как я обо всем сожалею. А что мне еще сделать? Нет слов, которые я могла бы ему сказать. Они все неправильные.

Рано или поздно вызов сбрасывается, Седрик пробует еще раз, после чего сдается.

Однако затем начинает звонить телефон Эмили. Не шевелясь и заледенев от ужаса, я слушаю, как она рассказывает ему, что стряслось. Что мы сидим в кабинете охраны из-за кражи и должны заплатить штраф. Что это не мы, что мы не виноваты.

Ах, Эмили. Нет смысла врать ради меня, но у меня нет сил возражать.

– Он хочет с тобой поговорить, – наконец произносит Эмили.

Я тоже хочу с ним поговорить. Так сильно хочу, до невозможности. Одна лишь мысль о том, чтобы услышать его голос, ложится бальзамом на все разодранные и растертые раны. Но как объяснить ему, что здесь произошло? Я не только клептоманка и лгунья. Я своровала при его младшей сестре! Подсунула это ей! Она не может, не будет и не должна обманывать из-за меня. Я обязана сказать ему правду.

Но не могу. Не здесь, не по телефону.

Поэтому качаю головой.

– Она не хочет, – говорит Эмили. – Не знаю. Думаю, у нее шок.

Насколько я понимаю по их разговору, он собирается приехать. Надеюсь, отец приедет быстрее. Чтобы я успела сбежать.

У меня перед внутренним взором вспыхивает очень реалистичная картина момента в ближайшем будущем, когда Седрик узнает, насколько я сломлена. И когда ему придется оттолкнуть меня, быстро и жестко, прежде чем я сломаю и его. Как его сломал Люк. А Седрик – Люка.

Я точно помню его слова, они звучат у меня в ушах. Самые ужасные слова, сказанные мне его прекрасным голосом: «Неразрешимая проблема в том, что мы оба были чересчур сломлены. Это не могло закончиться хорошо».

Наконец раздается стук в дверь, и меня отчасти охватывает шок, отчасти – облегчение, а в какой-то мере еще и разочарование. Потому что это не мой отец. Он прислал Тристана, который посылает мне успокаивающую улыбку, после чего встает перед детективом, смерив того презрительным взглядом.

– Мне нужна расписка, – мрачно заявляет он и бросает на стол две пятидесятифунтовые купюры.

Эмили с радостью выдыхает.

– Все закончилось, – шепчет она мне.

Для нее – возможно. Для меня же все только начинается. Мне хочется раствориться в воздухе, провалиться под землю или просто перестать существовать. Хочется сбежать прочь от стыда. Но я знаю, что он меня найдет. Он всегда догоняет.

Тристан не произносит ни слова, пока детектив ведет нас по коридорам обратно в торговый зал, а потом по самому короткому пути к выходу. Я делаю глубокий вздох, а Эмили прикрывает глаза и подставляет лицо солнцу, как будто мы просидели без естественного света несколько недель, а не пару часов.

– Моя машина прямо за углом, – обращается ко мне Тристан. – Я отвезу тебя к твоему отцу.

У меня мгновенно напрягаются все мышцы, и я останавливаюсь.

– Трис? Я правда очень благодарна за то, что ты так быстро приехал. И отцу за деньги тоже. Но…

– Ты собралась все-таки вернуться за браслетом, так?

– Я не могу сейчас… – Мозг лихорадочно ищет выход. – Мне нужно проводить Эмили домой.

– Эмили, – говорит он, подчеркивая каждое слово, – сама разберется. Чего не скажешь о тебе.

Я пытаюсь улыбнуться, но получается лишь вымученная гримаса.

– Я не сверну в ближайший магазин, если ты этого опасаешься.

«Harrods» возвышается над нами, как замок с привидениями, а множество людей, покупатели и туристы, похожи на жутких персонажей из фильмов ужасов. Мне кажется, что все они смотрят на меня, как будто точно знают, что я натворила. Как будто знают, что я… схожу с ума.

Но я – более-менее свежий воздух на липкой от высохшего пота коже помогает мне прояснить сознание – не сойду с ума. В этом же совершенно нет смысла. Почему у меня начались провалы в памяти именно тогда, когда я так хорошо себя чувствовала? Когда после таких долгих поисков и борьбы я наконец обрела уверенность и встала на ноги?

– Можно мы пойдем домой? – просит Эмили и нервно переминается с ноги на ногу. – Забудь о демонстрации. Я просто хочу домой.

Как я ее понимаю.

– Ты не сбежишь. – Пальцы Тристана смыкаются на моем запястье. – Твой отец хочет тебя видеть, Билли.

Чтобы забросать меня упреками, да, я знаю. Как будто с этим я сама не справлюсь. Я хочу сделать шаг назад, стряхнуть руку Тристана, но он держит крепко.

– Отпусти меня, пожалуйста.

– Ты не сбежишь. – Звучит как приказ.

– Отпусти, ты делаешь мне больно. – Я дергаю рукой. Тристан отпускает мое запястье, однако тут же хватает меня за плечи.

– Разве ты сама не замечаешь, Билли? – теперь он говорит тихо, сочувственно. – В одиночку у тебя ничего не получается. Тебе требуется помощь.

– Я найду помощь, – слабо отвечаю я, хотя сама понимаю, как смешно это прозвучало. Однажды я уже ему это обещала, а потом сбежала, оборвала все связи и понадеялась, что справлюсь со всем сама. Что ж, мы увидели, во что это вылилось. Вряд ли можно обижаться на Тристана за то, что он не верит ни единому моему слову. Я и сама-то себе уже не верю. Не знаю, во что мне верить.

– Послушай. – Его тон становится мягким, он опускает голову, словно чтобы коснуться лбом моего лба, но замирает. – Мы всего лишь хотим тебе помочь. Я знаю, что тебе страшно. Мне бы тоже было. Но мы все исправим, о’кей?

Эмили дергает меня за рукав.

– Билли, я хочу домой. Давайте проясним все позже и сначала… – Девочка на долю секунды бросает на Тристана взгляд, в котором отражается подозрительность. Она ни к кому так быстро не проникается доверием. Или же нервничает, потому что она… нет!

У меня просто в голове не укладывается, что она могла стащить браслет. С одной стороны, это бы все объясняло. С другой – это совершенно не вписывается в ее поведение. Она такая скромная, такая робкая и неуверенная.

Одна мысль об этом внушает ужас.

Она такая же, какой была ты тогда, – шепчет что-то у меня в голове. – Одинокая даже в кругу семьи. То, чего ей не хватает, чего ей по-настоящему не хватает – корней, ей никто не в состоянии дать.

– Подожди, – прошу я Тристана и поворачиваюсь к Эмили. – Возможно ли, что ты… ты не… Эмили, если ты взяла браслет, то…

– Что? – Выражение ее лица кричит, однако голос очень тих. – Я? Ты в своем уме? – Отпрянув на два шага, она почти врезается в двух пожилых женщин, которые обходят ее и возмущенно ругаются.

– Ты же не серьезно, Билли. Ты что, хочешь свалить все на меня?

– Нет, я… Я просто не понимаю, что произошло.

– Ничего она на тебя не сваливает, – решительно вмешивается Тристан, похоже, терпение у него на пределе. – Она больна. И ничего не может с этим поделать.

– Но я его не брала! – против собственной воли срываюсь я, и Тристан издает отчаянный стон.

– Господи, Билли. Ну сколько можно? Сколько нужно этих споров, этого позора и этой боли, чтобы ты наконец позволила кому-нибудь тебе помочь, черт побери!

Эмили словно борется с собой. Заламывает руки и ищет слова. В результате она решает:

– Я еду домой. Не могу больше.

Пройдя пару метров по улице, девушка останавливается там и беспокойно тыкает в телефон, после чего подносит его к уху. Подозрительные взгляды, которые она при этом бросает в мою сторону, будто иглы, вонзаются мне глубоко в сердце. Я невероятно ее обидела. Предала доверие, которое она редко к кому-то испытывает.

Да что я вообще за человек?

– Пойдем, – зовет Тристан. – Твой отец ждет. Все-таки он за тебя переживает.

Я перевожу дыхание.

– Я тебе благодарна, – повторяю я. – И обещаю, что очень скоро свяжусь с папой. Знаю, что мне необходима помощь, но я не могу сейчас оставить Эмили одну, и…

Разве до этого он так же крепко сжимал мои руки? Чуть ли не до боли. И в то же время ему как-то удается почти ласково большим пальцем гладить меня по плечу. По кусочку голой кожи, не прикрытому футболкой.

– Никаких «но», Билли. Сейчас ты нуждаешься во мне, и я не позволю тебе из-за страха снова пустить все под откос.

Я пытаюсь сделать шаг назад, однако он крепко меня держит, практически прижимает к себе. Всего несколько сантиметров отделяет меня от его широкой груди. У меня внутри нарастает странное ощущение паники. На один краткий миг Тристан кажется мне опасным.

Упершись руками ему в грудь, я пробую его оттолкнуть.

– Эй, – тихо говорит он и обнимает меня одной рукой за плечи. – Эй, эй, Билли. Успокойся. Тебе через многое пришлось пройти, ты не в себе.

– Нет. – Я полностью в себе. Шок схлынул, и голова вдруг становится ясной и чистой, как воздух после летней грозы. Словно мой внезапный гнев на Тристана сорвал пелену. Я знаю, что не брала браслет, и с абсолютной уверенностью понимаю, что должна поговорить об этом с психотерапевтом. Потому что, возможно, я все же его взяла. Это нехорошо, даже чертовски плохо, но я в состоянии с этим справиться. Теперь я осознаю, как срочно мне надо это сделать.

И еще кое в чем я уверена на все сто процентов: в настоящий момент мой отец – не тот человек, которого я хочу видеть рядом. Так же как и Тристан. Единственный человек, в котором я сейчас нуждаюсь, в ближайшее время явно не захочет меня видеть. Мне нужно самой со всем разобраться, мне нужно немного времени.

– Последний раз тебя прошу, Трис. Отпусти меня. – В моем взгляде читается то, что на словах прозвучало бы просто смешно: «Я закричу и позову на помощь, если ты не уберешь руки».

Двое молодых парней на лонгбордах проезжают мимо нас, замедляются сильнее, чем необходимо в плотной толпе, и бросают на меня вопросительные взгляды. Я слегка им улыбаюсь: «Все в порядке, со мной все хорошо».

Тристан – последний человек, которого мне следовало бы бояться. Он просто встревожен. Наверно, даже слишком, если учесть, что расстались мы больше года назад. Но он такой, какой есть, и разве кто-то из нас может прыгнуть выше головы?

– Ты не вернешься в Ливерпуль, – заявляет Тристан, и вот такого я действительно не ожидала.

На секунду у меня пропадает дар речи, затем сквозь мое замешательство пробивается ошеломленное «Что?». Наверняка я ослышалась!

– Билли, только посмотри на себя. Тебе не справиться одной. Но ни Уинстон, ни я не сумеем тебе помочь, если…

Уинстон? Он называет моего отца по имени? Господи боже! Когда это произошло? И что произошло? Я чувствую приближающийся приступ хохота, но сдерживаю его и в итоге просто криво ухмыляюсь. Никто за пределами семьи не зовет моего отца по имени, он – мистер Фолкнер.

– …ты не позволишь нам это сделать, а вместо этого будешь убегать.

– Очень любезно с вашей стороны, но мне не нужна эта помощь. Больше не нужна.

Тристан кривится, и на его лице появляется одновременно снисходительная и сострадательная улыбка.

– Оно и видно.

Спасибо, было больно. Я стараюсь не показывать насколько.

– Понимаю твое беспокойство. Но теперь моя жизнь в Ливерпуле. И я не откажусь от нее ни за какие богатства в мире.

– Это тебя сломает. – Наконец он меня отпускает, отходит на шаг назад и цепляется большими пальцами за пояс. – Думаешь, после подобной выходки у тебя до сих пор есть парень?

Я сглатываю, но во рту слишком пересохло.

– Мне… – Не знаю. Седрик добрый и понимающий и умеет с легкостью делать выводы, о которых другие даже не подозревают.

Клептомания – это психическое заболевание. Седрик это поймет и не станет винить во всем случившемся только меня саму.

Хотя я его обманывала. Втянула его младшую сестру в ужасную ситуацию. А потом еще и предположила, что это она…

Я судорожно моргаю. Ничто из этого не связано с клептоманией. Лишь с отвратительным характером.

– Моя жизнь там, – начинаю я осипшим голосом, – не заключается исключительно в том, чтобы встречаться с Седриком. – Это невероятно важно для меня, верно, но есть и нечто большее. У меня там друзья, мне там хорошо. – Там я дома.

В его взгляде едва заметно что-то меняется, всего на долю секунды, скорее всего, просто рефлекторно, вряд ли он сам это понимает. Однако это «что-то» излучает отвращение, и меня не удивляют такие эмоции. Ливерпуль намного проще, приземленнее, шумнее и грязнее, чем Лондон. Тристану никогда не понять, как можно стремиться там жить.

– У меня есть работа, – добавляю я, потому что уверена, что он примет этот аргумент.

– Ты на самом деле собираешься на нее выйти, да? – Его голос становится совсем тихим, в нем появляются обиженные и сбивающие с толку нотки. – Что ж, тогда теперь хорошенько подумай, что делаешь, Билли. Я этого не хочу, но ты не оставляешь мне выбора.

Сердце словно кулаком стучит изнутри по грудной клетке. О чем он говорит?

– Я последний раз прошу тебя пойти со мной, сесть ко мне в машину и вместе со мной поехать к твоему отцу.

– Что… ты хочешь мне сказать, Тристан?

– Если ты не послушаешься, то твой ливерпульский музей естествознания получит от меня электронное письмо.

У меня под ногами закачалась земля, как только я сообразила, что тут прямо сейчас происходит. Что Тристан, которого я любила, которому доверяла, который так долго защищал меня от мира и прежде всего от самой себя… шантажирует меня.

– Было бы непорядочно позволить музею и дальше считать, что они могут доверить тебе свои экспонаты. Все эти великолепные старинные штучки, которые тебе так нравятся, которые ты так жаждешь заполучить. Эти маленькие сокровища, которые вмещаются в ладони и которые так легко спрятать в твоей сумочке… Билли, давай серьезно: мы обязаны предупредить музей о твоем состоянии.

– Прекрати. – Мне хочется наорать на него, но из горла вырывается лишь шепот. Они ему не поверят, проносится у меня в голове, а сразу затем: но это ведь правда.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь? Ты вообще знаешь, как я боролась за эту работу?

Глаза горят, однако мой ужас и страх, что он способен воплотить свои угрозы в жизнь, настолько велики, что слез нет.

– Ты не можешь из-за одной ошибки разрушить мне жизнь.

Он улыбается мне, можно было бы подумать, что с сочувствием, но я-то все понимаю.

– Значит, нам все-таки лучше поехать.

СЕДРИК

– Эмили… я на Уиллоу Плейс. Повтори еще раз, где ты, черт возьми?

Моя сестра на другом конце линии дышит так тяжело, будто куда-то бежала.

– Видишь итальянский ресторан по правую сторону? – тараторит она. – За ним начинается парковка. Они уже садятся в машину, Седрик, торопись!

Рванув вперед, я на бегу сую телефон в карман куртки. Понятия не имею, что тут творится, и не разобрал бо́льшую часть того, что сбивчиво бормотала в трубку Эмили. Но похоже, кто-то похищает Билли. Среди бела дня. В самом центре Лондона.

Наконец я вижу Эмили, но она не позволяет мне задержаться возле нее и спросить, что тут, черт побери, происходит. Вместо этого сестра указывает на узкий въезд во двор между старыми многоэтажными домами.

– Они в темно-зеленом внедорожнике. Седрик, Билли не хотела идти с этим типом, но он как-то ее заставил.

Теперь я перестаю вообще что-либо понимать, но это и не нужно. Я быстро бегу к автомобилю, который задним ходом выезжает с парковочного места и чертовски быстро разворачивается для такой ограниченной площади. Недолго думая, я встаю перед ним, хлопаю обеими руками по капоту, и в следующий миг развеиваются все мои сомнения относительно версии Эмили.

Билли сидит на пассажирском сиденье, и от ее вида у меня перехватывает дыхание. Она уставилась на меня огромными покрасневшими от слез глазами, лицо практически посерело от явно охватившей ее паники.

Водитель, блондин в пиджаке, который выглядит немногим старше меня, если вообще старше, опускает стекло.

– Надеюсь, ты сейчас уберешься с дороги, идиот. – Потом он, кажется, замечает, что мой взгляд прикован к Билли. О чем она только думает? Почему не выходит?

Ухмыльнувшись, парень что-то ей говорит и выглядит странно спокойным, как будто тут все в порядке, как будто совершенно нормально, что она сидит рядом с ним заплаканная, с выражением ужаса на лице. Билли не двигается, однако стекло на ее стороне едет вниз. Она шевелит губами, но говорит слишком тихо, чтобы я ее услышал.

– Выйди, пожалуйста, – прошу ее я. Если сделаю хоть шаг от капота, чтобы подойти к ней и открыть дверь, то этот тип тут же уедет, это факт. Я оглядываюсь через плечо. Там стоит Эмили и блокирует узкий выезд, хотя я не уверен, что он вовремя затормозит.

Билли трет обеими руками лицо, затем вдыхает полной грудью.

– Отойди, Седрик. – Она еле заметно улыбается, и от ее улыбки у меня горит в груди, потому что она абсолютно ненастоящая. – Я позже тебе все объясню. Сейчас нам надо быстро…

– Медленно, – обрываю ее я. – Пожалуйста, выйди из машины, Билли, и скажи мне, что случилось.

У меня еще сильнее ускоряется пульс, когда она странно смотрит на парня рядом. Словно в поисках помощи и в то же время испуганно. Эмили права, здесь определенно что-то не так.

– Иди сюда, Билли.

Мотор рычит, и машина резко дергается вперед. Я упираюсь руками и слегка отпрыгиваю назад. По венам несется адреналин.

Эмили взвизгивает от ужаса.

Билли кричит:

– Тристан!

Это Тристан. Это. Тристан? Ее бывший парень?

– Седрик, отойди, он настоящий псих! – вопит Эмили.

Тристан лишь усмехается, глядя на меня:

– Отвали от моей машины, придурок, пока я не испугался и у меня нога не дрогнула!

– Билли. Выходи. Он спятил. – И тебе это известно, твою мать. Если это юрист Тристан, идеальный зять мечты в глазах ее отца, то с ним явно далеко не все в порядке. Что такое с Билли, что она этого не видит?

Тристан вновь запускает мотор, но стоит на тормозе. Автомобиль вздрагивает на неподвижных колесах. Не двигаясь с места, я сжимаю руки в кулаки и со всей силы бью ими по капоту. Немного шума должно привлечь к нашей сцене свидетелей.

– Я снимаю! – орет Эмили, которой, очевидно, пришла в голову та же идея. – Думай, что делаешь, псих, ты в кадре!

Билли поворачивается к двери. От окна отражается свет, и мне плохо видно, но я уверен, что она хватается за ручку. Однако Тристан произносит что-то, Билли вздрагивает и сразу вся съеживается.

Без понятия, что там творится, но оно пугает меня до чертиков. Этот парень настолько уперт и спокоен в такой в корне неправильной ситуации – от него можно ожидать чего угодно.

