Натали Д. Ричардс

Пять абсолютных незнакомцев

Моим собратьям-путешественникам, исследователям вод и пустынь и всего, что лежит между ними

Natalie D. Richards

Five Total Strangers

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2020 by Natalie D. Richards

© Денисова П., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

Один

Огни в салоне мигают, и я просыпаюсь, моргая. Шея затекла, во рту пересохло. Над головой что-то гремит – на багажной полке. Турбулентность. Я зеваю, и наушник выпадает у меня из уха как раз в тот момент, как наш самолет резко проваливается в воздушную яму. По салону разносится тихое аханье и обрывки взволнованных разговоров.

Трещит динамик:

– Дамы и господа, до Ньюарка остается около двадцати миль. Как вы могли заметить, погодные условия у нас не самые благоприятные. Посадка предстоит жесткая.

Харпер, моя соседка по креслу, ерзает на сиденье.

– Ну, сейчас начнется истерика.

Я смеюсь. Она абсолютно права: непривычные к полетам пассажиры всегда нервничают, когда пилот упоминает погоду, турбулентность и жесткие посадки. По ту сторону прохода темноглазая женщина с тонкими губами затягивает ремень безопасности так, что больно смотреть. Я представляю, как нарисовала бы ее: сосредоточилась бы на лице и оставила бы остальное размытым. В ее глазах читаются страх и решительность.

Женщина ловит мой взгляд и выразительно смотрит на расстегнутый ремень у меня на бедрах. В ответ я лишь наклоняюсь к иллюминатору, чтобы было лучше видно. Не в пример Невротической Нэнси, меня совсем не пугают скачки самолета. Пока он не рухнет вниз с горящими двигателями, беспокоиться не о чем. Какая разница! Да пусть мы хоть всю дорогу до посадочной полосы проскачем по воздушным кочкам. Главное, добраться домой, к маме. Я невольно вспоминаю руку тети в своей ладони. Тонкая, восковая, в синяках от капельниц. Я бы предпочла стереть эту картину из памяти. У нас с тетей Фиби было много прекрасных воспоминаний. Как мы пекли шоколадные печеньки. Как примеряли шарфы. Как вместе рисовали красками и подбирали сочетания цветов. Теперь эти прекрасные воспоминания размылись; осталось только то, что случилось в прошлом году. Последние дни, что мы провели вместе, вставали у меня перед глазами точно наяву.

Запах лекарств и хлорки. Скрип моих подошв по больничному линолеуму. Тихие, икающие мамины всхлипы. Стоит мне расслабиться – и я словно возвращаюсь туда снова.

Но маме еще хуже. Мне Фиби была тетей, а маме – сестрой-близняшкой. Однажды мама сказала мне, что это все равно что потерять одно легкое: «Не думаю, что когда-нибудь смогу дышать полной грудью».

Звон металла возвращает меня к реальности. В передней части салона стюардессы медленно провозят тележки, собирая мусор и поднимая откидные столики. Кто-то из пассажиров вступил с ними в спор. Мне не слышно, что он спрашивает, но стюардесса отвечает ему сурово: «Нет, сейчас нельзя доставать багаж с полки. Сэр, простите, это нарушает правила безопасности». Я застегиваю собственную сумку. Стюардессы проходят мимо нашего ряда, улыбчивые и вежливые, несмотря на то что самолет трясет и подкидывает. Харпер аккуратно красит губы. При такой турбулентности я понятия не имею, как она еще не раскрасила себе нос. Чудеса какие-то.

Мне неловко за свои дешевые джинсы: рядом с Харпер, облаченной в белоснежную блузку и шерстяную юбку-карандаш, я кажусь себе последней неряхой. Харпер рассказывала мне про свой университет; значит, мы с ней примерно ровесницы. Однако такого шика мне никогда не достичь.

Самолет снова проваливается вниз, и у меня подводит живот. Крылья со стуком ловят воздушный поток. Я клацаю зубами; стюардесса спотыкается в проходе. Кто-то плачет. Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Видимо, насчет жесткой посадки пилот не шутил.

Снова включается громкая связь:

– Стюарды и стюардессы, займите свои места.

Харпер заправляет длинную темную прядь за ухо.

– Ну вот, придется и дальше держать стаканчик.

Самолет с грохотом пробирается сквозь облака. Спуск проходит хуже некуда. У меня клацают зубы. Сумки скачут под подлокотниками. Я достаточно часто летаю, чтобы не особенно волноваться, но на всякий случай заглядываю в иллюминатор. Давай, опускайся уже под облака.

На сиденье передо мной женщина все продолжает плакать, и теперь я ее даже отчасти понимаю. Вид у всех напряженный. У всех, кроме Харпер.

– Сколько у тебя времени между рейсами? – спрашивает она, надевая на помаду колпачок и не разливая при этом ни капли своей диетической колы.

– Сорок пять минут, – отвечаю я.

Самолет снова падает и снова поднимается.

– Совсем впритык.

– В такую погоду переживать не о чем. Все равно все рейсы задержат. – Она широко улыбается. – Так ты подумала о том, что мы обсуждали?

Обычно я всеми силами избегаю самолетной болтовни. Но не успели мы взлететь, как Харпер показала на серебряный браслет, который папа подарил мне два года назад на Рождество. Она с одного взгляда узнала ювелира, и мы разговорились про обработку металлов. Потом разговор перешел на современное искусство, потом на живопись. И тут уж меня было не остановить.

– Мне кажется, я задремала где-то над Оклахомой, – говорю я.

Она смеется.

– Надеюсь, эта метель убедит тебя перевестись в Калифорнию.

– Перевестись?

– Ну да. Может, раньше тебе бы и не хватило среднего балла, но теперь ты учишься на одни пятерки. И талант есть. Я видела твои работы.

– Ну, на телефоне.

– Мне хватило. В твоих картинах есть сила; такое нечасто бывает.

Фиби говорила мне что-то похожее. Что я умею так работать с цветом, что зритель сразу может разглядеть самое важное в моих картинах. Так она убедила меня взять у нее денег и отучиться семестр в страшно дорогом и ужасно престижном университете на другом конце страны. Меня взяли на третий курс, но я вернулась домой сразу, как узнала о болезни Фиби. Возвращаться я не собиралась, особенно теперь, когда за последний курс мне пришлось бы заплатить огромную сумму.

Фиби и слушать об этом не хотела. В один из наших последних разговоров она попыталась убедить меня, чтобы я переехала с концами. Тетя вложила мне в ладонь чек и крепко сжала запястье тонкими пальцами. Она говорила, как ей хочется, чтобы я вернулась и осталась учиться до самого выпуска.

«В твоих работах есть душа, Мира. Ты должна раскрыть свой талант. Это важно».

Не знаю, была ли она права, но спорить с умирающей тетей я не собиралась.

– Хотя ладно, – говорит Харпер, и мои мысли возвращаются к настоящему. – Стоит людям увидеть твои картины, никто и не вспомнит, что ты окончила только училище.

Училище? Я прокручиваю в голове наш разговор. Как я показывала ей фотографии с последней студенческой выставки. Я призналась тогда, что не в восторге от преподавателя живописи. Не знаю, с чего Харпер решила, что я хожу в училище… Так или иначе, перевестись в другой университет я не смогу. Я все еще учусь в школе.

Мне хочется объяснить это Харпер, но зачем… если случайная попутчица в самолете решила, что школьная пытка для меня уже закончена, то какая кому разница!

– Я подумаю, – отвечаю я.

– Да, подумай. Напиши, если захочешь, чтобы я поговорила с Джудом.

Самолет сильно кренится влево, поймав крылом нисходящий поток воздуха. Плачущая женщина взвизгивает, но Харпер лишь вздыхает и просит мой номер телефона. Говорит, отправит мне эсэмэску. Все это время она удерживает в левой руке свой стаканчик.

Сама я летать практически не боюсь, но эта девчонка… такого невозмутимого спокойствия я еще не встречала.

Самолет сильно трясет. Теперь крики раздаются со всех сторон. Харпер фыркает:

– Лучше уж авария, чем весь этот цирк.

Крепко сжимая подлокотник, я выдавливаю из себя улыбку. «Дорогой Боженька, если ты меня слышишь, пожалуйста, пусть я вырасту такой же, как Харпер».

– Ну вот. Джуд выпускается в следующем году. Кафедра истории музыки. Развлечение для богатеев, если спросишь меня, но ему и правда повезло. Ты говорила, тебе не очень нравится Эверглен… Я правильно помню? Ты же ходишь в Эверглен?

Я киваю: я и правда учусь в школе Эверглен. Мне несколько неловко, но я ее не перебиваю.

– Думаю, тебе просто нужен колледж получше. Тебе понравится в Университете искусств. Все от него в таком восторге.

– Подожди, а ты сама разве не туда ходишь?

– Нет, я учусь на международных отношениях в Помоне.

– Легкотня ведь, да? – Я ухмыляюсь.

– Была бы легкотня, если бы я не взяла дополнительный курс по востоковедению.

Самолет заваливается на правый бок, выпрямляется, потом падает влево. Люди вокруг меня плачут, и, честно говоря, я сама не припомню худшего приземления за долгую историю моих полетов. Но Харпер продолжает щебетать, уставившись в пространство.

– Не знаю, о чем я думала, – задумчиво произносит она. – Можно, конечно, брать поменьше предметов в семестре, но я люблю сложные задачи.

– Похоже на то.

Она все не замолкает. Как ни в чем не бывало Харпер продолжает вещать про университеты и стипендии, и ее, похоже, совсем не тянет заглянуть в иллюминатор. У нее куча дел и на всякие аварии совершенно нет времени.

Она оказалась права.

Самолет, скрипнув шасси, покатился по посадочной полосе под гром аплодисментов. Что-то у меня внутри расслабляется, и я наконец могу дышать полной грудью. Похоже, я переживала больше, чем мне казалось. Сквозь потрескивание динамиков раздается голос стюардессы. Пассажиры, облегченно смеясь, снимают с полок чемоданы. Когда мы выгружаемся из самолета, я проверяю сообщения. Шесть новых. От Зари, от папы и три от мамы.

Мамины я открываю первыми. Сначала последнее.

Мама: «Напиши, когда приземлитесь. Я на работе, но волнуюсь из-за погоды».

Нахмурившись, я пробегаю пальцем по экрану. Мама наверняка все это время следила за прогнозом погоды не отрываясь. Конечно, я могу преувеличивать. Это не похоже на маму. Но когда я переехала… Да ладно, кого я обманываю. Когда умерла Фиби. Когда умерла Фиби, все изменилось.

– Парень? – предполагает Харпер.

Я мотаю головой.

– Нет, мама. Ну, из-за погоды…

Она тихо смеется:

– А тут еще я со своими материнскими советами насчет универа…

Я фыркаю:

– Уж поверь мне, вы с моей мамой полные противоположности.

Наверно, поэтому мне Харпер и понравилась. Или, по крайней мере, поэтому я хочу быть на нее похожей. Харпер похожа на тетю Фиби, если бы у той был идеальный вкус и богатый опыт путешествий. А вот мама совсем из другого теста: тихая, осторожная. Работает медсестрой в послеоперационных палатах и до смерти боится инфекций и самолетов. А с прошлого года она боится и всего остального на свете.

Может, если бы я осталась с ней, маме не было бы так страшно.

Нет. Хватит себя терзать. Мама хотела, чтобы я поехала. Выписала чек от имени тети Фиби на целые полгода учебы! Папа заплатил за второе полугодие: он был в восторге, что я на какое-то время перееду поближе к нему. Мы все согласились, что так будет лучше для меня.

Но как было бы лучше для нее самой?

Я захожу в аэропорт, и у меня перехватывает дыхание. Все сиденья заняты, от стен тянутся шнуры телефонных зарядок, все углы завалены чемоданами. У стен рядами выстроились сумки и детские коляски. В просветах между ними стоят взъерошенные путешественники: кто-то сжимает в руках телефон, кто-то дремлет стоя.

Я чувствую легкий толчок справа. Повернувшись, вижу Харпер: она проталкивается мимо меня, элегантно катя за собой кожаный чемодан.

– Ты разве не собираешься поговорить? – Я киваю в сторону стойки регистрации, где, похоже, собралось все население Пенсильвании.

– Зачем? Провести канун Рождества в гостинице аэропорта? Нет уж, спасибо. Я возьму машину.

Я тихонько смеюсь: не уверена, что Харпер уже можно водить машину. Да и машин наверняка не осталось. Снаружи ветер наметает редкие снежинки. Если спросите меня, то наш полет вообще не надо отменять. Его и задерживать-то, по сути, незачем. Харпер шагает вперед, сияя уверенностью и клацая каблучками кожаных туфель.

Она останавливается и поворачивается ко мне.

– Поехали со мной. Если хочешь. Подброшу тебя до Питтсбурга.

Ага, конечно. Оптимизм – это, конечно, прекрасно, но его тут явно недостаточно. Я с улыбкой трясу головой.

– Я попытаю удачи в очереди. Нужно разобраться, что мне теперь делать.

– Ну… – Харпер замолкает, словно придумывая аргументы, но потом качает головой. – Напиши мне по поводу университета. И удачной дороги домой!

Она съезжает по эскалатору. Сразу за ней на ступени становятся широкоплечий парень с темными волосами и семейная пара с тремя маленькими детьми. Рядом со мной несколько сотрудников аэропорта ввозят в зал раскладушки. Одна из сотрудниц наблюдает за процессом, приложив к уху рацию. Телеэкраны над головой тоже навевают тоску: показывают прогноз погоды. Огромные мерцающие буквы складываются в слово «ШТОРМЕТЕЛЬ».

Я совсем падаю духом. Можно и не говорить с сотрудниками аэропорта, все и так понятно. Усталые туристы; переплетения зарядок для телефона; спящие под куртками пассажиры. Раскладушки в залах ожидания. Я замечаю указатель «Прибытие и вылеты» на ближайшей стене, но идти туда нет никакого смысла. Тут и без всяких расспросов понятно, что мой рейс на Питтсбург отменили – как и все остальные.

Я не попаду домой.

От этой мысли горло пронзает игла отчаяния. Мне очень нужно домой. Я нужна маме. Я должна ее смешить; должна уговорить смотреть всякую ерунду по телевизору. Я смогу отвлечь ее от мысли, что Фиби умерла под Рождество. Но для этого мне нужно добраться до дома.

Я набираю сообщение, но сразу стираю – и так раз за разом. Нет, не получится: я не знаю, как сообщить маме новости. Что бы я ни написала, она все равно распереживается до полусмерти.

Я сдаюсь и набираю номер моего отчима Дэниела. Дэниел работает бухгалтером, и работа ему очень подходит. Мягкий, спокойный, он – полная противоположность моей нервной и энергичной матери.

Дэниел берет трубку на втором гудке. Как и всегда.

– Мира, – слегка помедлив, произносит он. – Веселого Рождества.

– Ну, Рождество пока еще не наступило, – отвечаю я. – И веселье, честно говоря, тоже. – Пожалуйста, передай маме, что я застряла в аэропорту. Похоже, на всю ночь.

– Ты в аэропорту? Тебе нужна помощь?

– Нет, нет, просто рейс отменили из-за погоды. Даже не знаю, почему: на вид ничего ужасного. Я разберусь, но, похоже, до завтра улететь не получится. Просто передай маме… Ты знаешь, ей сейчас непросто.

– Не уверен, что…

Он как-то неловко замолкает, словно его отвлекли. Может, лапшу варит? Он всегда готовит лапшу на Рождество. Каждый год. Однажды я ее нарисовала: огромные желтые пласты теста, раскатанные тонюсеньким слоем по столу. Центром картины была скалка.

Дэниел покашливает.

– Может, тебе лучше оставить ей сообщение? Ты ей писала?

Я морщусь. Он что, шутит?

– Не, не хочу, чтобы она прочла на работе. Может, попросишь ее позвонить, когда вернется домой?

– Домой?

На сей раз пауза звучит как-то иначе. Ни вздоха, ни шороха.

Когда Дэниел заговаривает снова, в его голосе слышится напряженная печаль.

– Мира, мы с твоей мамой не живем вместе. Она тебе не говорила?

Я прикрываю свободное ухо ладонью. Наверняка я что-то неправильно расслышала.

– А? Что такое?

– Мы с твоей мамой разводимся. Я съехал две недели назад.

Это что, какая-то странная шутка? В моей голове мечутся обрывки вопросов, но я не могу их поймать. Кто-то проталкивается мимо меня с чемоданом, и от удара по колену слова вываливаются у меня изо рта.

– Что… Я не… Разводитесь?

– Мне очень жаль.

Похоже, ему и правда жаль. Но это неважно. Мне снова нечего сказать. Все так внезапно, так странно. Разве… разве хоть что-то предвещало развод? Я прожила с папой в Сан-Диего от силы полтора года, да и то возвращалась домой на шесть недель, когда умерла Фиби. И приезжала на каникулы! Я думала, у них все хорошо. Так мне казалось.

Я делаю шаг вперед, словно что-то меня толкает. Шагаю без цели: мимо зоны прибытия, мимо информационной будки, мимо чемоданов, раскладушек, семей с детьми. Дэниел говорит, что я по-прежнему для него важна – как и мама, разумеется, – и что он не хотел причинять никому боль. Я спускаюсь по эскалатору и бреду по нижнему уровню аэропорта. Вот конвейеры с багажом, вот убегающие в никуда ряды пластиковых стульев…

– Мира? – Туман в моем мозгу прорезает голос Дэниела. – С тобой все хорошо?

Какой до смешного нелепый вопрос. Однако я не смеюсь.

– Я… Это… Мне надо позвонить маме.

– Мне правда очень жаль. Странно, что она тебе не сообщила.

– Да уж. Получается, нас таких двое.

Обменявшись обещаниями не пропадать (я соглашаюсь позвонить, если что-то понадобится), мы вешаем трубку. Да уж, веселого Рождества. Счастливого Нового года. У меня так трясутся руки, что я еле-еле попадаю по кнопке сброса. Я останавливаюсь, чуть не врезавшись в бетонный столб. Меня мелко потряхивает, словно от электрического разряда: энергия, которая не находит себе выхода. Дэниел уходит от мамы.

Вернее, не так. Дэниел ушел от мамы. И все об этом давно знают – все, кроме меня.

Все в мире идет наперекосяк, но ничего не изменилось.

Пассажиры шагают по коридору. Предупреждения об урагане продолжают высвечиваться на всех экранах. Я перечитываю мамины сообщения за последние три недели: «скучаю по тебе, солнышко», «люблю тебя», «жду не дождусь встречи», «хочу приготовить окорок вместо индейки в этом году, ты не против?» Какого черта она ничего мне не рассказала?

Может, она не смогла. Может, она опять закрылась от всего мира. Так было, когда заболела тетя Фиби. Под самый конец.

Но в тот раз Дэниел был с ней рядом. Варил ей суп, кормил тостами. И я была рядом: держала маму за руку, уговаривала не молчать. Каково ей будет проснуться одной в Рождество? В тот самый праздник, который так много значил для нашей семьи – не из-за подарков, а из-за бесконечного списка рождественских традиций, к которому мы каждый год добавляли новые пункты и над которым вместе смеялись. Маме приходилось отпрашиваться с работы, чтобы успеть покататься на коньках, испечь и разукрасить печенье, погулять по сосновому лесу. Мы были такой потешной троицей!

А теперь нас осталось двое.

Хотя нет… даже это уже не так. Я здесь, а мама там – в полном, тотальном одиночестве.

Я слышу за спиной негромкое постукивание каблуков и оборачиваюсь. Ко мне приближается Харпер, размахивая каким-то предметом. Глаза у нее красные, лицо бледное, но губы расплываются в широкой улыбке.

– Привет, незнакомка. Ну что, передумала?

У нее получилось. Она держит в руке ключи от машины.

– Я думала, машины в аренду сдают только тем, кому исполнилось двадцать пять, – говорю я.

– Если заплатить двойную цену, в паре мест разрешают и тем, кому двадцать один, – говорит она и, нахмурившись, смотрит на экран телефона. Затем решительно убирает мобильник в карман. – Ну что, поедешь с нами?

– С нами?

– Познакомься с моими друзьями. Собратья по несчастью, изгои рейса 3694.

Она кивком указывает себе за спину: там стоят трое ребят примерно ее возраста. Вид у них изможденный и всклокоченный. Уверена, по мне тоже сразу можно понять, что путешествие не задалось. Харпер, однако, свежа как роза. Может, слегка напряжена и нервничает, но держится молодцом.

Она разворачивается, чтобы представить нас друг другу, словно мы на званом обеде, а не в начальной сцене из фильма ужасов, где подростки отправляются в путь через леса.

– Это Джош.

Блондин с сонным взглядом и какой-то травмой (он опирается на костыли, и на колене какая-то ужасного вида скоба). Джош встречается со мной взглядом и слегка кивает.

– Кайла.

Стройная, гибкая девушка машет мне рукой. Волосы у нее белее белого: яркий контраст с моими, цвета воронова крыла. Я вроде бы помню ее с самолета. Она сидела недалеко от меня.

– И Брекен.

Брекен делает шаг вперед, протягивая руку и широко улыбаясь. Может, даже слишком широко, хотя как знать. Может, все университетские парни такие.

Я стягиваю шапку и, запустив пальцы в шевелюру, откидываю волосы с глаз.

Харпер указывает на меня, звякнув браслетами.

– А это – Мира. Мы добросим ее до Питтсбурга вместе с тобой, Брекен. Если она согласится с нами поехать.

Я открываю рот, чтобы возразить. Это все полная нелепость. Не буду я лезть в машину с незнакомыми людьми, тем более в метель. За окном по-прежнему вяло кружится пара снежинок. Ну ладно, может, метель – громко сказано.

Может, не так уж это все и нелепо.

Я нужна маме прямо сейчас. Обычно я на подобное не соглашаюсь, но мне нужно попасть домой. Ради этого я готова на все.

Два

Двери аэропорта с тихим шорохом закрываются у нас за спиной. Воздух снаружи весь пропах выхлопами и бензином. Да еще и холод стоит ужасный. Я готова бежать к первой попавшейся машине, но Харпер придется дождаться смотрителя, который должен провести для нее инструкцию или что-то вроде того. Судя по длине очереди, дожидаться придется долго.

Оставшись без Харпер, мы вчетвером долго таращимся друг на друга, пытаясь понять, стоит ли заводить беседу. Я пытаюсь уговорить себя, что мне предстоит приключение, но вид у нас слишком безрадостный для веселых путников. Вот Кайла: бледная, осунувшаяся, смотрит куда-то в пустоту. Брекен: пуговицы рубашки так и трещат на груди, руки нервно подрагивают. Джош вымученно вздыхает, по-сиротски опираясь на костыли. А я-то сама? Заметно ли другим, что моя вселенная прямо сейчас разлетается на тысячи осколков?

Наконец Брекен бормочет, что ему нужно позвонить маме, и заклятие падает. С видимым облегчением мы все киваем и разбредаемся в разные стороны – кто звонить, кто рыться в сумках.

Я на автомате набираю мамин номер и лишь при звуках автоответчика вспоминаю, что она на работе. Я вешаю трубку, не оставив сообщения. Что я могу ей сказать… Про развод по телефону не расспросишь. И уж точно не собираюсь ей рассказывать, что вместо того, чтобы пережидать в аэропорту, я поеду через горы в компании незнакомцев. Ну ладно, мам, что я о себе да о себе… Расскажи мне про свой страшно секретный развод!

Вместо этого я открываю сообщение от Зари. «Когда вы приземляетесь?»

Я набираю ее номер.

До того как нажать кнопку вызова, я позволяю себе крошечный экзистенциальный кризис. С Зари все тоже очень непросто. Сейчас не время вспоминать про болезненный разрыв нашей дружбы, но если пропущу еще один ее концерт, то все усугублю. Зари была против, чтобы я уезжала: это ведь значило, что я пропущу ее прослушивание в Молодежный оркестр Пенсильвании, куда она уже много лет пыталась попасть. В тот год у нее опять не вышло. Меня она в этом не винила, но слово за слово – и мы поругались. Наговорили друг другу лишнего, а потом целую вечность не разговаривали. Прошлым летом мы медленно и осторожно начали общаться снова, и я думала, что окончательно старые раны будут залечены двадцать шестого декабря, когда я приду на ее утренний послепраздничный концерт.

Но похоже, что я туда не попаду. Когда я доберусь домой – а я туда когда-нибудь доберусь, – нам с мамой о многом надо будет поговорить. Конечно, про тетю Фиби, но теперь, когда я знаю про Дэниела… Ох.

Мы с Зари были лучшими подругами с самого детства. Вся эта ссора была страшной глупостью, да и времени уже прошло немало. Но Зари злопамятная… Может, и правда лучше ей не звонить?

Я звоню.

И – черт возьми, Зари, ну зачем! – она берет трубку.

– Черные или серые брюки? – спрашивает она вместо приветствия.

– Серые, – расплывшись в улыбке, отвечаю я.

– Подожди. – Она закрывает динамик рукой и орет на кого-то из братьев.

Я скучала по этому. Мы познакомились, когда нам было по девять и наши матери стали работать в одну смену в больнице. Все эти годы мы словно вели непрекращающийся разговор – стремительный обмен репликами, для которого не нужно было ни приветствий, ни прощаний, ни бессмысленной светской болтовни. Мы просто продолжали с того же места, на котором закончили в прошлый раз. Когда я переехала, долгие паузы в разговоре звучали очень странно.

А потом Фиби заболела раком, и молчания стало больше, чем бесед.

Затем случился пропущенный концерт и ссора. Зари сказала, что я веду себя отстраненно, словно она для меня совсем не важна. Я сказала, что мне важны вещи посерьезнее, чем концерты виолончели и поиски идеального платья на Новый год.

Мы обе были в чем-то правы, и обе повели себя как стервы. Но так уж действуют на людей расстояния. Я не видела ее в школьных коридорах. Мы не наталкивались друг на друга в кофейнях. Наступила тишина, которую прервала пара сообщений следующим летом.

А теперь… Может, наконец мы снова воссоединимся.

Динамик трещит, и Зари пыхтит в трубку:

– Извини. Ты сказала… серые?

– А то.

– Вот и отлично, а то черные мне узковаты.

– Не думаю.

Я твердо намерена продолжать перебрасываться репликами как волейбольным мячом.

– Ну, не знаю, не знаю. Подожди, а ты что, уже прилетела? Я думала, вы позже приземляетесь.

Я вздыхаю.

– Угадай, чей рейс отменили?

– Ого! Полетишь по другому маршруту?

– В аэропорту уже чуть ли не костры разводят, так что вряд ли. Но это даже не самое странное.

– А что самое?

– Ты знала, что мама с Дэниелом разводятся?

– Что? Разводятся?

– Угу.

– Когда? Что, прямо сейчас?

– Нет, прямо две недели назад. Уже развелись. Ну, Дэниел как минимум съехал. Мама тебе что-нибудь про это говорила?

– Нет. Бог его знает почему. – Она шумно вздыхает.

– Какой отстой.

Наступает неловкое молчание.

– Мира, твоя тетя в прошлом году…

– Да, время совсем неподходящее. И она мне ни слова об этом не сказала.

– Похоже, тебе пора домой.

– Абсолютно точно. Меня подбросят студенты, с которыми я познакомилась в самолете.

Не совсем верно: познакомилась я только с Харпер, но это неважно.

– Ты поедешь с незнакомыми людьми?

– А что, у меня есть выбор? Но не переживай: нас везет очень милая девушка. Мы целых шесть часов сидели на соседних сиденьях в самолете.

– А остальные?

…Не знаю, но если они друзья Харпер, то я уверена, что все в порядке. Нужно же мне как-то добраться до дома.

– Да, это точно. Ты же не хочешь пропустить второй по важности концерт в моей жизни.

Она явно шутит, и я вымученно смеюсь в ответ. Во мне закипает прежняя обида из-за старой ссоры. Я чувствую, как на том конце провода начинают кровоточить прежние раны. Но все это было так давно! И мы уже обговорили все по телефону в конце лета. Разговор вышел неловким. Мы договорились начать заново на Рождество. Вернуться к старой дружбе.

Она вздыхает.

– Я не хотела…

– Знаю, знаю, – поспешно перебиваю я.

Я останавливаю Зари, потому что мне совсем не хочется об этом говорить. И думать тоже не хочется. Я хочу попасть домой, хочу понять, что за чертовщина творится с моей мамой.

– Слушай. – Меня внезапно осеняет. – А ты можешь поговорить со своей мамой? Спроси, знает ли она что-нибудь про маму с Дэниелом.

– Да, конечно, – говорит Зари. – Эй, Мира? Ты там давай осторожней, хорошо?

– Разумеется.

– Позвони мне с какой-нибудь заправки. Расскажешь, совсем они чудаки или не очень.

– Договорились. – Я смеюсь.

Как только я вешаю трубку, Харпер жестом подзывает нас ближе. Мы следуем за ней на дальний конец парковки. Когда Харпер нажимает на кнопку ключа, элегантный белый джип моргает фарами. Видимо, на нем мы и поедем. Мы ждем, пока Харпер загружает в багажник дорогого вида кожаный чемодан.

– Давай помогу, – говорит Брекен, хватая мой гигантский рюкзак.

Я повожу ноющим плечом.

– Спасибо. Осторожнее: защелка на нем совсем разболталась. Извини.

– Да уж, бывает, – говорит Брекен, хотя по его новеньким, словно купленным только что в аэропорту, черным чемоданам и не скажешь.

Джош с мучительной неловкостью балансирует сначала на одном костыле, потом на другом, чтобы снять сумку через плечо. Я делаю неопределенный жест на случай, если ему понадобится помощь, но он лишь краснеет и начинает двигаться быстрее. Надеюсь, он не решил, что я его подгоняю.

– И тебе разрешили взять в аренду эту машину? – спрашивает Кайла у Харпер.

Брекен держит в руках ее поистрепавшуюся дорожную сумку в цветочек.

Харпер отчаянно набирает сообщение и не поднимает глаза.

– Они разрешат что угодно, если достаточно заплатить.

– Мисс Чанг?

Харпер кидает взгляд на приближающегося смотрителя. Он держит в руках массивную черную сумку и мотки серебристой цепи. Это от снега на дорогах. Я выглядываю за стены парковки: там по-прежнему вьются снежинки. Падая на землю, они тают. Не похоже, что нам понадобятся цепи на колеса, но у смотрителя такой вид, словно конец человечества уже близок. Он объясняет, как обмотать цепи вокруг колес, и показывает на лопату и сигнальные ракеты. Куда, по его мнению, мы собираемся? В северную часть Сибири? Похоже, мужик твердо намерен доставить нас туда в полной сохранности. Вдобавок он так пресмыкается, что мне становится не на шутку любопытно, сколько денег отвалила ему Харпер.

Однако машина выглядит вместительной и надежной. Вдобавок я поеду бесплатно, а значит, надо заткнуться и радоваться.

Брекен кладет мой рюкзак рядом со своими чемоданами и сумкой Кайлы. Он слегка двигает чемодан Харпер. Может, его собственный багаж и хорош, но логотип на чемодане Харпер говорит мне, что она потратила на поклажу больше, чем стоит моя машина. Такая роскошная кожа, такая гладкая медная фурнитура.

Разложив все в наилучшем виде, Брекен делает шаг назад, но Кайла наклоняется над багажником, чтобы засунуть что-то в рюкзак и расставить сумки по своему вкусу. Я наблюдаю, одновременно пытаясь понять, как бы я ее нарисовала. Кайла похожа на пересвеченную фотографию: белая кожа, блеклые глаза и такие светлые волосы, что в странном свете фонарей парковки они кажутся серебристыми. Когда она поворачивается и ловит мой пристальный взгляд, я быстро улыбаюсь. Надеюсь, по мне не видно, как я смутилась.

– Ты из Сан-Диего? – спрашивает она.

– Вообще-то из Питтсбурга. Мой папа…

Я закашливаюсь. Харпер думает, что я хожу в университет. Если она узнает, что я еще школьница, то, как знать, может, она откажется меня везти. На такой риск я пойти не могу.

– Извини. Я там учусь. А ты?

– Что-то вроде того. – Пожимая плечами, она отводит взгляд.

– А где в Питтсбурге ты живешь? – спрашивает меня Брекен, наконец закрывая багажник.

– Белтцхувер. А ты?

– Эджворт.

Несложно догадаться по его дорогим джинсам и новеньким ботинкам. Однако если Брекен и думает что-то по поводу моего бедного района, по нему этого не скажешь.

– Харпер говорила, ты художница? – еле слышно выдыхает Кайла, взмахивая бледными волосами. – Скульптор или…

Я облегченно выдыхаю.

– В основном занимаюсь живописью. Природа, городские пейзажи.

– Что тебя вдохновляет? – тихо спрашивает Джош.

Я переминаюсь с ноги на ногу, внезапно осознавая, что на меня пристально смотрят два симпатичных взрослых парня. Они ждут ответа.

Хорошо, что мы говорим про искусство. Про него я могу говорить часами. Оно – центр моей вселенной. Я знаю, что вряд ли смогу зарабатывать рисованием, но искусство обязательно должно быть в моей жизни. Может, стану преподавать. Или пойду работать в музей. Или реставратором. Меня не надо вдохновлять на искусство; оно само – главное вдохновение моей жизни. Но я знаю, что Джош ждет другого ответа.

– Больше других на меня повлияли Густав Климт и Джейкоб Лоуренс. Они очень разные, но их картины меня одинаково трогают.

Джош склоняет голову набок.

– Тебя трогают картины? Я думал, художники вдохновляются жизнью, а не другими художниками.

Я смеюсь.

– Ну да, но почти все художники, которых я знаю, вдохновляются более искусными мастерами. Когда мы можем прочувствовать чужую работу, то можем творить и сами. Такие связи – это главное, что есть в мире.

– Связи… – медленно говорит Джош, улыбаясь шире.

Не могу понять: то ли он искренне, то ли дразнит меня, но мне все равно. Я улыбаюсь в ответ и разворачиваюсь к машине.

Для арендованной она вовсе не дурна. Кожаные сиденья, и столько подставок для напитков, что нам всем нужно по три стакана, чтобы заполнить их все. Мы без разговоров загружаемся внутрь. Харпер теребит в руках аптечку, расстегивая и застегивая молнию. Наконец она убирает ее под сиденье. Брекен садится рядом с ней, а Кайла размещается рядом со мной на заднем сиденье. Харпер снова набирает сообщения. Брекен разглядывает маршрут на телефоне. Джош все еще возится со своей сумкой, и я могла бы выбраться из машины и заставить его сесть посередине, но он и так на костылях, зачем терзать его еще сильнее. Когда он садится рядом, я двигаюсь на сиденье, чтобы ему досталось побольше места.

Так странно ехать куда-то с четырьмя совершенно незнакомыми людьми. Я рада, что Брекен сел спереди. Он нервно стрекочет про обходные маршруты и прогноз погоды. Нагоняет страху, хотя на дороге ни снежинки. Вдобавок Брекен какой-то… напряженный. Может, дело во взгляде. Или в том, как у него дрожат руки. В любом случае я рада, что он не сидит рядом со мной.

Мои соседи по сиденью по сравнению с ним кажутся совсем расслабленными. Кайла прислонилась к окну, словно собираясь вздремнуть, а Джош пытается найти место для своих костылей. Из-за них под ногами практически не остается места.

– Давай помогу, – предлагаю я.

Он оглядывает меня долгим взглядом и неохотно протягивает костыли. Ладненько. Он милый, но немного странноватый. Я кладу костыли один на другой поверх нашего багажа.

– Спасибо, – несколько нервно благодарит меня он.

Может, решил, что я с ним флиртую? Ну и подумаешь. Наверняка в колледже у него есть какая-нибудь выпендрежная подружка. Изучает поэзию и феминизм, носит челку и обклеивает ноутбук антикапиталистическими наклейками.

И все же, когда он пытается подвинуть ногу и тихо стонет от боли, я сочувственно морщусь.

– В аэропорту, наверно, несладко пришлось? – спрашиваю я, кивая на коленную скобу.

– Ну… По-разному.

Он хмурится.

– И как ты справился?

– Я провожу социальный эксперимент, – со смешком отвечает он. – Давай, угадай.

– Что угадать? – Я недоуменно наклоняю голову.

– Как думаешь, что случилось с моим коленом?

– Спортивная травма, – ответила Харпер, хотя он спрашивал меня. – И еще, судя по твоему комментарию, ты изучаешь психологию.

А если судить по ее собственному комментарию, они с Джошем явно не друзья. Наверно, она просто из тех популярных девчонок, которые всех знакомых называют друзьями.

– Да нет, какой тут спорт! – возражает Брекен, даже не оглядываясь на Джоша. – Я думаю, на ступеньке поскользнулся.

– Вы оба не правы. Но ваши ответы я запомню на будущее, – с широкой улыбкой говорит Джош. – Мира?

Он явно ждет моего ответа.

– Думаю, на тебя напал бродячий медведь.

– Бродячий медведь… – Он улыбается еще шире. – Пока что это мой самый любимый вариант.

Ну ладно, может, не такой уж он и выпендрежный. И довольно смазливый… ну, как смазливый бариста из кофейни. Как и половина парней в модных кофешопах Сан-Диего, он высокий, светловолосый и давно нуждается в стрижке. Его одежду мне почти не видно со своего места, но вот перчатки все в дырах. Пока Харпер крутит руль, выбираясь с парковки, он достает «Превращение» Кафки и красную ручку. Не хватает лишь зерен темной обжарки и мрачного гитариста в углу.

– Ехать придется долго, – тихо говорит Харпер, выезжая на дорожку от гаража.

Брекен елозит на сиденье, оглядывается по сторонам, а потом расправляет плечи, словно решил, что пора сделать важный шаг. Он первым успевает дотянуться до радио и начинает перебирать станции.

– Нужно включить новости. Вдруг сообщат о какой-нибудь аварии. Или что где-нибудь дорогу перекрыли.

– Пока что дороги в полном порядке. Если что, у нас с собой есть все, чтобы попасть домой на Рождество: цепи на колеса и сигнальные ракеты.

Я беру в руки телефон. Как хорошо, что мы поехали. Всего шесть неловких часов в машине с незнакомыми людьми – и я попаду домой, к маме. Все будет хорошо. Мы поговорим. Я поругаю ее за то, что она ничего мне не рассказала. Она мне все объяснит. Мы оставим ссору в прошлом.

– А ты на каком факультете? – спрашивает меня Джош, улыбаясь, точно уже знает ответ.

Я знаю, что это виноват Кафка. Мальчики из кофеен уверены, что все знают заранее.

– Я пока не выбрала специальность, – быстро отвечаю я, не смутившись собственной лжи. – А ты?

Он пожимает плечами.

– Вообще я учусь на бизнесе, но в последнее время меня интересуют совсем другие вещи.

– Так, предупреждение, – говорит Брекен. – Похоже, надвигается буря.

Я смотрю на электронное табло над шоссе. Огромные мигающие буквы. «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: МЕТЕЛЬ. 13.00 суббота – 8.00 воскресенье».

Я выглядываю из окон: дороги сухие, порхают мелкие снежинки. Может, снежинок стало больше?

Проверяю часы на табло. 11.28.

Пока что на метель не похоже, но как знать.

Три

Нас впервые заносит на участке дороги, который совсем не выглядит опасным. Ничего серьезного: просто машину чуть повело в сторону. Мы скорее удивились, чем напугались. У меня даже пульс не успел ускориться, как электронный датчик пробуксовки уже взял все под контроль. Асфальт по-прежнему выглядит сухим. Неужели ледяная корка?

Ну или просто попался скользкий пятачок.

Я проверяю ремень безопасности. Вроде не разболтался. В самолетах летать безопасно, а вот машины – совсем другое дело. Я провела много времени в этих горах… Не помню, когда в последний раз в Пенсильвании случалась метель, которая не закончилась бы какой-нибудь страшной аварией.

Конечно, не все дороги настолько ужасные. Просто несколько обледенелых участков. Мы едем не спеша; снег теперь падает быстрее, и на лобовом стекле растет слой льда. Никаких запасов омывайки не хватит, чтобы его счистить.

– Черт…

Голос Харпер звучит пискляво и напряженно.

– Черт, ничего не вижу из-за этого льда.

– Давай пересяду за руль, – предлагает Брекен. – Я учился водить на севере штата, так что эта погода для меня пустяки.

– Не, все в порядке. Просто бесит эта наледь.

Я уставилась в окно, предаваясь ленивым размышлениям. Это что, правда метель? А с какой скоростью мы едем? И как дела у мамы? За мной что, кто-то следит?

Я резко выпрямляюсь. Какой странный вопрос пришел мне в голову. Еще удивительнее, что холодок все еще бежит у меня по спине и волоски на руках встали дыбом. Я оглядываюсь: именно так себя чувствуешь, когда за тобой кто-то наблюдает. Но нет, попутчики не обращают на меня никакого внимания. Харпер на переднем сиденье со вздохом нажимает кнопку очистки стекол. Обледенелые дворники медленно волокут по стеклу потоки мутно-мятной жидкости с комочками дорожной соли.

– Нет, совсем плохо видно, – признает Харпер, замедляя ход.

– Просто следуй за машиной впереди, – говорит Брекен. – И, честно, я могу повести вместе тебя.

– Спасибо, не надо, – отвечает Харпер, крепче вцепляясь в руль. – Я шесть месяцев жила с мамой в Китае. Водила машину по трассе Сычуань – Тибет. Сотню раз. Уж как-нибудь справлюсь.