– Эмили? – зову я, не отрывая взгляда. – Вызывай полицию.

– Седрик! – кричит Билли, впервые становясь похожей на женщину, которую я знаю. – Нет! Перестань. Не вмешивайся в это дерьмо. Ты… Ты потом поймешь.

– Выйди и объясни мне, – тихо отвечаю я. Покажи, что ты по-настоящему этого хочешь, и я не буду тебя удерживать. Что-то у меня внутри содрогается при мысли о том, что она так и сделает. По какой бы то ни было безумной причине.

После этого Тристан меняет тактику. Он глушит мотор, распахивает дверь и направляется ко мне.

– Ты кем себя возомнил, а? Извращенец, вот ты кто! Отвали от нас!

Понятно. У одного из окон, выходящих на парковку, стоят две пожилые женщины и в нерешительности наблюдают за развернувшейся у них во дворе драмой.

– Она не хочет с тобой идти, до тебя не доходит? – ревет Тристан, специально выделяя каждое слово, чтобы его было хорошо слышно аж до третьего этажа. – Ну так спроси ее еще раз, а потом оставь нас в покое!

Билли продолжает сидеть на месте, стиснув ладони в кулаки и прижав к опущенному лбу.

– Пошел прочь от моей машины! – Голос Тристана становится тише и острее. – Или познакомишься со мной. Просто смирись. С вами покончено. Теперь она снова моя девушка.

– Если запуганная женщина, которая сидит у тебя в машине, – твоя девушка, – отвечаю я, – я бы на твоем месте задумался, какая же я мразь.

– Мразь сейчас набьет тебе морду, так что исчезни.

Я вызывающе разворачиваюсь спиной, прислоняюсь к решетке радиатора и ставлю ногу на бампер.

– Знаешь, я никуда не спешу. Можем подождать здесь, пока…

Как и ожидалось, Тристан теряет терпение. С поразительной скоростью он дергает меня за плечо, спихивает с капота и бьет кулаком в живот. К горлу тут же подкатывает желчь. Но я не даю этому говнюку оттолкнуть меня от машины и уехать, а хватаю за руку и тяну за собой. Вцепившись друг в друга, мы врезаемся в переполненный мусорный контейнер для бумаги, откуда на нас сыплются стопки газет. Я поскальзываюсь на разлетевшихся страницах.

Тристан размахивается, целясь кулаком мне в лицо, но я успеваю отклониться в сторону, и он лишь вскользь попадает мне по виску. Где-то раздается визг. Видимо, это Эмили. Твою мать.

Это отвлекает меня всего на одну секунду. И Тристан пользуется ею, так что его рука неожиданно оказывается у меня на шее. Пальцы вонзаются в глотку, ногти царапают кожу. Я пытаюсь оттолкнуть его от себя, однако эта свинья не упускает такую возможность и бьет меня коленом между ног.

На фоне устроенного нами шума хлопает автомобильная дверь.

Мне приходится бить вслепую, два или три раза я промахиваюсь, а затем вижу представившийся шанс. Тристан поднимает голову, чтобы оглянуться, мой кулак взлетает и с треском врезается ему в челюсть. Его голова запрокидывается назад, хватка ослабевает, а я отрываю его ладонь от своего горла, разворачиваю его, схватив за руку, и заламываю ее ему за спину.

Он смеется. Этот мерзавец надо мной смеется.

– Вот теперь я взял тебя за яйца, – хрипит он. – Ты совершил очень глупую ошибку, мой друг. Я адвокат.

– Да помолчи ты уже, – тихо отвечаю я и с силой пинаю Тристана, в результате чего тот впечатывается лбом в контейнер и сползает по нему на землю.

– Я… не оставлю это просто так, – выплевывает он. – Я вызову полицию. Ты за это поплатишься.

Презрительно хмыкнув, я отворачиваюсь. Билли стоит перед машиной, Эмили – рядом с ней. Обе смотрят на меня огромными глазами, Эмили первой берет себя в руки.

– Обязательно было это устраивать? Сколько тебе лет, чтобы ввязываться в драки?

Ну спасибо, сестричка. Не я первый начал.

– Ты пострадал?

Билли кусает губы, шагает вперед и поднимает руку. Ее пальцы застывают в воздухе где-то возле моего виска. Там медленно начинает стучать боль. Будет фингал.

Она опускает взгляд на мою шею и качает головой.

– У тебя кровь идет.

– Просто царапины. – Которые уже щиплют и горят. Я бросаю на Тристана предостерегающий взгляд через плечо. Впрочем, тот, хоть и поднялся на ноги, приближаться не отваживается.

– Все в порядке? – негромко спрашивает Билли, и я смотрю на нее, чтобы убедиться, что это снова моя Билли. Но у нее на лице словно появилась прозрачная маска, из-за которой она кажется другой. Я дотрагиваюсь до ее щеки, не уверенный, сумею ли стряхнуть с нее этот чужой и болезненный призрак. Или придется взять его с собой домой, где я смогу его защищать и заботиться о нем, пока он не исцелится.

Билли берет меня за руку, слегка ее поворачивает, чтобы увидеть сбитые и припухшие костяшки.

– И о чем ты только думал? – шепчет она.

– Эй. Ничего не случилось.

– Ничего не случилось? – Она издает отчаянный безрадостный смешок. – Ты понятия не имеешь, что случилось. Понятия не имеешь, что натворил.

Теперь я вообще ничего не понимаю. Не то чтобы до этого хоть что-то понимал. А что мне нужно было сделать?

Всего несколько часов назад она, обнаженная и теплая, прижималась ко мне и нашептывала нежности на ухо. А теперь ведет себя как совершенно другой человек. Будто я для нее совсем чужой, будто мы не провели столько времени вместе, будто между нами никогда не существовало близости и доверия.

– Билли, – зовет Тристан из-за моей спины. От вызывающе наигранного дружелюбия в его голосе у меня по затылку, плечам и рукам бегут ледяные мурашки.

– Не хочешь сесть обратно, детка?

Я готов обернуться и снова так набить ему морду, чтобы он больше никогда не смог раскрыть рот. Но Билли по-прежнему держит меня за руку, хоть и едва касаясь кончиками пальцев. Что-то словно мерцает, и я лишь с запозданием отмечаю, что это. Ее уверенность. Она действительно думает о том, чтобы вернуться в машину этого парня.

– Что произошло? – тихо спрашиваю я, убирая ладонь. – Что тут происходит?

– Прости меня. За все. Я совершила ошибку…

Тело действует по собственной воле, я просто заключаю ее в объятия, прижимаю к себе. На одно ужасное мгновение, от которого мою грудь словно пронзает электрический разряд, она цепенеет. Уверен, сейчас она меня оттолкнет. А затем она внезапно вцепляется в меня и шепотом просит увезти ее отсюда, не задавать вопросов, пока не задавать, позже она все объяснит.

Я пересекаюсь взглядом с Эмили, которая его не выдерживает. Ей что-то известно, если не все.

– Если ты уйдешь, Билли, – показывает свои дешевые понты этот ублюдок, – то все кончено!

У меня вырывается сухой смех.

– Какая потеря, – бросаю ему я. Другими словами я его не удостаиваю.

– Мы уходим, – тихо говорю я и подталкиваю Билли в сторону выезда из двора, не выпуская ее из кольца своих рук. Она позволяет мне вести ее, как будто лишилась собственной воли. Как будто ей сейчас абсолютно все равно. – Я припарковался в пяти минутах отсюда, сможешь дойти?

– Да, – почти беззвучно откликается она, и мое плохое предчувствие перерастает в угрызения совести.

Она пошла со мной не добровольно.

БИЛЛИ

Седрик открывает пассажирскую дверь старого «мини» его матери, стоящего на обочине, где парковка запрещена. Эмили уже юркнула на заднее сиденье.

Кажется, я затылком чувствую ее взгляд. Наверное, она ожидает, что я все объясню. Но прямо сейчас я слишком взвинчена. Отчаяние слишком велико, оно выдавливает весь кислород из моих легких.

Помимо осознания всего, что я наделала, приходит понимание того, что теперь устроит Тристан. А он не разбрасывается пустыми обещаниями, никогда. В данный момент он уже, скорее всего, звонит моему отцу. Сразу после этого напишет письмо в музей, и моя мечта лопнет, а я даже не услышу взрыва. В голове мелькает мысль, что пакет с новыми туфлями я оставила в машине у Тристана. Хотя теперь мне и не понадобятся туфли для музея.

Седрик садится на водительское кресло и быстро, без вопросов накрывает ладонью мои пальцы, которыми я вцепилась в коленки.

– Сначала просто успокойся, ладно? Я отвезу тебя домой.

Ощущение тепла окутывает меня, словно одеяло. Одно лишь это коротенькое слово… И вдруг мне становится ясно, что поддаться угрозам Тристана было глупой и продиктованной шоком ошибкой. Я не должна была этого делать, чем бы он меня ни запугивал.

И пусть этот момент безопасности и тепла не продлится долго… за пару минут с ними в машине я готова заплатить любую цену.

Нужно сказать спасибо.

Эмили за то, что позвонила Седрику и последовала за мной. Она вовсе не разозлилась на меня. Просто почувствовала, что что-то не так, и пошла за помощью. Нужно сказать ей, как она умна, как потрясающе читает людей. Чего я не заметила за годы отношений – что Тристан не уважает личные границы и готов пройти по трупам, – она распознала мгновенно.

Меня даже не удивляет, насколько слепа я была раньше. Я сама прекрасно знаю, что была слабой, пока не решила уйти и начать сначала. Как Билли, а не Сибил. Что меня поражает, так это как быстро я возвратилась к старым шаблонам.

Я поворачиваюсь к Эмили, и та неуверенно мне улыбается.

– Спасибо, – шепчу я, и она говорит: «Все нормально», как будто это правда. А потом изображает маленький жест пальцами возле губ – рот на замок.

Хочет сказать, что будет молчать ради меня. Что я не обязана рассказывать ничего об этом мерзком, унизительном случае. Словно не существует ни блестящих вещиц, ни клептомании. Словно я здорова.

Но это неправильно, потому что я определенно нездорова, и чем привлекательней кажется мне мысль спрятаться в обмане, тем настойчивей совесть требует наконец все раскрыть и выложить начистоту. Иначе больше я не смогу смотреть на себя в зеркало.

Седрику я тоже задолжала благодарность за то, что он пришел и не бросил меня. Желудок завязывается узлом при воспоминании о его разбитых костяшках, царапинах на шее и синяке на правом виске.

Никогда бы не подумала, что Тристан на такое способен. Неужели он так сильно изменился? Или всегда таким был? Он и раньше не принимал отказ и обращался со мной как со своей чертовой собственностью? Или я сама себя в нее превратила?

Наконец я поняла, от чего тогда сбежала. Не от давления отца, его упреков или гиперопеки Тристана. Я сбежала от себя.

Во мне медленно закипает злость. Сжав руки в кулаки, я цепляюсь за эту злость. Злость лучше, чем отчаяние. Она обжигает и растапливает ледяное оцепенение в моем теле и в мыслях.

Седрик едет спокойно и молча. Краем глаза я вижу, что он периодически смотрит на меня, однако пока еще мне сложно ответить на его взгляд. Отчаяние никуда не делось и заставит меня плакать без остановки. А я бы хотела, чтобы, по крайней мере, Эмили не стала свидетельницей подобного срыва. Кроме того, Седрик должен концентрироваться на дороге, а не на моих слезах.

На красном светофоре он, очевидно, все-таки не выдерживает:

– Билли?

Я смотрю на него, вижу его тревогу, множество вопросов и в то же время столько утешающей нежности, что мне приходится отвернуться, чтобы не разреветься. Седрик кладет руку мне на плечо, так бережно меня касаясь, будто я могу сломаться. Потом аккуратно наклоняется ко мне, все так же настороженно, словно готов в любой момент отпрянуть. Когда он оказывается совсем близко, я сдаюсь и с закрытыми глазами прислоняюсь лбом к его лбу.

– Он тебя?.. – Седрик дрожит и говорит так тихо, что я скорее чувствую его слова, чем слышу. – Если он сделал тебе больно, то…

Я поспешно мотаю головой:

– Нет.

«Он бы не стал», – чуть не говорю я, вот только теперь уже не могу быть в этом уверена.

– Он просто хотел, чтобы я осталась здесь. В Лондоне.

– С ним. – Это не вопрос, и тем не менее я киваю.

– Он лишит меня работы в музее. Вот чем он меня шантажировал. А я так запаниковала, что… – У меня срывается голос.

Седрик ждет, пока я договорю. Затем холодно улыбается.

– У него не получится.

Только он ошибается. Седрик не имеет ни малейшего представления о том, что у Тристана на меня есть.

– Получится, ему просто нужно им…

У меня вибрирует телефон, и я вздрагиваю. «Уинстон Фолкнер» отображается на экране, где в лучшем мире светилась бы надпись «Папа».

– Подожди секунду, пожалуйста. Мне надо ответить.

Седрик кивает, переключает передачу и едет дальше, пока я собираюсь с силами и нажимаю на зеленую трубку.

– Пап?

– Что на тебя нашло?

Он так громко орет, что Седрик поворачивается ко мне. Глаза у него потемнели от неожиданного гнева.

– Папа, я все тебе объясню.

– Немедленно езжай сюда! Сибил. Заканчивай с этим сейчас же! Ты быстро едешь в бюро и…

– Нет. – Кажется, что это очень короткое слово. Обычно даже крошечное. И все же каким-то образом в нем ощущается сила. В голове крутится вопрос, когда я делала так в последний раз – возражала отцу. Говорила ему «нет», хотя бы в какой-нибудь мелочи.

Вспомнить не получается.

– Ты больше не сбежишь! – напускается на меня он, и мое второе «нет» становится чуть крупнее.

– Нет. Я не убегу. – Во всяком случае, пока мы не поговорим. Это мой долг перед ним, и я смогу его выполнить. – Но мне нужно немного времени. Я приеду к тебе позже.

– И я должен тебе верить?

– Да. – Я сбрасываю вызов, прежде чем начинаю рыдать.

– Билли. Эй, эй, Билли. – Седрик разрывается между необходимостью следить за дорогой и желанием меня успокоить. Нащупав мою ладонь, он быстро ее сжимает.

– Ты же не пойдешь туда одна?

Вместо ответа я всхлипываю. Эмили сзади растирает мне плечи.

– Мы можем пойти с тобой, – предлагает она.

Мысль о том, как они провожают меня до кабинета отца и держат за руки, стоя справа и слева от меня, кажется настолько абсурдной, что мне почти хочется засмеяться.

– Ты правда собираешься туда идти? – Меня нервирует прагматизм в вопросе Седрика.

– Придется. Не могу же я делать вид, что ничего не случилось. Не могу опять… – Сбежать. Теперь отец знает, где меня искать. Теперь все знают. Они не оставят меня в покое, а я прекрасно осознаю, где проходят мои границы. Постоянную эмоциональную бомбардировку со стороны папы или Тристана я не выдержу.

– Он может приехать к нам, – говорит Седрик со своей четвертьулыбкой и притаившейся в уголках глаз искоркой воинственности. – У нас ты в безопасности. Вы поговорите, ты скажешь ему все, что должна сказать, и вы все проясните. А если он на тебя закричит – если хотя бы повысит на тебя голос, то мы тут же его вышвырнем. В «Улиточном замке» не орут.

– Наш дом, наши правила, – подтверждает Эмили с уверенностью, которой я от нее не ожидала. – И он называется «Малиновый сад», не слушай этого придурка.

Моим первым импульсом было ответить решительное «нет». Пустить в уютное жилище Лоры и Эмили моего отца, который мгновенно наполняет своим сверхчеловеческим присутствием любое помещение, куда заходит… просто пригласить его туда… Не могу.

– Мы оставим вас одних, – обращается ко мне Седрик. – Ты сможешь поговорить с ним наедине. А мы будем рядом, просто на случай, если понадобимся тебе.

– Только, – откликаюсь я, отчасти допуская мысль о безопасном месте для предстоящего разговора, – если Лора согласится.

Уже через секунду Эмили утыкается в свой телефон и пишет сообщение. Ответа долго ждать не приходится, и вскоре динамик озвучивает голосовое сообщение, которое прислала Лора.

– О чем бы ни шла речь, естественно, Билли и ее отец могут здесь поговорить. У вас все нормально? Тогда почему вы едете обратно? Разве вы не собирались на демонстрацию?

Пока Эмили снова печатает, Седрик останавливает машину на обочине.

– Если хочешь, я сам позвоню ему и скажу это.

– Ты не обязан. Он… – Он с легкостью наорет на тебя так же, как орет на меня, ответила бы я, однако Седрик меня перебивает.

– Знаю. Но все равно хочу. Можно? Мне хочется хоть сделать что-нибудь.

Ты и так много делаешь. Я кладу ему в ладонь свой смартфон. Будем откровенны: папа все равно бы не приехал, если бы я ему это предложила.

Седрик нажимает на номер и подносит трубку к уху.

– Хей, – говорит он сразу после того, как папа громко рявкнул ему в ухо: «Сибил!»

Не думаю, что с Уинстоном Фолкнером когда-либо прежде здоровались лаконичным «Хей». В этих трех буквах ощущается скауз. Вероятно, этим и объясняется последовавшая далее тишина, которой Седрик спокойно пользуется, как будто на то и рассчитывал.

– Билли к вам не приедет. – В его голосе звучит уверенность, в которую мне хочется укутаться. Какое-то время он слушает, после чего произносит: – Можете ругаться дальше, но тогда я положу трубку и перезвоню вам позже. Либо позвольте мне кое-что вам предложить. – Он слушает. Расслабленно. С четвертьулыбочкой. – Приезжайте через час на Джозеф-лейн, 18. Там вы сможете поговорить с Билли. Причем спокойно. … Да. … Нет. … Скажите, похоже, что я ее психолог? Расскажите это ему. … Нет. … Тогда перестаньте. Подумайте об этом. Пока.

Седрик завершает звонок, выключает телефон и протягивает его мне.

– Думаю, он приедет.

Я делаю вдох и очень медленно выдыхаю. Сердце дико колотится.

– Не бойся, – просит Седрик. – Все будет хорошо.

Но вот тут он ошибается. Очень сильно.

Потому что, прежде чем разобраться с отцом, мне предстоит справиться кое с чем потруднее.

БИЛЛИ

Мы проезжаем мимо грязного верного коричневого Гомера, который, как всегда, стоит у дороги. «Мини» сворачивает на подъездную дорожку, и еще до того, как колеса останавливаются, Эмили начинает ерзать на заднем сиденье, чтобы Седрик быстрее ее выпустил.

– Я принесу тебе лед, приложишь к синяку, – говорит она Седрику, а тот ворчит в ответ:

– Пожалуйста, постарайся сделать так, чтобы мама сразу не вышла, ладно?

Она кивает с заговорщицким видом, дожидается, пока он снова сядет на место водителя, и закрывает дверцу. После чего идет к дому, на ходу вылавливая из сумочки ключи, и поднимается по ступенькам к двери.

Мы остаемся одни в крошечной машинке, и я уже не знаю, что чувствую, потому что кипящие внутри меня эмоции не согласуются между собой. Седрик слишком близко и слишком далеко. Мне как будто жутко холодно и одновременно жарко. Бездонная тьма будто ослепляет. Меня будто переполняет мужество – такое необычайное мужество, что становится страшно.

Салон автомобиля как защитная капсула, отделяющая нас от мира. Я не могу не чувствовать себя в безопасности рядом с Седриком. И несмотря на это, я еще никогда так сильно не боялась. Никогда. За всю свою жизнь.

– Я ворую, – произношу я. Два неожиданно четко прозвучавших слова разрывают тихий вязкий туман всех его незаданных вопросов. Они должны погрузиться в него, расплыться и раствориться, но этого не происходит. Потому что они острые, как клинки.

– Я ворую вещи. Маленькие блестящие вещи. Которые мне не нужны. Которые я, как правило, даже не хочу, но все-таки почему-то ворую. Я постоянно желаю того, что не могу получить.

Папу, который меня любит. Работу в музее. Седрика.

Это всегда именно то, что я не могу получить.

– Я…

Проклятье. В прошлый раз было легче. Тогда меньше было поставлено на кон.

– Я клептоманка.

– О’кей, – говорит Седрик, и это звучит как вопрос. – Это… черт, Билли. Я понятия не имел.

По его взгляду я догадываюсь, что сейчас творится у него в голове. Наверное, он вспоминает мою шутку про кражу позвонка. Или мое признание о том, что я вечно хочу того, что не могу получить. Или ловкость, с которой я обманула его с палочкой от мороженого.

– Почему?.. – осипшим голосом начинает он. – Почему я об этом не знаю?

Потому что тебе нужен кто-то несломленный, думаю я. А я так хотела бы стать той, кто тебе нужен.

– Ты могла бы мне сказать. Ты все можешь мне сказать.

Все так говорят. Но если отнестись к их словам серьезно, то очень быстро понимаешь, что эти фразы – пустая оболочка. Психические отклонения определенно перестали быть табу, как во времена наших родителей. Но клептомания – нечто иное. Клептоманы вредят другим. Они берут то, что им не принадлежит.

Они были и есть, паршивые, гадкие воры, которые прячутся за диагнозом.

– Билли, скажи что-нибудь.

– Я собиралась тебе признаться. Но думала… – Не играет ведь никакой роли, что я думала, будто справилась с этим. Оставила в прошлом. Я ошибалась. Оно не мертво, не похоронено, шло за мной по пятам, всегда прямо у меня за спиной, очень близко.

– Я хотела… – Дождаться подходящего момента, хочется сказать мне. Фазы, когда Седрик будет стабилен и ничем не обеспокоен. Но как озвучить это, чтобы не показалось, что я сваливаю всю вину на него? Кроме того… кого я обманываю?

Я не могла тебе сказать, потому что ты, бедняжка, так страдаешь от своих депрессий.

Это жалко.

– Я считала… – Что однажды такой момент настанет?

Меня тошнит, но я лишь разочарованно фыркаю.

– Мне стыдно, – произношу я наконец. – Возможно, я никогда бы тебе не призналась.

И на самом деле этим все сказано.

Седрик берет меня за руку. Какое-то время сидит, не отрывая от нее глаз, а я сверлю взглядом пустоту. Он по кругу гладит мою ладонь большим пальцем.

– Ну, теперь я знаю.

Я недоверчиво качаю головой. Он же не всерьез.

– Ничего ты не знаешь.

– С этим можно справиться, Билли. О’кей, я не в восторге. Из-за того, что ты не решилась мне сказать. Я спрашиваю себя почему. Может, я должен был что-то заметить или в чем-то вести себя иначе. Или я эгоцентричный придурок, который…

Я подношу его руку к губам, не чтобы поцеловать, а просто чтобы чувствовать.

– Нет. Нет, это не так. Я просто упорно врала самой себе, что это прошло.

– Мы с этим справимся, – просто отвечает он.

– К сожалению, ты даже представить себе не можешь, насколько все плохо.

Он криво улыбается, и я сама отмечаю, что несколько недель назад, когда я умоляла его дать нам шанс, он говорил мне практически те же слова.

Но это другое.

– Все становится только хуже. Гораздо хуже. Боюсь… у меня начинается диссоциация.

Ему известно это слово, известно его значение. Тем не менее он смотрит на меня так, будто не понимает.

– Ты этого не помнишь? Того, что произошло сегодня в «Harrods»?

Я киваю. И даже больше, Седрик, еще хуже, но…

– Мы справимся, – просто-напросто повторяет он, тем самым разбивая мне сердце. – Думаешь, такое могло случаться и раньше?

Я качаю головой. Точно нет. Даже если я не помню, где-то же должны появиться сами похищенные предметы. Разве нет? Черт побери, я ведь и раньше крала вещи, а потом прятала там, где их найдет кто-нибудь другой, кому они, возможно, нужны.

– Не знаю.

– Диссоциация возникает из-за раздражения триггером, – говорит Седрик, и мне становится интересно, почему он в этом разбирается. Он замечает мой испуганный взгляд.

– Люк, – объясняет он. – С ним такое случалось время от времени. Лишь на секунды – это можно научиться контролировать.

Черт, нет. Только не Люк… я не хочу стать как Люк. Что я делаю с Седриком?

Однако тот, похоже, настолько глубоко погрузился в собственные мысли, что забыл, к каким выводам пришел после смерти Люка. Он думает, продолжая держать меня за руку и глядя на нее так, словно на тыльной стороне моей ладони написано решение.

– Что могло подействовать на тебя как триггер, Билли? Что-нибудь случилось сегодня утром?

– «Harrods». – Мне бы стоило помолчать. Я говорю слишком много. И слишком мало. – Один раз меня уже там поймали. Примерно год назад.

– Тогда тоже произошла диссоциация?

– Нет. – Было бы легче на этом и остановиться. Меня поймали – достаточно для травмы. Но по какой-то причине все эти слова давят мне на грудь. Я не смогу вдохнуть, если их не озвучу. – Тот охранник оказался мерзавцем. В смысле, что тут скажешь, не стоит ожидать доброты, если воруешь. Но он… Он…

Седрик, не моргая, смотрит на меня, словно окаменев. Кажется, он даже не дышит.

– Не надо было вообще никогда туда возвращаться, это моя вина. Какая же я глупая. Потому что думала…

– Что сделал тот тип, Билли?

Слова застревают у меня как кость в горле, я вздрагиваю, отключаю разум и произношу:

– Он меня лапал.

Седрик наклоняется ко мне через консоль. Положив одну ладонь мне на затылок, запускает пальцы в волосы. Почти невесомо, я едва чувствую прикосновение. И тем не менее он так напряжен, что под кожей отчетливо проступают все вены и сухожилия на его предплечье, а грудь поднимается и опускается, как если бы он бежал от самого центра города.

– Иди сюда, – шепчет он, притягивая меня к себе. Я утыкаюсь лицом ему в грудь, а он прижимается губами к моей макушке и нежно обнимает одной рукой.

– Не надо меня обнимать, – невольно вырывается у меня. Я сама виновата. И не заслуживаю утешения.

Седрик неохотно убирает руку, но в остальном не двигается.

– Может, – выдавливает он сквозь сжатые зубы, – тогда ты меня обнимешь?

Ах, Седрик. Я слабо обвиваю его руками в нелепой попытке дать ему то, в чем он нуждается.

– Спасибо. А теперь расскажи. Что тебе сделал тот урод?

Слова высыпаются из меня как жемчужины с длинной нитки. Я словно слушаю сама себя со стороны и вижу, как все вновь разворачивается у меня перед глазами, словно фильм.

Мужчину, который вжимает меня в контейнер. Давит рукой мне на грудь и просовывает свое колено между моих ног. Его ухмылку, с которой он нависает надо мной, как если бы собирался поцеловать. Даже чувствую рвотный позыв, будто опять нахожусь там, а вместе с тем и горький, жгучий вкус в горле, и его вес на моем теле.

Но в то же время я ощущаю запах Седрика. Пот от напряжения и апельсиново-шоколадный аромат под ним. Я слышу его голос, пока он бормочет мне тихие слова – не оценивающие ситуацию, а просто «О’кей», «Понимаю» и «Я тебя слушаю», как бы напоминая мне, что он все еще здесь. И что я здесь – не там.

Я просто продолжаю говорить. О Тристане, который успел вовремя и близость которого потом я почему-то перестала выносить. О яростном отчаянии отца, который закатил «Harrods» грандиозный скандал. Однако там все отрицали, утверждая, что детектив просто помешал мне сбежать. И он им поверил. Не мне. О его упреках: якобы подобными невероятными обвинениями я всего лишь пыталась отвлечь внимание от собственных проступков. О чувстве полной беспомощности, когда он угрожал запереть все двери, чтобы не дать мне окончательно разрушить свою жизнь. О той ночи, когда от чистейшего бессилия он действительно меня запер, а я думала, что схожу с ума.

Грудь Седрика поднимается и опускается, как будто им управляет какая-то машина.

– Мы справимся, – в третий раз повторяет он. – Дома, в Ливерпуле, у нас будут лучшие психиатры, которых я только знаю.

Дома. Одно это слово, как длинная толстая игла вонзается мне в грудь.

Дом. Еще одна из тех блестящих вещей, которые я…

– А я многих знаю, Билли, правда, очень многих. Если ты позволишь, то…

Он замолкает, после того как прямо за нами проезжает машина, резко тормозит и немного отъезжает назад. Седрик нетерпеливо бросает взгляд на часы на приборной панели – мой отец явился слишком рано.

Естественно. Ему необходима уверенность, что только он решает, что тут происходит, и ему плевать, что так он выбивает из колеи всех остальных. Я еще не готова!

Впрочем, Седрик уже выходит из «мини» и направляется к моему отцу, который – по крайней мере он приехал один – шагает к нему с мрачным выражением лица.

– Я правильно понимаю, что это вы применили силу, напали и нанесли телесные повреждения одному из моих сотрудников? Очень надеюсь, что у вас есть хороший адвокат. Однако, – папа делает паузу, – думаю, мой коллега привлечет вас к ответственности в суде даже с лучшим из защитников. А это дело дойдет до суда, можете не сомневаться.

Седрик стоит спиной ко мне, так что мне не видно его лицо. Только слышно, как он говорит:

– Судя по всему, теперь мы с вами будем видеться чаще, сэр. Тогда скажите, пожалуйста, вы предпочитаете кофе или чай?

Папа начинает возмущенно отвечать, но в этот момент открывается дверь, и оттуда нам так уверенно улыбается Лора, как будто сама всех пригласила. Она просит нас пройти в дом, и я не могу скрыть своего восхищения, так как происходит нечто, чего я ожидала меньше всего: мой отец узнает Лору Бенедикт. И это совершенно сбивает его с толку. Когда возле двери он протягивает ей руку, его голос звучит очень тихо. И все-таки я прекрасно слышу, как он извиняется за сложившиеся обстоятельства.

– Моя дочь… С ней всегда было трудно.

Дружелюбие Лоры даже не дрогнуло, хотя она кажется более отстраненной, чем вчера.

– Мне это знакомо. Мой собственный отец мог бы слагать об этом песни.

Кашлянув, папа проходит в дом.

Взгляд Лоры падает на Седрика и следы драки на его лице. Теперь ее уверенность все же дает трещину.

– Без этого никак нельзя было обойтись?

Седрик без колебаний отвечает «Нет».

СЕДРИК

– Что ж, мы оставим вас одних, – объявляет мама и встает со стула, после того как налила мистеру Фолкнеру чай.

Билли пытается занять руки, помешивая ложкой в своей чашке, хотя не добавила ни молока, ни сахара.

– Нет-нет. – Похоже, Фолкнер наконец вспомнил, что у него есть рот. Он говорит так, будто весь дом обязан его слушать, включая Эмили, которая сунула мне в руку пакет со льдом, после чего, задумчиво поджав губы, ушла в свою комнату.

– Может быть, вы останетесь здесь и послушаете? Моя дочь, очевидно, поселилась у вас. Вам стоит знать, кого вы пустили в свой дом.

О’кей, довольно. Он намерен разоблачить и унизить Билли, и на этом мой план выйти из комнаты, пока они разговаривают, рухнул. Я хочу взять ее за руку, хочу как-нибудь ее поддержать, однако она бесстрастно уставилась на свою кружку, а на лице у нее написано безропотное «Этого следовало ожидать». И меня терзает вопрос, сколько раз ей уже приходилось это выслушивать.

Мама с явным усилием выдавливает из себя улыбку.

– Билли наша гостья, и я бы попросила вас относиться к ней с соответствующим уважением. В противном случае эта беседа не имеет смысла.

– Она и так его не имеет, – парирует Фолкнер. – Потому что ничего не меняется. Что бы я ни делал, какие бы последствия это за собой ни влекло. Я могу хоть на уши встать. А мы с Тристаном постоянно стояли ради нее на ушах. Она не испытывает никакой благодарности и делает это снова!

Мама опять садится.

– Идея заключалась в том, чтобы вы поговорили с ней, а не о ней.

– Вы психолог или певица? У меня уже язык в мозолях от разговоров!

– Охотно верю. Но в разговоре важнее слушать, а не разбрасываться словами.

Туше, мам.

Фолкнер хмыкает.

– Так она ведь ничего не говорит. Только ноет, что ей жаль, и что ей стыдно, и… – Издеваясь, мужчина меняет голос, в результате чего тот становится похож на писк, и у меня что-то сжимается в груди. – «Я на все готова, чтобы это закончилось!»

Представить себе не могу, как себя сейчас чувствует Билли.

– Хватит, – заявляю я. – Закройте рот.

– Да кем ты себя возомнил… – огрызается он на меня, перегнувшись через стол. – Как ты со мной разговариваешь?

– С вами уже давно так никто не разговаривал, верно? – спрашивает мама. Мы обмениваемся быстрыми взглядами. Именно это и есть его проблема.

– Мам, не могли бы вы с Билли подняться наверх? – Все взгляды обращаются ко мне, даже Билли вскидывает голову. Но я смотрю мимо нее на ее отца, который демонстрирует непроницаемое выражение лица. Такому, наверно, учат на юридическом, а потом регулярно тренируют на курсах повышения квалификации за пятнадцать тысяч фунтов. – Я бы хотел кое-что обсудить с вами наедине.

Тишина. Никто не произносит ни слова, и становится так тихо, что слышно, как мамина кошка проводит языком по шерсти, пока вылизывается, не обращая внимания на бурлящие вокруг эмоции.

– Я не буду его бить, – добавляю я. Фраза задумывалась как шутка, однако чувства юмора здесь сегодня уже ни у кого не осталось. Признаю, не то чтобы мне не хотелось его побить… Но мужик весит фунтов на шестьдесят больше, чем я, и явно не из тех, кто после пятидесяти лет начинает дряхлеть. – Честно не буду, не волнуйтесь.

– Седрик, не надо, – бормочет Билли. – Это мое дело. Все это очень любезно с вашей стороны. Но я не должна была втягивать в проблему никого из вас.

Я беру ее за подбородок и быстро целую в щеку.

– Пожалуйста, – шепчу я. – Пожалуйста, дай мне попробовать. Разве я не могу один раз поиграть ради тебя в героя?

Она прикладывает невероятные усилия, чтобы выдать хоть подобие улыбки в ответ на мою шутку, и я полностью полагаюсь на маму, которая должна поддержать ее и успокоить. У моей матери это хорошо получается. Сказываются годы практики.

Они обе покидают гостиную, а Фолкнер со скрещенными на груди руками откидывается назад, так что под ним тихо скрипит плетеный стул.

– Итак, поведай же мне что-нибудь, – надменно бросает мне он. – О моей дочери.

Потянувшись вперед, я ставлю молочник обратно на подставку, а рядом с ним – сахарницу. Говорю:

– Вы же вовсе не подонок, – и жду, что будет дальше.

Поначалу ничего. Затем он произносит:

– Нет.

– Но считаете себя таким. Иначе так бы себя не вели. Если бы вы знали правду, то поступали бы по-другому, – говорю я.

Он не двигается и удерживает мой взгляд. У него на шее вздувается вена.

– Ей всегда нравились хамы.

– А вы всегда так боялись?

– Что ты пытаешься провернуть?

– Это ведь очень простой вопрос: вы всегда так боялись? Потому что так и есть. Если вы не подонок и, эй, – я вскидываю обе руки, – я вам верю. Но значит, именно страх заставляет вас так себя вести.

– И чего же это я должен бояться, мм? – спрашивает он, однако прежде чем я успеваю намекнуть, кладет руки на стол и говорит дальше. – И как можно не бояться, если воспитываешь такого ребенка? В одиночку? С тех пор как ей исполнилось двенадцать или тринадцать лет, она крадет нелепые побрякушки и безделушки. Крадет у себя самой шанс на достойную жизнь. Как можно не сходить с ума от страха, когда твоя собственная дочь делает все для того, чтобы рано или поздно попасть за решетку? Когда она сбегает прочь от помощи, вместо того чтобы ее принять?

Я киваю:

– Это пугает, да. Однако ваш страх – он намного глубже.

Отец Билли презрительно фыркает:

– Ты понятия не имеешь, каково это, когда ты должен помочь человеку, который не позволяет это сделать. Ты даже не представляешь себе, до какой степени можно себя извести.

Откуда ему знать, что мне прекрасно это известно.

– Тристан первое время думал точно так же, как и ты, умник.

– Тристан психопат, мистер Фолкнер.

– Не говори о том, чего не понимаешь, – опасно тихо откликается тот. – Тристан любит Билли, как еще ни один человек в мире не любил другого. Но сначала он был так же наивен, как ты, и считал, что достаточно капли любви и утешения, чтобы все сразу прошло. Тут он потерпел фиаско, а она бросила его и больше не давала о себе знать. Не смей рассказывать мне о мужчине, который сидел у меня в бюро и, как влюбленный кот, целый чертов год ни о чем не думал, кроме как о Сибил, и как ее найти, и как ей помочь. Он все испробовал. Прямо как я. Но она нам не позволяла.

– Вы не помогаете Билли. Вы пытаетесь устранить симптомы, но до чертиков боитесь приблизиться к причине.

– К причине, да? И что же, по твоему мнению, причина, умник?

Последнее слово звучит почти как одобрение, и я слабо улыбаюсь.

– Клептомания. Слово вам знакомо, но я сообщу вам кое-что, чего вы, очевидно, не знаете. Это болезнь, а не личное решение. У нее есть причина, и ужасающе часто, мистер Фолкнер, она зарождается в детстве. – О чем в данном случае нетрудно догадаться, даже не нужно много знать о Билли. Жесткость Фолкнера говорит сама за себя. – Вы боитесь осознать, что в ней есть и ваша вина. Разве не так? Я бы на вашем месте, – я с шумом выдыхаю, – умирал бы от страха.

Он смеется.

– Психолог. Начинающий, полагаю.

– Нет, просто сам психически болен. Уже давно, но… эй, сейчас вам представился уникальный шанс задать вопрос тому, у кого есть опыт.

Мужчина обводит меня взглядом и сглатывает, прежде чем этот налет презрения у него на лице вновь сменяется на его собственные черты.

– Незаметно, не правда ли? Иногда мне кажется, что при общении с людьми вроде вас было бы намного легче, будь это видно. Если бы у нас не росли волосы, была зеленая кожа или только один глаз. Потому что тогда вы бы, вероятно, отнеслись к этому серьезно.