Брекен смеется.

– Сычу… что?

– Сычуань – Тибет. В Китае. Ну, знаешь, есть такая страна в Азии.

Харпер вроде как его поддразнивает, но я замечаю резкие нотки в ее тоне.

– Я знаю, где находится Китай, – тихо говорит Брекен.

– Прости… – Харпер едет еще медленнее. – Просто… просто очень уж бесит это все.

Я достаю телефон. Дорога, видимо, предстоит долгая, и пора уже сообщить родителям, что меня не украли и не увезли в неведомые дали.

Конечно, лучше не сообщать им, что я решилась поехать в машине с незнакомыми людьми. Но и игнорировать шесть сообщений, от которых мой карман то и дело вибрирует, тоже не стоит.

Папа: Похоже, погода неважная. Напиши, когда доедешь.

Мама: Пропустила твой звонок, но вижу, что все полеты отменили.

Мама: Позвони мне, когда узнаешь, что происходит.

Папа: Звонила мама по поводу рейсов. Тебе нашли гостиницу?

Мама: Обед закончился, но я позвоню тебе в перерыв. Или ты сама позвони!

Мама: Мира? Почему ты не звонишь?

Значит, она не на обеде. Я могу, конечно, ей написать, но ведь маму это не остановит, она все равно мне позвонит. Если я не скажу ей, что позвоню сама и не назначу время. Но какое время?

Прикусив губу, я набираю сообщение им обоим. Надо написать что-то, достаточно приближенное к истине, чтобы не мучиться чувством вины. Но не настолько правдивое, чтобы мама не вызвала внутренние войска мне на подмогу. Я решительно заношу пальцы над экраном.

Я: Все рейсы отменили, но я нашла попутчиков. Соседка по сиденью из Сан-Диего с семьей живут рядом с Питтсбургом. Они арендовали внедорожник, очень надежный. Мам, я позвоню через несколько минут, когда мы остановимся.

Почти сразу высвечивается облачко с многоточием: мама печатает мне ответ. Разумеется. Год назад она лишилась сестры. Пару недель назад – Дэниела. А теперь ее единственная дочь едет сквозь ураган, который, если верить новостям, был точь-в-точь как тот, что довел до каннибализма партию Доннера[1].

Приходит сообщение.

Мама: С кем ты? Какой это внедорожник? Не нравится мне все это.

Я: Не переживай. Дороги не так уж и занесло. Так, пара снежинок. Скоро позвоню тебе. Скучаю, жду встречи!

Мама: Я тоже. Но погода портится. Пожалуйста, позвони мне.

Машина замедляется. Я поднимаю взгляд от телефона и вижу отсветы тормозных фонарей. Снег уже не тает на шоссе: впереди чернеют следы шин на белом.

– Скоро начнутся пробки, – говорит Брекен.

– Думаю, ты прав, – отвечает Джош, освещенный светом мобильника. – Через десять километров все дороги на карте красные. Похоже, там совсем не проехать.

– Может, дорогу перекрыли? – спрашивает Брекен.

– Может, – говорит Джош, – авария?

– Да дороги не такие уж и плохие, – встреваю я.

– А объехать негде? – спрашивает Харпер. – Не хочу застрять в пробке до утра.

– Надо посмотреть, – отвечает Джош. – Наверно, вся эта краснота означает аварию, да?

– Я посмотрю, куда можно съехать, – вздыхает Харпер.

– Давайте остановимся у заправки? – предлагает Брекен. – Если верить телефону, до нее всего километров восемь, сразу за мостом.

Харпер напряженно приподнимает плечи.

– За мостом? А мост разве не обледенеет?

– Думаю, еще как, – отвечаю я.

Снега совсем немного, но он липкий.

– Не переживай, – говорит Джош. – Мы проследим, чтобы все было в порядке.

Да ладно. Спасибо, конечно, за заботу, но если Джош не умеет управлять магией льда, то, думаю, дорогам будет наплевать на его старания.

– Ого! – внезапно воскликнула Кайла.

Почти всю дорогу она спала, а теперь неожиданно выпрямилась на сиденье и прислонила тонкую руку к стеклу. Она смотрит на что-то на дороге. Наверное, авария? Харпер сбавляет скорость. Брекен шепотом матерится. Мне не видно, на что они смотрят. Я извиваюсь на сиденье, пытаясь разглядеть, что скрывают снег и запотевшее стекло. Наконец я понимаю. В канаве колесами кверху лежит спортивная машина. Похожая на перевернутую черепаху с лапками в воздухе и обнажившимся брюшком. У меня сводит живот.

Я знаю, что это: в Филадельфии подобное происходит каждый год. Стоит паре снежинок упасть на дорогу, как водители лишаются последних крупиц здравого смысла. Половина машин плетется со скоростью двадцать километров в час, а другая половина петляет между ними, несясь в четыре раза быстрее.

Обычно именно эти шашечники и переворачиваются, но папа всегда говорил мне, что виноваты копуши. Когда мы проезжаем мимо, я замечаю за машиной парня лет двадцати. Ошарашенно уставившись вдаль, он прижимает к уху телефон. Уверена, сегодня он впервые оценил ремни и подушки безопасности.

На обочине припаркована еще одна машина; из нее выходит широкоплечий мужчина и направляется к перевернутой.

– Вроде обошлось, – говорит Брекен. – Можем ехать дальше.

– Ну ничего себе…

Кайла широко улыбается мне, и в ее сонном взгляде поблескивает восторг. Меня бросает в дрожь.

– Уфф… – Харпер вздыхает. – Все еще ничего не вижу.

Брекен протягивает руку, словно собираясь взяться за руль.

– Эй, не выезжай за полосу.

– Я не вижу, где моя полоса!

– Это все лобовое стекло. – Джош словно читает мои мысли. – Его совсем залепило.

Он прав: на дворниках нарос слой льда; с каждым взмахом они чистят стекло все хуже. Понятия не имею, как Харпер вообще что-то видит сквозь эти крошечные окошки.

– Попробуй опять омывайку, – говорит Брекен, указывая на кнопку справа от руля.

По стеклу потекла жалкая струйка синей жидкости. Очевидно, лед забился и в брызгалку.

– Черт.

– Попробуй хлопнуть, – предлагаю я. – Ну, знаешь, оттянуть дворник и хлопнуть им по стеклу.

Брекен опускает окно. Внутри моментально становится холодно, как в Арктике. Одетой в перчатку рукой он хватает дворник со своей стороны, отводит назад и резко отпускает. Пластик громко шлепает о стекло, из отверстия брызжет снег, но синяя жидкость так и не появляется.

– Ладно, давай теперь с моей стороны, – говорит Харпер. – Я вообще ничего не вижу.

– Мне не дотянуться до твоего. И с моим дворником все равно не сработало. Нам нужно остановиться.

– Нет, нет, мы справимся. – Харпер опустила свое стекло.

Холодный ветер прорезает мою куртку, словно она сшита из тонкого кружева. Я обхватываю себя руками.

Как Харпер ни изворачивается на сиденье, до дворника ей не дотянуться.

– Нет, не получается.

Брекен качает головой.

– Попробуй еще раз.

– У нее не получится, – спокойно отвечает Джош.

Я бросаю на него яростный взгляд, но он пожимает плечами:

– У нее слишком короткие руки.

Он прав: ей придется встать с сиденья, чтобы достать до дворника. Но зачем он это сказал? Харпер и так вся изнервничалась, и она явно в курсе, что не дотянется.

– Давай остановимся, – говорит Брекен. – Все будет в порядке. Ты сможешь видеть дорогу, и ехать станет проще.

Джош склоняется вперед, натягивая ремень безопасности, и пододвигается к Харпер.

– Он прав. Ты можешь остановиться. У тебя получится.

Тишина.

Джош медленно, неуверенно протягивает руку и слегка хлопает Харпер по плечу. Всего один раз.

– Харпер? Поверь Брекену. Послушайся его, просто делай то, что он скажет. Ты сможешь.

– Да еще бы не смогла, – говорит Брекен. – У нее отлично получается.

– Мне не нужны советы, – нервно отвечает Харпер.

Очень, очень нервно.

Они продолжают ее ободрять, но в их советах столько мужской снисходительности и страха, что я не испытываю ничего, кроме раздражения. Может, намерения у них и хорошие. Постараюсь думать об этом, а то от комментариев в духе «слушайся его советов» мне хочется скрежетать зубами.

– Вот, съезжай сюда, – говорит Брекен.

Харпер кивает и слегка поворачивает руль вправо, пока мы не останавливаемся на обочине. Харпер нажимает на разные кнопки. Зажмурившись, она опускает палец на клавишу омывайки и две соседние.

– Не знаю, как их остановить.

– Ты о чем? – спрашивает Брекен.

– Дворники. Они автоматические. Не знаю, как их отключить, они никак не останавливаются.

Брекен перегибается через свое сиденье и тоже жмет разные кнопки. На панели управления загораются разные огоньки. Сначала включается аварийный сигнал, потом радио. Затем, насколько я поняла, машина пытается отправить бог весть кому сообщение. Все это время дворники продолжают двигаться.

– Я тогда остановлю двигатель.

– Не волнуйся, дворники нам не помешают. Может, даже лучше, что они работают: будут счищать лед, который мы отколем.

Брекен поворачивается и подмигивает пассажирам на заднем сиденье.

– Все под контролем.

– Верю всей душой, – со смехом отвечаю я.

– В тебе я и не сомневался, – ухмыляется Брекен.

Харпер выходит следом за ним наружу. Она когда-то успела сменить туфли на стильные сапоги – впрочем, на льду толку от них вряд ли больше. Она не захлопывает дверь до конца: через каждые пару секунд приятный перезвон колокольчиков уведомляет нас, что с машиной что-то не так.

Снаружи Брекен демонстрирует свое умение чистить лобовые стекла. Харпер наблюдает за ним с суровой сосредоточенностью.

Он оттягивает дворник и отпускает его. Пока дворник описывает дугу по заледеневшему лобовому стеклу, Брекен что-то негромко говорит Харпер. Потом он повторяет свои действия. Все новые и новые слои льда откалываются от дворника, и наконец стекло с одной стороны совсем очищается. Брекен обходит капот. Харпер тем временем хватается за дворник. Она не умеет так хорошо рассчитывать время и оттягивает пластиковый прут как раз в тот момент, как двигатель пытается протащить его по стеклу. Дворник вырывается из ее пальцев, и, когда он опускается на стекло, Харпер громко вскрикивает.

Ей зажевало рукав куртки. На долю секунды мне кажется, что проблема только в этом. Затем она вырывает руку, и по стеклу расползается алая капля.

Кровь.

Харпер резко прижимает руку к груди и прячет ее в другой ладони. Брекен подходит к ней. Дворники размазывают крошечную капельку в тонкую уродливую арку. Я морщусь.

– Порезалась?

– Ага, – отвечает Джош. – Наверное, о дворник. У них острые края.

– Правда? Она порезалась? – спрашивает Кайла, склоняясь вперед, чтобы лучше рассмотреть.

Я не обращаю на нее внимания. Если эта девчонка начнет расхваливать японские фильмы ужасов, то пусть Джош сидит посередине.

Снаружи Брекен пытается осмотреть порез Харпер, но она отдергивает руку. Он снимает перчатки и снова тянется к Харпер, как к раненому зверьку. С ее руки на белый капот капает краснота. Джош со вздохом поворачивается на сиденье. Может, испугался вида крови? Нет, что-то ищет в багажнике.

Кайла снова принимается хихикать.

– Что, серьезно? – одергиваю я ее.

Она хмурится, однако я добилась своего: Кайла больше не смеется. У меня под боком Джош расстегивает ремень безопасности и с тихим стоном пытается приподняться.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Хочу достать чемодан: там у меня есть кое-что от порезов.

– Давай я.

Я расстегиваю ремень и разворачиваюсь, чтобы дотянуться до чемоданов. Ручная кладь у Джоша такая же крепкая и неприметная, как и он сам: огромная темно-синяя сумка через плечо зажата между спинкой нашего сиденья и кожаным чемоданом Харпер. Я пытаюсь выдернуть ее, но Джош хлопает меня по руке.

– Просто расстегни отделение спереди. Возьми оттуда маленькую сумочку.

– Черт, да у нее и правда кровь хлещет.

Наконец-то в голосе Кайлы звучит искреннее беспокойство.

– Спасибо, Мира, – говорит Джош и поворачивается к Кайле. – Ничего страшного не случилось. Пальцы и головы всегда сильно кровят.

– Что я ищу? – спрашиваю я.

– В аптечке должен быть бинт.

– В аптечке? – Я смеюсь. – Ты что, из бойскаутов сбежал?

Он с печальной усмешкой поднимает три пальца вверх:

– Будь готов! Всегда готов.

Как он и сказал, в аптечке и правда лежат бинты. Я достаю пару запакованных мотков. Раскрывается дверь со стороны водителя, и меня обдает потоком ледяного воздуха. Колокольчики сигнализации дзынькают в такт всхлипам Харпер. Из-за ее плеча появляется голова Брекена.

– Нам нужны салфетки.

– Вот, бери. – Я передаю ему бинты и пластырь.

На руке у него ярко выступают красные брызги. Ужасно, невероятно красные – а может, мне просто так кажется, потому что и Харпер, и Брекен очень бледны.

Они поворачиваются боком, и я больше не вижу их рук. Опять звенят колокольчики. Тихий голос Брекена. Жалобное хныканье Харпер. Я перевожу взгляд на лобовое стекло. Дворники уже почти смыли кровь, оставив лишь бледный алый подтек в самом углу.

– Перевяжите потуже, – говорит Джош.

– Как она? – спрашиваю я.

– Да вроде…

Брекен обрывает себя на полуслове.

Дальше все происходит за секунды. Нас ослепляет свет фар. Луч бьет не из-за спины, не с другой стороны дороги. Я чувствую опасность еще до того, как вижу машину, что несется перпендикулярно дорожной разметке. Не в силах вздохнуть, я наблюдаю, как «Форд Мустанг» пересекает засыпанную снегом разделительную полосу и подкатывается все ближе. Он в нас врежется. Кто-то кричит. Звенит идиотский колокольчик. Харпер и Брекен ныряют на переднее сиденье головами вперед. Но я застыла, как осколки льда, которые Брекен стряхивал с дворников, и беспомощно наблюдаю, как заднюю часть «Мустанга» заносит влево. Машину страшно шатает, она вращается на льду, но продолжает двигаться на нас. Она точно с нами столкнется. Воображение рисует яркими, крупными мазками: вот ноги Брекена и Харпер, зажатые между белой кожей сиденья и широким металлическим бампером. Вот тогда крови будет хоть залейся.

Я закрываю глаза, ожидая. Сейчас ударит.

26 декабря

Мира,

знаешь ли ты, что твое имя значит «чудо»? Я посмотрел после нашей встречи. Но даже если бы оно значило что-то другое, в тот момент я знал, что вижу нечто чудесное. Думаю, ты и правда настоящее чудо. Живое доказательство, что Вселенная милосердна и поступает правильно.

Тогда, в кофейне при больнице, я подумал, что обречен на еще один день бесконечного ожидания в очереди, чтобы купить слишком дорогой кофе, и буду вынужден слушать сплетни медсестер. Но оказалось, все это было не напрасно. Ты ведь веришь в судьбу? Впрочем, зачем я вообще спрашиваю? Уверен, что веришь: мы точно почувствовали эту связь. Я ощутил ее, когда наши глаза встретились. А может, ты поняла еще раньше, услышав мой голос? Я предложил заплатить за твой кофе.

Ты была такой печальной. Красные, заплаканные глаза и скомканный бумажный платочек в руке. Кассирша трижды спросила, как ты собираешься платить, прежде чем ты поняла, что она обращается к тебе. Ты ощупала пустые карманы.

Дорогая, какой это был пустяк – заплатить за твой кофе!

Я бы заплатил за целый мир. Однако ты восприняла эту мелочь как самый драгоценный подарок в мире. От благодарных слез в твоих прекрасных темных глазах я почувствовал себя ангелом на земле.

Думаю, судьба нарочно свела нас в месте, где начинаются и заканчиваются жизни. Все это происходит так стремительно, правда? Вот я просто плыву по течению, а вот появляешься ты. Как солнце, выглянувшее после долгого дождя.

Я никогда не забуду ни секунды из того дня, Мира.

И тебе тоже не дам забыть.

Всегда твой…

Четыре

Вместо ожидаемого треска сквозь шум в ушах проступают тихие всхлипы Харпер. Кайла совсем затихла. Джош шумно дышит. Сердце у меня бешено колотится, и его стук прерывается медленными, ровными вздохами Харпер. Я открываю глаза. «Мустанг» прижался к бетонной перегородке между полосами. Похоже, он даже не сильно пострадал.

И мы тоже.

Мы тоже.

– Все в порядке, – словно повторяя мои мысли, произносит Брекен.

«Все в порядке, все в порядке», – твердит он, словно успокаивая напуганного ребенка. Похоже, он уверен в том, что говорит. Затем Брекен глубоко вздыхает.

– Мы в безопасности. Все закончилось.

Я сглатываю ком в горле. Меня трясет. Может, пока что мы и в безопасности, но ехать еще долго. И этот ад абсолютно точно не закончился.

После происшествия с «Мустангом» все меняется. Сложно шутить над ситуацией после того, что случилось. Брекен подходит к водителю другой машины – тот в порядке – и потом проверяет палец Харпер.

Кровь остановилась, и порез выглядит не так уж и ужасно. Мы возвращаемся на свои места, пристегиваем ремни и застегиваем сумки. Харпер полушепотом просит Брекена пересесть за руль. Он соглашается.

Больше никто не говорит, что на дороге не опасно. Достаточно опасно, раз Харпер с Брекеном чуть не погибли.

Не знаю, на что похоже ощущение от столкновения с машиной. Однако теперь у меня не выходит из головы один образ: Харпер и Брекен ныряют на водительское сиденье. И еще я не могу отделаться от ужасного, липкого чувства, словно кто-то стоит за моей спиной. Абсолютная чушь. Я не иду в одиночестве по темной улице; я еду в машине с четырьмя людьми, и никто из них на меня даже не смотрит.

И все же впервые со времени, когда я загрузилась на борт самолета до Сан-Диего, мне страшно.

По счастью, несколько следующих минут проходят в блаженной тишине. Никто не говорит, не играет музыка.

Харпер достает дорогого вида блокнот, роскошную ручку и начинает писать, неловко удерживая бумагу в раненой руке. Джош опять читает: на сей раз он открывает Пруста, все так же нахмурив лоб и пробегая пальцем по строкам, словно старательный ученик, пытающийся запомнить каждое слово.

Кайла прислоняется к стеклу и тихо похрапывает.

Брекен выезжает на шоссе.

Харпер погружена в дневник. Джош то и дело подчеркивает параграфы в книге. Кайла негромко постанывает: наверно, снятся кошмары. Только мы с Брекеном сидим, уставившись на дорогу. Тихо поскрипывая, мельтешат перед глазами дворники.

Машин становится больше: пять километров до следующего съезда мы преодолеваем за пятнадцать минут. Тут не то чтобы настоящее место для отдыха, но Брекен все равно съезжает с дороги. Простенькая остановка; на вершине невысокого холма стоит дом с темными окнами. От парковки к нему ведут две дорожки; справа виднеются заснеженные столы для пикников. Мы проезжаем первую секцию парковки для тракторов и фургонов. Наша секция совершенно пуста. Брекен паркуется, и Харпер, закрыв блокнот, проверяет телефон. Часы на приборной панели показывают 13.08. Отлично. Уже половина дня прошла, а мы вряд ли отъехали от аэропорта больше чем на сто двадцать километров. Надеюсь, дальше мы поедем быстрее.

– Думаю, нам всем надо сходить, – объявляет Харпер. – Я имею в виду в туалет.

– Спасибо, мамочка, – говорит Кайла.

– Не дерзи, – говорит Брекен, и по его усталому тону я бы не сказала, что он шутит.

– Все в порядке? – спрашивает Харпер.

Она смотрит на меня, и я оглядываюсь по сторонам. Однако она не сводит с меня взгляда. Харпер обращается ко мне одной. И все остальные тоже уставились на меня, словно нет ничего легче, чем ответить на этот банальный вопрос.

Я издаю неловкий смешок.

– Я ничего…

Я оглядываюсь на попутчиков.

– А что, вид у меня неважный?

– Нет – нет, – отвечает Харпер. – Просто ты так притихла.

Я снова оборачиваюсь, но все уже уставились в телефоны, проверяют сумки и собираются в туалет. Словно они только что не смотрели на меня во все глаза – а ведь я знаю, что смотрели. Мне не показалось.

Перестань. Хватит параноить.

Джош поворачивается, разыскивая костыли, и меня почему-то передергивает. Надо срочно выбраться из этой машины, а то потом не получится поговорить с мамой наедине. Мне хочется перебраться через Джоша или Кайлу, которые оба копаются в своих вещах. Однако воспитание и милосердие побеждают: надо помочь тому, кому нужна помощь.

– Я достану, – говорю я Джошу.

Развернувшись к багажнику, я кое-как вытаскиваю его костыли из-под сумок. И раз уж я вспомнила о манерах, то спрашиваю его, не нужно ли ему что-нибудь еще. А потом спрашиваю Харпер, как поживает ее палец. Да что там, я даже у Брекена спрашиваю, не надо ли чем-нибудь помочь.

Вскоре мы все выходим из машины, однако я оказываюсь на дорожке первой. Я не спешу: день стоит блаженно тихий и спокойный. Так хорошо перестать толкаться боками о незнакомцев. Здесь только я и холодный, свежий, ароматный воздух. Я делаю глубокий вдох и думаю, что хорошо было бы очутиться здесь с мамой. Она любит зиму. Раньше она каждое утро заставляла Дэниела выходить на прогулку. Теперь она гуляет одна. Уже пару недель гуляет одна. А если у них начались проблемы еще раньше, то ее одиночество длится дольше. Где-то внутри у меня просыпается глухая боль. Я должна быть дома, с мамой. Зачем я поверила ее словам, что с ней все будет хорошо? После смерти Фиби ей вовсе не было хорошо; она была слишком раздавлена, чтобы ей было хорошо.

Но Фиби перед самой смертью умоляла меня вернуться на учебу.

Я открываю дверь в здание и словно попадаю в антиутопию. На кафельном полу во все стороны расходятся тропинки грязных следов, эти призраки исчезнувших путешественников. Недавно тут царило полное столпотворение, но теперь здание стояло пустое и затихшее.

Здесь были все типичные приметы дорожной остановки: огромная карта на стене между двумя входами в туалет, пробковая доска с объявлениями и правилами движения на дороге. Я прохожу мимо темной ниши c торговым автоматом. Дальше стоит многоуровневый стеллаж с туристическими брошюрами: вот рафтинг, вот зиплайн. Все обложки яркие, летние: резкий контраст с мрачной серостью за окном. Однако если вход в здание показался мне унылым, туалет оказался еще хуже. Бледно-желтые стены и темно-коричневый кафель придают длинному помещению желтушный вид. За пустынным рядом раковин у дальней стены выстроились бежевые туалетные кабинки. Одна-единственная флуоресцентная лампочка мигает над второй раковиной, и от ее ритмичного мерцания у меня сводит зубы.

Меня охватывает то же чувство, что и в машине, однако сейчас оно более уместно: вряд ли кто-то может зайти в этот туалет и не забеспокоиться, что в одной из кабинок притаился маньяк.

Но никогда не знаешь, когда в следующий раз выдастся возможность сходить в туалет. Я решительно шагаю дальше, с усилием оторвав взгляд от мигающего огонька и знакомого темного отражения в зеркалах. Даже закрыв за собой дверь кабинки, я чувствую себя до странного уязвимой, будто я у всех на виду. На моих руках проступают мурашки.

Я быстро заканчиваю дела. Громкий звук смыва приглушает нервный звон в ушах. Успокаивает и удивительно теплая вода из крана. Я качаю головой своему отражению. Видимо, хватит смотреть ужастики. Обычно-то я непробиваемая, как отец.

А вот мама уверена, что меня могут похитить в любую секунду. Конечно, она бы сама над этим посмеялась, но в этом туалете ей бы точно стало не по себе.

Когда-то давно мама часто смеялась.

Выйдя из туалета, я осторожно бреду обратно по грязному мокрому полу. Пока что я в здании одна, но к дверям уже подходит Джош. Я толкаю дверь и держу ее, распахнув пошире, чтобы хватило места его костылям.

– Осторожно, тут скользко. – Я жестом показываю на пол.

Он кивает, не глядя на меня.

– Мы что, тут одни?

– Ага. Знаю, жуть та еще. А где остальные?

– Проверяют прогноз погоды и смотрят, что там есть в аварийном наборе. Брекен хочет надеть на колеса цепи.

Я хмурюсь.

– Но ведь нельзя же. Снега явно недостаточно.

– Да, я попытался ему объяснить.

Мне что, послышались нотки высокомерия в голосе Джоша? Нет, похоже, так и есть. Он не дожидается моего ответа и медленно направляется к туалету. Да, точно не показалось. Он симпатичный, но не настолько, чтобы быть такой занозой в заднице. Я выглядываю из окна, из которого видно нашу машину. Харпер, Брекен и Кайла стоят у раскрытого багажника. Я еще не готова выходить обратно на холод, поэтому звоню маме. Она тут же берет трубку: явно дожидалась моего звонка.

– Мира… – Мама замолкает, назвав меня по имени, словно хочет скрыть тревогу. – Я так рада, что ты позвонила. Ты где?

– На остановке, – с наигранной бодростью говорю я. – С Рождеством тебя!

– С Рождеством, солнышко. А где именно эта остановка?

Я смеюсь, но смешок выходит сдавленным и натужным. Мама нервничает и грустит. Наверное, смотрит на карту Пенсильвании, размышляя, как спасти меня от ужасной злой метели. Мне так жаль, что я заставляю ее переживать. Я не хочу, чтобы мама волновалась. Хочется показать ей свои последние работы – ведь я много экспериментировала со светотенью – и пить вместе горячий шоколад, спросить ее, какого хрена она скрывала от меня свой развод. Но я ничего этого не говорю.

– Мы съехали с шоссе I-78. Дороги не так уж и плохи, но едем медленно. Наверно, приеду позже, чем думала сначала.

– Не плохи?

Судя по голосу, она мне не верит.

– Да, странно. Снега почти нет. Думаю, синоптики перебдели.

– Мира, я думаю, метель движется к вам. Тут у нас полный бардак, намело сантиметров тридцать.

– А у нас два-три от силы. Может, туча сдулась.

– Не думаю. Может, мне позвонить кому-нибудь из семьи, с которой ты едешь? Я бы хотела поговорить с родителями.

– Мам, все в порядке, – со смехом отвечаю я. – Не забывай, что я сама теперь тоже взрослая. Девятого августа мне исполнилось восемнадцать, помнишь? Родители очень осторожные, кстати. Ты бы одобрила.

Мне должно быть стыдно из-за лжи, но мы ведь обе врем. Как она могла не сказать мне про Дэниела? Думала, я начну истерить? Не захочу возвращаться домой? Или ей было так плохо, что не хотелось говорить? В первые дни после смерти Фиби она то и дело застывала над едой, пока хлопья не размякали, а яичница не превращалась в угли.

Она тихо всхлипывает, и я чувствую укол в груди. Мама стоит перед моим взглядом как наяву. Выцветшая сестринская форма с Микки-Маусом, рука прижата к горлу. Словно пытается сдержать панику.

– Ну а дома как дела? – ненавязчиво интересуюсь я.

– Дома все нормально. Я беспокоюсь о тебе.

Мама отказывается глотать наживку.

– Я уже сказала, у меня все хорошо. – Я морщусь, но продолжаю: – К ночи буду дома. А Дэниел на работе или мы будем ужинать втроем?

Мама задерживает дыхание и затем отвечает:

– Решим, когда ты вернешься. Когда будешь в безопасности.

– Мам, я знаю, что ты много думаешь про тетю Фиби. Я за тебя переживаю.

– Мира, мы обе думаем про Фиби. Но годовщину смерти тяжело переживать.

– Ладно, – говорю я, не понимая, к чему она клонит.

– Но прямо сейчас меня больше беспокоит твоя безопасность. – Голос ее прерывается. – Ты уверена, что можешь доверять этим людям?

– Абсолютно.

Ложь дается мне на удивление легко.

– Ладно. Я доверяю твоему здравому смыслу. Давай приезжай домой, и там уже поговорим. Следи за дорогой. Будь умницей. Смотри во все глаза, договорились?

– Я смотрю, – мягко отвечаю я.

Вот и все. Я не говорю ей, что знаю про Дэниела. Не говорю, что чувствую, как она расстроена. Говорю, что скоро приеду домой и что люблю ее, и это правда. Но правда спрятана в такой слой бессовестной лжи, что меня подташнивает.

Повесив трубку, я тут же набираю сообщение для Зари.

Я: Ты поговорила с мамой?

Зари: Ты где? Все хорошо?

Я: На трассе 78. Дороги в порядке, не понимаю, из-за чего вся эта паника. А мама ВСЕ ЕЩЕ мне не рассказала.

Зари: Мама ничего мне не говорит, но что-то не так. По лицу вижу.

Я: Она что-нибудь сказала?

Зари: Говорит, что рада твоему возвращению. И все.

Я: Черт. Плохи дела.

Зари: Не знаю. Может, просто соскучилась по тебе. Через сколько ты приедешь?

Я: В обычный день ехать было бы шесть часов. А сейчас – понятия не имею. А еще эти люди очень странные.

Зари: Кто они?

Я: Двое парней и две девушки из какого-то блатного колледжа в Калифорнии.

Зари: Университет Калифорнии?

Я: Не, вроде Помона. Странные они все.

Зари: А парни ничего? Есть на что поглядеть?

Я: Недостаточно хороши, чтобы быть такими странными.

Зари: ХА-ХА! Ну ладно, будь осторожной. Я подумала, может, придешь ко мне после концерта? Ты ведь придешь на концерт, да, Мира?

Я: Конечно. Скоро увидимся.

Зари: Увидимся.

Я натягиваю шапку. Чтобы пережить этот кошмар, мне нужен кофеин. Я следую за вывеской к зоне кафетерия. Наверно, тут что-то с электропроводкой: единственный свет исходит от торговых автоматов. Подойдя ближе, я понимаю, что кафетерий – это громко сказано: из того немногого, что я могу разглядеть, мне видны лишь несколько столов во тьме и четыре печальных автомата. Поживиться тут особо нечем.

Роясь в карманах в поисках мелочи, я подхожу к синему автомату с напитками. Разобравшись наконец с монетами и кнопками автомата, я наклоняюсь поднять бутылку из ячейки и сквозь отражение в пластиковой двери вижу что-то за моей спиной. Что-то у одного из столов.

Нет, не что-то.

Кого-то.

Пять

Я резко разворачиваюсь и в панике прижимаю руку к груди, спиной ударяясь об автомат. Кто-то сидит за столиком. Сгорбленный мужчина, скрытый тенями. Я с трудом разглядываю сношенные рабочие ботинки и широкие плечи под плотной фланелевой курткой. Рук его я не вижу, а лицо полностью скрыто под козырьком старой желтой бейсболки.

– Я вас не заметила, – запыхавшись, выдыхаю я.

Он не отвечает. Наверное, спит. Просто сидит тут в темноте: ни напитка на столе, ни еды. Я делаю вдох и чувствую запах дезинфицирующего средства. Такой сильный запах и до странного знакомый. По коже снова бегут мурашки. Все мое существо противится тому, чтобы поворачиваться к мужчине спиной, и поэтому бутылку я подбираю, согнувшись под странным углом.

Мои глаза привыкают к темноте, и я наконец вижу очертания его правой руки на столе. Кисть выглядит заскорузлой, узловатой… надеюсь, это игра теней… Я наклоняю голову. Нет, не показалось: все пальцы у него в шрамах. Может, ожог? Меня охватывает сочувствие – хотя, может, и зря. По его могучим плечам можно понять, что искалеченная рука не помешала ему работать. Он выглядит сильным.

Но… от чего-то в нем мне не по себе. Почему он сидит тут в темноте, молча, неподвижно? Может, заболел?

– Все хорошо? – негромко спрашиваю я.

Молчание. Тишину прерывает гудение автомата с газировкой: включилась система охлаждения. Я слышу тихий шорох ног по плитке. Кто-то выходит из туалета. Наверно, Харпер или Кайла. Я не отрываю взгляда от желтой бейсболки, под тенью которой прячется его лицо.

– Извините…

По-прежнему ничего. Какого хрена он не отвечает?

– Мира?

Я подпрыгиваю. Мой взгляд мечется по помещению, а рука опять хватается за шею. Джош. Он стоит в дверях, тяжело опираясь на костыли. Меня так поглотили размышления, что я его не услышала.

– Пойдем? – спрашивает он.

– А… ага. Извини.

Выходя из кафетерия, я бросаю на мужика в бейсболке последний взгляд из-за плеча. Двери здания только что захлопнулись за Харпер с Брекеном, так что, похоже, мы остались с Джошем вдвоем. Я спешу к дверям, распахиваю их настежь, и холодный ветер ударяет мне в лицо.

Снаружи снег валит сильнее. Он заползает мне под воротник и в рукава. Наклонив голову, я спешу к машине. Мои попутчики дрожат от холода и ругаются на погоду. У колес Брекен снова присел на корточки, но Харпер с Кайлой стоят, опершись на открытый багажник и заслонившись от ветра дверцей.

– Какой-то город-призрак, а не стоянка, – говорит Харпер.

Я открываю рот, собираясь рассказать им про мужчину в кафетерии, но потом вижу, что парковка совершенно опустела. Два грузовика, которые стояли тут раньше, пропали, оставив за собой только запах дизеля. Я оглядываюсь по сторонам. Даже следов от колес не осталось, если не считать наших собственных.

Кроме нас, здесь никого нет. А значит, я понятия не имею, откуда появился тот мужчина.

– Можем ехать, – говорит Брекен.

– Что, с цепями не получилось? – спрашивает Джош.

– Они все сломаны. Все четыре, представьте себе, – говорит Брекен, жестом показывая на лежащие в снегу цепи.

– Снега все равно мало, – рассеянно замечает Харпер, не отрываясь от телефона.

По ее серьезному лицу я понимаю, что ей не нравится то, что она читает.

– А откуда ты знаешь? – безразлично спрашивает Кайла.

Я наклоняюсь, обхватив плечи руками. Брекен поднимает одну из цепей и показывает на сплющенные, изогнутые звенья. По виду похоже, что кто-то поработал плоскогубцами. Неужели предыдущий водитель решил, что так они будут лучше держаться на шинах?

– Так они же не сломались, просто сплющены, – говорю я.

– Может, в прошлый раз кто-то их неправильно нацепил, – говорит Джош.

– Нет, – отвечает Брекен. – Похоже, их нарочно поломали. Это те самые звенья, которые цепляют к колесам.

Я коротко хмыкаю.

– Думаешь, кто-то нарочно сломал наши цепи? Под Рождество? По-моему, это слегка попахивает паранойей. Думаю, водитель просто попытался затянуть их и испортил.

– Да ладно? – спрашивает Джош. – Я не то чтобы эксперт, но вообще любой бы понял, что после такого цепями никто не сможет воспользоваться.

– Может, у кого-то не получалось их снять, – говорит Харпер. – Ну и взбесился…

– Логично. – Я киваю. – Наверно, просто потянули цепи с колес и не поняли, что погнули звенья.

– Может, и так, – отвечает Брекен, но в его голосе по-прежнему звучит сомнение.

Харпер смотрит на экран и сжимает челюсть. Она кидает телефон в сумку.

– Да какая разница. Мы и так уже потеряли кучу времени.

Мы в том же порядке загружаемся в машину, и я жалею, что здесь оказалась; жалею, что девчонка рядом со мной то и дело заваливается мне на плечо во сне. Или что мои оптимистичные прогнозы насчет погоды не сбылись. Однако ситуация стремительно меняется.

Когда мы возвращаемся на шоссе, снег уже не тает на дороге. Мы плетемся в потоке машин, и на дороге становится все более скользко. Прищурившись сквозь плотную пелену снега на лобовом стекле, Брекен медленно и уверенно ведет машину по узкой колее, оставшейся от едущих впереди машин. Он крепко держит руки на руле. Если представить, что руль – циферблат, ладони Брекена находятся на отметках в десять утра и два дня, как и полагается.

Он шумно выдыхает.

– Думаю, надо срезать на севере у Истона – и потом по магистрали до I-80. Похоже, мы едем прямо в бурю.

– Согласен, – говорит Джош. – Снегопад явно движется на юг.

– В прогнозе сказали, что метель вряд ли покроет большую территорию, – говорит Брекен.

– Я в этом не разбираюсь, – замечает Кайла. – Но разве в горах не опаснее?

– Только если идет снег, – с каменным лицом отвечаю я.

– Да, я тоже это слышала, – говорит Харпер.

Она черкает что-то в кожаном блокноте, а потом, задумчиво нахмурясь, захлопывает его.

– Наверно, в этом есть смысл. Уехать от всего подальше.

– I-80. Даже звучит как-то зловеще, – говорит Кайла.

Я склоняю голову набок.

– Ну, потому что это не шоссе, а смертельная ловушка, раскрашенная веселенькими желтыми линиями.

– И совсем не ловушка. – Брекен постукивает большими пальцами по рулю. – Конечно, от снега мы не убежим, но посмотрите по сторонам. Тут настоящая метель! Нужно выбраться отсюда, или мы так и будем месить снег до конца пути.

Харпер улыбается мне:

– Не переживай. Пока я рядом, ничего плохого с тобой не случится.

– Ты остановишь снегопад в горах? – спрашивает Кайла. – Ничего себе у тебя способности.

– В горах не будет снегопада, – говорит Джош.

Я трясу головой:

– В горах всегда идет снег.

– Даже если и пойдет, то I-80 сразу расчистят, верно? – говорит Джош. – По этой трассе постоянно ездят фуры.

– И тут они тоже ездят. – Я большим пальцем показываю на магистраль, по которой плетутся грузовики. – Но что-то снегоуборочных машин я не вижу.

– Это из-за ошибочного прогноза, – говорит Брекен. – Обычный косяк метеорологов. Они сказали, что в горах будет хуже, поэтому всю технику отправили туда. А эту дорогу, наверно, вообще закроют, хотя думали, что тут все будет в порядке. Попомните мои слова.

– Значит, на I-80 будет не протолкнуться от снегоуборочных машин, – говорит Джош. – Засыплют все солью гуще, чем снегом.

– Ну не знаю, – возражаю я. – Я ездила по I-80. Моя тетя одно время жила в Филадельфии, и про эту трассу вечно говорили, что она полный отстой. То пробки, то аварии, то перекрывают полосы. Всегда что-то не слава богу, и это – в хорошую погоду!

– А плохой погоды и не будет, – говорит Брекен. – Просто успокойся и доверься нам. Или подожди, когда мы туда доберемся, и тогда я скажу тебе: «А вот я же говорил».

– Нет, не скажешь, – возражает Джош и хлопает меня по колену. Наверно, ему кажется, будто это дружелюбный жест. – Я правда считаю, что лучше нам поехать по I-80. Там безопаснее.

– Ну давайте, – со вздохом говорит Кайла. – Какая разница. Все лучше, чем бесконечно спорить.

Харпер опять что-то строчит на переднем сиденье. Она бормочет, соглашаясь.

– А я говорю, что это ужас, – произношу я. – По восьмидесятой и в хорошую погоду еле едешь.

– О господи, да ты не лучше моей мамы, – говорит Брекен, а потом обращается к Харпер: – А что, в Помоне девчонки тоже такие?

– Женщины, а не девчонки, – говорит Харпер. – Впрочем, уверена, что и твои одногруппницы тебя уже поправляли.

– А где ты учишься? – спрашивает Джош.

– Хожу на курсы в медицинский при Беркли, – натянуто отвечает Брекен, глядя на Джоша в зеркало заднего вида. – А сам где?

Мой мозг искрит, как закоротивший электропровод. В горле застыл истерический смех.

Они даже не знают друг друга.

– Карнеги Меллон, – отвечает Джош.

– Психология, так? – Харпер, повернувшись, подмигивает Джошу. – Значит, у нас есть доктор, психолог, будущая звезда международного бизнеса – это я про себя, – художница Мира и… А ты на кого учишься, Кайла?

– Ни на кого, – отмахивается она. – Я тут так… навещаю кое-кого.

Я наконец не выдерживаю и заливаюсь смехом. Пытаясь остановиться, трясу головой.

– Что смешного? – спрашивает Харпер.

Джош с Кайлой тоже переводят на меня взгляд.

Я чувствую, как краснеют щеки. С чего я вообще решила, что они знакомы? Это же даже нелогично.

Я машу рукой.

– Ладно, это очень тупо, но я думала, что вы все друзья.

– Как мило, – говорит Брекен.

Может, это и не самый вежливый ответ, но его идеально белозубая улыбка в зеркале лучится дружелюбием.

Джош ничего не отвечает. Кайла, однако, пожимает плечами:

– Может, мы были знакомы в прошлой жизни или типа того.

– А что, звучит неплохо, – добавляет Харпер.

Она оборачивается и одаряет меня улыбкой.

– Может, это судьба нас свела.

– Может, судьбы вообще не существует, – говорит Джош.

– Ого, – удивляется Харпер. – Ну ты и пессимист.