– Мы бы здесь не сидели, умник, будь у тебя всего один глаз. Тогда ты бы вряд ли встречался с моей дочерью, мм?

Мне не удается сдержать смех, хотя на самом деле это печально. Он так чертовски плохо знает Билли.

– Встречался бы. Можете мне поверить.

БИЛЛИ

– Он не должен этого делать. – В комнате Лоры, кроме стула за письменным столом, больше некуда сесть. Как-то странно садиться к ней на кровать. Как будто я слишком быстро и слишком глубоко вошла в ее личную зону. Практически вторглась.

Сама она тоже выглядит немного шокированной этим обстоятельством.

Было дурацкой идеей приглашать сюда моего отца. Нельзя ведь прятаться за семьей Седрика, пока они сражаются вместо меня. Воцарившаяся в гостиной тишина тревожит меня еще сильнее, чем могли бы нервировать громкие крики.

– Я даже не знаю, что он наговорит Седрику. – Знаю только, что это будут жестокие слова. Жестокие и гнусные.

Лора садится рядом со мной, и матрас прогибается, из-за чего я непреднамеренно соскальзываю еще ближе к ней.

– Позволь ему это сделать. Ради тебя. И ради себя самого.

Я в недоумении смотрю на мать Седрика.

От ее улыбки веет грустью.

– Мой бывший муж очень похож на твоего отца.

Не могу себе представить. Совсем не могу. Лора – полная противоположность моего папы, и я не вижу эту сильную красивую женщину с кем-то вроде него.

– Не настолько шумный и вспыльчивый, – поспешно добавляет она. – Но у Карла с его спокойной манерой поведения была та же проблема. Они оба неспособны понять, что чувства – очень индивидуальная вещь. Свои Карл воспринимает. Но чужие – уже нет. И до него до сих пор не дошло, что душа может болеть так же, как и тело, пусть это и нельзя доказать с помощью рентгеновских снимков или анализа крови.

Я прикусываю губу. Поэтому Седрик так мало говорил о своем приемном отце? Потому что тот никогда его не понимал?

– Сейчас Седрик наверстывает то, чего не мог сделать в детстве и чего был лишен в дальнейшем, потому что Карл перестал поддерживать с нами связь. Дай ему этот шанс. Возможно, он и сам не осознает, но для него это важно. В данный момент он защищает не тебя, а маленького мальчика, которым когда-то был.

Поднявшись, она берет одну из фоторамок, которые стоят на поперечных балках, и передает ее мне. А я чуть ли не вздрагиваю, поскольку совершенно не ожидала такое увидеть. Маленькая версия Седрика сидит в глубоком старомодном кресле в цветочек. Значит, у него всегда были такие синие глаза. Темные, почти черные волосы доходят ему до шеи и превращаются там в несколько забавных завитушек. На руках он держит туго запеленатого младенца. Под белой шапочкой, покрывающей крошечную головку, по темной коже я узнаю Эмили. Что меня больше всего удивляет, даже поражает, так это лицо Седрика. Он так широко и радостно улыбается, что эмоции отрываются от фотографии, проносятся сквозь шестнадцать лет и ударяют меня прямо в сердце.

– Тут ему восемь, – поясняет Лора с любовью в голосе. – Эмили находилась у нас всего несколько дней, и он был самым гордым старшим братом на свете, потому что у него на руках она иногда переставала плакать.

– Он выглядит таким невероятно счастливым.

Лора вновь садится ко мне и рассматривает снимок. Однако улыбка исчезает с ее лица.

– Он всегда выглядел таким счастливым. И делал счастливыми всех вокруг. Тогда он буквально излучал счастье. Где бы он ни появился, взрослые начинали улыбаться, а дети – смеяться. Но он… – Она осекается. – Я так долго думала, что же мне казалось в нем странным. И в конце концов смогла подобрать слова. У него как будто отсутствовала внешняя мембрана, которая не давала бы счастью вытекать из него в слишком больших количествах, понимаешь? Он так щедро делился этим счастьем… однако к вечеру становился абсолютно измученным, усталым, опустошенным и словно… переставал быть ребенком. В детстве он делал мир немножко лучше. Наш мир. Наверное, неосознанно, из страха, что мы тоже его не захотим, как его биологическая мать. Или как мой бывший муж. Седрик всегда знал, что Карл переоценил себя. От меня он узнал, что папа уйдет, и испробовал все, чтобы этому помешать. Возможно, в глубине души он считал, что обязан отдать миру всю свою радость, чтобы самому быть желанным и любимым. Но миру нечего было дать ему взамен, ничто не могло сделать его счастливым. Когда я впервые озвучила предположение, что у него может быть депрессия, все назвали меня чокнутой. «Только не Седди – он же целый день смеется и светится!» – Лора пожимает плечами. – Лучше бы я тогда прислушивалась к своей интуиции, а не к тем, кто меня поучал. Это сделало бы все гораздо проще.

Мне никак не удается отвести взгляд от фото. А если сегодня все по-прежнему так, как рассказывает Лора? У него до сих пор отсутствует та мембрана? Он до сих пор думает, что должен отдать все, чтобы его любили?

– Я боюсь за него. – Боюсь себя самой. – Кажется, я теряю рассудок. Чем это обернется для него?

– Ах, Билли. – Лора гладит меня по спине. Я слушаю ее голос, но дальше воцаряется тишина, и мне мучительно не хватает слов.

– Он думает, это просто рецидив.

Ладонь Лоры замирает у меня между лопатками.

– А это не так? Ты уже давно опять…

Я лихорадочно мотаю головой.

– Нет. Но… я не знаю, что сделала. Это не воспоминание – его просто нет. Как я могу снова быть уверена, что делала и чего не делала, раз… раз теперь у меня такие провалы?

– Наверняка этого больше не повторится.

– А если все-таки повторится? Если повторится, а я не замечу? И вместо этого навлеку проблемы на своих друзей? Эмили сегодня так перепугалась. А я… я сама действительно на секунду задумалась, не могла ли это быть она. Я ведь больше никогда не смогу опять себе доверять.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Лора подозрительно бесцветным голосом и слегка отодвигается, чтобы лучше меня видеть. – Почему Эмили?..

Она не в курсе. Лицо начинает покалывать, я буквально чувствую, как со щек сходит вся краска. Эмили ей не рассказала.

– Я… судя по всему, подсунула его ей. Браслет… Он лежал у нее в сумке.

– Ты… – Лора не двигается, и тем не менее расстояние между нами внезапно становится просто огромным. – Ты бросила браслет в сумку Эмили?

У меня получается лишь кивнуть.

– Да. И мне ужасно жаль. Я даже не могу объяснить, почему так поступила или о чем тогда думала. Не могла же я этого хотеть! Но в голове пустота.

Лора делает глубокий вздох.

– Это лечится, Билли. Самое главное, теперь ты осознаешь, что нуждаешься в профессиональной помощи.

– А вдруг все не так просто? Вдруг это вообще не пройдет?

Лора ничего не говорит. Ей отлично известно, что тяжелое психическое заболевание невозможно победить парой таблеток и полугодовым курсом психотерапии. Что оно остается с тобой надолго. Вполне вероятно, до конца жизни. И что окружающие разделят с тобой это бремя. Вероятно, навсегда.

– Седрик, – тихо продолжаю я, – такого не заслуживает. Он сражается как лев, и я так невероятно благодарна ему за то, что сегодня он был рядом. Что вы все рядом. Но…

Нет необходимости договаривать. Она едва заметно кивает и молча подтверждает то, что я не могу произнести.

СЕДРИК

– Тогда я, пожалуй, пойду и, – Уинстон Фолкнер тяжело вздыхает, – немного подумаю. Скажешь Билли, чтобы она связалась со мной, когда будет себя хорошо чувствовать? И передай ей привет от меня. Наверное, ты прав, нам нет смысла сегодня еще разговаривать.

Кивнув, я открываю ему дверь в коридор.

В этот момент по лестнице спускается моя мать. Она выглядит подавленной и вообще не задает вопросов, когда Фолкнер заявляет ей, что сегодня ему лучше уйти.

– Все в порядке? – подозрительно спрашиваю я. – Билли наверху?

Мама смотрит на меня со странным выражением на лице.

– Да что такое?

Она незаметно бросает взгляд на отца Билли, и мне не удается его истолковать.

– Давай… сейчас?..

Однако что-то в ней мешает мне ждать.

– Скажи уже!

Смирившись, мама вздыхает:

– Ты знал, что Билли подсунула браслет Эмили?

– Что?

Фолкнер произносит то же самое, но громче:

– Что?!

– Я не осуждаю ее за кражу, – добавляет мама, ее голос дрожит, а я чувствую себя последним идиотом. Она не хотела рассказывать об этом перед отцом Билли, но я настаивал. – Но она втянула в это Эмили. И это не имеет ничего общего с клептоманией, как бы она ни утверждала, что ничего не помнит. Оба этих обстоятельства никак не сочетаются. Это намного серьезней, Седрик, и меня это беспокоит.

– Она этого не делала, – говорю я, однако меня, похоже, уже никто не слушает.

– Она лжет. – Уинстон Фолкнер не выглядит шокированным, лишь усталым и разочарованным. – Понятия не имею, что еще можно сделать. Она врет, обманывает и убегает. Все это не впервые. Мне очень жаль, что вам пришлось узнать это на собственном горьком опыте.

– Это какое-то недоразумение, – вклиниваюсь я.

– Эмили! – зовет мама, глядя на меня. – Прости, Седрик, но замалчивание этого ей не поможет. Вам обоим.

На верхней ступени появляется Эмили.

– Солнышко, пожалуйста, спустись вниз и расскажи мне еще раз, что сегодня произошло в «Harrods». Как все было на самом деле.

Эмили прикусывает нижнюю губу, смотрит сначала на меня, а потом, расстроенно, на маму.

– Хорошо. Но не злитесь на Билли. Она извинилась и…

Я почти не слышу, что говорит сестра.

Фолкнер похлопывает меня по плечу:

– Деталь, которую она тебе не рассказала, мм? – К моему удивлению, он, кажется, мне сочувствует. А я ожидал насмешки. – Мне известно, каково это. С ней просто становится все труднее. Тристан прошел через то же самое. В прошлом году она даже пыталась обвинить детектива торгового зала в сексуальных домогательствах, чтобы выкрутиться.

Я изо всех сил борюсь с внезапным желанием оттолкнуть отца Билли.

– Уверен, что это недоразумение, – бормочу я и взбегаю вверх по лестнице в гостевую комнату. Мама выкрикивает мое имя, но я ее игнорирую.

Вдруг передо мной оказывается только эта странно запертая дверь, к которой я прислоняюсь лбом, обливаясь холодным по́том. Пока я стучусь. Пока слушаю и жду, когда изнутри прозвучит одно-единственное слово, а этого не происходит. Пока у меня звенит в ушах. Пока я мысленно о чем-то молюсь.

– Билли. Билли, пожалуйста. Скажи что-нибудь.

Тишина, и у меня в голове, словно фильм, проносятся образы другой двери, которая не открывается. В которую мне нужно войти, чтобы…

Я нажимаю на ручку, дверь распахивается внутрь.

Комната пуста. Твою мать.

Из коридора доносятся приглушенные ругательства папы Билли.

– Ее нет, так? Она опять сбежала.

В дверном проеме показывается мама, а я между тем обнаруживаю на тумбочке ключ от квартиры, который вчера дал Билли. Рядом с выцветшим, сплюснутым и в некоторых местах немного порванным бумажным зонтиком небесно-голубого цвета.

Она не могла уйти.

– Боже мой, что с тобой? – спрашивает мама, уставившись на меня, как будто я растворяюсь в воздухе. Она дотрагивается до моих волос, которые за долю секунды намокли от пота во время короткой панической атаки.

– Все нормально, уже проходит. Где Билли?

– Оставь ее пока в покое, Седрик. Думаю, ей нужно подумать. И тебе тоже.

– Она уехала? Когда? – Я обвожу комнату взглядом. Все ее вещи исчезли. Куртка, сумка, даже пижамная футболка, которая до сих пор лежала под смятым одеялом.

– Примерно пятнадцать минут назад. Билли сама в состоянии принимать решения, она взрослая. Не повторяй ошибку ее отца.

– Ты не понимаешь, – отвечаю я и ищу в своем смартфоне ее номер. Она выключила телефон… Черт! – Она уехала не домой, мам. Она просто уехала.

И почему эта хренова батарейка опять почти пустая?

– Чепуха.

– Ты ее не знаешь. Это не первый раз.

Это единственное, что ей раньше помогало. Что ее спасало. Бегство. Начать заново без давящего груза, как другой человек, – это единственный позитивный опыт, который у нее есть.

Мама сглатывает.

– Не могла же я удерживать ее силой! Да и что это вообще значит – она сбежала? У нее ведь новая работа в Ливерпуле.

– Нет. У нее ее уже нет. Я позже тебе объясню, сейчас мне нужно ехать.

– Седрик, уверена, ей просто нужно время. И тебе оно тоже нужно.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты был прав, она умна. – Мама прислоняется к дверному косяку. – Она очень умна и наблюдательна. Но еще у нее есть большая проблема, Седрик, очень большая, и она опасается, что для тебя это будет чересчур. – Она поднимает руку, прежде чем я успеваю возразить. – Нет, дай мне договорить. Прислушайся хоть раз к моему совету, Седрик. Я считаю, что она права.

– Одолжишь мне свою машину?

– Ты меня слушаешь? Однажды я уже пыталась дать тебе этот совет, но ты ни на что не обращал внимания.

Люк.

Уверен, она не хотела меня задеть. Но от случайного удара больно так же, как от преднамеренного.

– Хочешь сказать, что это я виноват? Что Люк мертв? Потому что я не прислушался к твоему совету?

– С ума сошел? – кричит на меня она.

Не помню, когда она в последний раз разговаривала со мной таким тоном, но, по-моему, тогда речь шла о случае с горящим мусорным баком.

– Ты не виноват – ни в чем! – Мамин голос дрожит, а глаза наполняются слезами. – Это он виноват, что ты чуть не сломался от горя. Он! Он тоже был очень умен, помнишь? А теперь эта девушка? Она хотела повесить на твою сестру кражу, господи! Седрик, ты хочешь мне сказать, что не видишь, насколько она непредсказуема? Как Люк! Ты не выдержишь этого снова.

Я задерживаю на ней взгляд, всего на пару секунд, потому что у меня нет времени. Однако эти секунды кажутся бесконечными, и я понимаю, что упустил один момент в своей голове, где царствуют хаос и омуты, постоянно вращающие меня вокруг своей оси. Возможно, сам я встал на путь, в конце которого смогу преодолеть смерть Люка. Но мама – нет. Я не взял ее с собой. Никто не заставил ее поговорить об этом и выплакаться, никто не справлял с ней похороны туманной ночью с холодным чаем.

Меня не было с ней рядом.

– Мне нужна твоя машина, мам. Можешь мне ее дать?

Она отворачивается.

– Ключи висят на доске. – От глухого отчаяния каждый слог словно тяжелеет.

– Мама?

Она не смотрит на меня. Ей тоже страшно.

– Да?

– Билли – не Люк. Она совсем другая.

– Надеюсь.

– А Люк… Мам. Покончить с собой – это не подвиг. Ни в коем случае. Но один этот момент не определяет всю его жизнь, как и нашу дружбу. Он был моим лучшим другом. И останется им навсегда.

СЕДРИК

По пути к маминому «мини» я чуть не врезаюсь в Уинстона Фолкнера, который стоит с Эмили перед домом, пока она что-то ему внушает, тараторя при этом без остановки. У меня нет времени что-то говорить, однако на мгновение меня охватывает невыразимая гордость. Раньше моя младшая сестра и слова бы не сказала огромному внушающему страх мужчине. Что бы сегодня ни случилось – благодаря этому она стала уверенней.

– Куда ты идешь? – кричит она мне вслед, потому что я бросил ей лишь «Позже позвоню». – Седрик, да подожди же ты! Подожди!

– Не могу, мне нужно спешить!

В этот момент я вспоминаю, что в машине Билли оставалось мало бензина, когда мы сюда приехали. Если мне немного повезет, то я поймаю ее на одной из заправок по дороге в Ливерпуль. Запрыгнув в автомобиль, я сдаю задом по подъездной дорожке. А при торможении что-то проскальзывает между сиденьями и падает в пространство для ног перед пассажирским креслом. Мобильный Билли. Твою мать.

Я выуживаю из кармана свой собственный телефон. Батарейка на пяти процентах, а в этом хреновом антиквариате нет разъема. Чертчертчерт.

О’кей, Бенедикт. Думай. Она поедет домой, к себе в квартиру. Скорее всего, ненадолго, она там не останется, а снова будет искать спасения в бегстве. Потому что боится. За меня. Изо всех сил бью ладонями по рулю два, три, четыре раза. Хватит. Думай. Билли захочет забрать свои документы из Оксфорда, кое-какую одежду и книги. Так что в квартиру, в любом случае. И она постарается делать все быстро, очень быстро, поскольку наверняка догадывается, что я попробую ее догнать.

На это можешь рассчитывать, Билли.

«Мини» ненамного быстрее, чем ее древний «Форд», и у нее есть фора. Кроме того, меня задерживает каждая чертова заправка, потому что надо проверить, не стоит ли там где-то ее машина.

Быстрый взгляд на стрелку уровня топлива. На этом я тоже не доеду до Ливерпуля. Да чтоб тебя.

Прибавить газ, штраф сейчас наименьшая из моих проблем, телефон.

Думать. Оливия в Эдинбурге. Айзек в составе исследовательской группы уехал на пароме в Дублин. Номера Джессики у меня нет.

Сойер.

Раздаются бесконечно долгие гудки, прежде чем он берет трубку.

– Привет, Седрик, в Лондоне все в порядке?

– Нет. Мне нужна твоя помощь.

– О’кей, – тянет тот, и я буквально вижу, как от беспокойства у него образуется складка между бровей. – Что я могу сделать? У тебя все хорошо?

– Речь о Билли.

Я слышу, как он с облегчением выдыхает, и да, я знаю, Билли производит впечатление женщины, которая может о себе позаботиться. Даже я не заметил…

Даже я. Не! Заметил. Что творилось у нее внутри.

Голова идет кругом при мысли о том, сколько всего я, должно быть, упустил из виду. Люди не ломаются через столько времени ни с того ни с сего и не возвращаются к старой пагубной модели поведения, от которой с таким трудом избавились. Такого не бывает без причины.

– Сид? Так что там с Билли?

– Она приедет в Ливерпуль, в свою квартиру. – Я так думаю. Надеюсь. – Через три или четыре часа, не могу точно сказать. Сейчас она на пути туда.

А я вообще хоть на мгновение задумался о том, что она ошибается? Что она не собиралась красть тот проклятый браслет и не подкидывала его Эмили?

Эмили… не стала бы… или?..

Эта мысль меня практически душит. Что, если это Эмили?

– О’кей? – откликается Сойер.

Эмили бы…

– Можешь поехать туда? Перехватить ее? Она должна подождать меня, я на…

В сознание врывается пронзительный звук, похожий на сирену. Автомобильный гудок. Словно отдельными фрагментами вижу грузовик. Прямо передо мной. Черт. Выкручиваю руль. Черт!

Задняя часть виляет, «мини» заносит. Телефон падает на пол, под сиденье.

Выкручивай обратно! Тормози! Планка отбойника все бли… Газ! Полный газ!

Грузовик проносится мимо. Я возвращаю себе контроль над машиной. Руль дрожит, а может, это мои руки. Айфон на полу, желудок где-то в грудной клетке, сердце колотится в горле. Адреналин подстегивает меня как сумасшедший наркотический коктейль. Почему-то у меня вырывается «Вааау!»

А потом мне становится плохо. Но впереди съезд на трассу уже переходит в длинный поворот, и тут нельзя ни остановиться, ни свернуть.

Расслабься, Бенедикт. Ты жив. Ничего не случилось. Можешь ехать дальше.

Я смеюсь, но получается как-то жалко.

Съезжаю на первую же парковку, выхожу из машины и, упираясь руками в капот, перевожу дыхание.

Грузовик, который направлялся к выезду с парковки, тормозит возле меня. Женщина-водитель медленно опускает стекло.

– Все хорошо? – с сильным шотландским акцентом спрашивает она, высунувшись из окна. Хайлендский акцент. Через две недели мы собирались ехать в Торридон, Билли и я.

– Все хорошо, спасибо. Слишком мало… опыта вождения.

Она бормочет что-то вроде «Лучше выпей виски и не садись за руль» и едет дальше.

Твою мать. Сойер!

Я бросаюсь к водительской двери и вылавливаю телефон из пространства для ног. Семнадцать пропущенных, в основном от Сойера, среди них два от Эмили. Еще два сообщения. Нажимаю на номер Сойера. Он явно слышал, как почти произошла авария. И я понятия не имею, когда оборвалась связь.

Его голос раздается после первого же гудка.

– Старик! Ты что…

– Да, все хорошо. Ничего не случилось. – У меня до сих пор зашкаливает пульс. Опустившись на асфальт рядом с машиной, я прислоняюсь спиной к крылу и подтягиваю колени к груди. – Было близко, но…

– Седрик. – Судя по голосу, он сам не свой. Блин.

– Прости.

– Прости? – Смех Сойера хриплый и немного дрожащий, за ним следует какой-то приглушенный звук и повисает продолжительное молчание. – Я тебе за это нос разобью, если ты рискнешь когда-нибудь сюда заявиться.

– Ладно.

– И буду бить, пока он не начнет расти внутрь. Ты хоть представляешь, что сейчас, черт тебя побери, творилось у меня в голове?

– Да. – Три процента. – Но я здесь, о’кей? Мне нужно спешить, батарея разряжена. Можешь сделать это для меня? Поехать в квартиру к Билли и позаботиться о том, чтобы она не сбежала? Чтобы дождалась? Меня?

– Что ты сделал?

– Ничего. Я ничего не сделал. – Вопрос в том, что наговорила ей мама? Она не хотела причинить боль Билли, но иногда перегибает палку, когда дело касается ее детей. А это касалось Эмили. В случае с ней она становится разъяренной мамой-львицей. – Но должен был кое-что сделать. Сойер. Пожалуйста!

– Сид, у меня паб открыт, а никого, кто…

Я издаю звук отчаяния.

– Ладно, – отвечает Сойер, а затем телефон выключается.

БИЛЛИ

То, что перед домом осталось одно пустое парковочное место, сродни чуду или как минимум дурному предзнаменованию. Спина болит от долгого сидения, а когда я выхожу, ожидая окунуться в освежающий, прохладный воздух, вместо него в лицо мне бьет настоящая жара, хотя уже почти вечер.

Я иду к двери и вздрагиваю, когда парень, сидящий рядом на земле, внезапно вскакивает на ноги.

– Сойер! Ты меня напугал.

Проклятье. Что он тут делает? И почему я сразу не узнала его белый фургон на другой стороне улицы?

– Привет, Билли. Я… все в порядке?

Я молча вставляю ключ в замочную скважину. Это плохо. Долгая дорога была утомительной, но помогла мне прояснить сознание. Я не могу остаться здесь и позволить Седрику наблюдать, как я разрушаю саму себя изнутри. Просто не могу.

Сойер идет за мной, идет за мной на четвертый этаж, к самой крыше, идет в квартиру, в которой из-за опущенных жалюзи создается нереальное впечатление полусна. Комнаты, которые хотели стать мне домом, моргают, спросонья глядя на меня. Они ждали меня только завтра утром.

– Билли, давай поговорим, а? Я больше часа ждал тебя под дверью. У тебя же найдется для меня пять минут?

У меня даже минуты нет.

– Я не буду это обсуждать. – Я слишком нестабильна и слишком боюсь, что мои желания и порывы вновь окажутся сильнее меня.

Я хочу остаться – конечно, хочу! Но не могу допустить, чтобы Седрик сломался из-за меня так же, как из-за Люка.

Хотя бы один-единственный раз нужно взять себя в руки!

– Ну что он сделал не так? – Сойер следует за мной в мою комнату, где я без разбора бросаю шмотки в большую хозяйственную сумку. Нижнее белье, носки, футболки, джинсы. Рука рефлекторно тянется к книге, однако я ее останавливаю. На это нет времени.

Застыв перед трилобитом, которого подарил мне Седрик, я кладу его себе на ладонь и сжимаю пальцы.

На краткий миг чувствую пустоту, вакуум, невозможность за что-либо удержаться. Если сейчас уйду, то потеряю все. Все, что мне важно.

Я кладу трилобита в карман брюк.

Слишком поздно, Билли. Ты все это уже потеряла. Выбросила на ветер, когда сунула в сумку Эмили тот чертов браслет.

Папка с документами о неоконченном высшем образовании вместе с ноутбуком тоже вмещается в сумку. Набросив на плечи плед с кровати, я протискиваюсь мимо Сойера на кухню и складываю в уже битком набитую сумку три яблока, пачку хлопьев, открытый пакет с нарезанным хлебом, а сверху добавляю бутылку воды.

– Что стряслось? – спрашивает Сойер и встает в дверном проеме, упираясь руками в дверные косяки по обеим сторонам. У него чертовски крупные руки. Почему я сейчас это заметила? Широкие плечи заслоняют мне выход. Слова Сойера требовательно пробиваются в комнату, заполняют ее и вытягивают изнутри весь воздух.

Я делаю шаг назад.

Он… ведь сейчас не запрет меня здесь? Не будет удерживать в помещении, которое до сих пор было моей собственной кухней!

– Билли, если Седрик поступил как говнюк, то расскажи мне. Я его в бараний рог согну, если он плохо с тобой обращался. Врежу ему. Превращу его в принцесску, если он сделал тебе больно. Буду мутузить, пока он не начнет петь, как Элли Голдинг, когда откроет рот. Только не уходи, не сказав ни слова, хорошо?

Я дышу через силу.

– Можешь… ты должен меня пропустить.

– Билли!

– Никаких «Билли»! Пропусти – меня – немедленно.

Он странно на меня смотрит. Затем все понимает и одним быстрым движением отступает в сторону.

Я бросаюсь вперед мимо него, бутылка с водой выпадает из сумки, падает на ламинат и катится по коридору. У меня мелькает мысль поднять ее, но я замираю.

– Скажи ему, что мне жаль. Пожалуйста.

– Нет. Скажи ему сама. Ты же не можешь…

– Я должна.

– Ты вернешься?

– Не знаю. – Возможно, однажды… когда не буду казаться чужой самой себе. Когда снова появится шанс, то… – Не знаю.

– Билли? – Сойер неожиданно улыбается, что совершенно сбивает меня с толку. – Я позвонил Крис. Она живет в Лидсе, совсем недалеко. Может, заедет как-нибудь выпить по стаканчику и…

– Здорово, – говорю я, сообразив, что он тянет время. Мое время. Оно мне нужно. – Мне правда очень жаль. За все.

– Билли, пожалуйста, подожди. Обдумай все еще раз, хорошо? Побудь где-нибудь неподалеку и подумай. Просто позвони ему и дай сказать то, что он хочет сказать. Пожалуйста. Дай ему шанс. Ты нужна Седрику.

Я поспешно киваю, в то время как мой разум закрывается, но открывается сердце, и начинают течь слезы.

Сойер прав. Наверное, я действительно нужна Седрику… а он – мне. И такого просто не должно было произойти.

– Мне тоже кое-что нужно, – выдавливаю я. – Но не знаю что. Чем бы оно ни было, сначала мне надо это найти.

СЕДРИК

– Ты ее отпустил? Твою мать, Сойер, я же тебя просил…

Сойер поднимает руки.

– Послушай меня. Не знаю, что между вами произошло, и думаю, что не хочу знать. Но чтобы ее остановить, мне пришлось бы удерживать ее силой. Нужно было так сделать, черт возьми? – Он практически кричит, и у меня внутри что-то сжимается.

– Нет. Нет, конечно нет.

– Черт, я стоял в дверях. Просто перегородил ей дорогу, а она смотрела на меня так, будто я ее пугаю.

Как загнанный зверь, я ношусь туда-сюда по тротуару перед дверью дома Билли.

– Извини.

Стоило подумать об этом, учитывая, в каком она состоянии.

– Что с ней вообще такое? – заметно тише спрашивает меня Сойер. – С ней что-то произошло?

– Это жутко длинная история. И я хочу, чтобы Билли сама решила, какую ее часть ты должен узнать.

– Логично. Конечно. И тем не менее мне бы хотелось… черт! – Он хлопает ладонью по кирпичной стене, от которой отрывается старый драный плакат. – Если бы у меня получилось задержать ее еще на десять минут!

Да. Проклятые десять минут. Если бы я доехал быстрее… Если бы смог чуть быстрее взять себя в руки после едва не случившейся аварии!

Где ты можешь быть, Билли?

Запустив руки в волосы, я заставляю себя думать, но это не работает.

Сойер встает у меня на пути, мешая метаться дальше, и хватает рукой за затылок.

– Седрик, послушай. Я облажался и прошу прощения. Но она не могла уехать далеко.

Ну конечно, не могла. Максимум добралась до парома в Ирландию. Или сейчас на пути в Шотландию. Или направилась в сторону Германии, она ведь учит немецкий. Могла даже рвануть в Штаты…

– Она может быть где угодно, – возражаю я. При мысли об этом по телу проходит короткая и сильная волна дрожи. – И это не твоя вина.

– Мы ее найдем. – Сойер закидывает руку мне на шею и притягивает в свои неловкие, неуклюжие объятия.

Мой лоб утыкается в его плечо, и мне хочется разрыдаться.

– Я понятия не имею, как.

– Нет, имеешь. Потому что ты знаешь Билли. Ты ее найдешь. Я уверен. Просто пошевели мозгами. Только не вешай нос, о’кей? Всем черным тучам придется пока смириться с тем, что у тебя нет на них времени. Потому что ты нужен Билли. Так что вдохни, выдохни и хорошенько подумай.

– Ладно. – Он прав. – Повтори еще раз, что она сказала.

Сойер кивает и пересказывает все третий раз:

– Она хотела, чтобы я выпустил ее из кухни. Я это сделал. После этого она опять смогла говорить, хоть и задыхаясь, но все-таки.

Его слова выдавливают весь воздух откуда-то из глубин моей груди.

– Она сказала, что должна уйти, и, похоже, всерьез говорила, что не видит другого выхода. А еще, что не знает, вернется ли.

Слушаю это в третий раз, а позвоночник снова словно пронзает электрический разряд.

– Я попробовал ее отвлечь, но Билли сразу меня раскусила. Потом сказала, что ей жаль. А я спросил, не может ли она хотя бы тебе позвонить.

– Ее мобильник валяется в машине мой мамы.

– Я твердил, что она должна дать тебе шанс. Что она тебе нужна. А она ответила, что не знает, что ей нужно.

– Момент. – В голове резко проясняется. – Что именно она говорила? Что она сделала, как выглядела?

– Она… – Сойер подбирает слова, – торопилась. Как будто за ней гонятся. Тяжело дышала и сказала: «Мне тоже кое-что нужно, но я не знаю что. Мне надо это найти».

Сойер отступает на шаг и наклоняет голову набок:

– Седрик?

– Думаю, я понял. Это просто предчувствие, очень смутное, и возможно, мне просто кажется…

– Слушай. Я поеду на вокзал и отправлю Саймона в порт, идет? Просто на всякий случай, вдруг она сядет на поезд или на корабль.

– Спасибо, Сойер. Спасибо.

– Не за что, дружище. А ты езжай и догоняй свое предчувствие. Ты ее найдешь.

БИЛЛИ

Волны приносят с собой свежий вечерний морской воздух. Я знаю, что дует ветер, замечаю, как он развевает мои волосы, и тем не менее почти не чувствую его на лице. Вижу сэндвич с заправки у себя в руках, откусываю от него, но не ощущаю вкуса и с трудом проглатываю. Зарываюсь босыми пальцами ног в твердый, влажный песок. И все равно я будто бы не здесь.

Услышав шаги на лестнице, которая ведет с дороги вниз, на пляж, я вздрагиваю. Быстрая волна нелепой надежды захлестывает грудь, а сразу за ней – горький в своей противоречивости коктейль из облегчения и разочарования, потому что это не Седрик, а мужчина с огромными наушниками и в очень коротких штанах. Он идет вперед, проваливаясь глубоко в песок, туда, где тот становится влажным и твердым, и начинает пробежку.

Я какое-то время провожаю его взглядом, пока он не растворяется в полутьме, и задаюсь вопросом, куда мне теперь идти.

Я поехала на север, двинуться в сторону Лондона меня ничто не заставит, а на паром не хватит денег. Может, получится на первое время найти работу в Карлайле. Или буду ехать всю ночь и попытаю счастья в Глазго. Так или иначе, надо купить мобильник и позвонить Мюриэль, сказать, что больше не приду. И Оливии. От этой мысли по лицу бегут непрошеные слезы.

Мне ужасно холодно. Нужно запихнуть в себя этот сэндвич и выпить хотя бы немного кофе из автомата.

До сих пор мне казалось совпадением, что организм капитулировал именно в Моркаме. У меня закружилась голова и стало очень холодно, настолько холодно, что меня прошиб пот и я задрожала всем телом. Неудивительно, ведь последним, что я ела или пила, были пара глотков горячего чая у Лоры и шарик мороженого утром с Эмили. Незадолго до того, как мне хватило глупости пройтись по «Harrods».

Теперь же я понимаю, что оказалась здесь не случайно. Мне просто хотелось еще раз прийти сюда и выяснить, правду ли говорил Седрик.

Что море показывает людям, что им нужно.

Нет, если честно, я просто хочу доказать себе, что это бред. Море ничего обо мне не знает, а если бы и знало, то все равно бы ничего мне не сказало. Потому что на самом деле ему глубоко на меня наплевать.

Две чайки прыгают ко мне, любопытные, но пугливые, и я кидаю каждой из них по кусочку тостового хлеба. Они с жадностью их проглатывают, крутят головами и подходят ближе. Я отрываю от сэндвича еще два куска.

– Им нельзя ничего давать.

Я очень медленно оборачиваюсь. Женщина со своеобразным акцентом как раз отпускает с поводка своего бигля, который, низко опустив нос, зигзагами устремляется вперед и разгоняет моих чаек, даже не глядя на них.

– Они из-за этого наглеют. И болеют. Именно в такой последовательности. – Она неловко улыбается. – Прошу прощения. Это не мое дело.

Ветер усиливается, взъерошивает мне волосы, а море становится бурным и шумным.

– Все нормально?

Я вытираю все еще мокрое от слез лицо.

– Да. Все в порядке.

– Врать у вас не очень хорошо получается.

– А вы разбираетесь.

Женщина пожимает плечами, я делаю то же самое, после чего она кивает и медленно бредет дальше за собакой, которая уже шлепает лапами по воде. Кличку, которую она выкрикивает, мне не удается разобрать из-за порывов ветра.

– Она права.

Я замираю. И просто продолжаю сидеть на месте.

Привет, галлюцинация, проносится у меня в голове. Все уже настолько плохо? Я окончательно сошла с ума?

Рядом со мной хрустят шаги, и когда я все-таки поворачиваюсь, Седрик рисует линии на песке.

– Что это такое?

– Зонтик. – Этот зонтик полностью окружает меня и оставляет еще место для него. Седрик опускается рядом со мной на пятки и снимает свою куртку. – Большой зонтик, для надежности. На случай грозы. Можно? – Он приподнимает куртку, я киваю, и он накидывает ее мне на плечи.

Она теплая от его тела, но это тепло до меня не доходит. Оно просто исчезает.

Сначала я жду упреков, которые наверняка последуют. Как ты могла сбежать? Почему ты так со мной поступаешь? Ты действительно лишилась рассудка, Сибил Фолкнер?

Однако Седрик молчит и смотрит на море, как будто в данный момент ему достаточно и собственных мыслей.

– Что ты здесь делаешь? – рано или поздно спрашиваю я, потому что устала от тишины. – Почему ты… И откуда ты вообще узнал?.. – У меня мелькает мысль о телефоне: возможно, и он тоже установил какое-нибудь приложение, как когда-то Тристан. Но это не в духе Седрика. И… У меня ведь нет с собой телефона.

– Я не знал, куда еще ехать, – признается он, разбивая мне сердце. Только бы он не заметил всхлипываний, которые я сдерживаю где-то между грудной клеткой и горлом в надежде, что там они утихнут.

– Хотя бы подействовало?

– Что подействовало? – Побег? Нет, не подействовало! Это мучительно и больно, но… Черт, а что мне еще делать?

– Море. Тебе оно показало, что тебе нужно?

У меня пропадает дар речи, и рыдания, которые я так старательно скрывала, наконец вырываются из горла. Я реву в рукав его джинсовой куртки.

Он меня нашел. Понял крошечный намек, который я невольно передала через Сойера. И при этом сама тогда еще точно не знала, куда поеду.

Когда прежде у меня возникало ощущение, что кто-то видит меня насквозь, так хорошо знает – до глубины души?

И почему именно сейчас? Сейчас, когда я ни в коем случае не желаю выводить из тени то, что творится в этой душе? Там жутко. Опасно и полно камней, на которых можно упасть.

Все это должно оставаться в темноте, чтобы никто не увидел. Особенно он. Для него это губительно.

– Вчера вечером, – произносит Седрик немного хрипло, почти в нос, как будто тоже борется со слезами. – Я подумал, что снова начнется.

Удивленная, я бросаю на него взгляд, однако его глаза по-прежнему обращены к морю, где в сумерках вдоль горизонта плывет несколько кораблей с включенными огнями.

– Весь день у меня в ушах P!nk пела песню старому президенту. Я люблю эту песню, но от нее мне всегда хочется кричать, чтобы не разрыдаться. И хотя мне очень жаль P!nk, она всегда сопровождает фазы, в которые мне кажется, что человечество в полной заднице и давно облажалось. Как глупое животное, которое выбежало на автотрассу, из-за собственной глупости угодило под колеса, а теперь отказывается понимать, что умирает. И продолжает дергаться. Человечеству очень много лет, поэтому дергается оно долго. И глупости у него очень много, в результате чего оно этого даже не замечает.

Я постепенно начинаю понимать, зачем нам зонт, который он нарисовал на песке.

– Так что я был почти уверен, – продолжает Седрик, – что опять собирается гроза.