Джош поднимает руку и выдавливает из себя смешок.

– Простите, день выдался так себе.

– День просто ужасный! – Мне становится его немного жаль. – А ведь ты еще и на костылях.

– Я сидел рядом с той плачущей женщиной в самолете. И колено болело до ужаса. И стюардесса не разрешила мне достать обезболивающее из сумки над головой.

Кайла смотрит на него с интересом.

– Я слышала! Она явно разозлилась. И что, ты достал их в итоге?

– Только после посадки.

– Не понимаю, как ты всех нас нашла, Харпер, – говорю я.

– Ага, – соглашается Кайла.

– Ты всегда подбираешь незнакомцев в аэропортах?

– Ну, не знаю, так получилось. Мы с Брекеном стояли рядом в очереди за машиной. С вами двумя мы познакомились на эскалаторе, а с Мирой мы подружились в самолете, правда, Мира?

Она глядит на меня с такой искренностью. Словно я какая-то бедная сиротка, которую она не могла не подобрать. Я отвечаю вымученной улыбкой.

– А то.

– Вот видите! – Харпер смеется. – Это все совпадения. Пятеро незнакомцев встречаются на Рождество. Думаю, это может стать началом дружбы длиною в жизнь.

– Ага, – без энтузиазма отвечает Джош. – А кто-нибудь из нас видел указатель на I-80?

– Ах, ну да, – ворчу я. – Забыла, что два блестящих метеоролога решили, что нам надо направиться в горы в разгар метели.

– Эй! – обиженно говорит Джош, но потом сразу смеется. – Ладно, ладно, я понял.

Я поворачиваюсь и, не зная, флиртую я или злюсь, парирую:

– Да? И что же, позволь спросить, ты понял?

– Ну, для начала, у тебя… горячий нрав. Я этого поначалу не заметил.

– А я заметила! – говорит Харпер и подмигивает мне. – Я много чего заметила.

– Ну, у меня тоже есть нрав, – говорит Брекен. – Вот увидите.

– Что ты делаешь?

– Сворачиваю на I-80. Все это какой-то цирк с конями. Мне надоело.

– Но мы же еще не договорились, – произносит Харпер, глядя на меня. – Я хочу, чтобы мы учитывали все мнения.

– Тебе решать, – говорю я. – Это ты арендовала машину.

– Я помог за нее заплатить, – говорит Брекен. – Так что у нас тут демократия.

– А я говорю, давайте уже поедем по какому угодно шоссе и перестанем это обсуждать, – хнычет Кайла.

В зеркале я вижу, как Брекен ухмыляется.

– Ну что же, у нас кворум.

– Получается, трое против двоих, так? – мягко спрашивает Джош.

Я поворачиваюсь, и с его лица исчезает резкое выражение.

– Кайла не против, и мы с Брекеном за.

Харпер проверяет телефон. Она бледнеет и заносит пальцы над экраном. Но затем трясет головой и убирает телефон в сумку. Вид у нее такой же потрясенный, какой был у меня в тетиной палате прошлым Рождеством. Что-то происходит у Харпер дома. Что-то плохое.

Я наклоняюсь вперед, чтобы лучше ее разглядеть. На груди ее блузки алеет ряд кровавых капель: три идеально круглых зловещих пятна. Я осторожно касаюсь ее руки, и она, вздрогнув, поднимает взгляд.

– Харпер? – тихо спрашиваю я. – Все в порядке?

– Черт, – выдыхает Брекен, замедляя ход.

Мы проезжаем мимо нескольких машин, съехавших в канаву. На вид ничего ужасного: это не масштабная авария из двадцати автомобилей. Однако это еще одно доказательство: на этой дороге небезопасно.

– Так мы никогда не доберемся домой, – тихо вздыхает Джош.

Похоже, его слова задевают Харпер. Она поворачивается к Брекену:

– Сколько до Истона?

– Пять-шесть километров на север от нашего маршрута.

– И ты правда думаешь, что мы доберемся домой?

– Да. – Голос его звучит до странного ласково. – Мы довезем тебя домой. Я уверен.

– Тогда нет смысла оставаться на этой дороге. Надо попробовать I-80.

– Харпер согласна, – дружелюбно говорит Джош. – Ну что же, Мира. Теперь ты не против?

Я не отвечаю: и голосование, и замедленный ход машин напоминают мне, что погода портится. Это больше не веселая поездка с компанией студентов. Это метель в Пенсильвании, и я окружена незнакомцами. Нам нужно соблюдать осторожность.

Я бросаю взгляд в окно. Легко забыть, что такое зимы в Пенсильвании. Замедлить ваш ход – это самое безобидное, что могут сделать местные дороги. А нам ехать еще несколько сот километров.

Шесть

Зари: Ну, как там?

Я: Как ехать на пассажирском кресле у Сатаны по девятому кругу ада.

Зари: Настолько хорошо?

Я: Лучше не бывает.

Зари: Вот ведь хрень.

Я: Ничего, справлюсь. Главное – добраться домой. Я нужна маме.

Зари: Ты всем нам нужна.

Я замираю. У меня всегда что-то сжимается в груди, когда Зари начинает подобные разговоры. Вот что значит уезжать за тридевять земель: тебя нет рядом, когда происходит что-то важное. Тебя нет рядом, чтобы оценить новый наряд, или обсудить, флирт это был или дружеский разговор, или утешить подругу после ужасного расставания. Ваша дружба медленно и странно угасает, и после полутора лет, проведенных в компании неблизких приятелей из художки, я скучаю по Зари. Я скучаю по наличию лучшей подруги.

От разговора у меня болит живот – а может, это все наша поездка. Брекен чаще Харпер перестраивается в соседние ряды, и меня от этого начинает тошнить. Нужно ответить Зари, пока я еще могу смотреть на экран.

Я: Мне нужно идти. Скоро приеду.

Я убираю телефон в карман. За окном медленно проплывает заснеженная дорога.

Я бы могла ее нарисовать. Мне даже хочется ее нарисовать: серо-синие тени, мерцающий свет фар на серебряном снегу. А на чем мне сфокусировать картину? О, ну это совсем легко: выбирай любую машину в канаве. Мигание аварийных сигналов и водитель, замерзший и уставший дожидаться подмоги.

Должна сказать, что Брекен отлично водит: спокойно, уверенно. Пару раз машину слегка заносит, но сосредоточенность Брекена и, как кажется, безупречная система противоскольжения нашей машины не дают нам завалиться в канаву. Если учесть, сколько мы уже видели аварий, то, думаю, нам очень везет.

Не знаю… Может, они и правы насчет метели. Тут, похоже, дела плохи. Но разве в горах хоть когда-то бывает лучше? Дэниел раньше то и дело мне твердил, что, если в Пенсильвании плохая погода, надо держаться как можно дальше от I-80.

С другой стороны, еще он говорил, что никогда не оставит нас с мамой. Так что как знать, как знать…

Когда мы съезжаем с шоссе, дорога становится намного хуже. Липкая слякоть брызжет из-под колес, и дворники снова спотыкаются о ледяную корку на стекле. Брекен едет через город по направлению к I-80, и на каждом светофоре у меня в животе что-то неприятно перекатывается. Меня вот-вот укачает.

На перекрестке впереди зажигается желтый, и машина перед нами резко тормозит. Ее заносит. Брекен тихо матерится и тоже ударяет по тормозам; Харпер тонко вскрикивает. Противоблокировочные тормоза, содрогаясь, быстро стучат в такт моему сердцу. Сквозь лобовое стекло я вижу бок красного, в соляных подтеках минивэна. Там внутри могут быть дети. Вдруг они наблюдают, как мы на них надвигаемся? Не знаю, успеем ли мы вовремя остановиться. Я сжимаю кулаки, и внутри у меня все тоже сжимается. Машина скользит все медленнее, медленнее и наконец останавливается в паре сантиметров от минивэна. Я прерывисто выдыхаю.

– Блин, сколько можно-то уже? – беспокойно спрашивает Кайла.

Она елозит на сиденье, и лоб у нее блестит от пота.

Понятия не имею, что на нее нашло: мне сейчас совсем не до нее.

С другой стороны от меня Джош, морщась, тянет за край своей скобы. Все эти резкие старты и остановки вряд ли на пользу его ноге.

– Можно как-то помочь? – спрашиваю я его. – Ну, твоей ноге?

– Да, если достать мне новую связку, – хмыкает он, отрываясь от книги. – Особо тут ничего не сделаешь. Впрочем, у тебя много неожиданных талантов. Может, ты, вдобавок к знаниям о дорожных условиях в Филадельфии, еще и прикосновением рук умеешь лечить?

Мои щеки горят огнем. Я опускаю глаза, и Джош мягко смеется.

– Прости, – говорю я. – Я нервничаю. Наверно, лучше мне заткнуться.

– Знаешь, можно ведь просто признать, что ты была неправа.

– Правительство рекомендует не ехать по I-78, если только в крайних случаях, – говорит Харпер, подсвеченная синим экраном телефона.

– Хм, похоже, мы правильно сделали, что сменили маршрут, – говорит Брекен и подмигивает мне в зеркало заднего вида.

Не знаю, чего во мне больше – стыда или злости. Однако мне хочется показать средний палец всем попутчикам одновременно.

– А тебе всегда так неловко, когда ты ошибаешься? – спрашивает Джош.

Я бросаю на него резкий взгляд, но в его лице не видно ни капли насмешки. И жалости тоже. Он смотрит на меня так, будто я сложная задачка по математике.

Да, что-то меня совсем кроет. Никак он на меня не смотрит, и у меня нет никаких причин злиться на ребят. Я расстроена, что мама проведет ночь в одиночестве. Я расстроена, что не полетела более ранним рейсом. Господи, да что там! Меня огорчает и то, что я уехала на другой конец страны, хотя Фиби умоляла меня не бросать учебу и мама была с ней согласна.

Но никто меня не предупредил, что, если я вернусь в Сан-Диего, мама останется одна в годовщину смерти сестры, да еще и разведенная.

Нет, не сестры. Фиби.

Сестра – это такое безличное слово. Шесть букв, два слога, ни запаха благовоний и масляных красок, ни вкуса имбирного печенья. Ни темных волос, наспех собранных в пучок у шеи. Сестрой может быть кто угодно. Но никто на свете не сможет быть Фиби. Я прижимаю руку к груди, где распускается бутон новой боли. Господи, если мне так горестно, то через что же проходит мама?

Завращались колеса; Брекен отъехал от очередного светофора. Я вернулась в реальность.

– Мы разобьемся, не доехав до магистрали, – говорит Харпер, когда шины наконец цепляются за землю.

– Все будет в порядке, – говорит Брекен.

– Ничего не в порядке. Что у нас в порядке?! – В ее голос прокрадываются отчаянные, истеричные нотки.

Думаю, дело в сообщениях у нее на телефоне. Что-то не так.

– Эй, – мягко произносит Брекен.

Он обращается к одной Харпер. Я вижу, как шевелится его плечо; может, он касается ее ладони.

– У нас все будет в порядке. Все хорошо.

– Все идет не по плану, – говорит она с тихой паникой в голосе. – Мне нельзя попадать в аварию. Ты знаешь, что мне надо добраться до дома.

– Да, я знаю, – говорит Брекен, остановив машину на следующем светофоре.

Теперь он точно ее касается: пальцы скользят по белой ткани на плече.

– Мы не попадем в аварию, ага?

Наступает долгая тяжелая пауза. Мне становится неловко, словно я подглядываю. Я бросаю взгляд на Джоша: он тоже за ними наблюдает. Джош тут же отводит глаза: видимо, решил посмотреть на мою реакцию. Я собираюсь уже торжествующе улыбнуться, но он вместо этого утыкается в книгу. Этому парню явно нужно перестать относиться к себе с такой серьезностью.

– Тебе лучше? – ласково спрашивает Брекен.

Я не смотрю на них, но мне все равно слышно тихий шорох пальцев по ткани. Мягкий скрежет дворников. Приглушенное посапывание Кайлы. Что, опять? Почему она столько спит? Это что, какая-то болезнь?

– Нормально, – шепчет Харпер.

Не зная, чем еще заняться, я утыкаюсь в телефон. Батарея почти на нуле, а пауэрбанк я истратила, пока дожидалась рейса в Сан-Диего. Где-то в багаже у меня была зарядка, но маме звонить все равно нет смысла. Я не собираюсь с ней говорить в присутствии всех этих людей, потому что в итоге я спрошу у нее про Дэниела или буду вынуждена в присутствии посторонних ее успокаивать. Придется со звонком подождать.

Я выключаю телефон и пытаюсь отрегулировать ремень безопасности: он довольно больно врезается мне в живот. Когда на дороге начинают появляться указатели на шоссе 33, я облегченно опускаю плечи. На проселочных дорогах желудок у меня то и дело сводило тошнотой, и я рада, что мы скоро снова попадем на широкую трассу.

Даже если она ведет в горы.

На съезде участок расчистили так, что лучше участка я не видела за весь наш маршрут. Когда мы заезжаем на магистраль, обстановка становится еще отрадней: перед нами расстилаются широкие серые ленты асфальта, лишь слегка припорошенные конфетти снега.

Да, дорожные службы постарались на славу: идет снег, но снегоочистители с ним справляются.

Брекен с громким вздохом откидывается на спинку кресла.

– Вот видишь? Уже не так плохо.

Я устраиваюсь поудобнее, стараясь избавиться от неприятного чувства, что не отпускает меня с самого утра. Может, мне просто нужно успокоиться? Все не так уж плохо. Скоро я попаду домой, и все это странное путешествие превратится в воспоминание.

Я стараюсь не обращать внимания на то, как Джош все водит и водит пальцем по странице. Как Харпер бесконечно что-то строчит в блокноте. Как Кайла вздрагивает и трясется у меня под боком: лоб блестит от пота и круги под глазами до странного похожи на синяки. И Брекен: все смотрит и смотрит на нас. То и дело переводит взгляд с дороги на кого-нибудь из попутчиков.

Смех да и только. Нет тут ничего зловещего или ненормального. Мне не о чем беспокоиться. Однако я беспокоюсь.

К моему облегчению, несколько километров ровной дороги успокаивают бурю у меня в животе. Впереди высятся горы: резкие серые тени под пеленой снега. Однако они так далеко, что я не чувствую никакой исходящей от них угрозы. Снега на дороге становится немного больше, но все в порядке. Брекен едет медленнее. Другие машины не съезжают со своих полос. Совсем непохоже на тот кошмар из кружащихся автомобилей на I-78.

Я жду пятнадцать минут, потом двадцать. Ничто не меняется. Все в порядке.

До поры до времени.

Я не замечаю, как заснула, пока не просыпаюсь от ощущения, что нас заносит. Я открываю глаза в тот момент, когда колеса сцепляются с дорогой. Выпрямляюсь и оглядываюсь. Горы, еще недавно казавшиеся далекими тенями, подступили со всех сторон: мрачные гиганты в мантиях снежного тумана.

Наверно, я спала дольше, чем мне показалось.

– Где мы? – хрипло спрашиваю я.

– На I-80, – отвечает Харпер.

У нее в руках нет ни телефона, ни блокнота; взгляд прикован к дороге. От напряжения в воздухе мне становится трудно дышать.

– Только что проехали Олд-Фернас-роуд, – сдавленно поясняет Джош.

Он тоже смотрит прямо перед собой.

Машину снова ведет в сторону, и я резко втягиваю воздух, оглядываясь по сторонам.

Кайла шмыгает носом; глаза у нее влажные, точно она только что плакала.

– Что с тобой? – спрашиваю я.

Она с явным раздражением смотрит на меня и снова всхлипывает.

– Ничего, все в порядке.

Она не плачет… во всяком случае, не так, как плачут от горя. Может, она простужена? Может, я этого раньше почему-то не заметила?

– Точно все хорошо? – переспрашиваю я.

– Я же сказала.

Она резко откидывает бледную прядь за плечо.

Я стараюсь не смотреть слишком пристально, но все равно замечаю, как трясутся у нее руки. Словно от какой-то болезни – или от высокой температуры.

– Смотрите, на той стороне, – говорит Харпер испуганно.

Все смотрят в окно.

– Да, вижу. – Брекен сжимает руль так, что у него белеют костяшки пальцев.

Что они видят? Что, черт возьми, произошло, пока я спала?

Я смотрю на дорогу, но снег сыплет так густо, что я едва могу что-то разглядеть. Мы заехали в метель. Вот это я знаю точно.

– Они не справляются с управлением, – тихо замечает Джош.

Наконец я вижу: бешено петляя, к нам приближаются два огонька фар. Они крутятся так сильно, что на какое-то время один из них совсем пропадает из виду. Потом исчезают оба. А вот задние огни: машина останавливается, развернувшись не в ту сторону. Меня тошнит.

– А я думала, на этой дороге будет лучше, – говорю я и сразу об этом жалею.

– Вот давай сейчас не надо, а? – очень тихо говорит Джош.

– Да, прости, – тут же извиняюсь я, потому что он прав.

Не могу представить, каково сейчас Брекену. Со своего места мне видны только две узкие колеи в море белизны. Меняется наклон дороги; машина переходит на другую скорость, и мы начинаем медленный ход наверх.

– Не нравится мне это, – говорит Брекен.

– А кому нравится? – с безумным смешком отзывается Кайла.

– Кто-нибудь, посмотрите по картам, что с дорогами под горой, – говорит Брекен.

Харпер нажимает что-то на экране.

– Я пытаюсь. Интернет очень медленный.

– Пытайся еще.

Харпер резко разворачивается к нему лицом.

– Хватит мне указывать! Я тебе не секретарша.

Джош, сжав челюсть, раздраженно сопит.

– Давайте я попробую, – говорю я и включаю телефон.

Машина снова меняет передачу; подъем становится круче. У меня ноет лоб. От одного взгляда на телефон мой живот скручивает в узел.

– Ну что? – спрашивает Джош.

Он нахмуривается:

– Что не так?

– Живот, – отвечаю я. – Меня немного укачивает. Наверно, лучше мне не смотреть в телефон.

Он кивает и, забрав у меня трубку, набирает что-то на клавиатуре.

– Не переживайте, – говорит Харпер. – Думаю, мы доехали до вершины.

Она права: дорога перестала бежать вверх. Снова меняется передача, и шины скользят. Мой живот схватывают спазмы. Я медленно дышу. Это просто нервы. Мне просто нужно отдышаться.

– Сколько у меня времени до спуска? – спрашивает Брекен.

– Пара километров, – отвечает подсвеченный моим телефоном Джош. – Там предупреждение об аварии.

– Я тоже его вижу, – подтверждает Харпер, оторвавшись от своего экрана.

Она поворачивается на сиденье.

– Брекен, там совсем все плохо. Куча машин.

– Где? – спрашиваю я.

Джек протягивает мне телефон и тычет в место на карте. Но тошнота и паника мешают мне сосредоточиться. Я убираю телефон в карман.

– Пишут, что прямо по курсу. На двести четвертой миле.

– Не помню, когда видел последний указатель с милями, – в раздражении кидает Брекен. – Хрен тут вообще что разглядишь!

Дорога внезапно накреняется вниз; мигающий желтый сигнал внизу говорит мне, что дальше будет поворот. Другой сигнал объявляет о чем-то еще, но из-за снега его не видно. Не существует ничего, кроме пяти метров дороги перед нашей машиной.

Только колея, по которой мы едем.

А потом я вижу.

Огни.

Красные, белые, под самыми странными, невообразимыми углами.

– Вон, смотрите! – Я показываю. – Видите?!

– Я уже сказал, что не… – Брекен резко втягивает воздух.

Спуск становится все круче.

– Это мост, – тонким плачущим голосом восклицает Харпер. – У подножия мост!

– Я вижу, – негромко и серьезно отвечает Брекен.

– Сбавь ход, – говорит Джош. – Давай полегче, чтобы тебе было видно.

Двигатель замедляется, но шины скользят. И скользят. И скользят.

– Медленнее! – На сей раз в голосе Джоша звучит приказ.

– Не могу, – говорит Брекен. – Нас заносит.

Он крутит руль вправо, по направлению движения, потом влево. Брекен отличный водитель, но шины никак не могут зацепиться за дорогу, и никакое водительское мастерство нас не спасет. Машину бешено швыряет из стороны в сторону, и с каждым поворотом мой живот сводит судорогой. Мы скатываемся с холма в самую гущу аварии. И какой аварии! Такие показывают в национальных новостях.

Десятки погибших.

Праздничная трагедия.

Вокруг меня все кричат, но я не могу: чем быстрее мы спускаемся с холма, тем сильнее меня тошнит. Колеса повернулись вправо, и мы сползаем боком. На мосту творится нечто кошмарное: машины крутятся и разбиваются, и их так много, что я не могу сосчитать. Да что там! Я даже толком не понимаю, что происходит.

Но мы едем в самую гущу, это ясно даже мне.

Раздается грохот.

От удара мою голову отбрасывает вперед. Мы не наехали на мост; что-то наехало на нас сзади. Харпер кричит. Брекен тихо ругается: чертчертчертчертчертчертчерт. Наша машина крутится в диком вираже. Передо мной мелькают передние фары, задние фары, снег, потом зловещее бетонное заграждение. Эта адская карусель идет по бесконечному кругу, не собираясь останавливаться.

Я крепко держусь, но удар швыряет меня вперед как тряпичную куклу. Ремень впивается мне в шею, и уши раздирает скрежет металла по бетону. Кажется, нет этому конца…

4 февраля

Мира,

я знал, что ты – чудо, и был прав. Когда я переехал в Калифорнию, то считал, что у нас не останется ничего, кроме той короткой секунды в очереди за кофе. Знаешь ли ты, как терзала меня эта мысль? Я думал, что никогда больше не увижу твоего лица; не услышу твоего голоса. Но теперь нам не нужно об этом волноваться.

Не сказать чтобы я любил живопись. Столько художников все понимают неправильно! Когда я пришел тогда на выставку, я сделал это не потому, что хотел увидеть экспонаты. Я просто увидел тебя. Сквозь оконное стекло мне сияли твои ясные глаза и твоя яркая улыбка. Ты с кем-то говорила, но не узнать этого свечения я не мог.

Я видел тот же свет, когда ты поблагодарила меня за кофе. Он притягивал меня, как стрелку компаса тянет на север. Увидев тебя, увидев твое лицо, я понял, что должен зайти внутрь и поговорить с тобой. Так я и сделал.

Почему ты притворилась, что не узнаешь меня? Неужели ты смутилась? За четыре тысячи километров мы нашли друг друга, Мира. Это ведь что-то значит. Ты не можешь этого отрицать.

Я вернулся после того, как тебя отвлекли от нашей недолгой беседы. Мне хотелось снова тебя увидеть, но ты была занята одной лишь выставкой. Но это неважно, потому что сотрудница дала мне твой адрес. Судьба снова сводит нас вместе.

Так что не торопись. Если боишься сказать слова вслух, напиши их. Я подожду. Мы оба знаем, что это судьба. Я буду ждать.

Всегда твой

Семь

По ощущениям это не похоже на удар, скорее на ужасающий скрежет металла по бетону, от которого у меня лопаются барабанные перепонки. Я крепко зажмуриваюсь, пока наша машина грохочет вдоль ограждения. От тряски по моему позвоночнику словно идут волны. Этот шум и ощущения… будто зубы сводит, когда кто-то проводит ножом по стеклу.

Машина останавливается, но двигатель все еще работает.

– Ты как? – спрашивает Брекен, глядя на Харпер.

Она быстро и шумно дышит. Как и все мы. Но она кивает, и мы осматриваемся в поисках разбитых окон и незамеченных травм. Вроде не так уж и плохо дело. Думаю, нам повезло. Я открываю рот, чтобы сообщить об этом остальным… И тут – грохот!

Шум от столкновения звучит слева от нас. Я резко поворачиваюсь. Машина за окном разворачивается от удара, разбрызгивая осколки стекла и обломки металла, – те будто бы звенят, падая на обледенелый асфальт. Я смотрю по сторонам. Нам не просто повезло. С нами случилось настоящее чудо. Вокруг нас машины лежат, завалившись набок; другие – сплющились друг об друга. Похоже, мы – единственные, кто остался с автомобилем, которым еще можно управлять.

– Нам нужно выбираться отсюда, – говорит Харпер.

По ее лицу я вижу, что она тоже поняла: мы в серьезной опасности.

– В нас кто-нибудь въедет, – произносит Джош.

– Черт, – восклицает Кайла.

Она не смотрит на обломки машин впереди. Она, повернув голову, уставилась в заднее стекло.

Против своей воли я тоже разворачиваюсь, и вот он – целый поток машин, кружась и скользя, несется с горы прямо на нас. И я уже знаю, чем это закончится. Если мы не уберемся отсюда, они налетят на нас.

Брекен, выругавшись, дает обратный ход, отъезжая от ограждения со скрежетом, который прорезает мне зубы точно бормашина.

Харпер плачет. Я ее не виню. Я бы тоже плакала, если бы у меня в легких еще оставался воздух – однако меня снова пнули ногой в грудь. Первая машина налетает на что-то далеко позади нас, слева, и тишину прорывает треск пластика и звон разбитого стекла. Другие машины сносит с дороги, и они приземляются в канаве, не доехав до моста. Им повезло больше других.

А те, которым не повезло, несутся прямо на нас. И очень быстро.

– Жми на газ! – плачет Харпер. – Ну же, езжай!

Я не хочу смотреть, но отвернуться не могу. Мой взгляд приклеен к «Вольво», который кружит и кружит, подбираясь все ближе. Интересно, выживу ли я? Как жаль, что я не отправила родителям еще одно сообщение. И Зари тоже. «Вольво» вот-вот налетит на нас. Я зажмуриваюсь. Наша машина медленно плетется вперед. Раздается ужасный грохот. «Вольво» врезается в бетон за нашей спиной.

– Вон еще одна, – все еще сохраняя спокойствие, объявляет Джош.

– Быстрее! – говорит Кайла. – Не останавливайся!

– Я пытаюсь! Некуда ехать!

– Езжай в стену, если надо, – говорит Харпер. – Продави как-нибудь.

За спиной раздается кошмарный свист. Я знаю этот мерзкий звук по остановкам и заправкам. Это фура. В зеркало заднего вида я вижу, как в ужасе распахиваются глаза Брекена. Он давит на газ. Мы снова задеваем ограждение, но на сей раз Брекена это не останавливает.

Он матерится себе под нос, пропихивая машину между громадным грузовиком без водителя и бетонной стеной. Я не хочу видеть, что происходит сзади. Я не хочу знать, почему с его губ раз за разом срывается брань.

Но я знаю.

Тошнота подступила к горлу и затруднила дыхание. Наверху холма показывается грузовик с прицепом, он боком скользит вниз. Первобытная часть моего мозга накачивает мои мышцы адреналином и едва не выталкивает меня из машины. Бежать, бежать.

Этот грузовик все снесет на этом мосту. Он нас уничтожит.

– Езжай! – кричу я, хотя Брекен и так едет.

Я слышу шум двигателя и этот ужасающий визг, скрежет бетона с одной стороны и металла – с другой. Все вопят, и голоса сливаются в какофонию. Я не различаю собственного голоса, но знаю, что тоже кричу.

Наконец мы проталкиваемся вперед. Нашу машину больше не тормозит ни грузовик, ни стена. Шины скользят, цепляясь за снег, и слегка прокручиваются, пока Брекен переключает скорости. Мы доезжаем до середины моста, когда фура врезается в машины у нас за спиной.

Брекен не останавливается.

Я вижу взрыв пластика и металла. Невообразимая катастрофа. У меня сжимается горло, и где-то внутри растет омерзительная уверенность: многим людям не выжить после этой аварии. Пятнадцать секунд назад я могла бы быть одной из них.

Я смотрю на мост в поисках движения, но все тихо. Даже спокойно. Ни дыма, ни огня. На стыке моста с магистралью я замечаю нескольких водителей: они, спотыкаясь, выходят из автомобилей и идут вперед.

Так много людей, которым нужна помощь. Столько людей остается позади – и, похоже, далеко не все пострадали в столкновениях. Я должна бы чувствовать облегчение, но меня затопляет ощущением вины.

Я не знаю, чем мы могли бы помочь. Что могли бы сделать. Но уезжать от моста кажется мне преступлением. Моих попутчиков, похоже, такие мысли не волнуют: они все еще переживают, как нам выбраться отсюда. Скоро ли мы окажемся в безопасности. И мне ли их винить!

Следующие пару километров Брекен едет медленнее, чем когда-либо за всю нашу поездку. Дорожный знак, зеленый и гостеприимный, обещает заправку через километр. Заправку, и ничего больше. Снег по-прежнему бьет нам в лобовое стекло, но снежинки стали куда меньше и льдистее. Наверное, для дорог это хуже, но теперь мы хотя бы что-то видим. Вдали замигали сине-красные огни. Это едет помощь. Жаль только, что слишком поздно.

За небольшим поворотом, где мы оказываемся перед самым съездом, опять сияют огни: патрульные машины, «Скорая помощь», пожарные. Они окружают место огромной аварии, которую я не заметила раньше.

– Вот об этом предупреждала карта, – негромко говорит Джош.

– А что же было у моста?

– А это уже новая, – без всякого выражения отвечает Харпер.

Машины плетутся по дороге, и мы здесь – всего лишь пылинка в этой гигантской пыльной буре. Мы дергаемся и тормозим. Дергаемся и тормозим. Целых двадцать минут у нас занимает путь до съезда, и ко времени, когда мы туда подъезжаем, мои внутренности сводит невыносимым спазмом.

Брекен останавливается у наклонного ската. В моем животе что-то хлюпает, и меня окатывает жаркой волной. Во рту собирается слюна. Я выпрямляюсь на сиденье и внезапно осознаю: меня не просто подташнивает. Меня вот-вот вырвет. Я сжимаю руки в кулаки, сглатываю слюну и стараюсь дышать.

В машине жарко. Горячий воздух дует из всех щелей, и подмышки у меня под курткой совсем взмокли. Шею обжигает точно огнем, и я чувствую, как между ключиц ползет капелька пота.

– А можно сбавить температуру? – хриплю я.

Брекен соглашается. На светофоре загорается зеленый. Машина делает рывок вперед, потом сворачивает влево, и мой желудок совершает опасный кульбит. У меня вырывается слабый стон.

– Что не так? – спрашивает Джош.

– Меня тошнит. Сильно.

– Только не в машине, – говорит Брекен.

– Тебя тошнит? – с обеспокоенным видом переспрашивает Джош. – Что, совсем плохо?

– Мне нужно выйти. Тут слишком жарко. От этого хуже.

– Тебя вырвет? – спрашивает Харпер. – Нам остановиться?

– Меня не вырвет, – говорю я, хотя шансы довольно высоки.

Брекен замедляет ход, и я уверена, что он это делает из лучших побуждений – однако слишком поздно. Вверх по шее и лицу бегут волны огня. Я расстегиваю куртку, потом пытаюсь из нее выбраться. Джош держит куртку за рукав, помогая мне высвободить руку.

– Спасибо тебе.

– Тебе нужно подышать свежим воздухом.

Он слегка опускает окно.

Его внезапная забота застает меня врасплох, но свежий поток воздуха в машине сладок на моих губах, как мед, и я забываю обо всем на свете. Закрыв глаза, я пью ветер жадными глотками. Кровь в висках стучит в такт спазмам желудка.

– Мы должны остановиться, – говорит Харпер. – Ей надо отдохнуть.

– Я знаю. Я за ней наблюдал, – говорит Брекен.

– Держись, – обращается ко мне Харпер.

Я не отвечаю: все мои силы уходят на то, чтобы меня не стошнило. Свежий воздух очень помогает, но в машине я все равно долго не протяну.

– Давайте заедем на заправку, – говорит Брекен. – Вызовем оттуда эвакуатор.

– Что-то подсказывает мне, что из-за той заварушки у моста все эвакуаторы в Пенсильвании будут заняты еще очень долго, – говорит Джош.

– Но попытаться стоит, – возражает Харпер. – Я позвоню в нашу компанию по аренде машин.

– И что они сделают? – спрашивает Кайла с бесшумным смешком. – Запретят снегу падать?

– Если бы, – говорю я.

– В обычных обстоятельствах нам бы дали другую машину, – говорит Джош.

Брекен фыркает:

– Да уж, разбежались.

– Ну, про аварию-то мне надо сообщить в любом случае, – говорит Харпер. – Я даже не уверена, безопасно ли дальше ехать в нашей машине.

Брекен вздыхает:

– Если мы не хотим перебираться через горы пешком, то, боюсь, эта машина – наш единственный вариант.

Мне добавить нечего. Я уверена: Брекен прав. Откуда нам достанут машину? Да и нет никакой волшебной палочки, которая бы перенесла нас на безопасное сухое шоссе. Мы решили рискнуть и теперь за это расплачиваемся.

Однако Харпер настаивает, что надо позвонить. Прижимая трубку к уху, она жалуется, что ждать оператора придется не меньше двадцати минут.

Через метров семьсот перед нами вырастает заправка. Но не то блестящее неоном сооружение, на которое я надеялась. Перед обшарпанным зданием выстроились в ряд четыре насоса. Само строение больше обычных заправок. Может, раньше тут был еще и авторемонт? Теперь, похоже, все помещение занимает магазин, хотя сказать сложно: почти все окна завешаны рекламными плакатами пива, сигарет, живой наживки и походных товаров.

Не думаю, что в туалете будет чисто, но мне на это плевать. Пусть там будет хоть выгребная яма на дальнем конце участка – я бы не пикнула. На засыпанной снегом парковке стоят как минимум двенадцать машин, и еще несколько у насосов. Заправка кишит людьми: путешественники в дутых куртках осматривают машины, звонят кому-то, раздают еду скучающего вида детям всех возрастов. Чего тут только не увидишь – от оцарапанных бамперов до джипа со сплющенным боком. У одной машины оторваны и багажник, и бампер. Некоторым повезло больше: они отскребают с окон лед и заливают омывайку. Судя по тому, сколько людей смотрят на карты или в телефон, многие пытаются понять, как им добраться до пункта назначения.

Я смотрю на побитую «Тойоту» у въезда на парковку. Боковое зеркало свисает, как унылая сережка с уха.

– Что там с дорогами? – спрашиваю я.

Я попыталась посмотреть новости в телефоне, но интернет почти не ловит.

– Рекордное количество аварий.

Джош протягивает мне свой телефон.

– Если верить новостям, на I-80 две большие аварии: в одной – тридцать две машины, в другой – двадцать одна.

Я читаю только что процитированный им заголовок и затем возвращаю ему трубку, не в силах больше смотреть на это. Участок при бензоколонке забит машинами; Брекен сдает назад и паркуется, ожидая очереди к насосу.

– Раз уж мы тут, можем заправиться, – говорит он.

– Хорошая мысль, – соглашается Джош.

Брекен ставит машину на ручник и поворачивается к нам лицом.

– В той аварии было пятьдесят три машины, и мы знаем, что ни нас, ни тех, кто попал туда позже, они не считали.

– Шоссе надо было закрыть, – говорит Харпер.

– А они и закрыли, – говорит Джош.

Глядя из окна, он показывает в направлении съезда на магистраль. Так и есть: сквозь редкие стволы безлистых деревьев просматривается изгиб подъездной дороги. Она перекрыта флажками, и поперек движения припаркована полицейская машина. Джош прав. Они закрыли съезд к заправке.

Мы съехали с дороги, чтобы позвонить. Раздобыть другую машину или вызвать эвакуатор. Но теперь мы заперты посреди Пенсильвании и ни по одному шоссе отсюда не выбраться.

Как мне, черт возьми, добраться домой, к маме?

Я смотрю на часы. Она уже закончила работу. Может, даже сидит дома в пижаме и заваривает чай. Я тяжело вздыхаю, и от мыслей о нашем чайнике у меня сжимается горло. Мама всегда подает мне чай на маленьком блюдце с ложечкой и кладет три кусочка сахара. С тех самых пор, как я в третьем классе прочла книгу про то, как делают чай в Англии, мама всегда хранит в доме сахарные кубики.

Как бы я хотела сейчас оказаться там, в тепле и безопасности, за тысячи километров от этого дорожного кошмара. А когда она проверит новости и увидит сообщения об ужасных авариях, с ней случится сердечный приступ.

Хотя нет. Мама же думает, что мы едем по I-78. Наверное, ни о какой опасности она не знает. Но если я ей не позвоню, она все равно забеспокоится. Может, попытается отследить мое местоположение, но для этого ей нужна будет папина помощь: мой телефон зарегистрирован на его имя.

Черт, а вдруг она до этого додумается и позвонит ему? А может, уже позвонила?

Вопросы сваливаются в кучу, как машины у моста. Мне нужно как-то сгладить ситуацию, и как можно быстрее.

Я пролистываю телефонную книгу до маминого номера и останавливаюсь в нерешительности. Позвонить? Мне до смерти хочется услышать мамин голос. При всей ее печали, при всем расстоянии между нами, она моя мама, и от звуков ее голоса мне стало бы немного легче. Но мне нужно все как следует продумать, чтобы не усугубить все.

Если я позвоню и успокою маму, она, может, перестанет так волноваться. Возможно, она даже не проверяла мою локацию. Но она меня слишком хорошо знает: наверняка по моему голосу заподозрит, что что-то не так. И вот тогда-то захочет узнать, где я на самом деле нахожусь. Черт.

– Ты, похоже, задумалась о чем-то, – говорит Джош.

– Пытаюсь решить, надо ли наврать маме, – честно отвечаю я.

– Ты врешь матери? – смеется Брекен. – Моя могла бы работать на разведку. От нее ничего не скроешь.

Я вздыхаю, убирая телефон в карман.

– И моя тоже. Это как суперспособность какая-то.

Харпер прижимается затылком к подголовнику:

– Когда уже они ответят-то.

– Наверное, их совсем завалили звонками, – замечает Джош. – Все эти аварии одна за другой…

– Нужно купить чего-нибудь на перекус и сходить в туалет, пока мы здесь, – говорит Брекен. – Неизвестно, когда нам попадется следующая остановка.

– Мы даже не знаем, безопасно ли ехать в этой машине, – говорит Харпер.

– Да еще эти пробки…

Я перевожу взгляд на полицейскую машину, загораживающую въезд на шоссе.

Джош хмурится, заметив, куда я смотрю.

– Да, плохо дело. На проселочных дорогах, думаю, еще хуже, но там хотя бы не будет других машин.

– Именно что, – Брекен кивает. – Можем ехать так медленно, как захотим. У этой машины отличное сцепление с землей. Вообще никаких проблем, пока мы не поехали со склона, да и то тогда мы ехали по шоссе и я не мог замедлиться.

– Ну не знаю… – Голос Харпер звучит неуверенно. – С другой стороны, тут я оставаться точно не собираюсь. Связи почти нет, и мне срочно нужно домой.

– Знаю, знаю, – мягко отвечает Брекен. – Мне тоже не светит торчать до бесконечности на этой заправке.

Ну что ж, по крайней мере я не одна так думаю. Я нужна маме, и у меня тоже почти не ловит сеть, так что стоять тут до завтра, пока не расчистят завалы, мне точно не подходит. Если придется, я украду лошадь или дойду до дома на лыжах.

– Лучше рискнуть, чем дожидаться, пока откроют магистраль, – говорю я. – Вполне возможно, она будет закрыта до самого утра.

– Согласен. Вот еще не хватало: встретить Рождество на тупой заправке в какой-то глуши, – говорит Брекен. – Я даже не могу расплатиться карточкой у колонки. Видимо, придется зайти внутрь.

– Не переживай, – отмахивается Харпер.

– Пойду тогда отолью, – говорит Брекен, выходя из машины.

– Отличный план.

Джош тянется за костылями. Внезапно Кайла выпрямляется на сиденье, утирая слюну со щеки.

– Где мы? – спрашивает она.

Джош медленно идет за Брекеном к заправке.

– На бензоколонке, – говорю я. – Магистраль перекрыли.

Я пристально вглядываюсь в Кайлу. Не могу понять, как ей вообще удалось заснуть после того, что случилось на мосту. Вид у нее квелый и растерянный. Не нравится мне это. Кайла по-прежнему бледнее мела; потный лоб; трясутся руки. Меня вот тошнит, но она выглядит еще хуже.

Я склоняю голову набок: так меньше болит шея. Буря в животе тоже улеглась. Но Кайла… ей явно поплохело. Похоже, у нее лихорадка. Может, грипп.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Нормально, – отвечает она, но ее взгляд беспокойно мечется по машине.

Ей явно не «нормально». Совсем, совсем не «нормально». Кайла несколько раз дергает за ручку, прежде чем открыть дверь. Выйдя наружу, она медленно ковыляет следом за парнями. Почти так же медленно и неловко, как Джош на костылях.

– Странная она какая-то, – говорит Харпер, когда Кайла отходит достаточно далеко.

Потом она поворачивается ко мне, все еще с телефоном в руках, и беспокойно разглядывает мое лицо.

– Ты-то как – держишься?

– Мне лучше, – говорю я, все еще глядя вдаль. – Как думаешь, ей плохо?

– В смысле, укачало, как тебя?

– Ну, скорее в смысле, не знаю, бубонной чумы, может… Вид у нее просто ужасный. И она проспала большую часть дороги. Как думаешь, может, она что-то подхватила?

– Не знаю, – говорит Харпер, тоже следуя за Кайлой взглядом. – Может.