– И что ты сделал? – тихо спрашиваю я, потому что он не рассказывает дальше.

– Повернулся на бок. А там лежала ты.

Да. Там лежала я. И ты еще не имел ни малейшего понятия, что случится. Верил во вранье, будто я нормальная, здоровая и честная. И хорошо на тебя влияю.

– Я смотрел на тебя. На ресницы на твоих щеках, движения глаз под закрытыми веками и этот намек на улыбку у тебя на губах. И на невероятно острое восприятие, которым ты обладаешь.

– Его же невозможно увидеть, – натянуто отвечаю я, хотя на самом деле больше всего мне хочется попросить его перестать говорить обо мне такие вещи.

– Я вчера выпил полтора бокала вина, а в таких случаях я много чего вижу, чего не видят остальные.

– Что, например?

– То, что ты пытаешься меня отвлечь, я вижу и на трезвую голову.

У меня возникает мысль, что раз Седрик ехал за мной, то тоже просидел в машине несколько часов и, скорее всего, ничего не ел и не пил, как и я. Может, его тоже тошнит? Я молча протягиваю ему свой остывший кофе, но он отказывается.

– В любом случае у нас было озарение, – заявляет он и вновь делает паузу.

Мне снова приходится переспрашивать.

– Какое? И у кого «у нас»?

– У меня и вина. А озарение заключалось вот в чем. Если ты со своим острым как бритва восприятием и талантом по-настоящему видеть людей не замечаешь, что мы все потеряны – если ты из-за этого не отчаиваешься, – значит, либо это неправда…

– Либо?

– Либо ты умеешь отключать это и видеть только ту сторону мира, которая примыкает к тебе и с которой почему-то все абсолютно нормально. И частью которой являюсь и я.

– А потом ты меня разбудил? – Я заставляю себя улыбнуться, но теплое и приятное чувство, появившееся в животе, настоящее.

– Нет, сначала я увидел, как отступает гроза. Наблюдал за ней – как за далекой зарницей и громом, который раздавался едва слышно где-то за горами. И сказал: «Не сегодня». Может, в другой раз, конечно, но не сегодня. А потом разбудил тебя. Насколько это было возможно. И ни о чем не жалею.

Я тоже. Заниматься любовью в полусне, молча и медленно, – это как один сон на двоих. Контуры тел расплываются, линии перетекают одна в другую, как будто вы становитесь одним существом. Существом, которому не знакомы недоверие и стыд; которое чувствует себя хорошо и правильно и способно глубоко, с наслаждением и безо всяких забот погрузиться в безграничное доверие.

Быть не может, что с того момента прошло меньше двадцати четырех часов.

– Вот так, – серьезно произносит Седрик и немного отодвигается, чтобы лучше меня видеть. Одна нога вытянута, вторая согнута, и он смотрит на меня так, словно сейчас разговор коснется самой сути. – Я не хочу диктовать тебе, что делать или чего не делать, потому что это ты должна – и можешь – решать сама. Если ты уйдешь, если больше не захочешь меня видеть – ладно. Я не понимаю причину, но моя непонятливость – не твоя вина. Единственное, в чем я сейчас уверен: я люблю находиться рядом с тобой. На самом деле я собирался сказать, что люблю тебя, но этого совсем недостаточно. Это не заканчивается на тебе, оно исходит от тебя, как жар от костра, и я люблю, когда этот жар поглощает меня, и я… твою мать. Пожалуйста, не плачь, иначе…

Я не плачу, я реву. Меня трясет, и из-за рыданий едва удается вдохнуть.

– Иначе я все-таки стану козлом и не позволю тебе уйти, даже если ты захочешь.

Обхватив руками ноги, я утыкаюсь лбом в колени. Седрик приближается ко мне так медленно и осторожно, что кажется, будто хватит одной мысли, чтобы его оттолкнуть. Но ведь я не хочу его отталкивать. И я…

– Я вовсе не хочу уходить, – шепчу я. – Но не могу по-другому.

– Почему? – Теперь его правая рука лежит у меня на спине, и он притягивает меня к себе, так что левым плечом я прислоняюсь к нему. Я так устала, что со следующим глубоким вздохом моя голова сама по себе опускается ему на грудь, лицо утыкается в его футболку, нос – в его запах, а сердце – в его ладони.

– Что я сделал не так? – спрашивает он мне в волосы, и у меня вырывается горький смех, поскольку он до сих пор считает, что проблема в нем. Он всегда так думает и пишет это почти в каждой своей песне.

– Почему ты думаешь, что дело в тебе?

– Я слон, – отвечает Седрик. – Они настоящие неженки, боятся мышей, а сами вытаптывают все у себя под ногами.

– Это не так.

– Люк всегда так говорил. Не хочу тебя обидеть, но он знал меня гораздо дольше, чем ты. Значит, доля правды в его словах должна быть.

Становится холодно, ветер треплет наши волосы. Тем не менее в эту секунду мне ничего не хочется сильнее, чем закрыть глаза и уснуть. В полной безопасности, зная, что меня обнимает Седрик. И отпустит, если я его об этом попрошу.

– Хорошо, слон, – бормочу я. – Но дело во мне. Все это началось, когда моя мама развелась с отцом и вернулась в Бразилию.

– Все это?

– Воровство. – Я выговариваю слово с таким же отвращением, какое оно несет в себе. – То, что я начала желать вещи, которые не могу получить. И просто брать их.

– Клептомания, – спокойно заявляет Седрик. Как будто за этим ничего не скрывается и нечего бояться.

– Да. Но в прошлом году я поговорила с мамой, и мы помирились. Я поняла, почему она уехала. Я разобралась с этим, приняла и отметила галочкой. С чего вдруг сейчас рецидив? Почему стало хуже? Я ведь больше никогда не смогу себе доверять.

– Знаю, – просто отзывается Седрик. Никаких подбадриваний, никакого «Все будет хорошо», никаких новых намеков на продолжение психотерапии.

– Почему сейчас, когда я была счастлива?

– Не знаю.

– Почему у меня такое ощущение, словно я проваливаюсь в жутко глубокую яму, бездонную, в никуда?..

Вместо ответа Седрик очень глубоко вдыхает, а потом медленно выдыхает тепло мне в волосы.

– Дай мне удержать тебя, – негромко произносит он, будто это какой-то смелый поступок, на который мне нужно набраться смелости.

Я замираю в его объятиях.

– А дальше? – Слова звучат как выстрелы. Он заставил меня говорить, теперь пусть разбирается с последствиями. С моими словами. С моим гневом.

– Ты не видишь, что именно этого я стараюсь избежать? Не утащить тебя за собой? Потому что так мы упадем еще глубже? Разве не ты сам мне это сказал? Что так люди лишь падают вместе, вместе тонут и вместе разбиваются, а еще нужно как-то жить с тем, что ты утащишь другого человека за собой? – Я сильно бью его кулаком по груди. Пугая саму себя, бью второй и третий раз. Я так зла на все, на все, кроме него, что мне необходимо куда-то это выплеснуть. То, что он не сопротивляется, не останавливает меня, а просто принимает все, что я делаю, только усугубляет ситуацию.

– Ты осознаешь, что я натворила? – кричу я. – Я подсунула это дерьмо твоей сестре! Зачем?

– Не знаю. – Его голос звучит натянуто, он напрягся всем телом на случай, если я вдруг опять его ударю. – Но сейчас я лучше смирюсь с чем угодно, чем брошу тебя одну с этим вопросом. Я не могу тебе помочь, Билли. Я просто хочу быть с тобой, пока ты сама себе помогаешь, и быть с тобой, если у тебя не получится. И быть с тобой, если ты упадешь. И быть с тобой, когда ты снова поднимешься. – Он начинает говорить громче, энергичней, словно вот-вот на меня закричит. – Я ошибался, о’кей? Все, что я тебе сказал, – не более чем куча дерьма. Я пытался жить в коробке, завернувшись в пупырчатую пленку и обложившись пенопластом, так как боялся, что со мной случится что-то, из-за чего моя психика не выдержит. А ты открыла коробку и вынула из нее пенопласт. А потом развернула мою пленку и… Я правда мог бы подобрать более красивые образы, чтобы объяснить, что имею в виду.

Он усмехается, и это измученный смех, за который мне хочется стукнуть его еще раз. Или поцеловать. Не знаю.

– Не совершай такую же ошибку. В той безопасной коробке очень одиноко.

– Мне страшно.

– Мне тоже. Я до сих пор боюсь плавать. Вода у меня над головой – забудь. Смотреть, как кто-то ныряет? Паническая атака, увидимся в туалете, если я дотуда доберусь. Я рад, что могу принимать душ, что просто могу нормально вымыть свои проклятые волосы, но я не в состоянии даже залезть в чертову ванну. Все это совершенно иррационально, но потому мы и боимся: это страх. Он не уйдет, если просто захотеть, и, черт, как бы сильно я тебя ни любил… Я прыгну ради тебя в воду, если придется, но сам утону из-за парализующей паники, вместо того чтобы спасти тебя. Поэтому прошу тебя не пробовать. – Седрик ненадолго замолкает, глядя на меня. – Страх от этого не пройдет, но все равно, если можешь, скажи мне, чего ты боишься, – шепчет он наконец.

Мне нужно много времени. Очень много. Кажется, придется написать ему роман, чтобы все объяснить, чтобы он понял, что происходит у меня внутри и почему ему не стоит быть здесь, каким бы успокаивающим, волнительным, утешающим и болезненным ни было его присутствие.

Однако в итоге все это довольно легко вмещается в несколько слов.

– Я тебя люблю. Но я могу тебе навредить.

СЕДРИК

Холод ползет вниз по спине и пробирает до костей, и я рад, что могу согреть Билли в своих объятиях.

В памяти всплывает образ Люка, и я замечаю, с какой легкостью теперь о нем вспоминаю. Такое впечатление, будто нашу разорванную связь наконец починили, и сейчас она, пусть и с перебоями, но вновь заработала. Вероятно, друг правда шлет мне сигналы оттуда, где он сейчас, просто потому что всегда знал: я вечно порчу эмоциональные разговоры.

– Беда не приходит одна, – подумал я однажды вслух и записал как строчку или название песни.

«Несчастья охотятся стаями».

Люк сел рядом со мной и сказал, что несчастье всегда очень относительно и лишь много времени спустя можно – если вообще можно – судить о том, было ли несчастье действительно несчастьем или предотвратило нечто более серьезное.

– Круто, – сказал я, – теперь я могу сказать «спасибо» своей депрессии.

– Ага. Кто знает, каким высокомерным ублюдком ты бы стал без нее.

– Ты прав. Исходя из моей внешности. Характер у меня был бы эпично хреновым.

Подхватив блокнот, я ушел из гостиной на кухню, там положил блокнот на стол и написал: «Страданию нужна компания». Для песни про несчастья, если я когда-нибудь ее напишу.

– С Тристаном происходило то же самое, – глухо произносит Билли. Голос звучит так, словно она напилась, настолько она вымотана, и мне много чего хотелось бы, но сильнее всего – уложить ее в теплую постель. – Я ему нравилась. Он хотел мне помочь. А теперь?

– Тристан психопат, – вырывается у меня, и я тут же готов дать самому себе по лицу. Где Сойер, когда он так нужен?

Черт. Он же обыскивает вокзал и паромные переправы, а к этому моменту, наверно, уже и аэропорт, и весь остальной город.

Билли начинает дрожать в кольце моих рук.

– Эй. Это не имеет к тебе никакого отношения, слышишь? Мне не доставляет удовольствия тебе об этом говорить, но твое понимание человеческой природы полностью отказало в случае с этим типом.

– Раньше он был другим, – шепчет она. – До меня. Это я сделала его таким, какой он сейчас.

– Сомневаюсь. Вот что я тебе скажу, Билли.

Я с невероятным трудом отрываю от нее руки и отклоняюсь, причем это никак не связано с холодным ветром, который треплет мою футболку.

– Ты не доверяешь мне любить тебя? – спрашиваю я, стараясь добавить в голос раздражения, а не чистой паники из-за страха ее потерять. – Думаешь, что я сломаюсь, потому что ты не совсем здорова? Потому что у тебя есть шрамы, которые я сначала не увидел? Прости, что я их не заметил. Я должен был заметить.

Она обхватывает себя руками, и моя уверенность дает трещину. Если бы сейчас я снова ее обнял и просто повел к машине, она бы не стала сопротивляться.

Но это будет не то же самое, что ее собственное решение.

– То, что с тобой случилось – сегодня, раньше, когда угодно, – не вылечить за два-три визита к врачу. Я знаю, что это значит, знаю лучше, чем кто-либо. А еще я знаю, что хочу пройти с тобой этот путь, как можно ближе к тебе или на расстоянии сотни миль, если тебе понадобится расстояние в сотню миль. Пусть так. Я верю, что смогу. У меня бывают депрессии, но я же не из стекла, которое может в любой момент разбиться. Не хочу показаться высокомерным, Билли, но я пережил много чего похуже, чем подружка, ворующая всякую дребедень.

Поднявшись на ноги, делаю два шага назад и переступаю линию, которую нарисовал на песке. Зонт.

– Зонтик был тупой идеей. – У меня такое ощущение, что она с самого начала это знала. Согласилась ради меня, но знала, что это бред – защищаться от того, кого любишь. Такого варианта просто не существует.

– Мне не нужна защита от тебя. Мне нужно все. – У меня вырывается почти горький смех, потому что я осознаю это так ясно и все же так долго этого не замечал. – Ты даже представить себе не можешь, как я с тобой счастлив. И это дает тебе полное право тянуть меня за собой. Плевать, насколько глубоко. Если опустишься на самое дно – возьми меня с собой!

Билли зарывается пальцами в песок, словно иначе ее унесет ветром. Он сдувает волосы с ее лица.

– Подумай, чего ты хочешь. Решение за тобой. Не перекладывай его на меня или на мою выносливость. Я грозовой парень, я много чего могу вытерпеть. А сейчас я пройдусь немного вниз по пляжу и не стану врать: буду надеяться, что ты придешь ко мне. Тебе решать, что мы будем делать потом. Бегство – это тоже выход. Но если можешь – если хочешь, позволь мне пойти с тобой.

Она практически не реагирует, не уверен, поняла ли она вообще хоть что-то из-за шума ветра. Лишь на мгновение взглянув на меня, она беззвучно произносит губами слова, которые могут означать как «Просто уйди», так и «Не уходи».

– Если ты хочешь уехать… уехать от меня, то… – Нет, то – это не нормально. – То я справлюсь.

Пожав плечами, я запрещаю себе ждать дольше, разворачиваюсь и направляюсь к воде, которая внезапно кажется безумно далекой. Вокруг больше никого, только корабли в чернильно-черном море и несколько восходящих звезд на небе, мрачном, но бледном, как будто темно-синий цвет от страха сошел с его лица.

Через несколько минут я первый раз бросаю взгляд через плечо.

Там никого.

Там больше никого нет.

СЕДРИК

Если какое-то время постоять в одиночестве у моря, то начинаешь думать волнами.

Мысли накатывают, оформляясь все четче и четче, а когда ты уже готов их поймать, чтобы как-то использовать, они распадаются на тысячи капель и убегают обратно.

Я слишком многим рискнул!

Гонимые ветром волны плещутся прямо у моих ног, еще два шага – и уже по щиколотку. Вода ледяная. У меня в голове играет «Linkin Park», а из отвратительного уголка подсознания звучит вопрос, сколько людей сегодня ночью утонут в ужасно холодных морях этого мира, глядя на которые мы мечтаем и романтично вздыхаем.

Я, будь оно все проклято, слишком многим рискнул!

Под ногу попадает камень, я опускаю руку в воду, поднимаю его и бросаю как можно дальше в волны. Потом второй. Третьим, что я бросаю, становится разбитая бутылка, и ее я тоже, на этот раз уже с яростным криком, швыряю в море.

Чертово равнодушное море!

Было ошибкой оставлять ее одну. Надо было удержать ее. По крайней мере, на эту ночь, когда она слишком измотана, чтобы принимать решения. Когда я нужен ей – это же даже слепому видно, так почему же не мне, идиоту, который обычно считает себя таким умным?

Мне нужно было… будь проклято это чертово равнодушное море…

– Седрик?

Выронив кусок коряги, который только что выловил из воды, я оборачиваюсь.

– Ты…

– Я принесла куртку. И… – Она поднимает что-то темное, в чем я, приглядевшись, узнаю шерстяной плед, который всегда лежит на заднем сиденье у нее в машине.

Я шагаю к ней, она падает в мои объятия, утыкается лбом мне в грудь, обессиленно обхватывает меня руками за талию.

– Спасибо, – шепчу я над ее головой и целую ее в волосы. – Спасибо, что вернулась.

– Все это неправильно, все. Я не знаю, куда мне идти.

– Если сомневаешься, то ко мне. Со мной правильно, слышишь?

Билли так устала, что почти заснула во время четырехминутной поездки до отеля. На ресепшене стоит та же сотрудница, что и в прошлый раз, наверное, поэтому она кажется мне смутно знакомой. Она никак не комментирует то, что мы уже во второй раз появляемся перед ней поздно вечером все растрепанные из-за ветра и с опухшими глазами.

Девушка с улыбкой протягивает мне ключ-карту и объясняет нам, во сколько начинается завтрак, как вдруг рядом с ней звонит телефон, напоминая мне, что надо обязательно позвонить маме и Эмили. И Сойеру.

– Бедный Сойер, скорее всего, до сих пор ищет тебя по всему городу, – шепчу я Билли, но та лишь устало бормочет:

– Мм?

Дождавшись, когда администратор договорит, я снова подхожу к стойке.

– Прошу прощения, могу я купить у вас кабель для зарядки айфона?

– Мне очень жаль, но они у нас не продаются.

– Твою мать. Извините, я не это имел в виду. В любом случае спасибо. И доброй ночи. – Я отворачиваюсь.

– Подождите, – окликает меня девушка, на мгновение нырнув под стойку. – Вот, возьмите мой. Просто отдайте завтра утром моей коллеге.

– Огромное спасибо. Я скоро верну. Вы себе не представляете, как сейчас мне помогли.

– В качестве компенсации можете рассказать, когда выйдет новая песня.

И тут до меня доходит, почему она кажется мне знакомой.

– Вы… никогда не работали в Лондоне?

Озорной блеск в ее глазах подтверждает мое подозрение. Когда-то мы приезжали в Лондон на студию звукозаписи, Люк, Сойер и я, и день выдался просто отстойный. Началось все с того, что менеджеры отредактировали мои тексты, а закончилось тем, что Сойера выгнали только из-за того, что он не всегда безупречно играл. Вечером мы – наплевав на антидепрессанты – зверски напились, накурились какой-то сумасшедшей гадости и в три часа ночи устроили перед смущенным персоналом скандальный приватный концерт.

– Вы – та женщина, которая не продала меня «The Sun»[53], – вспоминаю я. – Спасибо.

– Не благодарите. Просто продолжайте играть, вы и ваши друзья. Может, только в этот раз без джин-тоника и в штанах.

У меня в голове раздается неприятный звоночек, но в первую очередь мне жаль, что придется ее разочаровать.

– Музыка в прошлом.

Я забыл, что некоторые люди не так быстро забывают. Что они ждут и надеются. Вероятно, родители Люка все же правы, когда говорят, что мы задолжали правду оставшимся фанатам?