Джош придерживает перед ней дверь, и Кайла шаркающей походкой заходит внутрь. Он следует за ней, и дверь захлопывается, загораживая их почти целиком. Похоже, они ненадолго останавливаются у кассы поболтать. Может, ищут туалет. Или Джош спрашивает у Кайлы, не болеет ли она Эболой: вид у нее такой, точно она с минуты на минуту рухнет замертво.

Вот только этого мне не хватало. Мало того что застряла в машине на Рождество, так еще бок о бок со мной едет Тифозная Мэри.

– Ты точно в порядке? – спрашивает Харпер. – Нам еще долго ехать через горы. Если тебя затошнит, поездка будет так себе.

– Знаю. Наверное, надо купить воды.

– Я отвечаю за тебя, Мира, – с грустью в глазах говорит она. – Это я тебя сюда притащила. Это мой план, и теперь тебя тошнит, а еще ты, скорее всего, напугана до смерти.

– Все хорошо.

Мне не по себе от ее доброты. Почему она так прониклась ко мне дружелюбием в самолете? Я практически уверена, что не вела себя как потерянная сиротка.

– Прости, – говорит она, явно заметив мою неловкость.

Харпер перекладывает телефон к другому уху… все еще ждет на линии.

– Просто ты… ты мне кое-кого напоминаешь.

Я оглядываюсь на заправку. Мне совсем не хочется продолжать этот разговор. Кого бы я ни напоминала, этого человека здесь нет, и не ему разгребать этот хаос.

– Ну, я сама решила поехать с вами. С твоей стороны было очень мило меня пригласить, но решение было исключительно моим.

– Хорошо, хорошо. Больше не буду изображать наседку, – говорит она с улыбкой. – Обещаю. Может, тебе сходить посмотреть, не продают ли внутри таблетки от укачивания?

– Ладно.

Харпер резко поднимает руку и прижимает телефон к уху.

– Да? Да, я тут! Алло? Меня слышно?

Короткая пауза. Она кивает.

– Так вот, я сегодня арендовала у вас машину в Ньюарке…

Пока она говорит, я выбираюсь из машины. Я прохожу мимо супружеской пары, раздающей детям бутерброды из сумки-холодильника, и пожилых супругов, с двух сторон прижавшихся к мобильному телефону. Все это напоминает уменьшенную копию аэропорта: повсюду люди, оказавшиеся в ловушке этой тупой погоды.

Я толкаю стеклянную дверь. Над головой глухо звенит колокольчик. Внутри пахнет дешевыми хот-догами и пережаренным кофе. Дверь закрывается. Я протискиваюсь мимо группки молодых женщин лет двадцати, которые разглядывают витрину с пирожными в пластиковой обертке. За витриной стоит застекленный стеллаж с наживками и охотничьими ножами, а рядом – ведерко с надписью «живая приманка». Сразу за ним я вижу двери в туалет и направляюсь к ним по ряду с лекарствами. Если средство от укачивания здесь продается, то я, скорее всего, найду его в этом ряду.

Мы с Брекеном сталкиваемся у полок с самым невообразимым ассортиментом. Я внимательно оглядываю товары. Одна-единственная упаковка тампонов. Такими наверняка пользовалась моя бабушка в старшей школе. Дорожная упаковка влажных салфеток для подгузника, причем самих памперсов нигде нет. Ржавая безопасная бритва в пластиковой упаковке и пара рулонов туалетной бумаги в индивидуальных обертках. Из лекарств тут только маленькие бутылочки с аспирином и ибупрофеном да пакет леденцов от кашля, каких я никогда не видела раньше. От тошноты ничего нет, но я нахожу упаковку розовых таблеток от разнообразных желудочных хворей. От цены мне становится слегка не по себе, но наблевать в машине было бы еще хуже, поэтому я решаюсь на покупку.

– Что, решила закупиться на дорогу? – спрашивает Брекен.

Я подскакиваю, застигнутая врасплох. Давно он остановился? Он что, наблюдал, как я разглядываю полки? Я качаю головой:

– Просто ищу что-нибудь от тошноты. А ты?

– Приглядываю за тобой, – ухмыляется он. – Да, вот такой я добряк. Ты наверняка уже заметила.

Я хмыкаю, не желая спорить.

– Ты видел где-нибудь драмамин?

Он смотрит на кассу, где вокруг аппарата выстроились бесконечные ряды сигаретных упаковок.

– Если это не сорт наживки и не марка сигарет, то, похоже, тебе не повезло. А где Харпер?

– Она дозвонилась.

Я замечаю, что она подвела машину к насосу, но наружу еще не вышла.

– Не знаю, правда, какой от этого толк.

Он пожимает плечами:

– Харпер любит планировать. Ей важно играть по правилам.

– А для таких ситуаций тоже есть правила? – Я смеюсь.

– По мнению Харпер, очевидно, есть. – Он невесело улыбается. – Ладно, пойду проверю, как она там. Надо заправиться и поскорее выбираться из этой дыры.

– Хороший план.

Брекен выходит наружу и идет к машине, открывает дверь со стороны водителя и помогает Харпер выбраться. Его пальцы замирают у нее на запястье, и мне становится неловко, будто я подглядываю. Может, мне мерещится. Он с ней флиртует? Я в прошлом встречалась с парой ребят, но это были очень неловкие отношения, и мы начинали как друзья. Я ничего не знаю обо всех этих долгих взглядах и многозначительных прикосновениях. Может, флиртует – а может, просто дружелюбный. Но одно я знаю точно: в присутствии Харпер Брекен двигается медленнее и говорит мягче. А она только что заправила прядь за ухо и обернулась по сторонам, словно убедилась, что их не подслушают.

– Думаешь, между ними что-то есть?

Я подскакиваю. И как я не расслышала стука костылей? Я пожимаю плечами, неуверенно улыбаясь.

– Ну, не знаю. Они ведь только познакомились.

– Разве?

Я открываю рот, чтобы ответить, но снова его захлопываю. Мы с Джошем обмениваемся взглядом, который проникает мне в самую душу. Он тоже заметил эту безмолвную связь между ними. Я не знаю, как ее назвать, но от нее пахнет тайной. И они не хотят, чтобы мы ее узнали.

Восемь

Я со смехом трясу головой, не давая укорениться паранойе.

– Может, мы слишком спешим с выводами. Вряд ли они нашли свою судьбу в очереди на аренду машины.

– Есть люди, которые влюбляются с первого взгляда. – Джош пожимает плечами.

Я закатываю глаза:

– В какую только чушь люди не верят!

Он отвечает мне легкой улыбкой:

– И в этом вся прелесть человечества, не так ли?

– Не знаю, – признаю я.

Я пытаюсь улыбнуться, но мое лицо сопротивляется. Я никак не могу понять Джоша. В его словах то и дело проглядывает чувство собственного интеллектуального превосходства. Даже когда он наблюдает за Харпер и Брекеном, мне кажется, что одновременно он делает мысленные заметки о том, что бы сделал на их месте иначе. Лучше.

Харпер направляется к магазину, и мы с Джошем выходим из странного забытья. Я прокашливаюсь.

– Мне надо в туалет. Как думаешь, надо скинуться на бензин?

– Харпер сказала, что сама заплатит. Да и сложно это: у меня с собой только карточка.

Я чувствую себя немного спокойнее. Я, если честно, переживала об этом. У меня на счету осталось девятнадцать долларов, и, если не воспользоваться маминой картой на чрезвычайные случаи (и, видит бог, случай сейчас как раз подходящий!), я мало за что могу заплатить. Однако если я пущу в ход эту карту, мама сразу узнает, где я. Представляю, какая паника обрушится на наш квартал, если мама поймет, что я где-то в районе I-80, где за сегодня произошло несколько рекордно огромных аварий. Я достаю кошелек и вижу, что у меня осталось немного налички. Шестнадцать баксов погоды не сделают, но это лучше, чем ничего.

Я бы попросила денег у папы, но я ведь думала, что быстро доберусь домой. Я со вздохом смотрю на часы. Если бы не метель, я бы уже приземлилась, добралась до дома и сидела бы у стола с огромной миской лапши с ветчиной. Хотя что это я: в этом году нам не видать никакой лапши. Раньше ее всегда готовил Дэниел. Ну и наплевать. Даже развод можно пережить. В мире есть вещи пострашнее расставаний. Все было бы хорошо, если бы я просто смогла попасть домой.

Мы бы по крайней мере посмотрели парад на День благодарения. Мама каждый год его записывает. Конечно, странно смотреть его на Рождество, но День благодарения я почти всегда провожу у папы, и мама оставляет мне запись, чтобы посмотреть вместе. Мы добираемся до парада, когда устаем от приторных рождественских фильмов. Может, мы бы запланировали еще что-нибудь из наших традиций. Поход в боулинг. Развешивание гирлянд и горячее какао. Ночь, когда мы печем печенье и играем в настольные игры. Мы так много всего этого делали с Фиби! Теперь все по-другому.

Не знаю, что мы будем делать, когда я доберусь до дома. Пока что понятно лишь одно: эта отвратительная бензоколонка у черта на куличках заставляет меня скучать по дому еще сильнее.

Кайла протискивается по соседнему ряду, не поднимая на меня глаз. Она направляется наружу, но Харпер останавливает ее в дверях. Со своего места мне видно ее воспаленные глаза и колтун в волосах.

– Хочется верить, что она не больна, – говорю я Джошу. – Она тряслась и потела почти всю дорогу досюда.

– Может, просто пытается выспаться. По-моему, все с ней в порядке. Просто устала немного.

– Немного?! – Я смеюсь.

Джош слегка улыбается и смотрит на меня взглядом, который бы мне даже понравился, не будь я уставшей и взволнованной и не бушуй вокруг нас снежная буря. Если бы он вел себя хоть чуточку вежливее, я бы точно в него влюбилась.

– О чем задумалась? – спрашивает он, будто в точности знает о чем.

Вернулись высокомерные нотки. Теперь вероятность влюбиться кажется мне гораздо ниже.

– Да так, ни о чем. – Я быстро мотаю головой. – Извини.

– Не хочешь поделиться?

Он все еще улыбается.

– Нет, спасибо.

Я поворачиваюсь к Харпер.

Та стоит, придерживая дверь плечом и, судя по всему, изо всех сил стараясь не выпустить Кайлу наружу. Сама Кайла вяло кивает и пытается проскользнуть мимо нее, но Харпер тараторит не останавливаясь. Может, она и за Кайлу чувствует ответственность? Или просто проверяет, как у той дела? Если так, то мне остается лишь молиться, чтобы мы узнали, заразна ли ее болезнь. Мне совершенно не улыбается еще и заболеть вдобавок ко всему. Наконец Кайла стряхивает руку Харпер с плеча и направляется наружу, доставая из сумочки сигарету и закуривая рядом с морозильником, что в нынешнюю погоду кажется довольно ироничным.

Дверь снова распахивается, и я вздрагиваю. Это выходит Джош. Я даже не заметила, как он отошел от меня. Господи, надеюсь, ему не придет в голову, что он мне нравится. Я наблюдаю, как он вразвалку ковыляет к машине. Брекен в это время заполняет бак. Они обмениваются рукопожатием и непринужденно болтают, словно у них на макушках не растут сугробы и ветер не полощет их штанины, как знамена на флагштоке.

Погода по-прежнему ужасная. По какой бы дороге мы ни поехали, ехать придется медленно. И, раз уж мы заговорили об ожидании, мне давно пора перестать стоять как истукан и пойти в туалет. Когда я захожу, то вижу внутри Харпер, которая яростно что-то печатает. Она даже не поднимает на меня глаз. Просто стоит в углу, уставившись в телефон и стуча по экрану со скоростью света.

Я задерживаюсь в дверях. Может, сказать ей что-нибудь? Спросить? Она на секунду поднимает взгляд. Лицо у нее совсем измученное. Но потом она снова смотрит на экран, и я думаю: наверно, ей не захочется говорить со мной обо всем этом. Если бы Харпер захотела излить душу, то так бы и поступила. В самолете я за ней стеснительности не заметила.

Она уходит, пока я сижу в кабинке. Дверь захлопывается с тихим скрежетом. Я выхожу и мою руки. Потом я вижу ее у кассы: она роется в сумочке, а потом резко направляется обратно в туалет, словно забыла что-то. Может, ключи?

Я хватаю пять бутылок воды и пять пачек чипсов с ближайшей полки. Парень на кассе – примерно моего возраста, никак не старше – держит большую упаковку сигарет. Я опускаю взгляд на имя, вышитое у него на футболке. Кори.

Кори поворачивается и говорит что-то пожилому мужчине за спиной. Его собеседник не одет в униформу. Он похож на самого Кори, только побитого жизнью и возмужалого. Видимо, они родственники. Может, это хозяин магазина? Он сидит, сгорбившись, на раскладном стуле, и смотрит в экран маленького телевизора на полке под прилавком.

– Пап, – говорит Кори. – Папа!

Тот, не поднимая глаз, протягивает руку и забирает у Кори сигареты, а затем ставит упаковку на полку за спиной. Все это время он не отрывается от экрана.

Я ставлю свои покупки и сглатываю внезапную неловкость.

– Привет.

Кори не отвечает на мое приветствие. Глядя на меня пустым взглядом, он пробивает товары, время от времени останавливаясь, чтобы почесать редкую длинную щетину на подбородке. Ногти у него грязные и обкусанные, и мне противно смотреть ему на руки. Постукивая пальцем по неровной столешнице, я жду, когда он объявит полную стоимость.

– Магазин закрывается через двадцать минут.

Это мужик постарше. Папа. Кори называет сумму, и я протягиваю ему купюру в десять долларов. Я не хочу смотреть на Кори, но глядеть на его отца ничуть не лучше. Он жует какую-то черную жижу, и рядом с ним стоит кружка, в которую я предпочту не заглядывать.

– Пусть твои друзья поторопятся, – говорит он, неопределенно кивая.

– Мои друзья?

– Вот эта, – говорит он, кидая взгляд на Кайлу.

Пока я стояла у кассы, она зашла обратно и теперь слонялась между полок с потерянным видом.

– И еще та, которая не может найти кошелек.

Я разворачиваюсь и вижу, как Харпер с паникой на лице вылетает из туалета и направляется к двери. Кори наблюдает со мной из-за прилавка, прикрыв глаза тяжелыми веками и покусывая обветренную губу. Я через силу улыбаюсь. От этих двоих мне становится не по себе. Хотя, может, дело во мне. Я успела за сегодня нанервничаться.

– Давайте я заплачу, – предлагаю я.

Теперь меня больше пугают последствия того, что мы не заплатим, чем последующие объяснения маме. Если честно, я буду даже рада, если она узнает, где я сейчас.

– У меня есть кредитка.

– Терминал не работает, – говорит отец. – Я уже сказал это твоей смазливой подружке, и она была не против. Сказала, что у нее полно налички.

– А потом потеряла кошелек, – эхом продолжает Кори.

Его хмыканье прерывает звон колокольчика и шарканье шагов.

– Сколько за бензин? – спрашиваю я, пересчитывая жалкую стопку купюр в кошельке.

Шесть долларов с мелочью. Ну и то, что он даст мне на сдачу, когда наконец рассчитается.

– Сорок восемь двадцать.

Я вздрагиваю.

– Мне не хватит. А у вас нет этих аппаратов для карт, которые используют, если не работает электричество?

– В этом случае мы используем наличку, – говорит Кори, снова потирая подбородок.

Он явно наслаждается этим минутным ощущением своего могущества.

– Снаружи есть объявления. Ничто не мешало вам их почитать.

– Думаю, мы их не заметили.

Мне обидно. Что случилось с духом Рождества?

– Там снаружи творится полный кошмар, и мы чуть не попали в одну из этих огромных аварий. Простите, если мы слегка растеряны.

Отец встает. Металлические ножки складного стула царапают пол. Я автоматически отступаю назад. Он широкоплеч, не в пример сыну, и с кулачищами размером с кувалду. Вид у него довольно злобный. Мои инстинкты дают недвусмысленный сигнал: опасность. Этот человек опасен. Отец подходит к прилавку. Каждая клеточка моего тела уговаривает меня отступить от него дальше, но я силой принуждаю себя стоять на месте. Я глубоко вдыхаю через нос. Тут пахнет табаком, бензином и – гораздо резче – какой-то химией. Дезинфицирующее средство. Я почувствовала этот запах еще раньше, на первой остановке, и теперь я знаю, откуда он мне знаком. Больницы. Как бы ни называлось это средство, видимо, в Пенсильвании им пользуются повсюду: на заправках, дорожных остановках. В здании, где умерла моя тетя. Я отмахиваюсь от воспоминаний и поднимаю взгляд. Мне в глаза бросается объявление на стене, как раз за рядами сигарет: «Продавец вооружен и обучен обращению с оружием».

– Мне плевать, растеряны вы там или нет. Поскребите все по карманам и платите-ка за бензин, который уже закачали в свою машину, – говорит отец, отвлекая меня от надписи. – Мы развесили объявления на каждом шагу. И, как я уже сказал, мы закрываемся через двадцать минут.

– А что, если у нас нет наличных? – спрашиваю я.

– Ой, да ладно. У детишек вроде вас всегда полно налички.

Не знаю, что он имеет в виду под «детишками вроде нас», но, если судить по тону, это далеко не комплимент.

– Я поговорю с остальными. Мы не пытались уйти, не расплатившись. Мы правда не видели объявлений и не знали, что терминал не работает.

– Мне вы можете не рассказывать. Я хочу вернуться вовремя домой, к семье, и вы должны заплатить за то, что взяли.

Не дожидаясь моего ответа, он садится обратно на складной стул, и ножки снова скребут по полу. Я невольно смотрю на объявление о том, что он вооружен. Может, оно тут только для вида. Надеюсь. Но у этого мужика еще коллекция ножей за витриной, и смотрит он так зловеще, что мне становится понятно: пустыми обещаниями он разбрасываться не станет.

– Это все? – спрашивает Кори, протягивая мне несколько монет.

– А можно я все это верну? Так у меня будет больше налички.

– Товары возврату не подлежат.

Он едва скрывает ехидную ухмылку. Думаю, ему нравится «ставить меня на место».

Я прищуриваюсь и кладу монеты на стол:

– Оставь сдачу себе. Я скоро вернусь с остальными.

Я оборачиваюсь в поисках Кайлы, но она, наверно, вернулась в туалет. Отлично. Не то чтобы я ждала, что она осыплет меня деньгами. Скрипит половица. Я замечаю, что кто-то идет по соседнему ряду вглубь магазина. Надеюсь, это Кайла, но нет. Мужчина в потрепанной желтой бейсболке. Меня охватывает чувство дежавю, и мышцы на шее напрягаются. Я уже где-то это видела. Что-то в этом всем… бейсболка. Ее я точно видела. И чувствовала этот запах. Он исходит не от бензоколонки, а от самого мужчины. Это он. Я видела его на остановке. От воспоминаний по спине пробегает холодок. Мужчина, который сидел за столом во тьме. Это он. Мне не видно его лица, лишь заднюю часть шляпы и куртку цвета картона. Это невозможно. Мы встретились за сотни километров отсюда и на другом шоссе. Я тяжело сглатываю, разглядывая выцветшую коричневую куртку и темно-русые завитки волос над воротником. Он стоит у открытой двери холодильника, внимательно разглядывая содержимое.

Я холодею.

Это правда он.

Но как это возможно?

Словно почувствовав на себе мой взгляд, он слегка разворачивается. Я вижу край мясистой щеки. Нос картошкой…

– Мира!

Я резко оглядываюсь на дверь. Там, широко раскрыв в панике глаза, стоит Харпер.

– Поможешь мне найти кошелек?

– Конечно.

Я подхватываю свой пакет с бутылками воды и иду к двери, на ходу обернувшись на холодильник. Однако мужчины в желтой бейсболке там нет. Он исчез.

Туалет. Он в туалете. Просто едет своей дорогой, как и мы. Такое случается. И все же мне кажется, что кто-то в магазине за мной наблюдает. Я иду за Харпер к машине, потому что сейчас не время раздумывать про странного мужика, на которого я натолкнулась дважды за день. Совпадения случаются, в этом нет ничего ужасного. А вот не расплатиться со зловещим продавцом с заправки… Нет уж, это допустить невозможно.

Я открываю дверь со стороны пассажира. Джош на заднем сиденье роется в поисках кошелька, поэтому я начинаю спереди.

– Она уже искала тут, – говорит Брекен с водительского сиденья.

Склонившись вперед, он шарит по приборной панели.

– Харпер, а ты сзади везде проверила?

– Тут я его точно не найду, – отвечает Харпер.

Она наклоняется над багажником и поднимает одну за другой сумки. Потом расстегивает свою собственную.

– Даже не знаю, зачем тут проверяю. Кошелек был со мной на переднем сиденье! Я же туда положила карточку с телефоном места, где мы арендовали машину.

– Попытайся подышать, – говорю я. – Уверена, мы его найдем.

– Мы уже должны были его найти! Он все время был при мне.

– Попытайся закрыть глаза и представить, когда ты касалась его в последний раз, – говорит Джош.

Только что вернувшаяся Кайла разражается смехом. Вид у нее куда более бодрый. Она кидает рюкзак в багажник.

– Ох, Джоши, ну ты как скажешь. Прямо порнография.

– Ничего подобного, – раздраженно отзывается Джош. – Это психологический трюк на случай, если надо что-то вспомнить.

– Согласен, – говорит Брекен. – Попытайся представить. Вдруг поможет.

– Мне не нужно пытаться, – огрызается Харпер, застегивая сумку. – Когда я звонила в агентство, кошелек был у меня в правом кармане куртки. С тех пор я его не трогала.

– Может, ты неправильно помнишь? – говорит Брекен. – Забот у тебя…

Она кидает на него встревоженный взгляд, и Брекен обрывает себя на полуслове.

– Можем снова поискать внутри, – говорю я.

– Я проверила каждый сантиметр в туалете и в рядах, по которым я прошла. Кошелек точно был в машине, я уверена. Помню, как клала карточку обратно.

В открытый багажник задувает ветер, разбрызгивая по сиденьям снег.

– Закрой багажник и забирайся внутрь, – говорит Брекен. – Давай посидим, подумаем минутку.

Врывается очередной порыв ветра; на сей раз Джош с Кайлой, ругаясь, отворачивают головы от потока ледяного воздуха. Харпер закрывает багажник и подходит к задней двери со стороны, где я ищу ее кошелек.

– Я могу поехать сзади, – говорю я.

– Нет, лучше садись спереди. Так будет меньше тошнить.

– Мы с тобой отличная команда, Мира, – подмигивая, говорит Брекен.

Думаю, он пытается вести себя дружелюбно, но мой вымученный смешок раздается слишком поздно. Вот только этого мне не хватало, сидеть бок о бок с этим богатеньким выскочкой. Однако что я могу возразить? Нет, спасибо, уж лучше поблюю на заднем сиденье? Смирившись с положением, я сажусь спереди и закрываю дверь.

Кожа сиденья теплая на ощупь: спасибо обогревателям. Жар сочится сквозь мою куртку и расплывается по бедрам. Теперь, когда отступила тошнота, я даже наслаждаюсь этим теплом. Я кладу сумку на пол и пристегиваюсь. Мужчина в желтой бейсболке все еще не вышел наружу. Машин на парковке стало меньше; наверно, люди потихоньку пускаются в путь. Я заглядываю внутрь магазина, но сквозь густеющий снег сложно разглядеть, есть ли кто-то внутри.

– Нужно заплатить этим говнюкам. У кого есть наличка? – спрашиваю я.

– На меня даже не смотрите, – говорит Кайла. – У меня типа около трех долларов.

Джош пожимает плечами:

– Вообще ничего. Я не ношу наличку.

– Ага, ведь ты живешь в двадцать первом веке, – вздыхает Харпер.

Я машу рукой в сторону заправки.

– А вот хозяева этого заведения живут в 1978 году, где все только и делают, что рыбачат, и люди не слышали про электронные деньги.

– И что, вы совсем, вообще абсолютно ничего не взяли в дорогу?

Кайла явно обращает вопрос к Брекену и Харпер. Ее можно понять: по ним заметно, что они из богатых семей. Но все же спрашивать подобное довольно нахально.

– Ты серьезно? – огрызается Брекен. – И с чего ты решила, что у нас есть наличные? Может, ты забыла, но Харпер потеряла кошелек!

Кайла фыркает:

– Твой пуловер от Patagonia довольно прозрачно намекает, что на нищету ты не жалуешься. Думала, это довольно очевидно. А про ее сережки я и вообще молчу.

– Я потратил наличку на аренду машины. А Харпер ты вообще не трогай.

Под его челюстью ходят желваки. Почему он так защищает девчонку, с которой только сегодня познакомился? Я поворачиваюсь и сталкиваюсь взглядом с Джошем. Судя по всему, он думает о том же самом.

– Мы с Брекеном сложились на аренду, – говорит Харпер. – У меня было две сотни. Надо найти кошелек.

– Думаю, если мы не заплатим этим двум маньякам в ближайшие десять минут, они нас всех изрешетят, – говорю я. – Я заплатила им что-то вроде семи. Может, у кого-то из вас найдется еще?

Джош роется в карманах.

– Прости, вообще ничего.

Брекен открывает элегантный кошелек.

– У меня десятка.

Кайла кидает три скомканные купюры:

– Больше нет. И не смотрите на меня так, я еще в аэропорту сказала, что на мели.

– Что, правда? – с паникой в голосе спрашивает Харпер. – Нас тут пятеро, и мы наскребли всего двадцатку?

– Мы не виноваты, что у владельцев тут дремучее средневековье, – говорит Брекен. – С моей кредиткой я бы купил всю эту вонючую дыру, и еще бы осталось.

– А этих старомодных машинок у них тоже нет? – спрашивает Джош.

– Ага, вроде нет, – говорю я. – Когда я спросила, ничего вежливого мне в ответ не сказали.

– Этого мужика лучше не злить, – говорит Кайла.

На сей раз на лице ее нет ни следа сарказма или сонливости. Она абсолютно серьезна. Кайла смотрит на магазин, и уголки ее губ ползут вниз. Интересно, видела ли она то объявление про вооруженного владельца, готового всадить пулю в каждого, кто не хочет платить за бензин?

– Что же нам делать? – тонким, жалобным голосом спрашивает Харпер.

Она совсем не похожа на ту уверенную девушку, с которой я познакомилась в самолете.

– Для начала просто подыши, – говорит Брекен, протягивая руку назад.

Между бензоколонкой и магазином паркуется фура. Сквозь закрытое окно до меня доносится оглушительная музыка. Потом музыка сменяется завыванием ветра. Я вздрагиваю.

Брекен заводит мотор и задумчиво наклоняет голову.

– Что, если предложить ему то, что у нас есть сейчас? Объясним ситуацию и скажем, что остаток пришлем позже.

– Сейчас вроде Рождество… – задумчиво вторит Джош.

– Он откажется, – мрачно отвечает Кайла. – На такое он не пойдет.

Ей страшно. Я думаю, Кайле известны люди вроде Кори с отцом. Она что-то чувствует. Я ей верю. И еще я помню, как мама сказала мне быть начеку. Она имела в виду как раз подобные случаи.

– Думаю, она права, – говорю я.

Джош вздыхает.

– Да я на самом деле тоже согласен. Вид у них не самый сговорчивый.

– Он позвонит в полицию и скажет, что мы украли у него бензин, – говорит Харпер. – Я не могу этого допустить.

Я навостряю уши. Что такое она сказала в конце?

– Не могу, – повторяет она, глядя на Брекена в упор.

Я напрягаюсь. Почему она так не хочет, чтобы приезжала полиция?

Брекен коротко кивает в ответ. Он осматривает парковку.

Харпер шумно втягивает воздух.

– Но я поговорю с ним. Попытаюсь объяснить.

– Нет, – просто отвечает Брекен.

– Это единственный способ. У меня получится. Все будет в порядке.

Брекен снова мотает головой, все еще не отрывая взгляда от магазина. От машин. От дороги впереди. Он крепче сжимает руль, и у меня сжимается сердце.

Он же не хочет?.. Нет, наверно, я неправильно поняла. Он же не уедет отсюда вот просто так, да? Потому что тогда это и правда будет воровством.

И если мне в жизни попадался человек, у которого я побоюсь воровать, то это как раз тот мужик на металлическом складном стуле. Лицо Кайлы застыло в тревоге.

Брекен снимает машину с ручника, и шины медленно прокручиваются.

Охнув, я оборачиваюсь к Джошу. Смесь шока и тошнотворного страха на его лице в точности отражает мои собственные чувства.

– Что ты делаешь?! – задыхаясь, спрашивает Харпер. – Мы не заплатили.

– Мы отправим ему деньги, – говорит Брекен, крепче ухватываясь за руль. – Если он думает, что я останусь дожидаться копов, то пусть поцелует меня в зад.

Я набираю в легкие воздух, чтобы поспорить, но не успеваю произнести ни слова. Брекен давит на газ.

Девять

Шины сцепляются с дорогой, и мы летим вперед.

Харпер отчаянно хватается за свой ремень безопасности и вопит:

– Что ты творишь?!

Машину резко заносит вправо, потом мы выруливаем. Я вцепляюсь в сиденье.

– Останови машину! – кричит Харпер.

– Остановись…

Я хочу ее поддержать, но у меня вырывается еле слышный шепот, да и тот теряется за ревом двигателя и бешеным стуком моего сердца.

– Ты украл бензин, – безапелляционно заявляет Джош. – И теперь сбегаешь с места преступления.

– Успокойтесь.

В голосе Брекена нет ни нотки сомнения. Когда мы проезжаем магазин, Брекен ускоряется. Шины теряют сцепление с землей, машину заносит вправо. Страх Кайлы перерастает в нечто другое; ее взгляд туманится. Она истерически хохочет. Я поворачиваюсь на сиденье, впиваясь взглядом в окна магазина. Они все заклеены плакатами; никак не разглядеть, что творится внутри. Кто-то движется за стеклом? Или мне уже кажется?

Может, им тоже не видно нас из-за всей этой рекламы на окнах.

Дверь магазина распахивается. У меня холодеет кровь. Это отец. Зажав в руке ключи, он натягивает куртку.

– Он нас догонит! – говорю я.

– Пусть попробует.

Дружелюбный миляга Брекен исчез, и я не узнаю хладнокровного незнакомца, появившегося на его месте. Он твердо намерен сбежать.

– Нас уже и след простынет.

– Это еще как? – спрашивает Джош. – На шоссе нам не проехать. Дороги все в снегу.

– Я больше так не могу. – Харпер дышит быстро и прерывисто. – У меня был план. И он работал.

– Успокойся, – снова говорит Брекен. – Мы недоплатили двадцать баксов за бензин, а не подожгли эту чертову бензоколонку.

– И что? Типа все в порядке? – вопит она. – Это воровство! Ты думаешь, я могу себе позволить…

Харпер обрывает себя на полуслове.

Я разворачиваюсь, выискивая взглядом владельца. Сквозь снег, машины и столбы насосов мне ничего не видно.

Вот он. Как раз когда мы заезжаем под мост под трассой I-80 и нас на мгновение скрывает тьма, он забирается в кабину огромного пикапа.

Мы снова попадаем в тусклый предзакатный свет, и ко мне возвращается голос.

– Он нас видел. Он уже едет за нами.

– Гонки в метель! – Кайла хихикает.

Я слышу, как щелкает пальцами Джош – видимо, у нее перед лицом.

– Кайла. Не время шутить, ага?

Она затихает, но продолжает фыркать себе под нос. Снаружи снег накрывает пространство мягким живописным одеялом. Кайла ошибается насчет гонок: мы выжимаем максимум километров сорок пять в час. Быстрее просто не получится. Дороги один раз почистили, но снега опять набралось на пять-шесть сантиметров. Даже нынешняя скорость кажется мне слишком опасной.

– Поверить не могу, что ты на это пошел, – говорит Харпер со слезами в голосе.

– Я пытаюсь помочь, – рявкает Брекен.

За нашей спиной зажигаются фары. Это пикап.

– Он за нами, – говорю я.

Брекен сворачивает вправо на проселочную дорогу.

– Кто-нибудь, откройте карту. Помогите мне.

Я хлопаю себя по карманам, но телефон, наверно, остался в рюкзаке. Я открываю бардачок, надеясь на лучшее, и достаю оттуда сложенную карту с напечатанным на передней стороне словом «Пенсильвания». Брекен, однако, трясет головой.

– Это нам не поможет. Мы не знаем, где сейчас находимся. Нам нужна навигация.

– Уже открыл, – говорит Джош, на секунду оторвавшись от сине-белого света экрана. – Через пятьдесят метров поверни направо.

Я складываю карту и убираю обратно.

– Вот этот поворот?

– Просто поворачивай! – орет Джош.

Брекен послушно разворачивает руль. Зад машины сильно заносит. Через несколько секунд Джош снова командует:

– Следующий поворот налево. А потом сразу за ним – направо.

У меня снова подводит желудок; горло сжало спазмом. Во рту собралась слюна. Я хватаю сиденье за своей спиной, и потные ладони скользят по коже кресла.

– Мне нечем дышать. Мне нечем дышать, – снова и снова повторяет Харпер.

– С тобой все в порядке, – говорит Брекен, виляя машиной влево и вправо.

Та грохочет и скользит, проезжая поворот за поворотом.

– У нас все хорошо.

У меня так колотится сердце, что я удивляюсь, как еще оно не переломало мне ребра. Однако через несколько километров я начинаю думать, что, может, он и прав. В заднем стекле еще видны фары пикапа, но вот мы проезжаем через пару холмов, потом еще поворот – и фары исчезают. Дорога простирается за нашей спиной, узкая, сумрачная и покрытая снегом. Никаких огней. Ни одного.

Так, погодите.

Вдали опять появляются фары. Я присматриваюсь к этим булавочным головкам света, пытаясь измерить расстояние между нами и пикапом. Если я вижу его, видит ли он нас?

– Выключи огни, – говорит Джош Брекену.

– А я и не включал.

– Они автоматические. Отключи их вручную, и задние фары перестанут светиться.

Брекен так и делает. Дорога превращается в море серых волн, напоминая нам, что подступает ночь. Высокие деревья по бокам трассы скрывают нас своими тенями. Под колесами тихо хрустит снег.

Брекен въезжает на холм и слегка тормозит на верхушке. Машина скользит, и у меня опять сжимается желудок, но я оборачиваюсь назад, снова высматривая крошечные огоньки фар. Я пытаюсь оценить то, что совершенно не в моих силах. Расстояние. Скорость. Марку и модель автомобиля. Может, пикап нас догоняет? Или это вообще другая машина?

– Сразу за холмом поверни налево, – тихо говорит Джош.

– Что?

– Вот здесь, – говорит Джош. – К этому кемпингу. Он нас не увидит, потому что мы на другой стороне холма. Следуй за колеей, так будет незаметнее.

Брекен проезжает мимо обшарпанной деревянной вывески, на которой читается: «Кемпинг „Кедровые Холмы“».

Подъездная дорога совсем заросла. Она мягко извивается вверх по покатому склону холма, а потом резко сворачивает вправо.

– Там на панели есть кнопка, режим управления на холмах, – говорит Харпер.

На сей раз ее голос звучит спокойнее.

Машина неуверенно забирается наверх, и колеса попеременно скользят и цепляются за гору. У меня потеет лоб. Долго в салоне мне не выдержать. Меня точно стошнит. Я оборачиваюсь сначала влево, потом вправо, стараясь разглядеть фары пикапа сквозь переплетение сухих ветвей. Ничего не видно.

Наконец Брекен довозит нас до крошечной парковки, сворачивая направо от закрытой регистрационной будки между двумя воротами, от которых расходятся дороги на кемпинг и обратно. Он паркуется между двумя густыми порослями ежевики. Пара высоких сосен скрывает нас из вида. С дороги нас будет не разглядеть.

Он нас не увидит.

Не увидит.

Я снова и снова повторяю это про себя, отчаянно пытаясь поверить. Мне до слез хочется проснуться от этого кошмара и оказаться рядом с мамой. Знает ли она, что я по ней скучаю? Во время наших звонков, когда я болтала о цветах, тенях и следующей выставке… Случалось ли мне отвлечься от болтовни об искусстве и сказать ей, что она мне дорога? Что я ее люблю.

– Следы от шин, – небрежным тоном бросает Джош. – Он последует за нашими следами. Они сворачивают с дороги на кемпинг.

– Черт.

Брекен распахивает дверь и пускается бегом к холму. Задыхаясь от нехватки свежего воздуха и переизбытка адреналина, я бросаюсь следом. Снег брызжет холодом мне на щеки, и я упиваюсь этим морозом, чувствуя облегчение, как утихает буря в животе. Жалко, что на нервы это не действует. Я направляюсь за Брекеном.

Он, спотыкаясь, скользит на подошвах к подножию холма, одновременно раскидывая снег по дорожке. Вытащив из леса огромную ветку, он широкой дугой водит ею по земле. Трюк срабатывает куда лучше, чем я ожидала, да и ветер помогает: он метет поземку вдоль дороги на холм, засыпая колкие снежинки мне прямо в глаза. Я стараюсь ботинками нагрести снега в колеи, чтобы помочь Брекену. Это трудно. Мне тяжело дышать. Каждый вдох словно набивает легкие льдом. Мне почти ничего не видно, если я не прикрываю глаза ладонью. Однако, приглядевшись, я вижу, что следы от наших шин почти исчезли: снег засыпал их и на дороге, и на самой вершине холма. А может, и того дальше. Думаю, все будет в порядке.

Сквозь деревья вдали светят фары пикапа; они ныряют за холм – и скоро появятся на подъеме к нашей стоянке. Он совсем близко.

– Едет! Едет! Прячься! – ору я.

Брекен отбегает назад и вжимается в дерево метрах в семи от дороги. Зажмурившись с напряженным лицом, он стоит не шелохнувшись. Я притаилась за высохшими кустами; водитель вряд ли заметит меня здесь, вдали от трассы, скрытую рядом тщедушных елей. Затаив дыхание и сжав руки в красных перчатках в кулаки, я наблюдаю, как машина взбирается на следующий холм.

Он подъезжает ближе.

И ближе. И ближе.

До нас остается всего один подъем. Я с трудом сглатываю ком в горле. Во рту пересохло. Хочется свернуться клубочком и спрятаться под одеяло, как в детстве, когда боишься темноты. Но я смотрю и смотрю, хотя снег колет мне лицо и слезы бегут по щекам неостановимым потоком.

Снова появляются фары.

Боже. Он что, останавливается? Он нас увидел?

Темные глаза Брекена встревоженно смотрят на меня с другой стороны заснеженной дорожки. Мы не замели следы за входом. Не хватило времени. Шум двигателя рокочет у меня в ушах. Сердце напуганным кроликом мечется в груди. Острые снежинки колют лицо. Пикап проезжает мимо подъездной дорожки и движется дальше.

Дыхание вырывается из меня долгим облегченным вздохом. Брекен оседает в снег, нагнувшись вперед и упершись ладонями в колени, словно его сейчас стошнит. Я хорошо понимаю его чувства. Но потом он поднимает голову и, широко осклабившись, смотрит прямо на меня. В чертах его лица проступает что-то волчье, и мне не по себе.

Может, это его мне надо опасаться?

Он знает, как улыбаться девушкам. И, я уверена, от него не укрылось, как его обаяние влияет на людей. По моим венам бежит лед – и дело вовсе не в холодной погоде.

Брекен отталкивается от дерева. С дороги доносится визг тормозов и скрип снега. Мое сердце моментально сжимается, и в горле опять пересыхает.

Я вглядываюсь в дорогу, где еще не опали взбаламученные снежные облака. Мне в лицо злобно сияют тормозные огни, как налитые кровью глаза в море белизны. Я жду, что загорятся фонари заднего хода… Однако пикап поворачивает направо и удаляется по другой дороге, продолжая тщетную погоню.

Ослабев от радости, я прислоняюсь к ближайшему дереву. Дыхание вырывается облачком пара и летит к холодным небесам.

Над моей головой смыкаются ветви, пересекая серые облака черными зигзагами. Либо снова собирается снег, либо сейчас позднее, чем мне казалось. Брекен хрустит по снегу; щеки его раскраснелись, взъерошенные темные волосы торчат, точно шипы.

– Уф, чуть не попались! – бодро восклицает он. – Мы с тобой отличная команда, Мира. Если будем держаться вместе, нам ничего не страшно.

– Да, возможно.

– Не переживай. – Он подмигивает. – Судьба на нашей стороне.

Я не отвечаю, но его это совершенно не смущает. Запыхавшийся, раскрасневшийся, он улыбается мне с торжествующим видом.

– Ну что, готова идти?

– Ты уверен, что он уехал?

– Да, мы в безопасности.

Я киваю. Брекен идет к машине. Но я не верю ни единому его слову.

Какая тут безопасность! Беда следует за мной с тех самых пор, как я согласилась на эту поездку.

Десять

Когда мы возвращаемся, Харпер с Брекеном решают прогуляться. Вернее, Харпер тащит Брекена к роще, чтобы на него наорать. Не знаю, к чему вообще было церемониться: нам и отсюда все отлично слышно. И, если честно, его преступные наклонности взбесили не одну Харпер. С самого начала эта поездка была абсолютно кошмарной, а теперь, когда за рулем у нас преступник, стало еще хуже.

Может, если машину поведет кто-то другой, все наладится. Я забираюсь на переднее сиденье и, подставив руки под решетку обогревателя, растираю пальцы. Джош спрашивает, нет ли у меня шнура для зарядки, а то у него разрядился телефон. В кои-то веки от меня есть польза: папа всегда набивает мне багаж зарядными устройствами. Мой беспроводной аккумулятор разрядился, но остается еще адаптер с двумя шнурами. Джош подключает к одному свой телефон. Кайла крепко спит на заднем сиденье, откинув голову назад, потому что теперь не может прислониться к окну. Джош, прищурившись, наблюдает за Харпер с Брекеном через окно. Мне их не видно, но я знаю, куда он смотрит.

– Что-то с ними неладно.

– Ага. – Я смеюсь. – Может, то, что Брекен украл бензин и ведет машину, которая зарегистрирована на имя Харпер?

Вопреки моим ожиданиям, он не смеется в ответ.

– Нет. Они что-то скрывают. Ты разве не заметила?

Он смотрит на меня в упор.

– Сама подумай: почему она разрешила ему вести машину? С чего ей так ему доверять? Никого из нас она не попросила.

– Не знаю…

Мне становится неуютно. Я отключаю обогреватель сиденья: меня снова тошнит.

Джош разворачивается, разыскивая что-то под ногами. Прикусив губу, я наблюдаю за ним, пытаясь понять, в состоянии ли он вести машину. По одному виду сказать сложно. Может, пусть пересядет за руль?

– А ты со своей ногой можешь вести машину?

У него розовеет шея, и он наконец-то разражается смехом.

– Я со своей ногой еле в туалет могу сходить.

Я шумно выдыхаю.

– Прости, пожалуйста. Просто тошно от одной мысли, что он опять окажется за рулем. Может, Харпер отдохнула…

– Может.

Голос его звучит рассеянно.

– А ты не видела мою книгу?

– Не-а.

Сквозь лобовое стекло я вижу Брекена: он идет между деревьями, и Харпер следует за ним. Как же он хорош собой… высокий, широкоплечий.

Не удивлюсь, если люди оглядываются на него на улицах. Да еще и такой уверенный в себе. Меня почему-то беспокоит эта уверенность.

Но из-за Брекена ли я беспокоюсь?

Может, и нет. Вполне вероятно, вся эта поездка действует мне на нервы. Погода. Авария. Мама, не находящая себе места от тревоги. Стремный мужик в бейсболке.

– Как вообще можно потерять книгу в пятьсот страниц? – рассеянно спрашивает Джош.

Нахмурясь, я оглядываю свое сиденье, хотя заранее знаю, что книги рядом нет. Джош всю дорогу сидел позади со своим талмудом. Я встречала телефонные книги менее увесистые, чем его чтиво.

Брекен распахивает заднюю дверь. Джош по-прежнему выискивает книгу. Кайла дергается от внезапного порыва воздуха и яркого света.

– Холодно… – вяло жалуется она, обнимая себя за плечи.

– Подвинься, – говорит Брекен. – Теперь я сижу с вами.

Он бросает взгляд на Джоша.

– Потерял что-то?

Джош вздыхает.

– Ага. Одну из книг. Не понимаю, она точно была тут.

– Может, она там же, где и кошелек Харпер, – бормочет Кайла, не удосуживаясь открыть глаза.

– Не смешно, – бросает Харпер, усаживаясь на водительское сиденье. – Можно зарядить телефон?

– Да, думаю, там еще порядочно осталось зарядки, – отвечаю я.

– Отлично, а то мой совсем сдох.

Она втыкает шнур в телефон.

– Можешь открыть карту на своем мобильном, пока мой заряжается?

– Да, конечно! – Я сую руку в карман, но телефона там нет.

Проверяю второй карман, потом джинсы и смеюсь.

– Что такое? – спрашивает Харпер.

– Теперь я тоже кое-что потеряла.

– Кошелек? – Она хмурится.

– Может, книгу? – с тонкой насмешкой в голосе спрашивает Брекен.

– Телефон. Он, наверное, где-то в моем рюкзаке.

– Вот, поищи. – Джош протягивает мне мою сумку.

Я роюсь в содержимом, расстегиваю и застегиваю молнии, открываю все отделения, потом опять проверяю карманы куртки и осматриваю сиденье. Меня охватывает жаркой волной паники. Я была уверена, что положила телефон в карман еще там, на холме. Помню, как Джош показывал мне дорогу.

– Джош? – спрашиваю я, поворачиваясь.

– Ищу, ищу… – отвечает он. – Может, телефон вылетел у тебя из кармана во время аварии?

Он прав. Я проверяю под сиденьем, потом на приборной панели – везде, везде. Закрыв глаза, пытаюсь представить, где в последний раз его видела. Когда Джош протянул его мне? Нет. Когда мы съехали с шоссе. Я попыталась проверить карту, но не смогла поймать сеть. Может, я положила его на сиденье рядом с Кайлой? Или, не дай бог, оставила на заправке?

– Кто-нибудь помнит, чтобы я держала в руках телефон после заправки?

– Не уверен, но вроде ты шла с ним к машине, – говорит Брекен. – Проверь пакет с водой и чипсами.

Я проверяю.

– И там нет.

– Не нервничай, – говорит Джош. – Уверен, телефон где-то здесь. Давайте проверим сиденья.

– Может, лучше позвоним на него? – предлагает Брекен.

– Он в беззвучном режиме, – вздыхаю я.

– Но экран все равно засветится, – говорит Харпер. – Скажи свой номер.

Я диктую его. Харпер набирает. Конечно, ничего не происходит. Моя паника переходит все разумные границы. Мне нельзя терять телефон! Тем более здесь и сейчас, когда я окружена незнакомцами, а моя мама дома сходит с ума от тревоги.

Я должна найти телефон.

Все остальные тоже ищут: роются между сиденьями, проверяют отсеки машины. Ничего. Тем более машина арендованная, поэтому затеряться телефону особо негде.

– Что-то здесь не так, – говорит Харпер. – Сначала мой кошелек, потом ее телефон? Это подозрительно.

– И моя книга, – добавляет Джош.

– Да, это ненормально, – соглашаюсь я. – Мы никуда не выходили. Как мы могли потерять все это?

– Но смогли… – Кайла хмыкает.

– Не смешно, – одергивает ее Джош.

– Я тут подумал… что-то ты слишком тихо себя ведешь… – говорит Брекен.

Кайла прищуривается.

– А ты ведь тоже ничего не потерял, как и я, – замечает она. – Так что помолчал бы, богатей.

– Прекратите оба, – говорит Харпер.

– Она права, – соглашается Джош. – Может, нам поискать снаружи? Вдруг ты обронила телефон, когда бежала за Брекеном?

– А ведь правда, – обрадованно говорю я.

– Еще надо проверить под машиной и у дверей, – продолжает Джош. – Телефон мог выпасть из твоего кармана.

Мы выходим под снег, становимся в кружок вокруг машины и обшариваем периметр сантиметр за сантиметром. Я прохожу по собственным следам ко входу. Безрезультатно.

Брекен тоже проверяет свои следы, что довольно глупо, но, от отчаяния, я не возражаю. Я готова искать ключи от машины в холодильнике. Где-то же должен этот телефон находиться!

– Ну что? – спрашивает Харпер, появляясь на холме.

Брекен трясет головой.

Я втягиваю воздух и издаю какой-то сдавленный стон.

– Ох, господи, он правда пропал. Наверно, я оставила его на заправке.

– Не говори так, – говорит Джош, опираясь на костыли. – Он точно где-то здесь. Давай еще раз посмотрим в машине.

– Нам пора ехать, – возражает Брекен. – Дело, конечно, так себе, но это же просто телефон. Если хочешь кому-то позвонить, возьми мой.

Харпер, наклоняясь ближе, трогает меня за руку.

– Я знаю, что тебе страшно, но я обещаю о тебе позаботиться. Можешь брать мой телефон, когда захочешь.

– Вау, у нас тут настоящая группа поддержки, – устало замечает Кайла. – Может, поедем уже? Я замерзла.

– Я не могу просто взять и уехать. Я должна попытаться снова, – говорю я. – Должна найти телефон.

Это моя единственная связь с настоящим миром – с моим миром. Там наступает Рождество, и мы с Зари миримся, и мама… Мне до смерти нужно вернуться домой, и тогда все это будет не зря.

– Давайте немножко поищем, – говорит Джош.

– Мы уже искали. Может, пора смириться с неизбежным? – говорит Брекен.

Харпер одаривает его испепеляющим взглядом. Поняв намек, Брекен продолжает поиски, и мы вместе с ним. После того как мы осмотрели сиденье Кайлы, она прекращает всякие попытки мне помочь. Свернувшись клубочком посередине заднего сиденья, она молча наблюдает за нами. А мы бродим по холму по колено в снегу и открытые всем ветрам.

В итоге остаемся только мы с Джошем. Несмотря на гипс, он умудряется неуклюже шарить под водительским сиденьем и повторяет тот же трюк со всеми сиденьями сзади. Дважды.

Именно он уговаривает Брекена поискать в багажнике, среди сумок. Надо отдать должное Брекену: судя по звукам, он и правда перерыл наш багаж на совесть. Поочередно доставая чемоданы и сумки, он осматривает освободившееся место и лишь потом ставит кладь обратно.

Вскоре все возможные варианты заканчиваются. Остальные возвращаются в теплую машину, и лишь мы с Джошем стоим, таращась друг на друга через открытую пассажирскую дверь. У него гаснет фонарик. Джош хмурится.

– Прости. Батарея разрядилась.

– Ничего, – отвечаю я.

Внутри Харпер смотрит на часы. Мне становится тревожно.

– Наверно, лучше уже поехать.

– Да, – отвечает Джош.

Но когда я прохожу мимо, он слегка касается моего рукава и втягивает воздух через зубы.

Я поеживаюсь. То ли холод, то ли странное чувство, что меня охватило. Опасность? Любопытство? Еще что-то? Я слишком устала, чтобы разбираться в своих эмоциях.

– Что такое?

– Странно ведь, да?

– Возвращаться в машину, потеряв телефон?

– Нет. Странно, что мы все что-то потеряли.

Он наклоняется ближе и, сверкая глазами, шепчет:

– Жутковато.

Я смотрю на Джоша, но он уже отвернулся и задумчиво глядит вдаль, видимо забыв, что его пальцы все еще сжимают мой рукав. Если бы я рисовала эту сцену, то там были бы серые очертания заснеженных холмов, белизна сугробов и отвернувшееся лицо Джоша. Но центром стали бы его пальцы: странная сила, с которой он удерживает меня за рукав.

Джош трясет головой, словно передумав.

– Уверен, что это совпадение. Но кошелек Харпер. Твой телефон. Моя книга. Мы что, все такие рассеянные, что потеряли свои вещи и не помним, где их оставили?

Я раскрываю рот, но не знаю, что сказать. Пульс внезапно скачет галопом, напугавшись темных щупалец опасности, что тянутся из моего сознания.

Джош снова качает головой.

– Наверно, мне кажется. Забудь.

Он наклоняется, чтобы залезть в машину. Резкий порыв ветра полощет мне волосы. Ветер стихает. Я откидываю волосы с лица, но пробежавший по коже холодок остается со мной.

8 апреля

Мира,

я-то думал, что ты ответишь мне. Я в это верил. Верил в тебя. Я надеялся, что мое письмо даст тебе время признаться себе в чувствах. Признать, как важны мы стали друг для друга. Но пускай, пускай ты мне не пишешь. Я все равно знаю правду. Я знаю, что скрывается в твоем сердце.

Пришла моя очередь скромничать, солнышко. Мне тоже есть в чем признаться. Я нашел твою картину. Ту, самую новую. Увидел ее в интернете и сразу понял: она твоя. Мне не нужно было читать подпись. Я понимаю тени и печаль твоих работ, Мира.

Стрелки башенных часов застыли на половине четвертого. Именно в это время мы с тобой встретились в той кофейне. А женщина, которую ты нарисовала в центре? В белом свитере и темных джинсах? На тебе тогда тоже были белый свитер и темные джинсы.

Но, конечно, ты и сама все это знаешь. Теперь тебе известно, что я тоже увидел. Я лишь надеюсь, что тебе хватит духа положить кисть и взять ручку. Написать мне настоящие слова.

Мы больше не можем отрицать факт, что происходит между нами. Ты не можешь заставить меня ждать вечно.

Твой

Одиннадцать

Мы с Джошем садимся на заднее сиденье. Он весь раскраснелся от поисков и напряжения, с которым ему приходится забираться в машину. Меня охватывает чувство вины. Это из-за меня он вынужден был покинуть машину. Я беру костыли и кладу их на чемоданы сзади.

– Мне так жаль, Мира, – говорит Харпер.

– Ничего страшного. – Я делаю вдох и стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно. – Это всего лишь телефон.

– Не успеешь оглянуться, как окажешься дома с новым телефоном, – говорит Брекен.

Ему легко говорить. У них дома, наверно, за потерянный телефон еще и лишний подарок на Рождество дарят.

– Может, мы найдем его, когда будем разгружаться в Питтсбурге, – говорю я. – Джош, хочешь, я еще подзаряжу твой телефон?

Брекен достает свой мобильный.

– Можем использовать мой, пока они заряжают. У меня там что-то около двадцати процентов и еще запасной аккумулятор в сумке.

Подключив телефон Джоша к зарядке, Харпер поворачивается ко мне и касается моей руки.

– Хочешь позвонить с моего домой?

– Да нет, пока все нормально. – Я отмахиваюсь. – Нам пора ехать. Я и так всех задержала.

– Ладно, – говорит Харпер, но потом трясет головой. – Нет, садись рядом со мной. Брекен может пересесть назад.

Он фыркает:

– Хочешь, чтобы амбалы вроде нас с Джошем сидели вместе на заднем сиденье?

– Я хочу, чтобы со мной сидела девушка, которую укачивает в машине и которая только что потеряла телефон и расстроена. А еще я не в восторге от того, что ты совершил преступление, сидя за рулем машины, записанной на мое имя.

Брекен пересаживается, но по нему видно, что он делает это крайне неохотно. Когда Харпер спрашивает, куда ехать, он бросает небрежное «на юг, а потом на запад» и отказывается делиться подробностями. Харпер выезжает на трассу и поворачивает на юг по дороге, которая привела нас к кемпингу. Проходит пять минут. Непонятно, какой толк от того, что я пересела: Брекен больше не дуется и начинает нудеть о том, как плохо Харпер ведет машину. От его бесконечного бубнежа меня тошнит еще сильнее, чем от его вождения.

– Аккуратнее на том холме, – говорит он.

– Хорошо. – Харпер кивает.

– Слегка нажми на тормоза. Но слегка.

– Все в порядке.

– Может, ты и в порядке. А мы все страдаем. Будто пятиклассник машину ведет.

– Ты о чем вообще?

Брекен просовывает руку между передними сиденьями и показывает сквозь лобовое стекло на дорогу впереди, переводя пальцем слева направо и обратно.

– Да вот! Шатаешься туда-сюда по всей дороге.

– Нет, не шатаюсь.

– Тебя заносит на каждом метре. Разгоняешься на поворотах. Мы точно окажемся в канаве.

– Это ты окажешься в канаве, – бормочет Харпер.

Мы с Джошем смеемся. Брекену это не по душе.

– Ага, смейтесь-смейтесь.

– Да расслабься, – говорит Джош. – Согласись, в прошлый раз не она попала в аварию.

– Ты серьезно? Считаешь, что на мосту я был виноват?

– Нет, конечно, – быстро отвечает Харпер. – Могло быть гораздо хуже.

– Но и лучше тоже, – возражаю я со вздохом. – Ну, если бы мы оказались дома. Было бы отлично.

– А что бы вы делали сейчас, оказавшись дома? – спрашивает Джош.

– Кайла бы точно спала, – бормочет Брекен. – А ты?

– Читал бы.

– Ты читаешь на каникулах? – спрашиваю я.

– Я читаю каждый день. – Джош пожимает плечами.

– А мы смотрим всякую праздничную чушь, – говорит Брекен. – Старые фильмы. «Рождественские каникулы», «Эльф». Если в кино показывают елку или играет «Джингл беллз», отец заставит нас досидеть до конца. Ужасная нелепость.

– Почему нелепость? – спрашивает Харпер.

– Мы евреи.

– Я думала, евреи празднуют Хануку? – спрашиваю я.

– Ну, лично мы празднуем все на свете. Мама украшает дом ко Дню святого Патрика. Дай ей волю, она свои собственные праздники придумывать начнет.

Харпер смеется. Брекен игриво толкает плечом ее кресло.

– Ну а ты?

– Я подписываю открытки и пишу письма. Как и на все другие праздники.

– То есть настоящие письма? – спрашивает Брекен. – От руки?

– Разумеется. Нет ничего лучше.

Я хмыкаю:

– Прости за плохие новости, но в этом году твои письма не дойдут вовремя до адресатов.

– Неважно, – говорит Харпер. – Люди теперь не пишут бумажных писем, а жаль.

– Я пишу, – мягко говорит Брекен.

Мы потрясенно молчим. Лицо Брекена становится непроницаемым. Он вжимает голову в плечи, словно только что признался, что коллекционирует кружевные салфеточки.

– А что? Вы не писали, что ли?

– Ну, я пару-тройку отправил, каюсь. – Джош поднимает руку.

– Потому что девчонкам нравятся письма, ага? – спрашивает Брекен.

Он окидывает взглядом нас с Харпер и даже Кайлу, которая то ли снова спит, то ли не обращает на нас внимания.

– Я что, не прав?

– Прав, – отвечает ему Харпер, едва улыбнувшись.

Однако улыбка у нее искренняя.

– Письма переоценены, – внезапно отвечает Кайла, сложив руки на груди.

Интересно, как давно она слушает наш разговор?

– У меня этот метод особо не срабатывал, – признается Джош, потирая шею. – Но, видимо, у тебя другой опыт?

Брекен, покраснев, запускает руку в волосы.

– Я и не говорил, что метод работает. Я сказал, что думаю, девушкам нравятся письма.

Кайла ерзает на сиденье. Даже не глядя назад, я легко представляю, как она снова упирается лбом в стекло.

– Ну, я думаю, люди часто пишут, просто чтобы написать. По-моему, если уж пишешь такое письмо, то надо искренне.

– А я писал очень искренне, – серьезно говорит Брекен.

– И я тоже, – соглашается Харпер.

– Ну да. – Джош кивает. – В этом ведь весь смысл, да?

– Мира, какой приговор вынесешь? – спрашивает Брекен, мотнув подбородком в мою сторону. – Письма недооценены или переоценены?

Я пожимаю плечами.

– Да не знаю. Если не считать открыток от родителей, мне никто и не пишет.

В машине повисает долгая пауза. По моей шее пробегает волна жара. В этот раз я чувствую на себе взгляды, потому что все в машине и правда уставились на меня.

– Никогда? – осторожно спрашивает Джош.

– Ну, насколько помню, никогда. Думаю, я бы такое не забыла.

– Это правда, – говорит Харпер, гладя меня по руке. У нее довольно потрясенный вид. – Правильные письма надолго западают в душу.

– Может, на это Рождество ты получишь письмо, – ухмыляясь, говорит Брекен. – Если мы доставим тебя домой, к почтовому ящику.

– Может, – соглашаюсь я.

Нет, это вряд ли.

И все же было бы замечательно. Я пытаюсь представить, как кто-то пишет письмо на плотном белоснежном листе. Складывает его, убирает в конверт. Будто слова что-то значат. Что бы я написала в таком письме?

Я разворачиваюсь посмотреть в окно. Снегопад, похоже, заканчивается. Такая красота; словно мир окунули в густую белую глазурь. Вот так и должно выглядеть Рождество. За тем только исключением, что я еду в машине, а мама сейчас одна. Второй год ужасных зимних праздников, и все почему? Потому что я не могла пропустить последний день своей выставки? Я не полетела домой двадцать второго, как делала обычно, и отложила вылет на следующий день.

А ведь я знала, что так делать нельзя. Не стоит искушать судьбу.

– Осторожнее…

Брекен не успевает договорить: машину заносит влево. Искры снега летят из-под колес. Харпер тонко вскрикивает – похоже, слишком поздно. Мой пульс пускается в галоп.

Харпер вращает руль влево, но перебарщивает. Правые шины съезжают с колеи на обочину, в сугроб счищенного снега.

Машина, вздрогнув, резко останавливается. Передние шины глубоко вгрызлись в снег и крутятся вхолостую. Харпер пытается протащить автомобиль вперед; поворачивает руль влево и затем сразу вправо. Безрезультатно.

– Попробуй сдать назад, – говорит Брекен.

Харпер слушается. Мы все поочередно даем ей советы, и она всем им следует. Ничего не помогает.

Мы застряли.

Двенадцать

Джош громко стонет. Я оборачиваюсь и морщусь: он обеими руками схватился за скобу на ноге. Стопа у него неудобно зажата между полом и сиденьем водителя.

– Ты как? – спрашиваю я.

Он шумно выдыхает и поднимает на меня взгляд. Лицо у него совсем красное.

– Ничего.

Закусив губу, он вытаскивает ногу из-под кресла.

– Ну ладно, бывало и лучше.

– Как тебе помочь? Хочешь сесть спереди?

Джош опять стонет.

– Может, вернемся к этому вопросу, когда я не буду умирать от боли?

– И когда мы выберемся из снега на горном склоне, – добавляет Харпер.

– Понятия не имею, как мы отсюда выберемся, – говорит Брекен. – Наверно, придется долбить снег скребком для ветрового стекла.

– Нет, у нас же есть лопата, – возражает Харпер. – В багажнике. В аварийном наборе.

– А, том самом, со сломанными цепями? – спрашивает Брекен, открывая дверь. – Что ж, я возлагаю много надежд на эту лопату.

Однако лопата оказывается в полном порядке. Единственный полезный предмет в наборе. Помимо нее там есть пара сигнальных ракет, оранжевый светоотражающий треугольник, жилетка ему в тон и мешок с инструментами самого дешевого вида. В жизни не видела такого жалкого набора. И все же хорошо, что у нас есть лопата.

Я обнимаю себя за плечи. Зачем я вообще вышла из машины? У нас на троих одна лопата, и Брекен явно справится с работой лучше меня или Харпер.

– Как мне помочь? – спрашиваю я.

– Не знаю. – Брекен пожимает плечами. – Постой тут рядом для красоты.

– По-твоему, на дворе семидесятые? – Харпер резко смеется.

– Ну, зато я тебя рассмешил.

– А меня нет, – говорю я.

– Да ладно тебе! Мы с тобой через многое прошли. Будь умницей, не порть всем настроение, а?

Харпер качает головой, словно Брекен ее непутевый младший брат. Но Брекен-то не ребенок.

Интересно, сколько доли правды в этих его шутках?

Харпер вздыхает.

– Может, намерения у тебя и хорошие, но, когда поступишь в медицинский, больше так не шути.

Брекен опускает взгляд. Вид у него напряженный.

– В медицинском у меня проблем не будет.

Я смеюсь.

– Только потом не плачься нам, когда на тебя подадут жалобу.

– Договорились. А теперь пора копать.

Харпер хмурится. Ветер подхватывает прядь ее темных волос и швыряет ей в лицо.

– Мне кажется, мы никогда не доедем до дома. Как думаешь, может, мне надо было…

– Нет. Ты делаешь все, что можешь. И сама это знаешь. – Брекен сжимает ей плечо. – Ага?

– Ага, – отвечает она.

Я чувствую себя невидимкой. Ох, если бы и правда можно было исчезнуть. Я едва дышу, надеясь, что они меня не замечают. Вот этот долгий взгляд, которым они обменялись… он явно не предназначается для посторонних глаз. Может, Джош и прав. Возможно, они были знакомы до этой поездки.

Но зачем им тогда это скрывать?

Брекен достает из кармана телефон и протягивает Харпер.

– Подержи, чтобы я его не выронил из кармана.

Я приободряюсь: сейчас самое время позвонить домой. Я уже давно не звонила маме, и она наверняка сходит с ума.

– Брекен, можно позвонить с твоего телефона домой?

– Конечно. Только у меня садится батарея. И мне нужно будет зарядиться, когда вернемся в машину.

– Да, обязательно. Спасибо.

Разблокировав мобильный, он протягивает его мне. Я набираю мамин номер и останавливаюсь, не нажав последние две цифры. Конечно, оставлять маму в неведении нельзя, но, если я ей позвоню, что случится тогда? Мне рассказать ей о том, как мы поменяли маршрут? И про аварии? Про то, что магистраль перекрыта? Невидимый кулак сжимает мне сердце. Два года назад я бы позвонила не раздумывая, но сейчас… Когда мы виделись в последний раз, у нее все еще были расшатаны нервы. По телефону голос у нее спокойнее, но я-то знаю свою маму. Я не могу стоять тут полчаса и с чужого номера уговаривать ее не совершать глупостей. Нужно, чтобы она была спокойна. И еще я должна быть уверена, что смогу закончить звонок через пять минут.

А значит, маме звонить нельзя.

Вместо этого я звоню папе. Он не отвечает. Я перезваниваю. Снова нет ответа: наверно, из-за того, что я звоню с незнакомого номера. Наконец, с третьей попытки, я дозваниваюсь. Услышав его голос, я слабею от облегчения. Одного «алло» хватает, чтобы настоящий мир влился в нынешний кошмар, точно солнечный луч через раскрытое окно.

– Папа, – резко выдыхаю я.

– Мира… – Он явно встревожен. – Что происходит, детка? Я пытался дозвониться до тебя с тех пор, как узнал про отмену рейсов. Ты как?

– Ну, относительно в порядке.

– Давай рассказывай. Ты где?

Я вздыхаю. Боже, какое облегчение.

– Даже не знаю, с чего начать.

Он коротко смеется.

– Ну, например, с того, почему ты звонишь с чужого телефона.

– До этого много всего случилось.

Я рассказываю ему о том, как задержали мой рейс, как я согласилась поехать с ребятами, и про наше злосчастное решение свернуть на I-80.

С папой мне не приходится врать о придуманной семье, потому что он не впадает в панику по любому поводу. Он выслушивает меня, периодически вставляя «ага». По паузам в его междометиях я понимаю, когда он не одобряет мои поступки. Я его не виню. Я сама от себя не в восторге.

В какой-то момент я начинаю описывать аварию на мосту, а потом меня уже не остановить. Я беспорядочно перескакиваю с дорожной остановки на пугающего незнакомца в бейсболке, оттуда – к потерянному телефону, потом говорю про сонливость Кайлы. Про кражу бензина я не рассказываю: это уж слишком, даже для папиных ушей.

– И где ты сейчас? – спрашивает он.

– Не знаю. На какой-то проселочной дороге. Погода просто ужасная. Мы едем по сугробам.

– Должен сказать, мне это все не нравится.

– Мне тоже, – честно признаюсь я.

– Может, остановитесь на какой-нибудь заправке или в гараже? Отдохнете, позвоните в полицию. Они отвезут вас в участок, и вы хоть побудете в тепле и безопасности, пока не расчистят дороги.

– Уверена, что полиция сейчас по горло занята авариями. И мы застряли в какой-то глуши. Даже домов вокруг никаких.

– Что вы планируете делать дальше?

– Попробуем поехать на запад и свернуть обратно на I-80, где открытый въезд.

– И как тебе этот план? Как думаешь, ты в безопасности?

Я глубоко вдыхаю пропахший соснами воздух и поджимаю замерзшие пальцы ног внутри ботинок.

– Вроде да. Не знаю.

– Давай поговорим. Они лихачат на дороге?

– Нет, нет, совсем нет… – Я замолкаю, пытаясь понять, что чувствую. – Не знаю, просто мы друг друга не знаем. И они немного…

– Странные? – спрашивает папа.

– Да. Да, типа того. Чудные какие-то.

– В смысле, опасно чудные или просто со странностями?

– Наверное, просто.

Разговаривая с папой, я слышу, как глупо звучат мои слова.

– Если честно, я так устала, что едва держусь на ногах. Или я все же драматизирую.

– Да, голос у тебя измученный. Не хочу менять тему… – Папин голос звучит сочувственно. – Но звонила ли ты маме?

– Да, позвонила ненадолго… – Я прикусываю губу. – На самом деле я хотела с тобой поговорить про маму. Ты в курсе, что Дэниел от нее ушел?

Он молчит. Видимо, не расслышал меня.

– Они с мамой расстались. Ты знал?

Снова пауза. Однако на сей раз я уверена, что он меня услышал. Значит, он был в курсе.

Я не успеваю ничего спросить. Папа шумно выдыхает:

– Мира, об этом мы можем поговорить потом. Сейчас нужно сосредоточиться на том, чтобы ты в целости и сохранности добралась домой.

– Ты знал – и ничего мне не сказал? Сейчас же годовщина смерти Фиби, пап! Я нужна маме.

– Я знаю, как плохо было твоей маме, когда умерла Фиби. Но сейчас ей лучше. С ней все в порядке. Мы оба беспокоимся о тебе.

Я смеюсь, и мой смех звучит печально.

– У меня все хорошо! А у нее – нет. Это я точно знаю. А вот чего я не знала, так это что после переезда к тебе я перестану получать новости от мамы.

– Ты к нам несправедлива. У нас были причины тебе не рассказывать, и мы поговорим о них позже. Твоей маме надо, чтобы вы с ребятами благополучно разъехались по домам. Этим и займись, пожалуйста.

«Вы с ребятами». Ага. Только вот мама думает, что эти ребята – взрослые семейные люди с детьми. Я морщусь.

– Кстати, об этом… – Я замолкаю, топчась в снегу. – Ладно, это тебе точно не понравится. Мама знает, что я еду с Харпер, но она думает, что с нами еще и родители Харпер. И что мы все еще едем по I-78. Я ей слегка приврала.

– Ты знаешь, что я не одобряю ложь. Тем более собственной матери.

– Да, да, конечно. Когда я доберусь домой, можете запереть меня в комнате, пока мне не исполнится сорок. Но, пап. Пожалуйста, позвони ей. Она не знает, что я потеряла телефон. Она точно беспокоится. Если я ей позвоню…

– Она никогда не повесит трубку, – вздыхает папа.

– Ага. А еще вызовет нам на подмогу национальную гвардию и канадскую конную полицию.

– Сомневаюсь, что у нее есть там связи или что Канада придет вам на помощь, – говорит он со смешком.

Его чувство юмора меня успокаивает. Я, как наяву вижу прищур его темных глаз и широкую улыбку.

– И, кстати, я и сам переверну мир вверх дном, если понадобится.

– Пап, пожалуйста, – тихо говорю я. – Просто попытайся сделать так, чтобы она не нервничала.

– Слушай, я позвоню маме. Но ты не можешь бесконечно за нее переживать. Позаботься о себе. Сейчас важно, чтобы ты оказалась дома.

Он вынуждает меня пообещать, что я позвоню ему со следующей заправки. Говорит, что записал номер и готов звонить в полицию, если я не буду сообщать ему новости каждые пару часов.

– И еще кое-что, Мира.

– Что такое?

– Доверяй интуиции, хорошо? Если ты почувствуешь опасность – даже без видимого повода, – не сомневайся в себе. Просто выбирайся из машины на первой попавшейся заправке. Будь начеку и не мерзни. Может, и не сразу, но мы доставим тебя домой. Об этом не беспокойся.

– Ладно.

– И мама… С ней тоже все будет в порядке.

Я удерживаюсь от желания поспорить с папой. Мы вешаем трубку. Папа не знает, насколько ужасно все было. Он не видел, как мы с Дэниелом неделю за неделей натыкались на маму на кухне посреди ночи. Она стояла там и чистила картошку безо всякой на то причины. Или часами подметала одно и то же место в прачечной. Маме было совсем плохо.

Настолько плохо, что, наверное, мне лучше было не уезжать.

Пытаюсь не думать о том, как она отреагирует на папин звонок. Не представлять, как она стоит в халате рядом с елкой со странным, отстраненным выражением лица.

Словно сомнамбула, хотя она и не спит.

Может, папа прав и ей лучше. Но как нам отмечать Рождество без Фиби? Нам больше не распевать рождественские гимны, не попадая ни в одну ноту. Не поедать тесто для печенья прямо из холодильника, наплевав на сальмонеллез. Праздник стал таким… пустым.

– Просто довезите меня домой, – шепчу я, обращаясь в пустоту. – Мне нужно домой.

Впервые за очень долгое время мои слова напоминают молитву и в моем голосе слышатся нотки отчаяния.

Мобильный гудит у меня в руках. Я замечаю, что заряда батареи осталось всего восемь процентов и телефон отключается. Хрустя снегом, я спускаюсь по холму к машине. Харпер сидит на месте водителя, и дверь с ее стороны раскрыта нараспашку. Брекен разгреб снег у колес и подложил плоское бревно под передние: они сильнее застряли. Харпер запускает двигатель, и Брекен изо всех сил толкает передний бампер. Помогает Харпер сдать назад.

– Давайте помогу, – говорю я. – Прости, я… похоже, твой телефон разрядился.

– Ничего страшного. – Он смеется, продолжая толкать машину. – И спасибо за помощь, но не думаю, что твой вес в пятьдесят кило мне сильно поможет.

Не обращая внимания на его слова, я становлюсь рядом и упираюсь ладонями в капот. Наклоняюсь вперед, зарывая в снег каблуки. Поверхность машины такая гладкая, такая холодная, такая прочная. Мне нравится. Я предвкушаю физическое напряжение. Хорошо, что в кои-то веки я могу сделать что-то, чтобы быстрее попасть домой.

Брекен ухмыляется:

– Что, Мира, часто приходилось выталкивать машины из канав?

Не знаю, как ему это удается, но вопрос звучит крайне двусмысленно. Я перевожу глаза на лобовое стекло: из-за руля на меня смотрит Харпер.

– Давай еще раз! – кричу я ей.

Она снова газует. Мы с Брекеном толкаем. Машина отъезжает на несколько сантиметров. Сразу чувствуется, что шины больше не буксуют. Двигатель включается на полную мощность; машина разгоняется и одним плавным движением выезжает на проезжую часть.

– Вот видишь. – Брекен подмигивает. – Мы созданы, чтобы работать в команде. Настоящие подельники.

Не дожидаясь моего ответа, он отходит к машине посовещаться с Харпер. Не знаю, о чем они говорят, но в итоге Брекен подходит к багажнику и открывает его.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Ничего, просто достаю запасной аккумулятор, – говорит Брекен.

Расстегнув переднее отделение сумки поменьше, он хмурится.

– Вот вообще не смешно. Признавайтесь, кто из вас взял?

– Что взял? – бормочет Джош с заднего сиденья.

– Мой аккумулятор. Он был в переднем кармане рюкзака.

Он поднимает рюкзак и смотрит на пол багажника. Проверяет боковые карманы.

– Глянь в среднем, – советует Харпер.

Она выбралась из машины и стоит у меня за спиной.

– Бесполезно. Я знаю, что его там нет. Я всегда убираю аккумулятор в это отделение.

– Ну а в этот раз не убрал, – говорит Харпер.

Он заглядывает во все отделения. У меня холодеет спина.

Брекен лихорадочно шарит в центральном отделении и, резко отшвырнув багаж Джоша, хватает вторую сумку. Я делаю шаг назад. В беспокойных глазах Харпер я ловлю свое отражение, которое смотрит на меня с тревогой. Мы обе уже проходили этот путь исступленных поисков. Мы обе кое-что потеряли.

– Наверное, положил куда-то не туда, – говорит Джош, явно не веря в собственные слова.

И никто из нас не верит.

Кошелек Харпер, книга Джоша, мой телефон, а теперь еще это? Нет, наши вещи не пропадают: кто-то их крадет. И это явно дело рук кого-то из этих четверых.

Я резко втягиваю воздух и оглядываю попутчиков с большей настороженностью.

Кто-то из них лжет.

Тринадцать

Брекен швыряет рюкзак обратно в багажник. Его лицо раскраснелось, и вены на шее вздулись.

– Все вон из машины.

– Что? – спрашивает Джош.

– Сейчас же. Будем проверять сумки.

– Вы о чем? – сонно интересуется Кайла.

– Брекен кое-что потерял, – объясняет Джош, выдергивая костыли из багажника. – Он хочет обыскать сумки.

Оказавшись снаружи, я молча наблюдаю, как Брекен выворачивает карманы и шарит по дну багажника. Он явно зол, но действует методично: расстегивает каждую молнию и запускает свои широкие ладони в каждый карман.

Джош уже вышел из машины, а Кайла все еще копошится. Мне кажется, проходит целый час, прежде чем она появляется.

– Так что ты потерял? – наморщив лоб, спрашивает она.

– Запасную батарею для телефона.

Конечно, сам факт пропажи меня пугает, но я не могу удержаться и закатываю глаза.

– А когда пропал мой телефон, ты сказал, что я зря переживаю. Но аккумулятор, конечно, другое дело.

– Да мне начхать на чертов аккумулятор.

Брекен смотрит в упор на Кайлу, и все наши взгляды тоже обращаются к ней.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Я думаю, важно не то, что это аккумулятор, а то, что он довольно дорогой. Как и телефон. В ломбарде за него дадут прилично. И за кошелек тоже.

– А вот за книгу вряд ли, – потирая шею, признается Джош. – Она старая, но не старинная.

– Ну, как бы то ни было, среди нас лишь один человек ничего не потерял, – резко отвечает Брекен. – Похоже, пора проверить сумку нашей спящей красавицы.

Если Кайлу и удивляют его слова, она не подает вида.

– Чушь собачья, – злобно бросает она Брекену, скрестив руки на груди.

– Почему же… – спокойно говорит Харпер. – Он прав. Ты одна ничего не потеряла, и поправь меня, если я ошибаюсь, но тебе явно не хочется, чтобы мы осматривали твою сумку.

– А может, я ничего не теряю, потому что слежу за своими вещами.

– Открывай сумку, – говорит Брекен.

Кайла, оскалив зубы, тянется к сумке.

– Не трогайте!

– А что ты сделаешь, если тронем? – спрашивает Брекен.

От уверенности в его голосе у меня по коже бегут мурашки. Он знает, что Кайла не может его остановить. И никто из нас не может. Он склоняет голову набок.

– С воровкой в машине мы не поедем.

У Кайлы загораются глаза.

– О, а знаешь что? Вор у нас в машине и так есть.

– Это другое, – неуверенно говорит Харпер.

– Как посмотреть, – замечаю я.

– Спасибо, – говорит Кайла.

– Не благодари меня. – Я выставляю вперед ладонь, чтобы все замолчали. – Все это выглядит очень подозрительно. Мы тебя не знаем, и ты ничего не потеряла.

– Мы все не знакомы, коза ты драная, – говорит Кайла.

– Не говори с ней так, – вступается за меня Харпер. – Мира права.

– Да, отчасти вы правы, – говорит Джош. – Но не знаю, насколько этично рыться в ее сумке.

Брекен резко разворачивается к нему:

– А ты с какой радости ее защищаешь?

– Я не защищаю. Просто считаю, что нужна справедливость. Или мы все раскрываем сумки, или никто. Если нам нечего скрывать, то и проблем никаких не будет, так?

– Согласна, – дрожа, отвечаю я. – Давайте уже покончим с этим. Я совсем замерзла.

Я открываю работающий замок сумки. Другой так разболтался, что точно отломится, если я его потревожу. Я достаю два альбома для набросков, ноутбук и большую жестяную коробку карандашей, а потом пластиковый пакет с туалетными принадлежностями и еще один, со сменной одеждой. Мама хранит мою одежду, так что много вещей мне не нужно.

– У тебя там цветные карандаши? – Смеется Кайла, на мгновение забыв, что злится. – Тебе что, пять лет?

Харпер, просветлев лицом, тянется к коробке, но позволить себе новые карандаши я не могу: я быстро открываю коробку до того, как она успевает до них дотронуться. Сточенные карандаши аккуратно лежат в металлических выемках, поражая своей яркостью. Я уже давно не рисовала карандашами. В этом году я почти полностью перешла на уголь.

– И что, это все? – спрашивает Брекен.

– Можешь сам проверить. – Я подталкиваю к нему сумку.

Он равнодушно протягивает руку. У меня совсем крошечная сумка – и, по-моему, совершенно очевидно, что я не крала чужие вещи. Зачем мне забирать собственный телефон?

– Ладно, теперь я.

Джош раскрывает свою холщовую сумку. Там все, как мы ожидали: аптечка, которую он уже доставал, когда Харпер поранила палец; какая-то мятая одежда; Кафка в мягком переплете, несколько ручек; энергетический батончик; папка на кольцах и несколько блоков бумаги внутри; большие конверты; несколько прозрачных файлов. Обычный студенческий хлам. Ничего подозрительного. Ничего интересного.

То ли дело багаж Харпер. Из кожаной сумки цвета расплавленного масла – которая, вероятно, дороже, чем все мои вещи, вместе взятые, – Харпер достает две столь же шикарные косметички, набитые под завязку так, что молнии едва держатся. Скомканная одежда, несколько потрепанных блокнотов, плойка для волос с запутавшимся проводом. В общем, в сумке такой бардак, словно Харпер попихала туда что попало за десять минут перед вылетом.

– Ого.

На лице Брекена такое же удивление, как у меня. Он осторожно протягивает руку, дотрагиваясь до кожаной сумочки, застегнутой на перламутровую пуговицу. Все остальные вещи Харпер в довольно плачевном состоянии, но этот чехол прекрасен как рассвет. Элегантный, ни единого пятнышка.