Наша нынешняя комната намного меньше, чем в прошлый раз. Серо-голубые стены, широкая кровать, диван и кресло перед панорамным окном, пушистый ковер на полу. Я в коридоре стягиваю с себя промокшую обувь, носки и штаны, чтобы не перепачкать все смесью песка и морской воды. Билли бредет к окну и прислоняется лбом к стеклу. Ее взгляд блуждает по сверкающей полосе набережной, где проходит поздняя вечеринка. Я подхожу к ней и негромко бормочу на ухо, почти напевая: «Пенни за твои мысли».

– Душ, – вздыхает она. – Но иди первый, у тебя скоро ноги отмерзнут.

В июне до такого, наверное, не дойдет, и тем не менее я ставлю телефон на зарядку и отправляюсь в душ.

А когда чуть позже возвращаюсь оттуда с полотенцем на бедрах, Билли по-прежнему стоит у окна. У меня в животе все сжимается от ее потерянного вида. Да, мне известно, что значит терять контроль над собственными эмоциями и стоять совершенно беззащитным посреди бушующей грозы. Но каково ей? Она столкнулась с абсолютной пустотой. С унизительным чувством, когда ты не знаешь, что сделал… или почему.

– Можешь идти в душ, – без надобности говорю я.

Пока она, кивнув и еле держа глаза открытыми от усталости, проходит мимо меня, я проверяю пропущенные вызовы и сообщения.

Меня охватывает шок при виде одного только числа уведомлений, и требуется пара минут, чтобы решить, кому отвечать в первую очередь.

Сойер написал примерно час назад, что на сегодня сдается. Я быстро набираю ему сообщение: благодарю и даю отбой. Тут же появляется эмодзи, выражающий облегчение, а затем точечки сообщают, что он печатает какой-то длинный текст. Позже, Сойер.

Сначала я пишу маме, что нашел Билли, еще жив и не разбил ее машину. Она прислала мне семь голосовых сообщений, каждое не короче двух минут. Потом послушаю.

Теперь Эмили. В диалоге с ней текстовые сообщения перемешиваются с голосовыми, и если пролистывать их снизу вверх, то смысл понять невозможно. Так что я нажимаю на первое голосовое, идущее сразу после

«Ты можешь хоть немного подождать, придурок?! Просто послушай!»

– Седрик, немедленно мне позвони. Слышишь? Немедленно! Это мегаважно. Я тут на стенку лезу, позвони!

Очень содержательно, сестренка.

– Почему ты не звонишь? Почему твой дурацкий телефон опять выключен? Пожалуйста, послушай это и позвони мне!

У меня вырывается стон.

– О’кей, постараюсь подвести итог. Лучше сядь, иначе упадешь. Это не Билли!

Я сажусь.

– Я могла бы и сразу заметить, но все так быстро завертелось, было так странно и страшно. Но послушай!

Да, да, да, я слушаю, думаю я, как будто так могу повлиять на голосовое сообщение. Говори уже!

– Мы торчали в задней комнате с детективом, и отец Билли прислал этого типа, Тристана. А тот… – Эмили издает какой-то звук, который в моей голове вяжется только со словом «истерика», – знал, что Билли украла браслет. То есть якобы украла.

Боюсь, я мало что понимаю, однако запись продолжается. Вот бы Эмили еще прекратила, блин, постоянно делать эти драматические паузы!

– Но вот браслет тогда уже давно убрали, а Билли о нем не упоминала, и детектив тоже. Что может означать только одно.

Шерлок, боюсь, ты помешался. Человек же неспособен подмечать настолько мелкие детали с такой точностью. Или способен?

– Тристан, этот странный кусок психа, все инсценировал. И я как раз объясняла это папе Билли, когда ты вдруг так быстро убежал. И отец Билли…

Я готовлюсь к худшему.

– Ладно, сперва он меня высмеял, поиздевался и повел себя как сексист. В высшей степени! Но я настаивала, и тогда он пообещал «кое-что проверить». Сначала я подумала, что он просто пытается от меня отделаться, чтобы я оставила его в покое, но через час он мне позвонил и… не хочу говорить, что он был дико зол, хотя…

Эмили! Меня начинает подташнивать.

– Он был дико зол. Но не на меня. На самого себя. А теперь правда сядь, Седди, потому что дальше все будет как в психологическом триллере того режиссера, который тебе нравится, как его там? Найт Шаламалла?

Манодж Найт Шьямалан. Не так уж трудно запомнить.

– Плевать, как его зовут, ты понял. Уинстон Фолкнер взял и проверил историю звонков служебного мобильного телефона Тристана. И угадай, кому сегодня утром звонил Тристан. Незадолго до того, как мы с Билли пошли в «Harrods»? Во-первых, на номер Билли. А во-вторых? Ну?

У меня в голове пусто, если не считать странного звона. Как паническая атака, только лучше.

– Он звонил парню, который работает детективом торгового зала в «Harrods»! И Фолкнер не стал тянуть время, а сразу бросился туда и провернул свою гадкую грозную адвокатскую уловку, и что рассказал тот тип… Седрик…

Энтузиазм Эмили дает трещину, и я вдруг слышу, как она шмыгает носом, а по голосу становится понятно, что сестра плачет.

– Они уже проворачивали это раньше. В прошлом году. Тогда Тристан позаботился о том, чтобы охранник обязательно поймал Билли. Он заплатил тому мужику, чтобы тот жутко ее напугал, облапал и… сделал ей больно… только чтобы потом Тристан мог ее спасти. Прости, Седди. Но этот парень… Насколько он болен? Насколько мерзкие те люди, которые ему подыгрывали? Теперь Фолкнер собирается крепко взяться за Тристана и заявить на него в полицию. Детективов он моментально сломал, они дадут показания. Оба! Он скоро мне позвонит, а я сразу сообщу вам все, что узнаю.

Я опускаю телефон. Без понятия, сколько потребуется времени, чтобы хаос у меня в голове улегся, а я на фоне ярости, презрения и ненависти к этому… субъекту сделал выводы, которые помогут нам двигаться дальше.

Включаю следующее сообщение.

– Не знаю, ясно ли выразилась. У меня голова кругом. Но ты же понимаешь, что это означает? Билли сегодня ничего не крала. А главное, она ничего не подсовывала мне! Детектив в «Harrods» – этот подлый мелкий… – он куплен. Тристаном. Он подкинул нам браслет, поскольку Тристан явно считал, что сможет вернуть Билли с помощью своей психоаферы.

Прикинувшись спасителем и внушив ей чувство, что без него она не справится.

В этом есть смысл, и еще какой. Во мне просыпается желание тоже кое-что внушить этому подонку. Принять синильную кислоту, например.

– Седрик? Что случилось? – Билли стоит в комнате, я не услышал, как она вошла. В удобных пижамных штанах, майке и с полотенцем на волосах она смотрит на меня, как призрак. – Что-то… Скажи что-нибудь, Седрик, пожалуйста.

Я выдыхаю и качаю головой. Наверное, у меня действительно сейчас такой вид, словно я готов кого-нибудь убить.

– Ты… Ты ничего не сделала.

– Что?

Я протягиваю к ней руку, Билли, помедлив, подходит ближе, и я усаживаю ее к себе на колени и обнимаю. В первую очередь чтобы успокоиться самому и не заорать посреди ночи на весь спящий отель.

– Ты не можешь вспомнить свой рецидив, потому что не было никакого рецидива.

– Но… Ты просто выдумываешь, да? Чтобы я так не стыдилась, чтобы…

– Нет. Эмили и твой отец все выяснили. Ты абсолютно невиновна. Я могу включить тебе голосовые сообщения. Но хочу, чтобы сначала ты перевела дыхание и приготовилась. Это не ты. Правда… Она гораздо хуже.

БИЛЛИ

Я сижу, поджав ноги, на диване у окна, жую шоколадный батончик, который Седрик купил мне в автомате в коридоре, и жду, пока он отправит последние сообщения, чтобы никто больше за нас не волновался. Мне нужно извиниться перед некоторыми людьми, однако это подождет до завтра. Если попробую сделать это сейчас, скорее всего, буду просто заикаться и нести всякие глупости.

Десять минут назад я чувствовала такую усталость, что боялась заснуть на ходу, упасть и просто остаться лежать на коврике.

Сейчас же, после длинных голосовых сообщений Эмили, я уверена, что больше никогда не смогу уснуть. Никогда.

У меня в крови все кипит, такое ощущение, будто там дерутся какие-то мелкие противные зверюшки.

Меня охватывает такая невероятная благодарность за то, что я не подкидывала ничего Эмили, не потеряла рассудок и не делала того, о чем не могу вспомнить. У меня не было рецидива.

Постепенно я начинаю вновь осознавать, что вполне могу себе доверять. Хотя в то же время ощущаю в животе укол новых сомнений: как я позволила себе так слепо поддаться панике? Тристан собирался разрушить мой разум, чтобы управлять мной так, как ему захочется. Как я могла попасться на его удочку? Просто не понимаю, как он посмел так со мной поступить. Я даже не чувствую гнева или ненависти. Я в полной растерянности. И вместе с тем меня накрывает волна облегчения, потому что отец наконец-то мне верит. Он наконец-то на моей стороне. Это новое для меня чувство и такое хрупкое, что больше всего мне хочется где-нибудь его спрятать, чтобы никто не нашел и не начал задавать вопросы, которые могут ему навредить.

Седрик подходит ко мне, присаживается на корточки перед креслом со своей четвертьулыбочкой в уголках рта и настороженностью в глазах. Синих, как море, думаю я. Но лишь когда над морем опускается ночь.

– Тебе лучше? – Он гладит указательным пальцем изгиб моей брови. – Многовато на сегодня, да?

– У меня пока не укладывается в голове.

– И не должно. – Он пытается не подавать виду, но у него в душе кипит ярость на Тристана. Мне бы хотелось, чтобы мы оба на время о нем забыли, однако тот, как призрак, преследует нас. У меня тоже постоянно всплывают в памяти моменты, которые теперь, когда я знаю, как далеко он зашел в своей одержимости, предстают в совершенно ином свете.

– Раньше я по-настоящему верила, что меня душила его любовь, – с удивлением размышляю я. – И что мои ошибки его до этого довели. Как можно было не заметить разницу? Он же совсем меня не любил, верно? Ему просто нужно было получить надо мной власть. Держать меня на поводке, как домашнее животное.

– Чтобы не хотеть тебя удержать, – хрипло и тихо произносит Седрик, но с толикой юмора, который, очевидно, не дает ему сойти с ума, – нужно быть крепким орешком. И черствым до мозга костей.

Я цепляюсь двумя пальцами за пояс его джинсов, которые он снова надел за неимением сменной одежды. Ему надо подумать о чем-то другом. Нам обоим надо подумать о чем-то другом.

– Значит, нужно быть тобой?

– Ради тебя, – он действительно прикладывает усилия, чтобы мне улыбнуться, – наверно, нужно правда быть мной.

– Да. – Мне хочется засмеяться, но это не шутка. – Так и есть.

Я тяну его к себе. У него резкие движения, от груди исходит тепло, и я ощущаю его даже сквозь ткань рубашки, пока вожусь с пуговицами. Может, в моем случае облегчение перевешивает все остальные эмоции. Оно настолько сильно, что я даже не реву, хотя, вероятно, это просто вопрос времени. Седрик же в основном злится и никак не может с этим справиться.

– Что ты делаешь? – интересуется он, когда я расстегиваю уже вторую пуговицу на его рубашке.

Третью пуговицу. Четвертую.

– Думаю о другом.

– О чем?

– О тебе. – Последняя пуговица. Я спускаю рубашку по его плечам. У него на руках вырисовываются вены, которые обычно видно, только если напрячь мышцы.

– Насколько сильно ты сердишься? – спрашиваю я, и он издает короткий и неестественный смешок. В этой комнате горит теплый свет, однако царапины у него на лице из-за этого видны даже еще четче, чем несколько часов назад.

– Честно?

Я обвожу кончиком пальца края его татуировки. Глажу его, двигаясь по черной линии, которая начинается на плече, изгибается возле соска, а потом вновь поднимается к ключице. До сих пор я почти никогда не видела, чтобы Седрик был по-настоящему зол. А рисунки на его коже именно такие, злые.

– Всегда будь со мной честен. Пожалуйста.

– Я бы с удовольствием по чему-нибудь врезал.

Его ладони стиснуты в кулаки на бедрах. Я глажу его костяшки и впадинки между ними, поднимаю его руки к своим губам, целую поцарапанную кожу и точку, в которой бьется пульс.

– Может быть… – По какой-то причине мой голос дрожит у него на запястье. – Ты будешь делать руками что-то другое? – Я провожу языком по его сжатому кулаку, просовываю кончик языка в ладонь. Чувствую привкус соли и тут же снова облизываю его кожу. Седрик разжимает ладонь, кладет ее мне на щеку, а второй зарывается мне в волосы; куда менее нежно, чем обычно. Требовательней. У меня вырывается вздох, потому что именно этого я и хочу.

В нашем поцелуе нет места осторожности. Он голодный, жадный, необходимый. Я посасываю губы Седрика, а он играет со мной то зубами, то языком, отчего желание пронзает меня насквозь и сосредотачивается между ног. Усевшись ему на колени, я ощущаю его возбуждение и молча даю ему почувствовать мое. Он просовывает руку между нами. Гладит и трет меня через ткань пижамы, и я прижимаюсь к нему сильнее. К его пальцам, к его твердости, ко всему. Сегодня он не ласков, скорее почти груб, и каждое прикосновение ведет к тому, что мне моментально хочется большего.

Как можно так быстро возбудиться до такой степени? Как сильно можно так друг друга хотеть?

– Подожди. – Одно маленькое слово и то дается мне с трудом. На подгибающихся ногах я иду в ванную, где на полке лежит моя косметичка. Потом чуть не спотыкаюсь на обратном пути и бросаю Седрику коробочку с презервативами. А когда собираюсь снять футболку, в его взгляде что-то меняется.

– Нет? – спрашиваю я, растерявшись на мгновение.

Он откашливается.

– Да. – Пауза. – Но выключи свет, Билли, если не хочешь…

Черт, я чуть не разделась перед окном от пола до потолка в ярко освещенной комнате.

– Упс. – Это все, что приходит мне в голову при взгляде на улицу, где еще гуляют две дюжины человек, не меньше.

Седрик негромко смеется. У этого бесстыжего уже хватает наглости надо мной прикалываться. Но лишь в тот момент, когда он засмеялся, мне стало ясно, как сильно я по этому скучала. С наигранной строгостью скрещиваю руки на груди.

– Значит, по-твоему, это повод похихикать?

– Я не хихикал.

Нет, это скорее темная, сексуальная мужская версия смеха, от звучания которого у меня внизу живота всегда разливается тепло.

Решив отомстить, я невозмутимо поднимаю край футболки, чтобы стянуть ее через голову. Подумаешь, люди и тусовка на набережной.

Седрику очень быстро становится не до смеха. Он проворно перегибается через спинку дивана, чтобы задернуть шторы. Теперь уже моя очередь смеяться, но ненадолго.

Затем его взгляд вновь останавливается на мне, и тут же опять появляется это приятное тянущее чувство, которое от одного лишь выражения в его глазах превращается в пламя. Я скидываю футболку, а после нее – штаны. Он проводит языком по нижней губе, и я представляю, как пару секунд спустя сделаю то же самое. Но сначала… Коротким взглядом указываю на его брюки, и Седрик снимает их, не вставая с дивана, и снова откидывается назад.

– Иди ко мне, – зовет он, и его голос звучит так, словно он еле его контролирует. Мне до сих пор кажется, будто его что-то терзает. Какая бы песня в эту минуту ни играла в его голове, это музыка ярости… и я знаю, что прямо сейчас он не хочет ее слушать.

Очень медленно я преодолеваю небольшое расстояние между нами. Достаточно медленно, чтобы в очередной раз увидеть, как он красив: тело как произведение искусства и душа со множеством углов, острых краев и шипов, которые в правильных местах идеально сливаются с моими, как будто мы созданы друг для друга. Во всяком случае, наши мысли – точно. Он почти небрежно раскатывает на себе презерватив, не отрывая от меня взгляда.

А я забираюсь к Седрику на колени, сразу чувствую его в нужной точке и одним плавным движением опускаюсь, принимая его так глубоко, как только могу. Я ахаю, в то время как Седрик издает низкий сдавленный стон. Он старается держать глаза открытыми и смотреть на меня. Но не выдерживает и закрывает их, а во мне что-то разрывается от любви.

– Тшш, – шепчу я и глажу его по рукам, пока его ладони тяжело не ложатся мне на бедра. – Я хочу, чтобы мы остались одни. Только ты и я. – И больше никакой ярости. Ничего в голове. Только мы. – Тшш.

Запрокинув голову, он дышит в такт с ритмом, который я задаю своими покачиваниями. Сначала медленными. Сначала буквально по миллиметру. Слегка наклоняю бедра, немного напрягаю мышцы. Это почти как поглаживание, и я ласкаю его до тех пор, пока не исчезает напряженный взгляд. Пока он не перестает думать обо всем, чего я не хочу видеть в этой комнате. Пока мы не остаемся одни, а наши мысли не стихают.

Наконец его руки поднимаются по моим бокам, теплые ладони расслабляются, а взгляд становится сосредоточенным и спокойным, и я вздыхаю с облегчением, потому что долго не вынесла бы этот покой. Так сильно мне хочется почувствовать больше.

Седрик ударяется мне навстречу, под кожей у него на руках играют мускулы, когда он сжимает мои бедра, держит меня за талию или мнет мою попку.

Рано или поздно он начинает управлять моими движениями, и я таю в его руках. Седрик оставляет дорожку поцелуев от моего рта к ключице, от плеч к соскам. Как же я все это люблю. Как же сильно. Люблю гладкую кожу у него на груди, когда она дотрагивается до моей, люблю его руки, которые всегда оказываются именно там, где нужны мне больше всего. Мы все глубже проникаем друг в друга, проникновение превращается в толчки, желание в потребность, а секс – в нечто большее. В то, что задевает самое уязвимое место внутри меня и вызывает слезы счастья на глазах.

Взгляд Седрика заволакивает пеленой, я чувствую, как он кончает, и в тот же миг горячая волна безграничного счастья проносится по моему телу и взрывается где-то далеко.

Может быть, там, где находится мое сердце. Может, там, где его. И кажется, в этот момент нет никакой разницы.

СЕДРИК

Уже не в первый раз я сижу на лестнице, ведущей ко входу в музей. Сегодня тоже светит солнце, но в отличие от апреля, когда камни были холодными и сырыми, сейчас, в середине июля, они приятно теплые. С тех пор все стало теплее.

Но когда из вращающихся дверей выходит отец Билли, я все равно настораживаюсь. У Фолкнера такая гримаса, будто ему пришлось прожевать килограмм лимонов – без капли текилы. Это же не значит, что Билли в самом деле не получит работу? Это разобьет ей сердце.

Однако в следующий момент она показывается за ним, и похоже, ее сердцу ничего не угрожает. Билли улыбается, глядя на меня из-за отцовского плеча.

– Как все прошло? – Боже, я так волнуюсь, словно речь о моей работе. – Что они сказали?