Харпер, слегка зардевшись, раскрывает сумочку. Внутри четыре ручки в ряд – на вид дорогие и тяжелые. Такие же красивые, как и изящный блокнот, в котором она писала по дороге.

– Это «Паркер», – поясняет она. – Удобно лежат в руке.

– Удобно лежат в руке? – переспрашивает Брекен, склонив голову к одному плечу.

Румянец становится гуще.

– Я же сказала, что пишу письма. Мой дед любил хорошие ручки. Я унаследовала от него эту привычку.

– Ты следующая, – говорит Брекен, глядя на Кайлу.

Та молча вываливает содержимое сумки на сиденье, и я сразу же жалею, что мы ее заставили. Внутри оказывается одежда, похожая на ее нынешний наряд: несколько выцветших сложенных платьев и пара джинсов, по которым сразу заметно, насколько она тощая. Расческа со сломанной ручкой, а рядом – пластиковый пакет с зубной щеткой и обмылком. У нее с собой пара зажигалок и тонкий кошелек, который падает обложкой вниз. Из прозрачного кармашка для паспорта на нас смотрит фотография Кайлы: моложе, здоровее. Ни телефона. Ни шнуров. И, конечно, ни налички, украденной из кошелька Харпер.

– Подождите минутку, – бормочет себе под нос Кайла.

Нахмурясь, она разворачивает платья, вытряхивает свитер. Она что-то ищет – и, судя по тому, как напрягаются ее плечи, не может найти.

Харпер, неправильно поняв ее действия, поднимает вверх руку.

– Не переживай, мы видели достаточно.

Но Кайла не останавливается. И я не думаю, что она делает это ради нас. Она тоже что-то потеряла. Она выпрямляется: руки трясутся, губы сложены в тонкую напряженную линию. Видимо, потеряла что-то очень важное.

– Ну что же… – говорит Брекен. – Простите. Я просто… ну, странно это.

– Мы еще не закончили, – резко замечает Кайла.

Я киваю на Брекена:

– Твою сумку мы еще не осматривали.

Он расстегивает каждое отделение своего рюкзака. Джош без всякого энтузиазма начинает проверку. Брекен вытаскивает свою спортивную сумку и показывает на нее.

– Вот, тут тоже проверь. И если кому-то из вас нужны уроки по тому, как паковать багаж, то я с радостью вам помогу.

Харпер наманикюренными пальцами расстегивает молнию.

– Ого. У тебя что, обсессивно-компульсивное расстройство?

Я склоняюсь ближе. Да, насчет уроков по складыванию вещей он явно не преувеличил: каждый сантиметр пространства внутри заполнен аккуратными черными прямоугольниками на молнии: такие иногда показывают в «Магазине на диване» и рекламируют в самолетах. Если у вас снесло крышу на почве организованности, то вы начнете только так складывать вещи, чтобы те не стали перекатываться в сумке. Брекен достает два небольших прямоугольника и расстегивает. Внутри первого оказываются аккуратно свернутые носки; в другом – сложенные трусы. Про рубашки даже говорить не буду; я и на полках в магазине не видела таких идеальных складок.

– Это… что-то с чем-то, – только и говорит Харпер.

– Мне нравится, когда все аккуратно, – объясняет Брекен. – Так никогда не запутаешься.

Он снова запускает руку в сумку и достает большой черный кубик. Его пальцы зависают над молнией, и он тихо выдыхает:

– Какого черта…

И в его тоне, и в его чертах застывает недоверие.

– А что такое? – спрашивает Харпер.

Однако Брекен не отвечает. Неохотно запустив руку в сумку, он окидывает Харпер испуганным взглядом и достает толстую книгу. Хотя она ни во что не запакована, мне не нужно читать название, чтобы понять, что это Пруст. Книга Джоша как-то оказалась на дне сумки Брекена.

12 июня

Мира,

в какую игру ты со мной играешь? Ты правда думаешь, что можешь продолжать игнорировать меня? Вот так просто? Игнорировать наши отношения? Иногда вечерами я по десять раз обхожу твой квартал, дожидаясь, когда ты выйдешь на крыльцо. Или покажешься в окне. Я хочу найти тебя, заставить заглянуть мне в глаза и объяснить, почему ты еще мне не ответила.

Я пытаюсь сохранять терпение. Я знаю, что ты рисуешь свои картины для меня. Для нас. Я видел твою последнюю работу. Карнавал и толпа.

Поначалу я ничего не понял. Краски такие тусклые, такие серые – совсем не похоже на карнавал, каким я его помню. И название: «Темная карусель». Полная бессмыслица! Но потом я увидел себя. Вот я стою там, в толпе: белая рубашка, черные ботинки и прядь волос – совсем как мои. Когда мы встретились, я смотрел влево. Какое прекрасное напоминание, Мира! Но мне нужно больше. Мы не можем быть порознь. Ты сражаешься с силами, которые сильнее нас обоих. Делай, что должна. И сделай это поскорее.

Твой

Четырнадцать

– Какого черта его книга делает у тебя в сумке? – спрашивает Харпер.

– Где моя хрень?

Я не узнаю этот скрежещущий голос, пока не смотрю на Кайлу. Ее я, правда, тоже едва узнаю. Исчезла сонная, блеклая девушка. У этой новой Кайлы раскраснелись щеки, и она готова нападать.

– Ты вообще о чем? – спрашивает Брекен.

Кайла фыркает:

– Только не делай вид, что не понимаешь. У тебя – его книга, значит, и остальное тоже. Где моя хрень?

– Понятия не имею, как эта книга сюда попала! – Брекен делает шаг назад и поднимает руки, словно обнаружил в своем багаже бомбу.

– Так что, кто-то другой ее подкинул? – спокойно спрашивает Джош.

Брекен сплевывает.

– А я откуда…

– Это ты взял мой кошелек? – спрашивает Харпер.

– И мой телефон? – добавляю я.

Кайла хватает его сумку:

– Где моя хрень?

Брекен инстинктивно тянет сумку на себя, но затем швыряет ею в Кайлу. Та бьет ее прямо в грудь, и Кайла, споткнувшись, все же не выпускает сумку из рук.

– Да пошли вы все!

От гнева глаза Брекена потемнели и рот по-звериному оскалился. Он осматривает нас по очереди.

– Мне не нужен твой нищебродский телефон. И твоя заумная книга. И что бы за дрянь ты ни потеряла, она мне тоже не нужна. – Он неопределенно машет рукой в сторону Кайлы.

Не обращая на него внимания, Кайла забрасывает сумку обратно в багажник и чуть ли не с головой зарывается в нее. Мне слышен стрекот молний и шуршание ткани. Брекен бросает на нее быстрый взгляд, и его челюсть напрягается. Однако он не предпринимает никаких попыток остановить Кайлу.

– Валяй, – говорит он. – Ты все равно ничего на найдешь. Никто из вас ничего не найдет.

– Мы уже нашли книгу Джоша, – говорю я.

Он окидывает нас взглядом.

– И как вы докажете, что это не кто-то из вас мне подложил?

– А зачем нам это делать? – спрашивает Харпер.

– Мы уже знаем, что ты способен на кражу, – спокойно замечает Джош.

– Вы сами себя слышите? Мне от этого никакой выгоды. И даже если бы я был вором, на хрена мне твоя книга?

– Что-то тут не складывается, – говорю я.

Зачем кому-то прятать книгу Джоша в чужой сумке? И почему кошелек украли только у Харпер? Если кто-то схватил его на заправке, то чего бы ему не прихватить и остальные? Откуда ему знать, сколько денег у каждого из нас?

– Он все врет, – говорит Кайла, хотя ее поиски, по-видимому, ни к чему не приводят.

Она продолжает рыться в сумке. Брекен всплескивает руками:

– Если я вор, то почему позволил вам проверить мою сумку? Почему я вообще завел об этом разговор?

Мы молчим. Тут он прав. Абсолютно нелогично. Брекен склоняется ближе, обводя нас твердым взглядом.

– Если я знал, что книга Джоша у меня, зачем я сам ее вынул?

Джош склоняет голову набок:

– А у тебя был выбор? Мы уже обыскали все остальные сумки.

– Но он сам это предложил, – говорит Харпер.

Похоже, она тоже сомневается в виновности Брекена, как и я.

– И Кайла больше ничего не нашла. Правда?

Кайла с фырканьем отталкивает от себя его сумку и шумно дышит, ничего не отвечая на вопрос Харпер. Джош берет ее за руку и что-то успокаивающе бормочет. Она смотрит ему в глаза и, кажется, утихомиривается.

– Полная бессмыслица. – Я качаю головой. – Такой странный набор предметов. Книга. Телефон. Кошелек. И что-то там непонятное, что украли у Кайлы.

– Интересно, что бы это могло быть, – размышляет Брекен.

– Ну, за исключением книги, это все ценные предметы, – говорит Харпер.

– Может, нас ограбили на заправке. Кто-то украл наши вещи и запихнул книгу в сумку Брекена, пока шарил в его вещах. Такое ведь могло случиться?

– Да, возможно, – соглашаюсь я.

Но и в этой версии что-то не сходится: какой вор будет тратить время, чтобы навести порядок и распихать вещи по сумкам?

– Слушайте, нам пора ехать, – говорит Харпер. – Я совсем замерзла. И без обид, но мне не улыбается встретить Рождество с вами в машине. Мне нужно домой.

– Мне тоже, – тихо говорю я.

– Может, остановимся на следующем съезде? – предлагает она. – И тогда разберемся.

– А что, если пропадет что-то еще? – спрашивает Джош, бросая взгляд на Брекена.

– Ты на меня не смотри! Поверить не могу, что вы такие дебилы. Больно мне нужен ваш хлам, – презрительно фыркает тот.

– Брекен, перестань, – говорит Харпер.

– Он не перестанет.

Это Кайла. Она, похоже, совсем успокоилась.

– Он это нарочно, чтобы отвлечь наше внимание. Чтобы мы не думали, будто это его вина.

Брекен выставляет вперед руку.

– И кто это говорит? Обдолбанная пассажирка с заднего сиденья?

– Думаю, нам стоит успокоиться, – говорит Джош.

Его шевелюру освещает дальний свет, и я переступаю на другую ногу, чтобы лучше разглядеть. Фары. Нам нужно убраться с середины дороги, пока не подъехала другая машина. Мы возвращаемся в салон. Не знаю, как Брекен опять оказывается за рулем или почему я сижу рядом с ним, но не успеваю возразить: мы уже катимся по шоссе. За нашей спиной сквозь снег то и дело мигают желто-белые глаза машины. Ее уже хорошо видно вдали. Меня снова охватывает чувство, будто за мной кто-то наблюдает. Я оборачиваюсь через плечо. Так и есть: на меня таращится Кайла. Бледные глаза под воспаленными веками, полуоткрытый рот. Она не моргает. Не улыбается. Не кивает. Просто смотрит на меня.

Я ерзаю на сиденье; мне неуютно из-за ее ничего не выражающего взгляда. Пусть отвернется, чтобы мне не пришлось снова видеть ее странные глаза. Может, спросить, почему у нее красные глаза и почему она столько спит, но в глубине души я уже знаю ответ. И мне не хочется его слышать.

– На что ты смотришь? – спрашиваю я вместо этого.

Она молча улыбается мне странной потусторонней улыбкой. У меня холодеет в животе. Потом этот лед ужаса обращается в камень. Что она искала у Брекена в сумке? Может, это она подбросила ему книгу? Возможно ли, что это Кайла все подстроила и мы просто не нашли своих вещей у нее в багаже?

А вдруг у нее мой телефон?

Внезапно ресницы Кайлы дергаются, и она со вздохом опускает голову на подголовник. Через секунду звучит храп. Она не заболела. И не устала. Это нечто другое.

– Я не знала, – тихо говорит Харпер и протягивает руку, чтобы коснуться моего плеча.

Касание совсем легкое, едва заметное, но так я понимаю, что она хочет передо мной извиниться. Мне не нужны ее извинения. Я вообще не знаю, почему Харпер так себя ведет со мной.

– Ты о чем? – спрашиваю я.

– Я не знала про… – Харпер выразительно стреляет взглядом в Кайлу. – Я бы не пригласила ее ехать с нами, если бы знала, что она…

Харпер не заканчивает фразу. Но мне и так понятно. Кайла сидит на каких-то веществах. Не знаю каких, но все в ее поведении кричит о том, что она наркоманка.

Брекен вздыхает.

– На этой девчонке разве что не написано, что она торчит, – монотонно озвучивает он мои подозрения.

– Я не это имела в виду, – говорит Харпер, но не спорит. – Просто… ты такая душечка, Мира. И такая юная. Если бы я знала, ни за что не стала бы тебя втягивать во все это.

– Конечно, ты не знала, – тихо отзываюсь я.

Пусть она уже сменит тему. Интересно, Харпер знает, сколько мне на самом деле лет? Впрочем, неважно. Все равно неприятно, что она носится со мной как с младенцем.

– Я сама решила поехать с вами. Ты тут ни при чем.

– Слушайте, я понимаю, как это выглядит со стороны, – говорит Джош. – Но, может, дело в чем-то другом.

Он многозначительно стучит себя пальцем по запястью и показывает на руку Кайлы, безжизненной тряпочкой свисающую ей на колено. Между запястьем и локтем тускло поблескивает толстый серебряный браслет. Такие браслеты носят люди с серьезными заболеваниями.

Чувство вины щиплет мне затылок. У брата Зари Джейдена есть похожий браслет, чтобы предупреждать медиков о его аллергиях. Я должна была заметить. Боже, неужели я настолько оторвалась от прежней жизни, что пропускаю очевидные вещи?

– Я его даже не заметила, – говорю я.

– И я тоже, – добавляет Харпер.

– А я останусь при своем мнении, – говорит Брекен. – Она не бедная неизлечимо больная девочка. Ну а если и так, то тогда она бедная неизлечимо больная наркоманка.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Я из семьи врачей. У меня оба родителя – медики. Еще дядя и старший брат. У брата своя клиника по лечению зависимостей, поэтому он много об этом всем говорит.

– Ого, я не знал, что медицинские знания передаются по наследству, – с тихой едкостью в голосе говорит Джош.

– Он говорил, что изучает медицину, – вступается за Брекена Харпер.

– А может, сменим тему? – прошу я. – Где мы сейчас?

– На какой-то тупой проселочной дороге, на которую дорожным службам плевать, – говорит Брекен. – Хрен его знает, куда я еду. Мира, можешь помочь?

Он пихает мне в руку свой телефон, и я открываю карту, игнорируя уведомление о практически разряженной батарее. Связь здесь совсем плохая, и карта загружается до смешного медленно.

– Надо выехать на дорогу пошире, – говорит он.

– Будет сделано. – Я киваю. – Хотя твой телефон вот-вот умрет.

Я осматриваю возможные маршруты, но все они предполагают огромный крюк через горы и возвращение практически к тому же месту, буквально в паре съездов от того, где шоссе перекрыто. Я качаю головой.

– Лучше всего было бы вернуться на пятьдесят третью. Мы не пойми куда заехали.

– Значит, вернемся, – говорит Брекен.

Я наклоняю голову набок.

– Хм, но та заправка как раз на пятьдесят третьей дороге.

– Они уже давно ушли домой. – Брекен пожимает плечами.

Джош щелкает языком:

– Звучит рискованно.

– И на заправке был знак, что продавец вооружен, – добавляю я. – Что-то мне не хочется туда возвращаться.

– Прекратите истерику, – говорит Брекен. – На каждой заправке в глуши есть такой знак. Они наверняка уже час назад вернулись домой и пьют по второй бутылке пива.

Сердце у меня в груди раскаляется добела от гнева.

– Это не истерика, – говорю я. – Мужик сел в пикап и погнался за нами.

– Я не хочу, чтобы кто-то из нас чувствовал себя в опасности, – говорит Харпер. – Если Мира не хочет возвращаться, то мы обратно не поедем.

Брекен останавливается посреди дороги. Я поворачиваюсь. Позади уже не видно света фар; мы одни.

– Почему мы остановились? – спрашивает Харпер.

– Жду, пока вы скажете мне, что делать, – говорит Брекен. – Если снега на дороге станет больше, я ее просто не смогу разглядеть, и мы рано или поздно рухнем со склона горы.

– Нам нужно найти очищенную дорогу, – говорит Харпер.

– Значит, магистраль, – отвечает Брекен. – По проселочным дорогам быстро не поедешь. А небыстро в нынешних условиях – это километров пятнадцать в час, максимум.

– Он прав, – спокойно замечает Джош. – Нам нужно развернуться. Если мы хотим попасть на расчищенный путь, маршрута 53 нам не избежать.

Телефон Брекена гудит, предупреждая об оставшихся пяти процентах зарядки.

– Не знаю… – говорит Харпер, глядя вдаль.

Мне кажется, она хочет, чтобы я согласилась.

– Мы никуда не поедем, пока все не будут согласны.

Я киваю и пытаюсь все обдумать. Брекен прав насчет дороги. Мы едем по одной-единственной колее в снегу. Если в какой-то момент она свернет, у нас вообще не останется никаких ориентиров.

– Харпер, – раздается тихий голос.

Это Брекен. Развернувшись назад, он обращается к ней одной. Я снова чувствую между ними все ту же невидимую связь.

– Я знаю, что тебе страшно, но мы довезем тебя до дома.

Харпер смотрит на него блестящими от слез глазами. У нее трясется подбородок, и, когда она открывает рот, слезы проливаются на щеки.

– Нельзя, чтобы снова что-то пошло не так.

– Тогда поехали, – говорит он и смотрит на меня.

Я киваю не раздумывая. А какой у нас выбор? Все остальные варианты еще хуже.

Машина продолжает ехать вперед. Больше никто не предлагает проголосовать. Никто не спорит. Следуя указаниям Джоша, мы поворачиваем направо, а потом еще раз. Колея становится все шире. Мы приближаемся к маршруту 53.

На склонах гор то тут, то там появляются одинокие дома. Их не то чтобы много, так, редкие пятнышки цвета, изредка украшенные рождественскими огнями. Некоторые я замечаю только по слабому свечению окон.

От близости к людям мне должно полегчать. Мы едем быстрее и разгоняемся. Но я не могу думать ни о чем, кроме книги у Брекена в сумке. И своего пропавшего телефона. И тихого признания Харпер, в котором она озвучила мои собственные страхи. Нельзя, чтобы дальше что-то пошло не так.

Пятнадцать

Дорога петляет и извивается. Мы плетемся с черепашьей скоростью. Благодаря какому-то чуду мы выезжаем на маршрут 53 несколько километров восточнее заправки, но к тому моменту уже совсем темно. Нам ничего не остается, как ехать мимо заправки по пути на запад. Что еще хуже, мы выпили всю воду из моего пакета и нам с Харпер срочно нужно в туалет. Разумеется, открытых заправок нам по дороге не встретилось. И вообще никаких открытых заведений, хотя, честно, выбор тут и так невелик. Одни поросшие деревьями склоны гор и долины, уводящие во тьму. Кое-где попадаются признаки жизни. Мы проезжаем мимо закрытого универмага, десятка домов, и в каком-то крошечном безымянном городке натыкаемся на белую церквушку со шпилем.

У печального вида школьного здания стоит украшенная огнями елка, но нет ни одного здания, куда мы могли бы зайти (и куда нам зайти бы захотелось). И разумеется, туалетов поблизости тоже не видно.

– Вынужден признать, что мне тоже нужна остановка, – говорит Джош.

– В крайнем случае можешь поссать в бутылку, – говорит Брекен.

– Ну, он-то, возможно, и может, – ворчу я.

Брекен стучит по рулю.

– А без феминизма никак?

– Ты о чем? – спрашивает Харпер.

– Женщины только и говорят, что про свой пол. Ужасно тупо.

Я прищуриваюсь.

– Занятно слышать от парня, который сказал мне, что я не смогу толкать машину.

– Занятно слышать это от девчонки, которая находится сейчас в моей власти.

Он шутит. Точно ведь шутит, да? Но мне все равно не по себе. Я захлопываю рот, но Харпер отвечает за меня:

– Кстати, Брекен, это моя машина. Мы взяли ее на мое имя, так? – Она подмигивает мне и протягивает нараспев, пытаясь разрядить обстановку: – Так что вы все в моей власти.

Кайла фыркает. Я поворачиваюсь к ней. Она ухмыляется с закрытыми глазами. Интересно, как давно Кайла не спит? А может, она в принципе не спит и все время подслушивает?

Я разворачиваюсь обратно. При взгляде на заснеженную дорогу впереди мне становится так одиноко, словно дом, безопасность, привычная обстановка находятся за миллионы километров от меня.

Что-то с этими людьми не так. Со всеми ними. Эта мысль посещает меня совершенно внезапно. Я делаю глубокий вдох, напоминая себе, что это всего лишь паранойя. Моя мама думала похожим образом после смерти Фиби. Но я ведь не такая. Я не склонна к параноидальным мыслям.

Но я не идиотка. Я научилась обращать внимание на то, от чего по шее бегут мурашки. Когда первобытный, нутряной инстинкт говорит мне, что что-то не так. И именно это он говорит мне сейчас.

Что-то не так с этой машиной. С этими людьми. Папа сказал мне доверять интуиции. Боже, да ему и не надо было мне напоминать! Я знаю, как следить за окружающей обстановкой, сохраняя спокойствие. Именно поэтому я могу хорошо позаботиться о маме. Сложно разваливаться на части, если надо заботиться о других.

– Парк!

Внезапный крик Харпер отвлекает меня от мыслей. Сбоку от дороги я замечаю маленький унылый пятачок для пикника за кучкой заснеженных деревьев. Несколько столов и грилей почти затерялись под толстым белым покрывалом. Двое одиноких качелей и старомодная гимнастическая стенка справа от приземистого здания с двумя входами.

Туалет.

Мочевой пузырь напоминает мне про объемную бутылку воды, которую я недавно выпила. Брекен паркуется, и мы молча вываливаемся наружу. Харпер припускает к багажнику и роется в сумке. Быстро обнаружив то, что искала, она напрямик несется к уборной. Кайла, шатаясь, медленно плетется следом. Когда я выхожу из машины, Брекен уже припал к своим сумкам: расстегивает молнии, выкладывает свертки. Может, надеется, что если все разложить по-новому, то найдутся остальные пропавшие вещи.

Я направляюсь к туалету, по дороге обернувшись проверить, как там Джош. Тот стоит, неловко присев на корточки и вытянув сломанную ногу в сторону, и шарит под машиной.

– Что-то случилось?

– Уронил кошелек, блин.

– Тебе помочь?

– Да нет, не надо. – Он отмахивается от меня.

Я киваю и вслед за Харпер и Кайлой иду по заснеженной тропинке. Вдохнув полной грудью морозный воздух, я снова ощущаю тревожное покалывание на коже. Неописуемое беспокойство, будто за мной наблюдают.

Но никто на меня не смотрит. Брекен стоит у багажника. Джош, прислонившись к машине, ищет кошелек. Харпер с Кайлой в туалете. Я совсем одна, но все как-то неправильно.

Доверяй интуиции.

От папиных слов у меня чешется кожа. Если доверять интуиции, то надо бежать отсюда. Бежать от этой машины, от этих людей. Всеми обостренными чувствами, каждой клеткой мозга я ощущаю, что пора бежать.

Но как? Куда?

Даже если эти люди и опасны, оставаться на стоянке мне нельзя. Это не заправка, откуда я могу позвонить родителям и в тепле дожидаться, пока за мной приедут. Это плохо освещенный парк в глуши. Ни электричества, ни отопления, ни телефона, чтобы позвать на помощь.

Что бы ни говорила мне интуиция, логика с ней не согласна. Никто в машине пока не сказал и не сделал ничего пугающего. Да, я еду с наркоманкой и вором. Но это не повод умереть от холода в пенсильванской глуши. Ну, почти что глуши.

По бокам здания с туалетом растут деревья, а за дальней стеной возвышается гора, насколько видит глаз. Однако по другую сторону шоссе я замечаю признаки цивилизации: там, за заснеженным полем, выстроилось в ряд несколько домов.

Я прищуриваюсь, и мне сводит горло от тоски по дому. В темноте огоньки окон кажутся такими теплыми, такими яркими. Рядом с одним из домов стоит вечнозеленое дерево в мерцающих белых огоньках. В другом доме огоньки поблескивают в окнах. Наверно, электрические свечи.

В этих домах есть люди. Может, если я пробегу через поле, то смогу до них добраться. Спрячусь за деревьями позади туалета. Дождусь, пока остальные уедут, и помчусь через поле. Буду стучать в двери, пока кто-нибудь мне не откроет. И потом останется лишь надеяться, что люди сжалятся над странной замызганной девчонкой, что явилась на их порог под самое Рождество.

Я встряхиваюсь. Нет уж, не стану я стучаться в незнакомые двери только потому, что мне что-то примерещилось.

Дойдя до здания, я тороплюсь покончить с делами. Удивительно, но, когда я мою руки у раковины, Кайла и Харпер еще сидят в своих кабинках. Я не дожидаюсь, пока вода в кране нагреется, и смываю розовое мыло обжигающе холодной струей воды. Без шума воды остается лишь гудение желтой лампочки над раковиной. У меня изо рта вырываются клубы пара.

Из одной кабинки раздается шорох. Кто-то всхлипывает. Плачет?

Может, надо расспросить ее, все ли в порядке? Однако что-то останавливает меня, и я молчу.

На выходе я краем глаза замечаю чью-то широкую грудь во фланелевой рубашке. Я останавливаюсь как вкопанная, ловя ртом воздух: это ведь мужик в бейсболке. Но нет, это всего лишь Джош.

Он опирается на костыль. Челюсти его сильно сжаты. Он злится?

– Прости, – говорю я. – Ты меня напугал.

Однако он не отвечает и даже не смотрит на меня, словно заплутал в собственных мыслях. Или решает сложную математическую задачу. А может, мы все просто нервничаем.

За спиной хлопает дверь. Я разворачиваюсь: нам навстречу идет Харпер. Звук, кажется, будит Джоша, и он ковыляет к двери своей кривой, скрипящей походкой человека на костылях. Дзынь, бух, дзынь, бух.

Харпер не отрываясь смотрит на дорожку. Опущенные руки сжаты в кулаки.

Все ведут себя крайне странно. Может, мне не мерещится? Может, надо приглядеться к ним внимательнее? Я снова бросаю взгляд на далекие дома. Желтые мерцающие огоньки в прямоугольных окнах. Не так уж и далеко.

Эта мысль начинает пускать корни в моем сознании. Поле совсем небольшое. Я смогу пробежать через снег. Меня видит только Харпер, и что-то подсказывает мне: она не бросится вдогонку. Не в этой юбке. Она покричит мне вслед и будет ждать остальных. Сама того не осознавая, я шагаю быстрее. Вот я уже у края тропинки. На парковке. У машины. Я прохожу мимо.

– Ты куда? – спрашивает Харпер, заметив, что я не остановилась.

– Я…

Я не заканчиваю предложение. А что мне ей сказать? Я ухожу? Лучше пробежать через поле и стучать в двери незнакомых домов, чем вернуться в машину? Где угодно лучше, чем с вами? Сердце трепещет у меня в груди, мешая облечь мысли в слова. Дорогу разрезает свет фар. Надежда ширится во мне, как надутый воздушный шар. Кто-то идет на помощь. Пожалуйста, пусть это будет полиция. Да ладно, кто угодно! Только бы успокоили нас и позвали помощь. Пожалуйста, пусть это будет кто-то, с кем я смогу уехать. Кто-то, кто заберет меня домой. Я поднимаю руку и прикладываю ее козырьком над глазами, чтобы спастись от света фар. Мне почти ничего не видно, но одно ясно: они замедляют ход.

Они замедляют ход!

Я нетерпеливо переступаю с пяток на носки. Машина сворачивает к парку. Я уже готова бежать ей навстречу, но тут понимаю, что это не полиция. И не легковая машина.

Это пикап. Ужас заполняет мои вены еще до того, как у меня получается все разглядеть. Мое тело раньше мозга узнает красную краску и разбитое левое зеркало. Однако разум быстро его догоняет.

Это пикап владельца бензоколонки.

Адреналин расплавленным металлом заполняет меня от сердца до кончиков ногтей. В животе урчит. Пикап подъезжает ближе, и я невольно отступаю назад. Надо было бежать, пока была возможность. Интуиция говорила мне, что что-то не так… что грядет беда.

А теперь бежать слишком поздно.

Шестнадцать

Пикап заезжает на парковку. Я не смею вдохнуть. Мне вспоминается темная влажная табачная масса за щекой хозяина заправки. Грубое равнодушие в его голосе, когда он сообщает мне, что они скоро закрываются. От глубокого рева их двигателя волосы у меня на руках встают дыбом.

Интуиция шепчет мне, и я ей верю: отец Кори остановил машину не для того, чтобы с нами поболтать. Он не переставал нас искать. Ему больше не нужны деньги; может, он забыл о них еще в тот момент, когда Брекен уехал от магазина.

Этот человек приехал мстить.

Двигатель затихает. Наступает ужасающая тишина. Я наконец шумно выдыхаю, но потом долго не могу уняться: от прерывистого, быстрого дыхания вокруг меня поднимается облако пара и кружится голова.

В салоне пикапа непроницаемая тьма. Я не вижу человека за рулем, но это и неважно: я знаю, кто это.

– Все в машину, – резко говорит Брекен.

Меня уговаривать не надо. Пальцы Харпер цепляются за мой рукав. Я оглядываюсь в поисках Джоша. Он все еще в туалете. Вместо него я хватаю Кайлу: она как по волшебству очутилась между нами. Мы втискиваемся в ближайшую дверь, держась за руки, как бумажные ангелочки на рождественской гирлянде. Мы садимся сзади, и я опять оказываюсь посередине. Пальцы Харпер впиваются мне в кожу. Кайла не отрываясь смотрит на происходящее снаружи.

Двери пикапа открываются – и наружу выходят двое. Я была неправа. Он и правда перестал нас искать, но лишь для того, чтобы вернуться за Кори.

За прилавком он казался совсем тоненьким, бледным. Слабым. Но сейчас, во тьме парковки, непонятно, что скрывается под его тяжелой холщовой курткой.

Эти двое стоят, злобно сощурившись и поджав губы. Я их боюсь. Они желают нам зла.

Двое мужчин подходят к Брекену, который стоит у двери водителя, широко расправив плечи, словно уверен, что сможет победить их обоих. Брекен и правда выглядит крепким, но что-то я сомневаюсь в его победе. Они так зловеще на него смотрят. Словно охотиться на людей в канун Рождества для них самое обычное дело.

Брекен делает шаг к двери водителя, но Кори встает у него на пути.

– И куда, черт возьми, ты собрался?

– Домой на Рождество, – говорит Брекен.

Я поеживаюсь: на его месте я бы не стала хамить.

Отец подходит ближе.

– Сначала заплати за бензин до дома, пацан.

– Слушайте, не знаю, заметили ли вы, но шоссе перекрыто, а банкоматов в ваших краях негусто, так что налички у меня сейчас нет.

– Уверен, что у кого-нибудь из вас, богатеев, наличка найдется. А вот уважения к старшим нет никакого. Думаете, можете просто так скрыться…

Шквальный ветер уносит остатки фразы в горы. Холодные пальцы Харпер сильно сжимают мое запястье. Она так крепко вцепилась, что защемила мне кожу. Зашипев, я пытаюсь отдернуть руку, но она не отпускает. Широко распахнув глаза, она склоняет голову ближе ко мне и не отрываясь смотрит в окно.

– Что они говорят? – тихо спрашиваю я.

– Не знаю. Запри двери, – шепчет она в ответ.

– Нельзя. Джош не вернулся, – говорит Кайла.

Ее ясный, звонкий голос прорывает тишину в салоне. Непохоже, чтобы она дремала.

Брекен тоже не вернулся в машину, но я молчу. Все и так это видят. Снаружи мужчины что-то бормочут, но до меня долетают лишь обрывки слов, и мозг усиленно пытается определить, кто что сказал.

– Чертов воришка! – кричит отец.

– Ты не… – вмешивается Кори.

– …сказал, что пошлю… – умоляюще говорит Брекен.

– Следи за речью, – прерывает его отец.

– Сорок сраных долларов! – Брекен повышает голос.

До меня доносится дальний стук: Джош возвращается из туалета. Сердце пропускает удар и принимается стучать чаще. Кори с отцом поворачиваются: они тоже увидели Джоша. Они подходят к нему, и Джош, выставив вперед руку, говорит что-то… мне из-за ветра ничего не слышно. Харпер начинает плакать. Мужчины так решительно направляются к Джошу, что у меня сжимается горло. Опершийся на костыли Джош выглядит таким беззащитным… Я тянусь через Кайлу и хватаюсь за ручку двери, готовая распахнуть ее и ринуться Джошу навстречу. Дальше события развиваются со страшной скоростью.

Брекен раскрывает дверь с водительской стороны и бьет ладонью по клаксону. От оглушительного шума Кори с отцом подскакивают.

– Откройте дверь! – коворит Брекен.

Кайла резко тянется вперед и толкает пассажирскую дверь.

– Джош! Живее! – кричит она.

– Ему надо помочь! – воплю я в ответ, пытаясь перебраться через нее наружу.

Она бросает на меня яростный взгляд.

– Нет!

Я предпринимаю еще одну попытку, но Харпер тянет меня за руку.

– Ты туда не пойдешь.

– Заприте двери! – говорит Брекен.

Что происходит снаружи? Я вижу какую-ту суматоху. Джош наконец доковылял до двери. Костыль звенит по заснеженному асфальту. Подбегает Кори и хватает второй костыль. Джош издает жалобный звук.

– Думаешь, ты умнее меня, засранец. – Кори трясет Джоша, и тот, споткнувшись, падает на сиденье машины.

– Не трогай меня, – рычит он, пиная Кори здоровой ногой.

Тот уворачивается со злобным смехом.

– Давай повежливее, а то я тебя не только трону.

Кто-то вскрикивает. Это Брекен. У него из носа струится кровь. Я даже не слышала удара. Теперь отец держит его за ногу и тянет на себя, пытаясь оторвать от машины. Харпер хватает Брекена за руку, и я, перегнувшись через нее, протягиваю руки к Джошу. Он, раскрасневшись и тяжело дыша, пытается усесться. Мы все сваливаемся в куча-мала. Я практически лежу у Харпер на руках.

– Отцепись от меня! – вопит Брекен, ритмично отпинывая напавшего.

Раздается глухой стук и сдавленное «ой». Отец сгибается пополам, схватившись за живот.

– Папа!

Кори отпускает Джоша и бросает костыль, потеряв к нам всякий интерес, он быстро обегает машину сзади. Джош поворачивается в сторону и хватает костыли с земли, тихо вскрикивая при каждом движении. Я слышу, как руки Кори хлопают по багажнику. Вот он уже у нашей двери. Мне сквозь стекло видно его язвительную усмешку.

Харпер громко кричит, но Кори наклоняется и исчезает из виду. Мы его не интересуем. Он целиком занят отцом. Брекен не упускает своего шанса: повернув ключ зажигания, он запускает двигатель. Обе двери все еще открыты. Кори поднимается, вставая в проеме.

– Не так быстро, засранец!

Мне хочется кричать, но дыхание застывает в горле. Харпер кричит за нас обеих. Мы вжимаемся в сиденья и пододвигаемся к Кайле. Подальше от запаха сигарет и дизельного топлива, которым смердит куртка Кори.

– Выходи! – рычит кто-то – то ли Кори, то ли Брекен.

Они сцепились. Теперь Джош тянется через сиденье, молотит Кори одной рукой, а другой наклоняется к рулю. Отец снова поднялся и глыбой маячит за окном. В воздухе повис густой запах пота, бензина и драки. Я слышу удары, пинки. Вопли ужаса.

Брекен побеждает, и отец резко отдергивает Кори назад. Парень со стоном вываливается из машины, и вместо него появляется отец. Он тут же хватает Брекена мясистой пятерней за горло. Брекен издает сдавленный булькающий звук. Джош, вскрикнув, резко разворачивается, тянется к панели управления и, удерживая одной рукой руль, другой пытается отцепить чужие пальцы от горла Брекена.

– Хватит, хватит, хватит, – рыдает Харпер.

– Помогите нам! – кричит нам Джош.

Внезапно Брекен пускает машину задним ходом. Мы откатываемся, волоча отца за собой. Он, матерясь, пригибается к земле.

Мое сердце бешено скачет. Я пытаюсь нащупать ремень безопасности. Дверь Джоша по-прежнему распахнута, и он волочит ногу по асфальту. Брекен жмет на газ и хватается за руль, который по-прежнему в руках у Джоша. Руль поворачивается, и раздается ужасный звук. Глухой удар, словно мы наехали на ограничитель скорости. Однако ограничители не вопят от боли.

Визг Харпер переходит в рыдания.

– Черт! Чертчертчертчертчерт! – Брекен, закашливаясь, бьет по тормозам.

При взгляде в лобовое стекло мой желудок переворачивается вверх дном. Наши фары освещают заснеженный пятачок. Две фигуры у колеи от наших колес. Одна лежит, подергиваясь, на земле.

Отец. Пусть это будет отец. Это он душил Брекена. И он крепче на вид: не похоже, чтобы у него ломались кости от любого порыва ветерка.

Но это не отец. Это Кори.

Мы переехали человека. Парня едва ли старше нас самих. И теперь он истекает кровью на снегу. Из-за нас.

Я хочу отвернуться, но не могу. Кори корчится и кричит, изгибаясь в агонии. Его левая нога изогнулась под странным углом и неподвижно лежит на асфальте. Медленно, медленно мой мозг обрабатывает увиденное в свете фар. Приклеившаяся к земле нога и ботинок, развернутый не в ту сторону. Именно от этого кошмарно лежащего ботинка меня чуть не выворачивает.

– Боже правый, – тихо говорит Джош.

Видимо, тоже разглядел. Я разворачиваюсь. Харпер тихо причитает, и моя душа разрывается на части.

– Господи… – В голосе Кайлы звучит смутное потрясение.

– Что ты наделал! – вопит Брекен.

Наверно, нога у него соскользнула с педали, потому что машина снова пятится назад. Джош хватается за дверную ручку, и я громко ахаю. Брекен останавливает машину у самого выезда, метрах в двадцати от этих двоих. Мне больше не видно ботинок, но это и неважно. Я все равно вижу достаточно. Я вижу отца, склонившегося над сыном в попытке защитить. Я вижу худенького мальчика – теперь он вовсе не похож на мужчину, – и он извивается от боли. Этот образ останется у меня в памяти навсегда, словно татуировка на внутренней стороне век.

– Что ты наделал! – снова кричит Брекен, стуча кулаком по рулю.

Харпер продолжает тихо всхлипывать, зажав рот рукой. Ее трясет.

– Ты о чем? – с искренним замешательством спрашивает Джош.

Под аккомпанемент криков Харпер и тихой ругани Кайлы ко мне приходит осознание: Брекен почему-то винит Джоша в произошедшем.

– Ты его переехал! – говорит Брекен. – Я пытался уехать, а ты схватился за руль.

– Брекен, я хотел развернуть машину в другую сторону! Ты мне помешал!

Брекен сплевывает.

– Нет! Это я пытался развернуться! Ты его переехал! Ты дернул руль!

Джош поднимает руки вверх, словно имеет дело с вооруженным человеком в приступе ярости. Когда он говорит, голос его звучит тихо и успокаивающе.

– Брекен, я знаю, что тебе страшно…

– Мне не страшно! Я знаю, что ты сделал!

Похоже, у него истерика. Он не в себе. Джош тем временем говорит все тише и двигается все мягче.

– Брекен, ты дернул руль влево. Я думал, ты его видишь. Думал, ты пытаешься… – Он оборвал себя на полуслове. – Слушай, это был несчастный случай. Так уж вышло.

– Нет… – Голос Брекена срывается. – Нет. Это неправда. Нет.

– Это случилось, – говорит Джош. – Ты… Ты не нарочно.

Однако непохоже, чтобы он сам в это верил. Холод заползает мне за шиворот, пока я наблюдаю за тем, как тело Кори извивается в свете фар. Даже сквозь рев двигателя до нас доносятся его вопли, по-детски тонкие, жуткие. Харпер, рыдая, зажимает уши руками.

– Помогите ему! – вскрикивает она.

– Мы должны ему помочь, – надтреснуто и тихо говорю я.

– У них оружие.

Голос Кайлы звучит словно издалека. В нем нет никаких эмоций.

– Что? – Брекен разворачивается.

За окном я вижу отца: он стоит, приложив к уху телефон. Он поднимает на нас взгляд. Мне не видно его лица, но это и не нужно. Он был на нас зол. Он хотел нам навредить, а теперь готов нас убить.

Он медленно поворачивается к пикапу. Сейчас он возьмет что-то оттуда. Мне вспоминается объявление в магазине. Мое сердце падает, словно камень в неподвижную воду озера. Кайла права. У них наверняка с собой ружья.

– Вернись, – плачет Харпер. – Надо ему помочь.

– Что он делает? – спрашивает Джош.

Дверь пикапа открыта. Он что-то ищет. Под сиденьем.

– Достает ружье, – с уверенным холодом в голосе отвечает Кайла. – Я видела его в магазине. Под упаковками сигарет.

– Ружья есть у многих, – говорит Брекен, но голос его звучит напуганно. – Это ничего не значит.

– Нет, кое-что все-таки значит, – возражает Джош. – Он сказал, что убьет меня. Ты сам слышал.

– Ребята, – плачу я. – Он вышел из машины.

Мужчина снова вышел на дорогу. Он не подходит к Кори. Он направляется к нам. Что это у него в руках? У меня сжимается горло.

– Что нам делать? – Хватая ртом воздух, Харпер всхлипывает. – Что нам делать?

– Уезжать, – спокойно отвечает Джош.

– Нельзя! – кричу я. – Это же побег с места преступления!

– Нет, мы остановимся, – говорит Джош. – Проедем немного, остановимся и позвоним в полицию. Скажем, что у него ружье. Он нам угрожал.

– Самозащита, – соглашается Кайла. – Это была самозащита.

– Я не вижу никакого ружья, – с мукой в голосе кричит Брекен.

– Ты уверен? – спрашивает Джош. – А то ведь он подходит ближе.

– Нельзя их сейчас оставлять.

Мой голос звучит тихо, потерянно. Я не отрываясь смотрю на Кори. Вспоминаю его жидкую бороденку. Он такой тощий и долговязый. Сколько же ему лет? Есть ли восемнадцать?

Отец убирает телефон и подходит еще ближе к нам. Все в машине затихают. Мы сидим не шелохнувшись. Не дыша. Еще шаг. Теперь без сомнений: у него в руках какой-то металлический предмет. Харпер внезапно перестает плакать, лишь дышит прерывисто.

– Брекен, – тихо говорит Джош.

– Что происходит? – спрашивает Харпер.

Брекен издает сдавленный звук и жмет на газ. Машина сдает назад и криво выезжает на дорогу. Отец поднимает руку, и Брекен дергает рычаг передачи. По какому-то чуду, нас не заносит. Шины сцепляются с дорогой, и мы отъезжаем. Все это время я наблюдаю за мужчиной. Я смотрю на него, пока между нами не встает стена деревьев и он не скрывается из виду.

Надеюсь, больше я его не увижу никогда.

Потому что, если мы снова ему попадемся, он точно нас убьет.

Семнадцать

Брекен останавливается примерно через километр. Он распахивает дверь со своей стороны, и его тошнит на асфальт. Никто из нас не произносит ни слова. Харпер промокает глаза и трясущимися руками проверяет содержимое сумочки. Пластырь у нее на руке отклеился, и из пальца сочится кровь.

– Твой палец, – говорю я.

– Неважно. – Она трясет головой. – Мне нужен телефон. Он заряжается.

Джош вытягивает телефон за шнур и протягивает ей. Харпер нажимает на экран. Потом еще раз. Телефон не загорается. Харпер выдавливает из себя звук, отдаленно напоминающий смех.

– Не работает, – говорит она.

– Ты о чем? – тихо и растерянно спрашивает Джош, доставая собственный телефон со вторым шнуром. – Какого черта?

Холодный ветер врывается в раскрытую дверь, за которой Брекен, согнувшись на корточках, сплевывает в снег.

– Я заряжала его целый час! – визгливым голосом кричит Харпер. – И он не включился!

– Мой тоже. – Джош хмурится.

Звенит предупреждение об открытой двери.

– Что за хрень творится? – спрашиваю я, проверяя провода.

Я забираю у Харпер телефон и втыкаю в него провод. Потом отсоединяю. Проделываю то же самое с телефоном Джоша. Расстегнув ремень безопасности, наклоняюсь между передними сиденьями, чтобы проверить шнуры на прочность. Лампочка зарядки не загорается. Прибор сломан. А в Сан-Диего работал отлично.

Следом за мной зарядку проверяет Джош. Он крутит шнур так и эдак, вставляет и вынимает – все как положено. Мы меняем провода. Ничего не работает.

Джош отсоединяет шнур от машины и нащупывает контакт.

– Тут что-то отломилось. Может, кто-то случайно пнул ногой?

– Не знаю, – отвечаю я.

Брекен возвращается в машину и плюхается на сиденье. Я ловлю в зеркале его взгляд. Глаза опухли и покраснели.

– Брекен. – Харпер протягивает руку. – Нам нужен твой телефон.

Ничего не спрашивая, он запускает пальцы в карман и снимает блок с экрана. Хмурится.

– Там два процента. Позвонить вряд ли получится.

– Блин. С портом для зарядки что-то случилось.

– Там сзади еще один порт. Подключите туда.

Я на ощупь нахожу порт и открываю заслонку. Однако металлическая часть оторвана. В пластике зияет свежего вида трещина, в которой застрял отломленный кусок металла.

– Он сломан.

Я провожу пальцем по царапине на пластике. Края еще острые. Зазубренные. А раньше тоже так было? Неужели я бы не заметила?

– Ты что, шутишь? – с отчаянием в голосе спрашивает Джош.

– Весь разъем расфигачен, – объявляю я. – Думаю, починить невозможно. Похоже, его нарочно сломали.

Джош склоняется ближе и, как мне кажется, снова проверяет разъем со своей стороны. Секунду он молчит. А потом шепотом ругается.

– Одну из металлических штук оторвали, – говорит он. – Когда ты вставляла шнур, так уже и было?

– Я особо не приглядывалась, но выглядело все нормально.

Харпер ерзает на сиденье.

– Ну ладно. Нам все равно нужен телефон. Можно взять твой?

Она смотрит на Кайлу, которая, разумеется, ничего не отвечает. Харпер протягивает руку и трясет ее за плечо, особо не нежничая. Кайла резко открывает глаза. Что-то белое застыло у нее в углу рта. Зрачки закатываются к потолку. Она выглядит такой бледной… такой больной.

«Нет, – напоминаю я себе. – Это не болезнь. Это наркотики».

– Нам нужен твой телефон, – говорит Харпер.

– У меня нет телефона, – еле выговаривает Кайла.

– Что значит нет телефона? – хором спрашивают Харпер с Брекеном.

– Вранье! – добавляет Харпер.

– Да ты сам осматривал мою сумку, Рокфеллер, – откидывая голову назад, отвечает Кайла.

– Что с тобой не так, ты, мелкая…

– Так, хватит. – Джош поднимает руки буквой «Т», словно спортивный судья, объявляющий тайм-аут. – Прекратите вы все.

– Давайте найдем место для остановки, – предлагаю я. – Проверим, может, чья-нибудь зарядка еще работает. Вдруг повезет?

– Идет, – говорит Брекен, заводя машину и легко пуская ее вперед. – Кто-нибудь, дайте мне карту из бардачка. Попробуем понять, где мы находимся. Можем сравнить номера шоссе, ну, или что-нибудь такое. Хотя бы приблизительно.

Джош открывает дверцу и шарит рукой в бардачке. Потом смеется безрадостным смехом.

– Нет, ну бред же собачий. Карты тоже нет.

Брекен тянется проверить самостоятельно. Матерится. Хлопает рукой по приборной панели.

– Карта была там, – говорю я. – Не могла же она исчезнуть.

– А теперь ее там нет, – говорит Джош.

Я отстегиваю ремень безопасности и встаю, опираясь на кресла. Надо проверить. Я точно видела карту. Я достала ее из бардачка и положила обратно. Я знаю, что она там. Я ощупываю верх ящика, то место, где смыкаются пластиковые пластины. Потом мягкую виниловую заслонку у дальней стенки, которая позволяет дверце открываться и закрываться.

– Исчезла, – хрипло признаю я.

Я сажусь обратно на место, чуть не плача. Сердце колотится. Не нравится мне, как быстро оно стучит. Несчастья не заканчиваются. Что происходит, почему нам не везет? Все начинают орать, а я, обняв себя за плечи, мягко раскачиваюсь из стороны в сторону.

У меня в голове всплывают воспоминания: мама в больнице так же покачивается на стуле. Мы сидим бок о бок в обшарпанной комнате ожидания, а доктора читают нам длинный список ужасных новостей о Фиби. Очаговые поражения. Раковые узелки. Опухоли – теперь во множественном числе. Все эти слова теперь были во множественном числе. Множественные трагедии. И мама сидела вот как я сейчас, с каменным лицом, и раскачивалась, крепко обхватив себя обеими руками. Словно надеясь, что сможет удержать свои внутренности, пока ее мир взрывался и рассыпался в пыль.

Я опускаю руки и заставляю себя прислушаться. Потому что я не такая. Я выдержала все, что случилось в больнице. И в похоронном бюро. Я не развалилась на части, даже когда мы принесли ее любимые цветы на могилу этим летом. Моя мама – да, но я держалась за свое искусство и делала то, о чем попросила меня тетя. И все было в порядке. Я всегда в порядке. Потому что я не могу себе позволить ничего иного.

– Мира? – Харпер смотрит на меня потемневшими от тревоги глазами. – Что-то у тебя неважный вид.

– Правда? – Я через силу смеюсь, но потом проглатываю смех.

Ничего смешного тут нет. Кто-то крадет вещи из машины. Исчезают куски наших жизней: кошелек, телефон, карта. Кому вообще захочется украсть карту?

Тому, кто не хочет, чтобы мы отсюда выбрались.

Кому нравится видеть нас потерянными и напуганными.

– Ты в порядке?

На сей раз это спрашивает нахмуренный Джош. Брекен тоже за мной наблюдает. Я вижу его мрачные оценивающие взгляды в зеркало. И что, в порядке ли я? Вроде нет. Я чувствую, будто схожу с ума, и то, как все на меня смотрят, подтверждает мои догадки.

– Я в порядке.

От Фиби я узнала, что, если часто повторять эти слова, люди начинают в них верить. А если еще чаще, то и сама в них можешь поверить.

– Может, тебе выпить воды? – спрашивает Харпер.

– А может, тебе перестать с ней нянчиться? – парирует Брекен.

– Следи за языком, – рявкает Джош.

Я аж вздрагиваю: удивительно, что ему вообще не все равно.

– Брекен прав, – говорю я. – Все нормально.

– Подожди! – кричит Харпер, показывая куда-то вперед. – Вон там! Остановись там!

– Ты о чем? – спрашивает Кайла.

– Подъезжай вон туда, – говорит Харпер.

Напуганная маленькая девочка пропала. Теперь я узнаю деловой тон, который услышала в самолете, когда нас болтало, как поплавок в проруби. Она показывает на крошечную парковку метрах в тридцати впереди. За парковкой притаилось приземистое здание.

– То-то я не узнал в здании заправку, – говорит Брекен.

– Разумеется, это не она, – отвечает Харпер. – Но там открыто.

Рядом с неоновой вывеской мигает красная табличка со словом «Открыто», подтверждая слова Харпер. Брекен заезжает на парковку. Машина хрустит по присыпанному снегом гравию.

На парковке стоят две машины. У здания перед нами нет окон – только стеклянная дверь. Бежевые безликие стены. Над дверью висит погасшая вывеска. Ветер мотает ее туда-сюда, но потом его порывы стихают, и Джош читает вслух:

– Бар «Петух и бык»? Серьезно?

Брекен фыркает. Я с трудом сглатываю.

Мы паркуемся рядом с новенькой «Хондой»; на ее заднем сиденье разбросаны какие-то папки с файлами. Двигатель еще не успевает заглохнуть, как Харпер просовывает руку между передними сиденьями ладонью вверх.

– Ключи.

– Какого черта? Ты думаешь, я собираюсь…

– Отдай. Мне. Ключи.

Ее голос слегка смягчается.

– Нам нельзя больше ничего потерять, Брекен.

– Давай не будем забывать, что мы уже обыскали сумки. Ничего я не крал, – говорит Брекен, но все равно роняет ключи ей в ладонь.

– Хм… – Джош почесывает шею.

Видимо, ему так же не по себе, как и мне.

– А вы уверены, что мы остановились в хорошем месте?

– Других вариантов у нас нет. С меня хватит приключений. Надо позвонить в полицию, – говорит Харпер. – Мы сообщим им, что случилось, и будем дожидаться внутри.

– Слушай, мы, конечно, можем сделать все, что тебе нужно, – понизив голос, замечает Брекен. – Но ты уверена, что звонить в полицию – хорошая идея? Ну, с учетом всего…

С учетом всего? Я навостряю уши, но стараюсь сохранить незаинтересованный вид. Джош не так осторожен: он наблюдает за Брекеном, словно тот – бомба с заведенным механизмом.

– Ты наехал на человека, – говорит Харпер. – Теперь неважно, что я думаю.

Кайла с тихим стоном выпрямляется на сиденье и трет веки.

– Где мы?

– «Петух и бык», – с невозмутимым видом отвечает Джош. – Харпер хочет заглянуть внутрь.

– Клево. Я бы что-нибудь выпила. – Кайла зевает.

Она снова вспотела, и вид у нее оторопелый.

– Ты думаешь, сейчас самое время пропустить по стаканчику? – спрашивает Брекен.

– Не переводи тему, – говорит Джош.

– Мы остановились, чтобы позвонить в полицию, – объясняет Кайле Харпер.

– Какая прекрасная возможность свалить все на меня и притвориться, что никто из вас не имеет к этому никакого отношения.

В голосе Брекена больше раздражения, чем страха.

– Нужно рассказать им, что случилось, – говорю я. – Если мы смолчим, то все будем выглядеть виноватыми.

– Ты думаешь, я совсем идиот? – рявкает Брекен. – Это я выгляжу виноватым, а не вы. Только я, потому что я был за рулем.

У него на шее вздувается вена.

– Никто тебя не обвиняет, – говорит Джош прежним успокаивающим тоном.

Как у воспитателя в детском саду. Холодное выражение на лице Брекена говорит мне, что на него этот тон не действует, однако Джош, не смутившись, продолжает:

– Харпер просто хочет сказать правду. Думаю, мы все этого хотим.

– Ах, так ты, значит, у нас честный? – Брекен прищуривается. – Скажешь полиции, кто дернул руль?

– Я и правда его дернул, – медленно отчеканивает Джош. – Потому что не хотел, чтобы ты… – Он замолкает, качая головой. – Давай просто объясним им, что произошло. Это же был несчастный случай.

Брекен тоже качает головой:

– Но ведь вы так не думаете, а? Вы все считаете, что я на него наехал?

– Я не знаю, что думать, – говорит Харпер, открывая дверь. – Да это и неважно. Мы сбили его и поехали дальше. Мы не можем закрыть на это глаза, независимо от обстоятельств. Давайте уже зайдем внутрь.

Джош с Харпер идут к двери, но при взгляде на неоновую вывеску я вся напрягаюсь.

– Мне еще нет двадцати одного, – тихо говорю я.

Кайла смеется в ответ.

– Думаешь, они будут проверять паспорт? Счастливого Рождества, Мира. Ты, конечно, застряла посреди сраного нигде, но, с другой стороны, сможешь напиться.

Она уходит, оставив за собой эхо странного призрачного смеха. Мне внезапно становится страшно одиноко. Мне не нравится напиваться. Они этого не знают – никто не знает, кроме Зари с Фиби.

Зари знает, потому что именно она держала мне волосы, когда мы напились какой-то персиковой гадости из шкафчика ее мамы. Нарыдавшись в туалете между приступами тошноты, я на следующее утро призналась во всем Фиби. Та постирала мою одежду и напоила меня каким-то странным травяным чаем от похмелья. Кайла ничего этого не знает, но от ее слов я сразу возненавидела это место. Не хочу быть с ними здесь. Хочу к маме. К лучшей подруге. Хочу домой.

Но, может, этот бар поможет нам добраться до дома. Я смотрю вслед Кайле: она ковыляющей походкой бредет через парковку, и я не могу избавиться от чувства, что мы совершаем ошибку.

30 августа

Мира,

ты указала на сайте знакомств, что одинока и находишься в активном поиске. Ты в шутку говоришь друзьям, что любовь – выдумки. Наша связь священна, но ты обращаешься с ней как с безделушкой. Кого ты пытаешься обмануть?

Ты навеки моя.

Ты знаешь это всем своим существом, каждой косточкой.

Ты рисуешь это на каждом полотне.

Студенческая выставка. Я так удивился, когда узнал, что ты еще ходишь в школу. Но остальное меня ничуть не удивило. Еще одни часы, застывшие на том же времени. Все погружено во тьму, кроме меня. Белая рубашка. Темные брюки.

На картине я отвернулся от зрителя, но это ведь ты поворачиваешься ко мне спиной. Ты не можешь бесконечно убегать, Мира.

Я покажу тебе, и ты увидишь.

Твой

Восемнадцать

У двери бара Кайла останавливается. Ее отражение подсвечено в стекле. Глаза и рот – как темно-синие размытые пятна теней на бледном лице. Мне не по себе.

– Останешься снаружи? – Она ухмыляется.

Я крадусь внутрь вслед за Кайлой. Харпер возвращается к двери и останавливается, чтобы придержать дверь для Брекена. Сначала я его не вижу и думаю, что, может, он решил остаться в машине. Но потом замечаю: вот он, идет размашистым шагом через парковку, подбородок задран вверх, глаза блестят. Харпер не задерживается в крошечном фойе. Она уверенно сворачивает налево, в главное помещение бара, словно была тут уже тысячу раз. Я следую за ней. Меня оглушает поток неприятных запахов: разлитое пиво, застарелый табачный дым, гарь жаренной в масле еды. Смесь пота с дешевым одеколоном, совсем как в школьной раздевалке.

Проведя внутри двадцать секунд, я уже знаю, что «Петух и бык» – не то место, где захочет встретить Рождество хоть один нормальный человек. Тут темно, тесно и почти никого нет. Простая барная стойка тянется вдоль длинной стены. То тут, то там к ней придвинуты высокие стулья с красной обивкой. На паре стульев примостились посетители. По площади бара раскиданы восемь круглых столов. Раздается звон: это Джош ковыляет на костылях к одному из столов. Харпер подходит к стойке. У кассы стоит тощая женщина с полотенцем через плечо. Из ушей свисают крошечные сверкающие новогодние елки, создавая резкий контраст с жестким выражением лица.

– С Рождеством! – говорит Харпер, широко улыбаясь. – Боже, какое счастье, что вы открыты.

– Это ненадолго, – отвечает женщина. – Скоро закроемся на праздники.

– А, это ничего. На самом деле нам только позвонить. Мы попали в аварию, а все телефоны отключены. И, конечно, зарядка в машине не работает. Не день, а кошмар. У вас есть зарядка?

– Дома, – отвечает барменша.

– Я тоже свою не прихватил, извините, – отвечает мужчина с барного стула. – Вы попали в аварию?

Вид у него куда дружелюбнее, чем у женщины. Темные, широко распахнутые глаза сияют сочувствием, и рубашка на нем явно дорогая. Второй посетитель примостился в дальнем углу. Поникнув плечами во фланелевой рубашке, он мрачно смотрит в стакан с напитком янтарного цвета.

– Нет. Вернее, да. Вроде того. Совершенно ужасный день.

– В такую погоду лучше не водить, – говорит женщина. – Садиться за руль в снегопад – все равно что напрашиваться на неприятности.

– Поверьте, это в наши планы не входило, – говорит Харпер.

Она разворачивается к дружелюбному мужчине и протягивает руку:

– Я Харпер. Харпер Чанг.

На мгновение удивившись ее деловому приветствию, он быстро приходит в себя. Широко улыбается и протягивает ей широкую загорелую ладонь.

– Митч. Для друзей Смитти. – Он с любопытством прищуривается. – Вы в одну из этих огромных аварий попали, да?

– Почти. Мы были на мосту, когда она происходила, но нам повезло. Только после этого оказались в другой, и нам нужна помощь. Никто из нас не пострадал, но, может, я могу воспользоваться вашим телефоном? Нужно набрать службу спасения.

– Потому что вы тачку помяли? – подозрительно спрашивает барменша. – Слушайте, у полиции сегодня и так много проблем.

– Нашей они тоже заинтересуются, – печально говорит Джош. – Человек попал под колеса. Нужно сообщить в полицию.

Беспокойство в глазах Смитти перерастает в тревогу.

– Где? Он где-то рядом? С ним все в порядке?

– Думаю, да. Я знаю, что они вызвали «Скорую». Просто… – Харпер замолкает, покусывая губу, словно подбирает слова.

Я продолжаю за нее:

– Мы были там. Все видели. Один из участников угрожал другим, поэтому мы уехали, но полицию вызвать же надо.

– Но вы уехали. – Барменша поджала губы и сложила руки на груди, словно не веря моим словам.

И правильно делает: в нашей истории и правда много подозрительного.

– У нас тут не телеграф, а коктейльный бар. Так что если вы не собираетесь ничего заказывать, то…

– Джойс, да бога ради. – Смитти трясет головой. Достав пару двадцаток, он выкладывает их на стойку. – Налей им чего-нибудь и принеси пиццу. И телефон не забудь.

– Ох, вам вовсе необязательно. Нам бы просто позвонить.

– Сегодня Рождество. – Смитти отмахивается. – И такой мерзкой погоды я не видел уже лет десять. Оба этих повода заслуживают того, чтобы выпить. И все люди заслуживают человеческого отношения, вам не кажется?

Харпер замолкает на секунду и, прерывисто выдохнув, отвечает:

– Думаю, что согласна с вами.

– Хорошо, – улыбается Смитти. – Теперь скажите, что закажете.

Харпер, не спросив никого из нас, заказывает три разливных пива и две колы. Джойс тут же сообщает, что колы у них нет, а вместо нее они продают что-то с названием эр-си. Смитти смеется.

– Ну ты, подруга, умеешь создать праздничное настроение. Просто принеси им что-нибудь мокрое, что угодно, и перестань дуться. Сегодня праздник, и, я думаю, тебя ждет подарок.

– Тебе необязательно было, – говорит Джойс.

Губы ее смягчаются, превращаясь в подобие улыбки. На нас она по-прежнему смотрит угрюмо, но для Смитти она явно делает исключение.

– Как насчет того джентльмена? – спрашивает Смитти, кивая в дальний угол бара. – Ему повторить?

– Нет, – с тихой серьезностью отвечает Джойс.

Она кидает беглый суровый взгляд на груду фланели в углу. По сравнению с этим взглядом мне кажется, что мы у нее даже любимчики.

– Джойс…

– Не буду я ему наливать забесплатно. Если хочет еще, пусть платит.

Я оглядываюсь на незнакомца, и по моей спине бегут мурашки. Лица мне не видно: он слишком низко наклонился к стакану, в котором остался лишь тонкий слой жидкости на дне.

– И если он захочет еще, то пусть заказывает сейчас, – говорит Джойс.

Смитти смеется, однако, несмотря на сухое тепло бара, меня пробирает холодок. Не знаю, в чем дело. Может, ни в чем. А может, все происходящее тому виной.

Надо взять себя в руки. Я веду себя так, будто за каждым углом прячется бабайка. Полная нелепость. Пробегая взглядом по стене, я замечаю картину: это распечатанная копия Моне, светлая, воздушная, полная движения. Раньше я тоже рисовала акварелью. Мои картины тоже танцевали.

А теперь?

Я вспоминаю свои недавние картины. Они все про время, про тьму, про тени. Может, я растеряла все цвета, когда умерла Фиби?

Я прохожу к столу, где дожидаются остальные. Они засыпают меня вопросами про барменшу и двух других посетителей. Сказать мне особо нечего, но, пока Харпер звонит в полицию, я вспоминаю что могу. Мне не слышно слов Харпер, но я наблюдаю за ее разговором.

И Джойс тоже. Стоит, наклонив голову набок, словно прислушивается к Харпер. Даже Смитти в какой-то момент затихает. Его яркая улыбка меркнет от слов Харпер. Я догадываюсь, о чем она сейчас говорит. О том, как мы сбили Кори.

Могу себе представить, как это выглядит со стороны. Будь это мой собственный бар, что бы я подумала, если бы пятеро незнакомцев зашли внутрь и рассказали, что сбили человека и уехали? Господи, да я до сих пор не знаю, что подумать, а ведь я там была.

Не думаю, что это похоже на несчастный случай. Скорее на преступление.

Харпер возвращается к нашему столу, но мои глаза тянутся к барной стойке, где разговаривают Джойс со Смитти. Наклонив друг к другу головы, они тихо о чем-то совещаются. Уверена, они говорят про звонок Харпер. В дальнем углу незнакомец продолжает сидеть до странного неподвижно, склонившись над опустевшим стаканом, словно старается его защитить.

Харпер с тяжелым вздохом опускается на стул. Вид у нее напряженный.

– Ну? – спрашивает Брекен.

– Я рассказала им суть дела, – говорит она.

– Какую такую суть? – спрашивает Джош.

– Сказала, что произошел несчастный случай и что мы наехали на человека, но уехали, потому что отец был вооружен.

– А про ружья за прилавком рассказала? – спрашивает Кайла.

Харпер кивает.

– А про украденный бензин? – спрашиваю я. – Ты объяснила, что мы пытались заплатить?

– Про бензин я не сказала, – отвечает она, глядя на Брекена.

Ее взгляд нерешительно теплеет, и это слышится в голосе.

– Когда они приедут, мы им объясним. Я знаю, как это выглядит со стороны, но нам-то ясно, что не все так просто.

– Ох. Да очень даже просто, – говорит Брекен, кидая суровый взгляд на Джоша. – Жду не дождусь, когда можно будет поговорить с копами.

Кайла с фырканьем отодвигает стул и встает.

– Ага, они сразу во всем разберутся. Только дожидаться этого момента я не собираюсь.

– Садись, – шипит на нее Джош. – Куда ты пойдешь?

Я поднимаю взгляд. Откуда столько злости?

– Пусть идет, если хочет.

– Это глупо, – говорит Харпер, глядя на Кайлу с непроницаемым видом. – Идти некуда. Все закрыто.

– А мне насрать.

Однако она остается на месте. По ее красным глазам и вялой речи я бы сказала, что у нее есть причины бояться полиции.

– Можешь не переживать, – говорить Брекен. – Копам наплевать, что там ты себе колешь. У них будут проблемы поважнее. Вроде того пацана.

– Кори, – говорю я. Очень важно, чтобы мы запомнили его имя. – Его зовут Кори.

– Насчет краденого бензина они тоже наверняка спросят, – говорит Джош.

Брекен обнажает зубы в резкой улыбке.

– Моя версия событий их вполне устроит.

– Может, прекратите уже? – спрашивает Харпер. – Нам просто нужно собраться и встретить эту проблему лицом к лицу. Понимаете? Никто не будет ни на кого ничего навешивать. Это несчастный случай.

Харпер говорит об этом, словно о школьном проекте, который слегка вышел из-под контроля. Она оглядывается и замечает, как мы все напряглись.

– Простите, – говорит она. – Я просто… Мне нельзя здесь задерживаться. У меня дела. Я не…

– Ну, тебя и не задержат, – говорит Брекен. – Это же не ты вела машину.

– Брекен, – мягко отвечает Харпер.

Поднявшись, он отходит в дальний угол бара. Харпер идет за ним. Появляется Джойс с подносом напитков. Она резко опускает его на стол, не отрывая взгляда от Харпер с Брекеном. Те наклонились друг к другу и что-то напряженно обсуждают.

– Я не хочу неприятностей, – говорит Джойс.

– А их и нет, – жизнерадостно отвечает Джош.

Не знаю, можно ли ему верить, однако беру себя в руки и улыбаюсь Джойс:

– Да, он прав. От нас не будет никаких неприятностей.

Девятнадцать

Я отчаянно хочу домой. Отчаянно хочу спать. Отчаянно хочу больше не видеть всех этих людей.

Джойс приносит жесткую пиццу и сопровождает ее негромким напоминанием:

– Мы закрываемся через сорок минут.

– Как думаешь, когда приедет полиция? – спрашиваю я Джоша.

– Без понятия, – со вздохом отвечает он.

Видимо, посидеть внутри не удастся. Я делаю глоток своей выдохшейся точно не колы, старательно избегая глядеть на Кайлу.

За стойкой Джойс пододвигает еще один напиток мужчине в углу. Он не говорит ни слова. Не поднял взгляда от второго стакана. Вспомнив, каким взглядом одарила его Джойс, я удивляюсь, что ему вообще налили добавки.

– Эй, Мира! – обращается ко мне Кайла.

– Что?

В ее улыбке скрывается нечто полубезумное.

– Ты боишься смотреть на меня?

Видимо, я так заметно таращусь на всех остальных, что Кайла, которая почти всю дорогу провела в коме, решила, что я ее избегаю. Не понимаю, с чего бы ей из-за этого переживать.

– С чего бы мне бояться? – Я хмурюсь.

Она склоняется ближе, и я еле удерживаюсь, чтобы не вздрогнуть. Кайла поводит тощим плечом.

– Может, ты боишься, что ужасная дрянь, которой я накачиваюсь, как-нибудь перейдет на тебя? Что ты подцепишь что-нибудь плохое?

– Хватит, – говорит Джош.

Кайла резко разворачивается к нему, прищурившись:

– А тебе какое дело?

Он отвечает ей злобным взглядом.

– Потому что с нас и так уже хватит драм.

Кайла смеется, но, к моему удивлению, уступает: откидывается на спинку стула, сложив руки на груди. Ее хмурое нахальство куда-то исчезает. Она вжимает большой палец в трещину на столе, и у нее дрожит подбородок.

– Это… это не то, что ты думаешь, – говорит она. – Я не глупая девчонка, которая хочет наширяться на вечеринке.

– Я не думала…

Я не знаю, как закончить, и поэтому просто замолкаю, неловко пожав плечами.

Кайла поднимается со смешком, который хватает меня за сердце.

– Да, лучше вообще не думать о таких, как я. Продолжай в том же духе.

Она идет к двери в туалет в боковой стене. Я качаю головой, глядя на Джоша.

– Ну зачем ты с ней так?

– Я не нарочно. Просто и без нее проблем хватает, – отвечает он, не глядя на меня.

Он нахмурился, вглядываясь в фигуры Харпер и Брекена в дальнем углу бара. Я иду к туалету проверить, как дела у Кайлы. Я не могу проконтролировать все, что с нами происходит, но могу решить, как себя вести. И я решаю, что мне не все равно.

Кайла сидит у раковины спиной к зеркалу. Туалет совсем небольшой: две кабинки и единственная раковина с бурым рулоном бумажных полотенец в углу у крана. Я становлюсь напротив нее, прислонившись к стене. Поначалу Кайла ничего не говорит и словно не замечает моего присутствия. Глаза у нее остекленели, а руки блестят, будто она только что их вымыла. Когда она наконец поднимает взгляд, в отражении за ее спиной я вижу, как напрягается мое лицо. Смутившись своей реакции, я пытаюсь натянуть на лицо улыбку. Она сидит плохо, словно принадлежит не мне.

– Пришла проверить, как дела у наркоманки?

– Я не думаю о тебе как о наркоманке.

– О, так ты обо мне думаешь? – Она улыбается в ответ.

Улыбка выходит наигранной, жесткой. Что бы в ней ни промелькнуло несколько секунд назад – нечто нежное, честное, – оно исчезло.

– Что ж, я польщена.

Я чувствую привычное беспокойство, но заталкиваю его как можно глубже. Я не могу допустить, чтобы меня крыло от чужих эмоций. Если я пережила похороны тети, неловкий разговор в туалете мне точно под силу.

– Ты думаешь, что из наших попутчиков одна употребляешь наркотики? – спрашиваю я.

В ее чертах проступает что-то хищное, словно она знает, куда ударить побольнее.

– О, так ты у нас дрянная девчонка, а? Ну, выкурила косячок-другой. Или, может, дождалась, когда мама подруги уйдет, чтобы стащить у нее таблетку валиума? Снять, так сказать, стресс?

– Ты ничего обо мне не знаешь, – говорю я.

– Я знаю, что ты не употребляешь. Ну, может, попробовала немножко. Поигралась. Но употреблять? Нет.

Я даже не пробовала, поэтому не спорю. Вместо этого я прислоняюсь спиной к стене.

– Ну, копам я про тебя не расскажу, если ты об этом переживаешь.

– К тебе у меня никаких претензий, малышок.

Отражение в зеркале хмурится; уголки губ ползут вниз. Кайла склоняет голову набок. Длинные спутанные волосы прижимаются к стеклу.

– А к кому есть? Из-за чего ты переживаешь? – спрашиваю я.

– Вы все меня мало волнуете. Вы такие молокососы, что даже не умеете быть начеку.

– Я очень даже начеку, – говорю я.

Она смеется, словно я сказала что-то донельзя забавное.

– Ах да, конечно. Ты у нас крепкий орешек.

Я пожимаю плечами.

– Ладно, допустим. Забыли про меня. А как насчет Брекена? Ты думаешь, он не способен о себе позаботиться?

– Я думаю, у него много забот, – уклончиво отвечает она.

– Вроде той, что он был за рулем, когда мы наехали на человека? Или ты про то, как он украл бензин, из-за чего все это и началось?

– Звонить в полицию было очень глупо, – говорит она.

– Им надо знать правду.

– И вы, конечно, расскажете им, что случилось, так? – Она смеется снова.

– Ты о чем вообще?

– О том, что в машине я единственная, кто не лжет.

– Я тоже не вру, – возражаю я, но мой голос звучит как-то сухо и неубедительно.

– Да ладно?

На ее губах играет смутная улыбка. Я не отвечаю: она права. Я правда врунья. Я солгала маме о том, где и с кем нахожусь. Я соврала попутчикам о том, что учусь в колледже.

– Слушай, все врут, но это не значит, что мы не расскажем полицейским правду.

– Возможно. – Она пожимает плечами. – Я скорее о том, что у нас у всех есть секреты. И когда творятся такие штуки, копов правда не волнует. Они просто смотрят, кого легче обвинить.

Кайла вздыхает, запуская руку в волосы. Позвякивает медицинский браслет. Он выглядит таким старым, таким тяжелым на ее хрупком запястье.

– А что написано у тебя на браслете? – спрашиваю я напрямик.

– Диабет первого типа и эпилепсия.

Я открываю рот, но она мотает головой:

– Он не мой. Это моего брата. Джоны.

– А… Подожди-ка. Почему ты носишь его браслет?

– Потому что Джона умер три года назад.

Я ненавижу свое отражение: в нем я делаю лицо, которое привыкла видеть, если рассказываю про смерть тети. Неловкая смесь печали, смущения и сожаления. Помню, как мне хотелось надавать пощечин каждому, кто подобным образом на меня смотрел. Но так поступать нельзя. Вместо этого приходится…

– Тебе не нужно ничего говорить, – замечает Кайла.

Да, вот это. Приходится улыбаться и говорить что-то ободряющее, вот как Кайла сейчас. Почему-то – хотя это ты, а не они переживаешь душевную травму – в итоге приходится утешать тех, кто предлагает свое неуместное сочувствие. Обычно ты в итоге говоришь спасибо, но Кайла меня не благодарит.

Она отсутствующим взглядом смотрит в стену. Я думала, что она потеряла свои наркотики – или «хрень», как она сказала. Но сейчас по ее виду я бы сказала, что вещества начинают действовать. Теперь, когда я знаю про ее брата, испытываю нечто совершенно иное. Она не для того употребляет, чтобы хорошо провести время. Наверняка просто пытается заглушить все те ужасные, пустые мысли, в которых тонет уже четвертый год.

Моя мама тоже могла бы так закончить. В отчаянии и зависимости.

Если бы она не работала в «Скорой». Если бы не знала тысячи историй про жертв передоза, которые переживали невыразимую боль и ужасные последствия наркотиков… может, она бы и собрала все пузырьки с обезболивающим с тетиной тумбочки. А потом, в какую-нибудь скверную ночь, приняла бы одну таблетку. Просто чтобы заснуть. Чтобы успокоиться. Может, именно так бы оно и началось.

Но она знала достаточно, чтобы на следующий день после смерти Фиби собрать все пузырьки в коробку. Я поехала вместе с ней, когда она отвозила таблетки на пожарную станцию для утилизации. Когда я спросила, к чему такая срочность, она лишь покачала головой.

– Не хочу держать их в доме. Не хочу, чтобы у меня появилась хоть одна такая мысль.

В каком-то смысле я тоже могла так закончить. В Сан-Диего легко раздобыть любые нелегальные вещества. Однако я иррационально боюсь таблеток, и еще меня тошнит всякий раз, как в моем организме оказывается что-то инородное.

Вдобавок я знала, что мне делать после смерти Фиби. Мне надо было быть сильной ради мамы. И до сих пор надо. Но что, если бы я не смогла?

В параллельной вселенной я бы закончила так же, как Кайла. Видимо, мне повезло.

– Мне очень жаль, – тихо говорю я. – Знаю, что мое сочувствие ничего не изменит. Я знаю, что, когда теряешь кого-то… Ну, остальное неважно. Но мне все равно жаль.

Кайла не отвечает. Я поворачиваюсь к кабинкам, пытаясь понять, чего я вообще хотела добиться этим разговором.

– Мира?

– А?

Она все еще пробегает пальцами по браслету. Все еще неподвижно смотрит в стену. Стиснутая челюсть, заплаканные глаза.

– Прости меня.

– Ты о чем? За что простить?

Она поднимает на меня бесцветные глаза.

– За все.

Двадцать

От слов Кайлы у меня по коже бегут мурашки. Она замолкает. Соскользнув с раковины, Кайла врезается в стену и, сильно шатаясь, ковыляет в бар, оставив меня таращиться в собственное бледное отражение.

Прости меня. За все.

Мое отражение пробирает холодная дрожь. Я не хочу в туалет, но выходить я пока не готова. Мне нужна пара минут. А может, и больше.

Я делаю глубокий вдох. Выдох получается медленный и прерывистый. Соберись! Я упираюсь в кафель над раковиной и чувствую ладонями его прохладу. В мягких складках под глазами затаились тени; губы обветрены и потрескались.

– За что она просит прощения? – шепчу я, и слова громом раздаются в тишине туалета.

Я снова вздрагиваю. Боже, а что, если Кайла права насчет меня? Вдруг я так же беспомощна, как остальные?

Но кто-то среди нас гораздо хуже. Кто-то из нас опасен. Слишком много случилось несчастий, чтобы сваливать это все на стечение обстоятельств. Мой папа всегда говорит: если оно выглядит как утка и квакает как утка, то это, скорее всего, утка и есть.

А в нашем случае – саботаж.

Какое нелепое слово! Но что же это может быть еще? Кто-то явно не хочет, чтобы мы добрались до места назначения. Но кто? И почему?

Я по привычке включаю воду. Поток c шипением пускается вниз по сливу. Может, мне уговорить Джойс, чтобы она позволила мне остаться в баре? Или попытаться рассказать кому-нибудь все, что случилось и чего я боюсь?

Полиция.

Я выключаю воду и делаю глубокий вдох. Все это разрешится само собой. Приедет полиция, и я расскажу им про все подозрительные вещи, что происходили с нами. А еще лучше – я просто скажу им, что еще хожу в школу, и дело с концом. Меня сразу посадят в теплую машину и отвезут в какой-нибудь крошечный полицейский участок. Наверно, еще и накинут на меня полицейскую куртку. Дадут горячего какао. Больше никаких поездок с незнакомцами! Больше никаких раздумий о том, кажется мне или действительно происходит какая-то жуть. Распахивается дверь, и мои волшебные фантазии лопаются как мыльный пузырь. Внутрь врывается заплаканная Харпер. Я вижу высохшие пятна крови на ее белой блузке. Она больше не напоминает свежий ландыш. Она выглядит так, словно случилось нечто ужасное. Или будто знает, что нечто ужасное вот-вот случится.

Харпер встречается со мной взглядом и замирает на месте. Я вспоминаю все их тихие разговоры с Брекеном. Джош говорит, между ними что-то есть, но что? С чего кому-то из них не хотеть, чтобы мы попали домой?

Я прокашливаюсь.

– Что-то случилось?

– Мне просто нужна минутка… – хрипло отвечает Харпер.

– Если хочешь поговорить…

– Нет! – рявкает она, но тут же улыбается извиняющейся нервной улыбкой. – Прости. Мне правда нужна минутка, ладно?

– Ладно.

Снаружи, тяжело опершись на костыли, стоит Джош.

– Как она? – спрашивает он.

– Не знаю. Она не хочет говорить. Сказала, что ей нужна минутка.

Джойс хмуро наблюдает за нами из-за стойки. Потом она стреляет взглядом в сторону мужчины в углу. Он закончил пить, но, кажется, все так же и сидит, таращась себе на колени. Может, заснул?

Или они на пару с Кайлой заболели вирусом сонливости.

Брекен вернулся за стол. Его собственный стакан опустел, и он тянется к пиву Джоша. Кайла наблюдает за ним, время от времени бросая быстрые взгляды на дверь, словно готовясь в любую минуту сбежать. Харпер рыдает в туалете, а мы с Джошем мрачно шепчемся за углом. Компания как на подбор.

– Ничего, что Брекен пьет твое пиво? – спрашиваю я.

– Нормально. Я не люблю пить.

Он хмурится.

– Слушай, у нас проблема.

Я безрадостно смеюсь.

– В смысле, помимо того, что мы дважды скрылись с места преступления, потеряли кучу вещей, разбили машину, попали в исторических масштабов метель…

Джош не улыбается мне и не продолжает список.

– Харпер снова позвонила в полицию проверить, почему они едут так долго.

– И?

– Они подобрали пацана с отцом и отвезли в больницу.

– То есть нам хотя бы не придется иметь дело со стрелком? – говорю я и прикусываю губу. – Как Кори?

– Не знаю. Копы хотят составить отчет, но I-80 еще не расчистили, и они понятия не имеют, сколько еще придется ждать.

– То есть мы будем их дожидаться?

– Веселенькая будет ночь, – с сарказмом замечает он. – Бар скоро закрывается.

– Да, точно.