Папа Билли снимает очки и массирует переносицу.

– Все шло по плану, как и ожидалось. Поначалу. Я обрисовал им ситуацию: что Сибил… Билли стала жертвой сталкера, который теперь понесет ответственность перед судом за весь устроенный бардак. Они даже не захотели взглянуть на копии заявления. Поверили нам во всем и попросили Билли не переживать и оправляться после пройденных испытаний, а с первого августа выходить на работу.

– Это же потрясающе. – В чем подвох?

– А потом Билли раскрыла рот! – рявкает Уинстон Фолкнер.

Мой взгляд падает на Билли, но та лишь поджимает губы, чтобы не расплыться в улыбке. Затем набирает полную грудь воздуха и объявляет:

– Я им рассказала.

– Что рассказала?

– Что не все, о чем написал им Тристан, – ложь.

– Она сообщила им, – взяв себя в руки, поясняет Фолкнер, – что была клептоманкой.

Билли сияет.

– Да. Они дружно сглотнули, все трое, обменялись взглядами и спросили меня, вылечилась ли я. Я ответила: «Да, год назад», и Вивиан Блант заявила: «Что ж, тогда, надеюсь, нам больше не придется об этом беспокоиться». А Эллен Гадлен добавила, что впечатлена моей смелостью и честностью.

И не она одна. Я обнимаю Билли, и наверняка она чувствует взрыв у меня в груди, потому что я просто лопаюсь от гордости.

– Ну, тогда я пойду, – говорит мистер Фолкнер, разглаживая пиджак. – У меня сегодня еще встреча с бывшей однокурсницей, и я собирался купить в городе рубашку. Не такую… формальную.

«Попахивает свиданием», – одними губами произносит Билли, и теперь уже мне приходится прятать улыбку.

Прощание выходит довольно сдержанным. Билли до сих пор не знает, как вести себя с отцом. Травмы, накопившиеся за столько лет, оставляют шрамы, которые не так-то быстро заживают. Возможно, они не заживут никогда. Впрочем, один факт того, что он приехал в Ливерпуль, чтобы поддержать ее на этой встрече, очень много для нее значит и показывает, что он хочет снова с ней сблизиться. А еще, что ему необходимо все держать под контролем. Меня охватывает облегчение от того, что Билли не растерялась и не позволила ему взять на себя беседу с ее новым начальством.

Кроме того, мистер Фолкнер предложил оплатить сеансы с психотерапевтом, которого выбрала Билли. Не потому, что она всерьез опасается, что клептомания вернется, а скорее чтобы окончательно закрыть этот вопрос и лучше справиться с тем, что сделал Тристан. Билли хотела отказаться, однако Фолкнер заверил, что деньги за врача будут небольшим авансом той суммы, которую он планирует выжать из Тристана на суде. Если бы это зависело от меня, то мы бы выжали из него кое-что другое. Хотя Билли считает, что деньги ранят его сильнее всего – что такое кровь для человека без сердца?

Правда, она еще не призналась своему старику, что хочет не забрать эти деньги себе, а пожертвовать всю сумму ассоциации, которая помогла ей в прошлом году в Эдинбурге.

Интересно будет на это посмотреть.

Ее отец уезжает на такси, а мы с Билли медленно идем к автобусной остановке. Я быстро отправляю Сойеру сообщение с поднятым вверх большим пальцем. Он в курсе, что это значит. Есть повод для праздника, а остальное он организует.

– Ждешь ответного письма от менеджеров? – спрашивает Билли, заметив, что я часто поглядываю на экран телефона.

Я киваю, поскольку это не совсем обман.

– Оно должно скоро прийти. – Мне нужно стопроцентное подтверждение, черным по белому, что права на ранее записанные, но не вышедшие песни принадлежат мне, пусть это и всего лишь формальность. Согласие я уже получил. Вместе с родителями Люка мы решили использовать эти последние записи для короткого прощального альбома.

А еще так мы сообщим фанатам правду, чтобы отныне они не ждали Luce целую вечность.

Когда чуть позже мы идем к пабу «У Штертебеккера», музыка доносится до нас еще издалека. Все друзья сидят на террасе у пирса вокруг уже зажженной жаровни, хотя до заката еще несколько часов: Оливия и Айзек (между которыми зародились самые непростые платонические отношения с появления таковых на Земле), Джессика и еще одна девушка из «Sweesy», Джоли и парень со скалодрома, который постоянно обращается ко мне не иначе как «козел» и вообще крайне мил. Карлина и ее бледный Стивен, Саймон, который сегодня закрыл кухню пораньше, и, естественно, Сойер. Его план заключался в том, чтобы устроить себе выходной сегодня вечером и поставить за барную стойку свою ненадежную помощницу Лиззи. Она что, в итоге действительно пришла? Ну, или Сойер уже накурился и поэтому сидит у огня такой расслабленный, с пакетом маршмеллоу на коленях, будто ждет не дождется, когда сможет их приготовить.

– Сюрприз! – кричит Оливия, заметив нас на пирсе. Глаза Билли сначала округляются, становясь размером с блюдца, а потом начинают блестеть от подступающих слез. Она поднимается по ступенькам на террасу, и все достают из-под своих стульев бокалы с просекко. Сойер проявляет милосердие и заменяет наши с ним бокалы на стаканы с виски.

– Моя дорогая Билли, – торжественно произносит Оливия, залезает на стул и поднимает бокал. – Обычно я немногословна. – Раздаются приглушенное покашливание и негромкие смешки. – И, невзирая на все мои усилия, даже не стала первой, кто смог поздравить тебя с новой работой. – Я удостаиваюсь притворно-сердитого взгляда. – Но зато я буду громче всех.

Она делает глубокий вдох, и пара человек, несмотря на бокалы в руках, пытаются хоть как-то прикрыть руками уши. Удовлетворенная результатом своего предупреждения, Ливи спрыгивает со стула, расплескав при этом просекко, и виснет на шее у Билли, чтобы прошептать ей на ухо пожелания удачи. Билли совершенно потеряла дар речи и подозрительно часто моргает.

Я держусь на заднем плане и прислоняюсь к перилам террасы, пока все по очереди чокаются с Билли и поздравляют ее. Она светится все ярче, обнимает то одного, то другую, и у меня впервые появляется осторожная мысль, что, возможно, она нашла тут гораздо больше, чем работу и друзей.

Здесь ее место. Здесь ее дом.

Здесь, где (по чистой случайности) оказался я.

Сойер закидывает мне руку на плечо и слегка опирается на меня.

– Не думал, что когда-нибудь скажу это тебе, Сид. Но тебе чертовски повезло, да?

– Что-то типа того, – отвечаю я, и, если в ближайшее время не прекращу лыбиться, лицо сведет судорога. Наверно, виски потечет у меня из уголков губ, если попробую сделать глоток.

– Какая красота. – Сойер театрально вздыхает. – Надеюсь, она все не испортит.

– Она? С чего бы ей… – Я качаю головой. – Она точно ничего не испортит, ушлепок.

– Ну, а ты тем более. – Сойер отпивает из своего стакана, не сводя с меня глаз. – Ты только посмотри на себя. Сияешь так, что явно больше не способен ничего испортить. Значит, все у вас будет хорошо.

Моя беззаботность дает маленькую трещину. Не из тех, о которых стоило бы беспокоиться в данный момент. Она лишь в очередной раз напоминает мне, что за каждой хорошей фазой следует плохая, и каждая из них снова ставит под сомнение все, что сейчас кажется таким надежным и прочным. Ничто нельзя принимать как должное, все хрупко.

– Я делаю что могу. И надеюсь, этого достаточно, чтобы она осталась, даже если потом все снова станет хреново.

Вместо ответа Сойер во второй раз поднимает свой бокал:

– За тех, кто остается.

Мы чокаемся, однако в следующие несколько минут оба думаем о том, кто не остался.

В конце концов Сойер громко хрустит пачкой с маршмеллоу.

– Пора перекусить, как думаете?

Билли оглядывается на нас:

– Есть меню?

– Само собой. Маршмеллоу и настоящий эль в качестве закуски, маршмеллоу фламбе с корочкой из виски как основное блюдо и маршмеллоу в аленьком пакетике на десерт. У кого-то шампуры в жопе, или куда они опять делись?

Свои шампуры он находит в нескольких шагах от пирса, где с их помощью Айзек дает Оливии дилетантские уроки фехтования.

Билли подходит ко мне, прикрывает глаза ладонью от низко опустившегося солнца и наблюдает за этой парочкой.

– Чем, по-твоему, они там занимаются? – спрашивает она наполовину удивленно, наполовину скептично. – Как думаешь, это не опасно?

– Зависит от того, вернут ли они добровольно Сойеру его шампуры. Если да, обойдется без жертв. Но если нет, то вечеринка, скорее всего, закончится крайне быстро и крайне неприятным образом.

БИЛЛИ

Вечеринка не заканчивается неприятным образом. Она вообще не заканчивается. Сегодня не заканчивается. И я наслаждаюсь каждым мгновением.

Дурачествами Ливи и Айзека.

Танцами под открытым небом в тесном пространстве между жаровней и сдвинутыми в сторону столами.

Легким флиртом Джессики и Пэдди.

Долгими разговорами с Джоли. Она стала поразительно болтливой, после того как дважды затянулась косяком Сойера, и я надеюсь, в будущем станет чаще тут появляться.

Когда Седрик скрывается в пабе, чтобы раздобыть нам напитки у Лиззи в баре, ко мне от тесной «танцплощадки» подходит Карлина и сует в руку бокал, в котором осталось не больше глотка шампанского.

– Нам еще обязательно нужно чокнуться, – говорит она, – но, если честно, я уже и так напилась, поэтому выпей за меня.

Я удивленно смотрю на нее:

– Так напилась, что забыла, как мы с тобой чокались?

В ее улыбке появляется что-то загадочное.

– За твою работу, Билли. Но не за мою… моя дорогая коллега.

– Что? Это значит?..

Карлина кивает:

– Именно. В следующем году мы будем работать вместе. Твой музей планирует сотрудничать с моим университетом. Речь об исследованиях холодноводных коралловых рифов в Ирландии, и я, – она быстро переводит дыхание, как будто сама еще не до конца в это верит, – получила должность посредника в этом проекте.

– Ну разве это не классно? – Я обнимаю Карли и пью шампанское над ее плечом. – Ты просто обязана каждый день рассказывать мне, что интересного вы там нашли!

– Первый ежедневный отчет будет отправляться вам, мэм, – отдает честь Карлина. – Если за него ты спасешь меня от этой Блант. Она уже меня ненавидит.

От смеха я давлюсь последними каплями шампанского.

– Вивиан Блант – дракониха. Не принимай это на свой счет, ты тут ни при чем. После первого собеседования с ней я была готова расплакаться. – Нет, если говорить откровенно, я чувствовала себя абсолютно раздавленной и рыдала бы в три ручья. Если бы не Седрик. Так странно вспоминать, куда мне хотелось его послать, когда он без приглашения объявился перед входом в музей. И не позволял от него отделаться.

– Понадобится меч, чтобы с ней разобраться? – уточняет Карлина. – Или она предпочитает, чтобы ей приносили в жертву девственниц?

Я пожимаю плечами:

– Думаю, у нее, как у любого доброго дракона, есть сердце.

– Вот и выясним, – решительно произносит Карли и с негромким «плинь!» щелкает ногтем по моему бокалу, как будто мы чокаемся.

У меня за спиной появляется Седрик, целует меня сзади в шею и над плечом протягивает мне сидр, который я не сразу у него забираю, так как сначала на мгновение закрываю глаза и наслаждаюсь ощущением его губ на моей коже. Не знаю, когда я к этому привыкну. Нет, наверно, я вообще не хочу к этому привыкать.

– Я хочу знать, что именно вы двое собрались выяснять? – любопытствует он, почти касаясь губами моего уха.

Мы с Карли обмениваемся взглядами и молча решаем немножко его помучить.

– Точно хочешь, – отвечает она.

А я добавляю:

– Но, скорее всего, никогда не узнаешь.

Седрик хмыкает.

– Вы ужасно жестокие создания.

– Стивен тоже всегда так говорит. Пойду посмотрю, куда он пропал. – Карлина забирает у меня бокал, подмигивает мне и оставляет нас одних.

Я прислоняюсь спиной к теплой груди Седрика.

– Жестокое создание хочет с тобой потанцевать, – мурлычу я, кладу его руку себе на талию и медленно двигаюсь, прижимаясь к его телу. – И сказать тебе «спасибо».

– Хм? – Один этот коротенький звук заставляет меня подумать о том, что в его голосе появилась хрипотца. Она мне нравится.

– За это.

– Эй. – О да, это она, как я и предполагала. – Я был должен тебе вечеринку.

– Не был. Правда, не был.

Когда совсем темнеет, все перестают танцевать. Вместо этого мы садимся маленькими группками на деревянный пол, который еще сохраняет тепло ушедшего дня. Сойер выключает стереосистему и начинает наигрывать что-то на своей гитаре. Ноты превращаются в вопросы, он пробует то одно, то другое, играет, как будто он совсем один, и в итоге находит стиль, который ему нравится. Перебор струн становится мелодией, а мелодии становятся песнями, которые он поет с задумчивой серьезностью хриплым от виски голосом. Мне нравится музыка, которая струится над террасой и развеивается над доком. Звезды, которые, вспышка за вспышкой, вырываются из ночи.

Но больше всего мне нравится глубокий умиротворяющий покой, который излучает Седрик. Он сидит позади меня, прислонившись спиной к перилам, так что я могу прислониться к нему.

Когда Сойер начинает новую песню, они на секунду встречаются взглядами, говорящими о многом. О многом, что я понимаю, и, вероятно, еще большем, что навсегда останется для меня тайной.

Седрик кивает, и я моментально узнаю музыку. Это Luce. Одна из тех песен, что пел Люк. Седрик не возражает, мне кажется, ему даже приятно слышать ее, пускай и явно больно.

– Мне нравится, – шепчу я, – что Люк тоже немножко с нами.

Он молча кладет голову мне на плечо.

– И знаешь, я была права.

– Мм? – лишь тянет он, и этот звук вибрирует у меня на щеке и щекочет небо, ведь он так близко ко мне.

– Бегство – тоже решение.

– Пока оставляешь себе открытым путь назад.

– Но для этого надо знать, где твое место.

– И теперь ты знаешь?

Я поворачиваю голову, чтобы мои губы коснулись уголка его рта.

– Да. Теперь я знаю.

Предупреждение о триггерах

(Внимание: спойлер!)

В книге затрагиваются темы, которые могут сработать как триггеры.

Это:

Депрессия

Клептомания

Суицид

Сексуальные домогательства

Токсичные отношения

Примечания

1

Телефон доверия в России: 8–800–2000–122. http://www.telefon-doveria.ru/

2

Instagram принадлежит компании «Meta», признанной в РФ экстремистской организацией.

3

Готовые завтраки одноименного английского бренда, выпускаются в виде небольших брикетов. – Здесь и далее прим. переводчика.

4

Игра слов: имя Гомер (Homer) схоже по написанию с английским словом «home», что переводится как «дом».

5

Имеется в виду профессиональный английский футбольный клуб «Манчестер Юнайтед». «Красные» (the Reds) или «Красные Дьяволы» (Red Devils) – прозвища команды.

6

Здесь и до конца главы: строки из песни «Round here» группы «Counting Crows».

7

Традиционное блюдо шотландской и английской кухни: небольшая булочка быстрого приготовления, как правило, из пшеничной или овсяной муки, подается к чаю со сливочным маслом и джемом.

8

Бисквитный торт с марципановой глазурью из коржей желтого и розового теста, расположенных в шахматном порядке; назван так в честь бракосочетания в 1884 году принцессы Виктории Гессенской и Людвига Баттенберга.

9

Мифическое место в загробном мире, где питомцы встречаются со своими хозяевами.

10

Бенджамин Ковалевич – солист группы «Billy Talent».

11

Текст песни «Surrender» группы «Billy Talent».

12

Так называемый ливерпульский, или мерсисайдский, английский; акцент и диалект английского языка, распространенный в графстве Мерсисайд, крупнейшим городом которого является Ливерпуль.

13

Песня из мюзикла «Карусель» (1945); считается гимном футбольного клуба «Ливерпуль», который фанаты поют перед каждым домашним матчем команды.

14

Линейка сортов пива, которое по сравнению с элем изготавливается при более низких температурах и увеличенной продолжительности брожения.

15

Имеется в виду Ливерпульский университет им. Джона Мурса.

16

Саундтрек к мультфильму «Холодное сердце» (англ. Frozen).

17

Имеется в виду монастырь траппистов – монашеского католического ордена, который придерживается более строгих правил, чем другие. Из-за требования соблюдать молчание (за исключением молитв) траппистов также называют «молчальниками».

18

Мама (португ.).

19

Брексит (англ. brexit: от Britain (Британия) + exit (выход)) – выход Великобритании из Европейского союза.

20

Британская политическая активистка.

21

Блюдо индийской кухни; нут в густом пряном и остром соусе с пышной лепешкой, пожаренной во фритюре.

22

Правда (голланд.).

23

Да что там (голланд.).

24

Вкусными (голланд.).

25

Пока (голланд.).

26

Добрый вечер, сеньорита! (исп.)

27

Коктейль из вишневого сока и минеральной воды.

28

Знаменитый английский пират XVIII века; персонаж сериала «Черные паруса».

29

Блюдо английской кухни; жаренное во фритюре рыбное филе с крупными ломтиками картофеля фри.

30

Сеньорита, прошу прощения (исп.).

31

Деревянное или металлическое ограждение на борту судна для предотвращения падения экипажа и пассажиров за борт.

32

Паб носит имя Клауса Штертебеккера – средневекового пирата, который считается прототипом Робин Гуда.

33

Лекарственное средство, антидепрессант.

34

Фунт – мера веса, равная приблизительно 0,45 кг.

35

Привет (голланд.).

36

Это хорошо (голланд.).

37

Глупый мальчик (голланд.).

38

Но нет (голланд.).

39

Хорошего совета (голланд.).

40

Я знаю тебя (голланд.).

41

Вид скалолазания, серия коротких, предельно сложных трасс.

42

Отсылка к мобильной виртуальной игре «Pokémon Go».

43

Супергерой, персонаж комиксов издательства «DC Comics»; в экранизациях от студий «Warner Bros.» и «DC Comics» Аквамена играет актер Джейсон Момоа.

44

Текст песни «Uprising» группы «Muse».

45

Кубок Жюля Риме – приз за победу в чемпионатах мира по футболу, назван в честь президента ФИФА – инициатора проведения всемирного футбольного турнира.

46

Американская марка мороженого и продуктов на его основе.

47

Slainte – (нем.) ваше здоровье, выпьем, вздрогнем.

48

Luke, Cedric.

49

Песня группы «Bee Gees».

50

Исторический и деловой район в центре Лондона.

51

В Британской системе оценивания А соответствует отметке «отлично», или 5, а С – «удовлетворительно», или 3.

52

Британский политик, с 2019 по 2022 год – премьер-министр страны. Один из главных идеологов прекращения членства Великобритании в Европейском союзе.

53

Британская газета.

Content

Дженнифер Бенкау
Причина остаться

Предупреждение о триггерах

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Предупреждение о триггерах

Примечания