Я тянусь к карману, но вспоминаю, что телефон исчез. Обведя взглядом стены, я натыкаюсь на старомодные часы в форме пивной крышки как раз над рядом бутылок. От положения стрелок у меня внутри все сжимается.

– У нас осталось двадцать минут.

– Ага, – говорит он.

Джойс за стойкой наклонилась над раковиной и, судя по звукам, моет стаканы. Смитти закончил свой напиток и, наверное, хочет домой… но однажды он уже проявил к нам доброту. Так что попробовать стоит.

– Подожди.

Я не успеваю сделать первый шаг, как Джош кладет мне руку на плечо.

– Что ты делаешь?

– Пойду поговорю с ними. Если я объясню ситуацию, может, она поймет. Или Смитти ее убедит. Не знаю.

– Можешь попробовать, но Харпер уже успела тут порыдать, и Джойс ее слезы совершенно не впечатлили.

Я вздыхаю.

– Отлично. Ну что же, тогда подождем на парковке. Со включенным двигателем не замерзнем.

– Может, найдем какой-нибудь открытый ресторан, – говорит он.

Я трясу головой. Хватит, наездилась уже с этими людьми.

– С тех пор как мы сели в эту машину, все идет наперекосяк. Я бы лучше осталась на месте.

Джош смотрит на меня с непонятным выражением лица. Меня заливает волна жара. Я наклоняю голову.

– Прости. Уверена, что звучу как последний параноик.

– Вовсе нет, – мягко отвечает он. – Все и правда хуже некуда.

Я резко поднимаю лицо. Во взгляде Джоша такое напряжение, на лице такая сосредоточенность, что ошибки быть не может. Он быстро обводит взглядом помещение, проверяя, чтобы нас не услышали. Меня накрывает волной благодарности: я так рада, что не одна сейчас.

– Думаю, нам надо быть осторожными с Брекеном, – тихо говорит он. – Он сейчас слишком напряженный и неуравновешенный. Пытается спихнуть на кого угодно вину за то, что случилось с Кори.

Я тоже напрягаюсь.

– Ты имеешь в виду – на тебя?

Он, не смутившись, качает головой.

– Да нет, это меня не волнует. Я знаю, что произошло, и с радостью расскажу все полиции… – Он наклоняется ко мне, и я чувствую запах мыла. – Я больше переживаю за Кайлу. Он постоянно говорит про ее наркоманию. Если он изобразит ее как безнадежную наркоманку, может, копы эту версию и проглотят.

– Но за рулем была не Кайла, – говорю я.

– Знаю, знаю. Не понимаю, как он собирается это провернуть, но… – Джош резко выдыхает. – Наверно, я звучу как последний псих. Будто я считаю его чудовищем. Он же просто напуган.

– Возможно.

Однако не знаю, верю ли я в то, что Брекен напуган. Он сидит за столом, сжав руки в кулаки и поджав губы. Его вид словно говорит, что он не постесняется поставить нас к стенке, если это спасет его шкуру.

– Я просто не могу отделаться от ощущения, будто он что-то задумал.

Харпер выходит из туалета, и мы с Джошем инстинктивно расходимся по сторонам. С его лица исчезают все эмоции. Харпер останавливается рядом с нами, оглядывая бар.

– Ты как? – тихо спрашиваю я.

– Нормально.

И правда, голос ее звучит совершенно обычно. Глаза опухли и пятна крови никуда не исчезли, но волосы и юбку она пригладила. Она снова выглядит шикарно, но теперь-то я знаю. Я думала, Харпер воплощает в себе все, чем я хотела бы обладать, но у этой монеты две стороны. На каждую секунду, когда она держалась молодцом, приходится другая, когда Харпер разваливается на части.

Смитти тем временем встает и надевает шляпу и перчатки. Протянув Джойс, кажется, пятьдесят долларов, он чмокает ее в щеку. Со слезами на глазах она пытается всунуть купюру обратно ему в руку, но он отказывается и желает ей счастливого Рождества.

Он задвигает за собой барный стул и затем останавливается, оглядываясь на мужчину в углу. Я слежу за его взглядом, чувствуя пробегающий по спине холодок. Мужчина так и не шелохнулся. Он не доставал телефон, не ходил в туалет – каким-то непостижимым образом он опрокинул два стакана, но я не видела, чтобы он вообще хоть как-то двигался.

Смитти не улыбается ему так, как остальным. Он хмурится; между его темных бровей пролегла глубокая морщина.

– Сэр, вам нужно уйти, – резко говорит Джойс. – Я скоро закрываюсь.

Весь бар словно замирает. Я почти уверена, что мужик умер, так неподвижно он сидит. Я подхожу на пару шагов ближе, готовясь спросить, а не проверить ли нам его пульс. Но затем он шевелится: медленно тянет руку к барной стойке. В его жестах есть что-то знакомое. И в куртке, которую он только что надел.

Он кладет на стойку несколько скомканных купюр. Мое сердце скукоживается в груди. Пальцы! У него искалеченные пальцы. И коричневая куртка. Я его знаю.

Я резко втягиваю воздух, который внезапно пахнет больницей и смертью. Меня накрывает тьма. Полная, совершенная тьма. Руки подлетают к лицу; горло перекрывает паника. Я нахожу стул. Стол. Мы все еще в полной тьме.

– Что происходит? – спрашивает Харпер.

Ответ, однако, очевиден. В баре отключилось электричество.

– Подождите минутку, – говорит Джойс. – Не двигайтесь. Я принесу фонарик.

– У меня с собой телефон, – говорит Смитти, и через несколько секунд луч света пронзает темное помещение.

Я слежу за ним взглядом. Луч выхватывает из темноты барные стулья. Ножки стола. Тяжелые рабочие ботинки незнакомца. Жидкие растрепанные волосы под желтой бейсболкой. Это он. Я не в силах вдохнуть. Не в силах сглотнуть. Нет, не может такого быть. Я ошиблась.

– И мой тоже у меня, – говорит Джойс.

Второй луч присоединяется к первому. Они движутся по бару, пересекаясь над столами и стульями.

– Оставьте стаканы и тарелки как есть и забирайте свои куртки.

– Мы уходим?

Голос Брекена звучит изумленно.

– Нет света, – отвечает Джойс. – Это все лед. Не скоро починят.

Лучи снова перекрещиваются. Смитти направляет свой на дверь, спрашивая, видно ли нам наши вещи. Нам видно. Джойс обводит своим фонариком бар. Звенит стаканами. Шуршит чем-то за барной стойкой – может, кошельком?

Затем ее луч делает широкий зигзаг, и я вижу промелькнувшую куртку цвета картона. Он движется. Подходит ко мне. Я хватаю ртом воздух, делаю шаг назад… опрокидываю стул и приземляюсь задом на пол. Мне в глаза ударяет яркий свет. Я поднимаю руку, чтобы заслонить лицо.

– Прости, – говорит Смитти, отворачивая фонарик. – Ты в порядке?

– Да, все хорошо.

– Вот твоя куртка, – говорит Харпер и накидывает ее на меня, словно я маленький ребенок.

Я с ней не спорю; я слишком занята тем, что прислушиваюсь к топоту этих тяжелых рабочих ботинок. Его здесь просто не может быть, это невозможно! Мужчина в желтой бейсболке выходит из бара, не произнеся ни слова и не обернувшись. Я изо всех сил пытаюсь понять, что же происходит. Нужно включить голову. Но я твердо уверена, что это он: тот самый мужчина, которого я уже видела дважды за поездку.

После остановки странно было на него натолкнуться еще и в магазине. Но здесь? Это уже слишком. Это невозможно. И тем не менее…

15 ноября

Мира,

тебе повезло, что я во всем разобрался. Если бы я не следил так внимательно за всеми твоими аккаунтами – если бы не нашел имена твоих друзей и не обнаружил места, где ты прячешься. Ох… Скажу лишь, что тебе бы пришлось несладко.

Я так злился, Мира. Думал, что ты отрицаешь нашу связь. Что притворяешься, будто нас не свела судьба. Что ты просто игнорируешь происходящее.

Но я узнал правду. Мне пришел пухлый, тяжелый конверт с неоткрытыми письмами. Твоя подруга из галереи, наверно, перепутала адрес. Ты не живешь в том доме. И как я не догадался! Сколько ночей я следил за окнами, надеясь хоть мельком увидеть твое прекрасное лицо! Но скоро я все-таки его увижу, Мира. Я знаю, что ты едешь домой на каникулы. И я знаю, где тебя найти. Вот такой я приготовил тебе подарок. Жду не дождусь, когда увижу твое восхищенное удивление.

До скорой встречи.

Твой

Двадцать один

Оказавшись снаружи, я сразу же внимательно оглядываю парковку. По сравнению с непроглядной тьмой бара здесь довольно светло: это все из-за снега. Тот мужчина не мог далеко уйти, мы вышли из помещения буквально через минуту после него. Однако незнакомец в желтой бейсболке исчез. Растворился, как призрак.

Джойс запирает дверь и надевает толстенные ярко-синие перчатки. Помощи она не предлагает, однако желает нам добраться до дома на праздники и удаляется к машине.

Смитти задерживается подольше: он спрашивает, хватит ли нам бензина и сможем ли мы согреться. Рекомендует доехать до стоянки грузовиков, которая точно открыта. Однако до нее что-то около двадцати километров, и мы не уверены, что доедем. Наконец он достает из кармана ключи и поворачивается к машине. Джойс тем временем почти откопала свою собственную машину из сугроба.

– Что ж, смотрите там, осторожнее, – говорит Смитти.

– Хорошо, – отвечаю я.

Мы прощаемся и потом наблюдаем, как они с Джойс отскребают с машин снег и уезжают прочь.

– А куда ушел второй мужик? – спрашивает Кайла. – Ну, тот, странный.

Я облегченно вздыхаю: значит, не я одна его видела.

– Не знаю, но надо держаться от него подальше.

Все смотрят на меня. Мне становится не по себе.

– Я его уже видела… – Я вздыхаю. – На остановке. И потом на заправке. Мне это все не нравится.

Брекен широко распахивает глаза:

– Он видел, что случилось…

– Нет, – успокаиваю я его, но потом останавливаюсь.

А чего это он так переживает? Гораздо больше, чем стал бы человек, случайно кого-то сбивший на дороге.

– Нет, не на той остановке. На первой, когда мы еще ехали по I-78. Там я впервые на него натолкнулась.

– На I-78? – Харпер морщит нос. – Но это же в четырех часах пути. Что он там делал?

– Он бы сюда не доехал, – говорит Брекен.

Джош хмурится.

– Это какое-то… ну… не очень правдоподобное совпадение.

– Ну, называйте как хотите. А я его видела. На остановке, рядом с торговыми автоматами. Помню шрамы у него на руке и желтую бейсболку.

Брекен фыркает:

– Ты…

– Подождите… – Джош поднимает руку. – Нет, знаете, а я его вроде тоже помню. Видел его снаружи магазина. Желтая бейсболка, да?

– Именно!

– Ну ладно, и что дальше? Он уже ушел, ну и хрен с ним, – говорит Кайла.

Харпер складывает руки на груди.

– А мне не нравится, что какой-то посторонний мужик тут рыскает.

Брекен всплескивает руками:

– Да не рыскает он!

– А чего ты так нервничаешь? – спрашивает его Джош.

– Я не нервничаю. Просто замерз, и эта долбаная метель надоела уже.

– Давайте сядем в машину.

Харпер медлит.

– Мне нужно кое-что проверить.

Кайла с Харпер проходят к машине, открывают багажник и роются в нем. Думаю, Харпер ищет запасной аккумулятор или что-то в этом духе. А Кайла… как знать. Может, все еще надеется отыскать свои наркотические штуки.

– Пойду очищу машину, – говорит Брекен.

Однако ветер сдул с крыши почти весь снег, так что уже через несколько минут Брекен садится внутрь. Наверняка по-прежнему недовольный.

Джош подходит ко мне.

– А что, если оставить его тут?

Я поднимаю на него взгляд. Вокруг кружится снежный ветер, хлопая нашими капюшонами.

– Что?

– Ну, Брекена, – уверенно продолжает он. Спокойно. – Что, если оставить его здесь и сбежать?

Я замираю.

– Ты ведь шутишь?

Джош прикрывает глаза и медленно выдыхает.

– Мира, я знаю, что похож на параноика, но вот честно, он сбил того парня. Это не был несчастный случай. И если он способен так поступить с незнакомым человеком на парковке, чего еще можно от него ожидать?

Брекен мрачно таращится прямо перед собой. Харпер все еще не закончила рыться в багажнике. Кайла с пустыми руками бредет в нашу сторону, потом разворачивается обратно к машине. Она напоминает мне мячик для настольного тенниса в замедленном полете: отскакивает от любой поверхности и летит куда придется. Наконец она обходит машину и забирается на заднее сиденье. Натянув на голову капюшон, Кайла прислоняется к окну.

– Но почему ты так в этом уверен? – спрашиваю я.

Джош переставляет костыль ближе.

– Потому что я изо всех сил старался перетянуть руль. Но он дернул его обратно.

Я смотрю на него, не зная, что сказать. Да и какая разница?

Он продолжает едва слышно:

– Я знаю, что Харпер будет его защищать. Он как-то ее обдурил… но Брекен знал, что делает на той парковке. Готов поклясться.

– Мы этого не знаем. Наверняка неизвестно.

Я сжимаю руки в карманах в кулаки. По-прежнему холодно, но ветер стихает. Не знаю, закончилась ли буря, но рада, что она ослабевает. На нас опускается тишина, словно дар небес, и я прикрываю глаза, чтобы насладиться ею.

– Может, мы и не знаем, – говорит Джош, явно недовольный моим ответом. – Но он ведь украл бензин, так?

– Да.

Джош стоит совсем вплотную; я не вижу ничего, кроме его лица. В зеленых зрачках мерцают серебряные искры.

– И ты думаешь, это ничего не говорит о нем как о человеке?

– Думаю, не говорит.

Услышав голос Харпер, мы чуть не отпрыгиваем друг от друга. Мои щеки краснеют, словно от пощечины. Мне хочется извиниться. Как она подошла к нам, а мы не заметили? Ах да: ее не было слышно, потому что опять поднялся ветер.

– Харпер… – говорю я, но не знаю, как продолжить.

Она смотрит на нас с каменным лицом, и по моим венам пробегает тошнотворная волна адреналина. Как давно она тут стоит? Сколько она слышала?

Джош решает ничего не предпринимать и ждет, глядя на нее безо всякого выражения. Она отвечает ему равнодушным взглядом, не отрывая от него глаз, даже когда достает из кармана ключи и заводит машину с помощью пульта. От внезапного звука мотора я вздрагиваю. Мне не нравится эта неподвижная маска на лице Харпер. Я начинаю думать, что не так уж она и проста. С одной стороны, она страшная паникерша и впадает в истерику по любому поводу. С другой – волевая диктаторша, которая держит в кулаке целый мир. Истеричка Харпер меня раздражает, но вот эта другая версия… В самолете она вызывала у меня восхищение, но сейчас… Если я честна с собой, то она меня пугает.

Почему она так твердо намерена защищать Брекена? Что за тайну они скрывают?

– Слушай, – говорит Джош. – Не хочу никого судить, но я о тебе переживаю. Обо всех нас.

– Из-за Брекена? Потому что он такой ужасный злой великан?

Ее голос напоминает бритву под тонким слоем шоколада.

На лице Джоша на секунду разгорается ярость, но он тут же ее проглатывает и сдержанно улыбается Харпер.

– Ладно, как хочешь. Я подожду в машине.

Харпер резко разворачивается ко мне.

– Думаю, ты тоже хочешь от него сбежать?

Я не знаю, что сказать. Даже если Джош прав – а какая-то часть меня с ним согласна, – оставить Брекена здесь было бы глупо. Он может замерзнуть насмерть, и я бы лучше воздержалась от вынесения смертного приговора кучкой сонных незнакомцев.

С другой стороны, он и правда каждый раз оказывался в центре наших несчастий: и кражи, и всей ситуации с Кори. Может, ехать с ним дальше небезопасно? А что, если Джош прав и это был не несчастный случай? Что, если это Брекен не хочет, чтобы мы добрались до дома? Что он может сделать, если здраво подумать? Мы прошерстили его вещи и знаем, что он не скрывает ни оружия, ни чего-то еще опасного. Как он нас остановит?

Может, собьет, как сбил Кори?

– Ты что-то совсем притихла, – говорит Харпер.

– Нужно многое обдумать.

Моя последняя мысль – словно прикосновение ледяных пальцев к спине.

– Это не значит, что надо искать виноватых. Все это произошло не из-за Брекена.

Может, так. А может, и нет. Но я не собираюсь возвращаться в машину, пока не проясню один момент.

– Почему ты его защищаешь? – спрашиваю я.

– Я не защищаю.

Я трясу головой.

– Еще как защищаешь! А ведь все это тебе аукнется сильнее, чем кому бы то ни было из нас. Машина записана на твое имя.

– Поэтому я и позвонила в полицию!

– Но одновременно ты наезжаешь на Джоша из-за того, что он думает, будто Брекен может нам навредить.

– Я не… – Харпер останавливает себя на полуслове и делает глубокий вдох. Потом продолжает, уже медленнее: – Я на него не наезжаю. Джош – типичный хороший парень.

– Так в чем тогда проблема? Почему бы к нему не прислушаться?

– Потому что подобные ему создают плохую репутацию для таких, как Брекен.

– Я думаю, Брекен сам отлично с этим справляется.

Она качает головой.

– Ладно, забудь. Ты не поймешь.

– Так объясни.

Харпер со вздохом потирает руки.

– Пора возвращаться в машину.

– Нет!

Она замирает, глядя на меня во все глаза.

– Мира, попробуй подышать, может?

– Ладно, в этом все и дело! – Я резко выдыхаю и на секунду поднимаю глаза к небу, пытаясь собраться с мыслями. – Я не понимаю. Ты обращаешься со мной, словно я… ну, не знаю, несчастная сиротка или твоя младшая сестра.

Она опускает взгляд.

– Просто ты…

– Напоминаю тебе кого-то? – Я смеюсь. – Знаю, знаю.

– Соседку Эллы, – говорит она, и ее лицо смягчается болью. Однако она поясняет: – Элла – моя бывшая девушка. Ее соседка, Джейн, училась на первом курсе. У нее почти не осталось родных, а у меня есть сестры. Думаю, мы типа ее удочерили. Она тоже рисует, как и ты. И внешне вы слегка похожи, только она повыше.

Я киваю, обрабатывая информацию. Да, это объясняет ее отношение ко мне, но насчет Брекена я ничего не понимаю.

– Ладно, поэтому ты заботишься обо мне, но что с Брекеном? Он украл бензин, пока вел машину, которую ему по закону вести нельзя. А потом переехал человека на той же машине. Думаю, тебе хватает ума понять, что если здесь окажется полиция, то у тебя будут неприятности.

– Сомневаюсь, что дать повести кому-то машину, записанную на мое имя, – преступление федерального масштаба.

– И тебе безразлично, что у тебя будут проблемы с полицией?

Она мрачнеет.

– Ну, я бы сказала, что у меня есть проблемы посерьезней, чем неприятности с арендованной машиной.

Молчание затягивается. Я не знаю, что ответить, и перетаптываюсь, хрустя снегом. Вокруг так тихо. Снег приглушает голоса. Наш разговор кажется личным. Конфиденциальным.

Наконец Харпер делает глоток воздуха и продолжает:

– Когда я была в аэропорту, мне позвонили. Я стояла в очереди за машиной. Брекен был за мной – он на самом деле и направил меня в эту контору. Далеко не везде позволяют брать машины в аренду людям младше двадцати пяти.

– Подожди, так это Брекен ее арендовал?

Она качает головой:

– Он собирался, но потом решил уступить мне, если я подкину его до дома. Заплатил половину стоимости. Поэтому у него нет налички.

Дверь машины приоткрывается, разрушая заклятие тишины. Из отверстия показывается голова Брекена.

– Что происходит? – спрашивает он. – У вас все в порядке?

– Нормально, – не глядя на него, отзывается Харпер. – У нас все хорошо. Просто подождите минутку.

Он неуверенно смотрит на нас. Выражение его лица меняется, когда он переводит взгляд с меня на Харпер. Я опять чувствую эту невидимую связь между ними: нить, что тянется через всю парковку. Затем дверь закрывается. Харпер встречается со мной взглядом.

– Мы с ним болтали. Брекен сказал что-то про рейс и сделал комплимент моему чемодану. Ну, всякое такое. А потом мне позвонили. Из дома. Мама позвонила.

Я киваю.

Харпер, опустив глаза, продолжает:

– Ее не очень хорошо было слышно. Она так сильно плакала… – Ее голос замирает, и Харпер шумно втягивает воздух. – Связь была совсем плохая, да еще и эти идиотские объявления.

– Да, в аэропорту было очень шумно, – говорю я.

Она кивает.

– Мне пришлось ее расспрашивать, потому что я не все поняла. Пришлось задать несколько неудобных вопросов.

– Про что?

– Про папу. – Короткая искра боли озаряет ее лицо, но Харпер сглатывает и задирает вверх подбородок. – У отца проблемы. Он работает на финансовую компанию, и что-то там идет не так. Приехала полиция. Его арестовали и забрали компьютеры. Мама не знает, что происходит. Сестры сейчас с ней, дома, и они все младше меня. Все напуганы, и никто ничего не понимает.

У меня ноет в груди. Я представляю, как Харпер стоит в очереди в аэропорту и задает вопросы, один за другим, и в каждом следующем все больше паники. И Брекен волей-неволей вынужден слушать.

– Брекен тебя услышал, – догадываюсь я.

Харпер кивает, проводя ладонью по глазам. Она плачет.

– Да. Я была так напугана… и застряла посреди этого идиотского аэропорта. Я даже из очереди выйти не могла, и меня совсем это подкосило. Я выболтала ему все. Каждую постыдную деталь.

– Харпер… – тихо говорю я.

Не знаю, что еще сказать. Что спросить.

– Он был так добр ко мне, а ведь мы совсем друг друга не знали. Он знает, что мне до смерти надо попасть домой, и, я думаю, именно поэтому он украл бензин. Думаю, что и вести машину он захотел тоже поэтому. Знаю, это очень глупо. Тупое мужское рыцарство, но намерения у него хорошие.

Я киваю. Не потому, что согласна с ней, а потому, что теперь понимаю: Брекен для нее герой.

Я стараюсь не выдать своих истинных чувств, но, видимо, по моему лицу заметно, что я не разделяю ее точку зрения.

– Ладно, понимаю, – говорит она. – Знаю, что случилось много всего.

– Он переехал человека, – отвечаю я.

Как это ни скажи, звучит все равно ужасно.

– Это был несчастный случай, – говорит Харпер. – Конечно, он не нарочно. Или ты так не думаешь?

– После всего, что случилось сегодня, я больше не знаю, во что верить.

Она смотрит на меня в упор.

– Но мне этого достаточно, чтобы не оставлять его здесь одного.

– Тогда дождемся полиции. Все вместе.

Брекен снова открывает пассажирскую дверь. Харпер закатывает глаза. Но она не успевает ничего сказать: он уже вышел из машины и широким шагом направляется к нам. Я напрягаюсь. Что-то не так. Что-то совсем, совсем плохо. Не понимаю, куда он смотрит, но волосы у меня на теле встают дыбом.

– Что такое? – спрашивает Харпер.

В эту же секунду Брекен резко останавливается, глядя куда-то за наши спины. Я поворачиваюсь, но в углу здания вижу лишь тени, снег и… движение. По коже у меня бегут мурашки. Может, почудилось? Хотя тогда это чудится и Брекену. Я снова пробегаю глазами по стенам, выискивая что-нибудь странное, необычное. Выискивая… вот оно. Снова смутная рябь в тенях, у самого угла. Но там так темно, ничего не разглядеть. Это может быть что угодно. А то и вовсе ничего.

Мои глаза снова натыкаются на цель, и сердце подпрыгивает к горлу. Движущаяся тень выходит из-за угла. Это не «ничто». Это человек.

Фигура, хрустя снегом, ступает на смутный свет парковки. Я не хочу смотреть, но не могу отвести взгляд. И сразу же замечаю знакомую желтую бейсболку. Он поднимает сморщенную руку. У меня внутри все обрывается.

– Ну и холодина, а?

Голос такой же заскорузлый, как и пальцы.

– Да, не жарко, – соглашается Брекен.

Глаза у него смотрят жестко, но тон любезный. Да, отстраненный и резкий, но говорит он вежливо.

– Поэтому нам нужно ехать.

Брекен машет нам из-за спины, чтобы мы шли к машине. Он старается сделать это незаметно, но, похоже, мужчина все же видит его жест. Он поворачивает голову. Я все еще не могу разглядеть лица под бейсболкой, но разворот головы подсказывает мне, что он наблюдает. Смотрит, как мы будем отступать.

– Я не хочу никому вреда.

– Мы и не говорили, что хотите, – отвечает Брекен.

Открывается другая дверь машины.

– Все хорошо?

Это Джош. Где-то за нами, рядом с машиной. Я слышу звон костыля на заснеженном асфальте. Я делаю незаметный шаг назад, но чувствую на себе взгляд. Лица мне по-прежнему не видно, но я этому рада.

– Хорошей ночи, – кратко говорит Брекен. – Аккуратнее на дороге.

– А, я как раз об этом, – слегка заплетаясь языком, говорит он. – Как видите, машины у меня нет.

– Очень сочувствую.

– А у вас, похоже, найдется местечко.

– Нет, у нас все места заняты.

– Да эти ж совсем крошки.

Я чувствую на себе его глаза. Он переводит взгляд на Харпер. Это нас он назвал «совсем крошками». Харпер просовывает пальцы мне в рукав и притягивает меня к себе. У нее прерывается дыхание.

– Почему бы вам двоим не погреться в машине? – спрашивает Брекен.

Он говорит все тем же дружелюбным тоном, в котором слышатся железные нотки. На его шее проступают вены.

– Давайте все пойдем. – Голос Харпер слегка дрожит, но она говорит громко. – Мест у нас не осталось. Пойдем, Брекен.

– А теперь выслушайте меня. – Мужчина поднимает руки.

Я стараюсь не дышать, чтобы не чувствовать этот ужасный запах химии, на который теперь наложилась алкогольная вонь. Он покачивается, точно пьяный. Карман его куртки топорщится. Не знаю, что там, но что-то явно больше кошелька. Я вспоминаю объявление на бензоколонке. Может, он тоже вооружен? Не эту ли опасность я чувствовала? Мое тело знало об опасности. Все это время по мне то и дело бегали мурашки. Тело дрожало, кожа немела, предупреждая, что за мной следят. Может, даже охотятся на меня. И теперь я знаю почему.

– Я не желаю никому зла, – говорит он, проглатывая слова. – И уж на несколько километров вы можете и потесниться. Мне просто нужно подъехать ближе к городу.

– Простите, ничем не можем помочь, – говорит Брекен.

Мы с Харпер молча отступаем к машине.

– О нет, вы могли бы мне помочь, – ясно говорит мужчина, словно протрезвев.

Даже резкие нотки в его голосе сгладились. От страха я замираю как вкопанная.

– Вы могли бы мне помочь, если бы захотели. Вы пожалеете о том, что не помогли. Однажды вы вспомните этот день и пожалеете, что сделали неправильный выбор.

Теперь об ожидании нет и речи. Я спотыкаюсь о ноги Харпер. Потом еще раз. Она поднимает меня на ноги, и мы кое-как добегаем до машины. Брекен спокойно подходит к двери со стороны водителя и садится за руль, не спрашивая разрешения. Ему и не нужно.

Мне наплевать, что он поведет машину. Наплевать, что он украл бензин. В эту секунду мне даже безразлично, случайно ли он переехал Кори или нарочно. Главное, чтобы он увез нас с этой парковки.

Увез от этого человека.

Двадцать два

Я стараюсь не дышать через нос. От сочетания запахов в машине меня снова тошнит, как в середине нашей поездки. Наши шампуни, мыла и даже стиральные порошки смешиваются с легким душком снега и пота, и все это накладывается на запах ароматизатора для машин, который должен был придать салону нотки свежести. В машине до нас побывал целый отряд путешественников, и этот химический суррогат запаха новой машины должен был придать ей ощущение новизны.

Однако меня не проведешь. Мне становится дурно.

Я ерзаю на сиденье, прижимая руку к животу под ремнем безопасности, пока машина с черепашьей скоростью плетется по заснеженной дороге. Как-то в суматохе оказалось, что Джош уселся спереди, а мы с Харпер и Кайлой сзади. Каждый раз, как Брекен разворачивает машину, я толкаюсь плечом о Кайлу. От этих тычков меня тошнит еще сильнее, чем от запаха. Я обеими руками хватаюсь за сиденье под собой, отчаянно пытаясь удержаться посередине. Прикрыв глаза, я стираю из памяти брызги снега на ветровом стекле и воспоминания о мужчине на парковке бара.

Мне нужна мама. Но не убитая горем мама с пустым взглядом, которую я получила после смерти Фиби. Мне нужна прежняя мама. Я знаю, что должна быть сильной ради нее. Сейчас наши отношения работают именно так. Но иногда я тоже в ней нуждаюсь. Меня тошнит, я напугана и так устала, что режет в глазах. Прежняя мама сказала бы мне, что все это – огромное приключение. А потом убрала бы волосы с моего лица, пока я выбираю печенье с квадратной тарелки. Мы бы отметили Рождество, как делали прежде, до этого кошмара. До того, как ушел Дэниел. До того, как умерла Фиби.

Елка бы стояла слева от камина, и мой носок бы лопался от подарков. Чтобы создать домашнюю атмосферу, мама бы включила рождественский альбом Бинга Кросби. Сейчас воспоминания о доме кажутся мне чем-то из другой жизни. Чем-то, что исчезло из моей нынешней реальности.

У меня сводит живот. Я сгибаюсь пополам, пытаясь понять, почему никак не могу избавиться от ужасного чувства. Разве мое тело не знает, что самое страшное уже случилось? Куча всего ужасного. Авария на мосту. Кайла с ее наркотиками. Кори на земле. Мужчина в баре. Все это осталось позади, но мое тело напряжено, и органы чувств продолжают выискивать беду.

Я все еще чувствую опасность. Может, потому, что она всю дорогу была нашей попутчицей? Я медленно оглядываю своих спутников. «Мы с ними очень похожи, – говорю я себе. – Мы все пытаемся добраться до дома».

Может быть.

Дыхание замирает у меня в легких. Я удерживаю его, прислушиваясь к стуку сердца. Удар, еще удар. Резко выдыхаю. А что, если кто-то из нас сел в машину не для того, чтобы попасть домой? Что, если у кого-то из нас дурные намерения?

Я знаю: кто-то из них врет. Кто-то ворует. Но откуда мне знать, что теперь они перестанут? Я даже не знаю, можно ли на кого-то положиться. Харпер? Нет, это вряд ли. Я уже знаю, какая холодная расчетливость таится за маской жизнерадостной болтушки из самолета. И с семьей у нее творится что-то неладное. Откуда мне знать, что она не имеет к этому отношения? Вот именно, ниоткуда. Кайле с Джошем тоже сложно доверять. Кайла всю дорогу была сама не своя, и я знаю, что у ее поведения есть химическое объяснение. Наркоманам свойственно отчаяние, а отчаянные люди часто делают немыслимые вещи. Было бы вполне логично, если бы она крала у нас ценные вещи, но ломать шнуры для телефона? Забирать карту? Вот это странно.

Харпер назвала Джоша «хорошим парнем», но Брекен клянется, что именно он сбил Кори. Может, он и прав. Я не уверена, что он похож на хладнокровного убийцу, но, возможно, он скрывает что-то за своей претенциозностью и снисходительными комментариями.

Может быть.

Кто угодно может стоять за этим – за всем этим. Но мой взгляд задерживается на Брекене. Напряженный. Это первое слово, которое приходит мне на ум, когда я думаю о нем. Он старался взять все под контроль с самого начала поездки, и, когда мы ему уступали, происходило что-то ужасное. Но все же он каким-то образом снова оказался за рулем.

Он не просто подсел к нам; он сам хотел арендовать машину. Он предложил поехать по I-80. Единственное, что мы сделали против его воли, – остановились у бара, а ведь именно там нам могли бы помочь. По мне пробегает горячая дрожь: а где был Брекен, когда отключилось электричество? Я не знаю.

Я таращусь ему в затылок, потом перевожу взгляд на крепкие пальцы, вцепившиеся в руль. У меня колотится сердце; пульс стучит так, что отдается в кончиках пальцев. Но что он может планировать? Что ему от нас нужно? Однако не могу не признать: когда я смотрю на него, мне становится страшно. Я оглядываюсь, наблюдая, как пробегают мимо заснеженные склоны. Мы направляемся дальше в горы. Если мы хотим найти заправку или остановку грузовиков – да что угодно, любое открытое заведение, – то мы вряд ли едем в нужную сторону. Я выпрямляюсь на сиденье, чувствуя, как по рукам бегут мурашки.

– Подождите, а что мы сейчас делаем?

– Едем, – говорит Брекен. – Надеюсь, что на запад.

Мы с Джошем обмениваемся взглядами. Он едва заметно мне кивает, и я облегченно вздыхаю. Значит, он тоже заметил.

– Думаю, нам надо поискать место, где есть карта и откуда можно позвонить, – произношу я. – С нами же хотели поговорить в полиции.

– Да, – отвечает Харпер. – И они понятия не имеют, когда смогут доехать. Правда, они оставили нам телефон на случай, если мы быстрее окажемся дома.

В ее голосе нет напряжения. Он звучит устало, но решительно. Брекен кидает взгляд в зеркало и встречается со мной глазами.

– Мы не знаем, где участок, – говорит он. – Но если хочешь побеседовать со своим любезным другом в желтой бейсболке, мы можем вернуться. Спросишь, знает ли он адрес.

Его слова змеями ползут вверх по моей спине.

– Ты сказала, что надо держаться от него подальше, – говорит Харпер.

– Да, но мы делаем не то, что сказали нам полицейские.

– В баре отключилось электричество. Сомневаюсь, что они бы сказали нам ждать на темной парковке в компании стремного бомжа и надеяться, что мы не отравимся угарным газом.

– Так что, мы просто поедем дальше в сторону дома? – спрашивает Джош.

– Конечно нет. – Харпер хмурится. – Мы остановимся, как только увидим хоть какое-то открытое заведение. И оттуда позвоним.

– Мы же не пытаемся сбежать, – добавляет Брекен.

Я не отвечаю, но мы с Джошем обмениваемся короткими взглядами. Он приподнимает руку, словно говоря мне, чтобы я так не нервничала. Или так он просит дать ему время подумать? Неважно, что он имеет в виду. Мне достаточно знать, что я не одна.

Кайла снова отключилась. Или, может, притворяется – очень даже убедительно. У Харпер тоже сонный вид. Брекен почему-то решил покрутить радио. А Джош, похоже, потерялся в собственных мыслях. У него на челюсти проступает желвак. Пусть думает быстрее, потому что если он прав насчет Брекена, то мы в большой опасности.

Или… погодите… Может, я одна в опасности? Что, если меня одну преследует это гнетущее чувство, потому что лишь за мной охотятся? Глаза Брекена снова находят мои в зеркале, и я вспоминаю: книгу Джоша нашли в его сумке. А свой телефон я потеряла либо пока сидела спереди, либо когда бежала по кемпингу. И что же объединяет эти ситуации? Брекен. И на заправке… Я помню, как Харпер с Брекеном разговаривали.

Джош потерял книгу, я потеряла телефон, Харпер – кошелек, а Кайла – что-то, что она отказывается называть. Брекен сказал, что тоже что-то потерял, но меня охватывают сомнения. Они холодными скользкими змеями извиваются у меня в животе. Может, он соврал, чтобы посмотреть на нашу реакцию? Может, это он украл наши вещи?

Я сглатываю комок в горле. У меня в памяти оживает сцена: Брекен стоит, прижавшись к дереву. Глаза горят, щеки раскраснелись. Я думала, он радуется нашему внезапному спасению, но, может, я была неправа? Что, если он наслаждался моим ужасом? Или знанием, что кто-то забрал у меня телефон. Но с чего Брекену желать мне зла?

Или мне просто не повезло стать случайной жертвой?

Я заставляю себя сделать глубокий вдох и отвлечься от ужасающих мыслей. Мне нужно рассуждать здраво. Нужно найти выход. Если Брекен что-то задумал, могу ли я его остановить? Могу ли сбежать?

Он высокий и крепкий, как спортсмен. Широкие плечи, выпуклые мускулы – он и мокрого места от меня не оставит. А может, и от Джоша тоже. Мне нужно переманить Харпер на свою сторону. Кайлу вряд ли что-то заботит: она слишком не в себе. Но Харпер может сильно усложнить мне жизнь, если я захочу убежать. Нужно, чтобы она увидела: он может оказаться не тем героем, которого она видит.

Отдышавшись, я перевожу на нее взгляд.

– И что, никто из вас не чувствует никакой вины по этому поводу?

– Я чувствую. – К моему изумлению, это говорит Брекен. Он вздыхает, и его голос звучит мягче, тише. – Я ужасно себя чувствую из-за всего этого. Будто все идет наперекосяк.

– Все и правда пошло наперекосяк, – говорит Джош, выразительно глядя на него.

– Слушай, не один ты страдаешь, – резко возражает Харпер. – Мы не планировали все это.

– Я не думала, что поездка на машине в метель вообще входила в чьи-либо планы, – говорю я.

– Слушайте, мы все просто хотим попасть домой, – говорит Харпер.

– Без телефонов или карты это будет нелегко, – замечает Джош.

Брекен фыркает:

– Мы едем со скоростью тридцать километров в час. Скоро можно будет отслеживать дорогу по звездам.

– Подожди, – внезапно говорит Харпер, подняв руку вверх, словно ей пришла в голову какая-то мысль. – Останови машину.

– Что? – спрашивает Брекен.

– Съедь на обочину. Или просто остановись. Нужно проверить багажник.

– Ты о чем? – спрашивает Джош. – Что проверить?

– Адаптер. У некоторых машин, особенно вроде нашей, сзади есть розетки. Ну, для кемпинга и всего такого.

– Она права, – говорит Джош с энтузиазмом. – Найди, где припарковаться.

– Ноутбук!

Эта мысль так внезапно приходит мне в голову, что я не успеваю ее продумать и сразу высказываю вслух. У меня от волнения кружится голова.

– Можно же зарядить телефоны через ноутбук!

Лицо Харпер озаряется. Я знаю, что она поняла.

– Гениально! – Она расплывается в улыбке.

– Ноутбуки… – тихо говорит Джош, словно удивляясь.

Может, он впервые за всю дорогу понял, что не у него одного в этой машине есть мозги. Затем он хмурится.

– А что, у твоего ноута осталась зарядка? Мой уже сдох.

– А я свой вообще не взяла, – вздыхает Харпер.

– И я тоже, – говорит Брекен.

– У меня могло остаться немного, – говорю я.

Джош разворачивается взглянуть на меня. Я поднимаю руки ладонями вперед.

– Только не слишком радуйтесь. Боюсь, на всех не хватит. Перед посадкой в Калифорнии у меня оставалось процентов сорок, и я еще пользовалась им в самолете.

Харпер трогает Брекена за плечо:

– Нам нужно остановиться. Прямо сейчас.

Через пару километров Брекен находит удобное место, где шоссе ответвляется на какую-то заброшенную подъездную дорогу. Идеальное место, чтобы достать ноутбук, зарядить телефон и, возможно, поговорить с Харпер.

Она открывает дверь, и я выползаю наружу.

– Я помогу тебе достать ноутбук, – говорит Брекен, отстегивая ремень безопасности.

– Я помогу, – возражает Джош, протягивая руку к собственному ремню.

– Нет, не надо. – Харпер хватает его за руку. – Тут снега по колено, а ты на костылях. Брекен отлично справится.

У меня в венах закипают пузырьки паники.

– Мне не нужна помощь.

– Да мне не сложно, – говорит Брекен и стремительно выпрыгивает из машины.

Я не нахожу что возразить. Снова ловлю на себе взгляд Джоша. Заметно, что ему не по себе, но что нам делать? Не станем же мы обвинять его, остановившись в какой-то глуши? Мало ли чем это может закончиться.

Лучше уж зарядить телефон и позвонить в полицию. Мы можем продержаться еще десять минут. Полиция – наш лучший шанс.

Я с трудом сглатываю и иду за Брекеном наружу, под пронизывающий ветер. Мы закрываем двери и остаемся наедине. Пассажиры машины словно очутились на другой планете. Ветер свистит в горных долинах; под ногами хрустит снег. Брекен смотрит на меня через крышу машины. Его взгляд пронизывает меня насквозь. Я застегиваю куртку. Не говоря ни слова, подхожу к багажнику. Кто-то с переднего сиденья разблокировал замок. Брекен не тянется к двери багажника. Он неподвижно наблюдает за мной, и меня пробирает страх. Я протягиваю руку, и Брекен моментально меня останавливает.

– Что ты делаешь?

В моем голосе слышно испуг.

– Ты думаешь, я сбил того парня, Мира?

Я вздрагиваю, с трудом удерживаясь от того, чтобы не отшатнуться. Отчаянно борясь со страхом, я пытаюсь оставаться спокойной. Глядеть во все глаза.

– С чего ты вообще о таком спрашиваешь?

– Потому что я вижу, что ты чего-то боишься, – говорит он, подходя ближе. – И хочу проверить, не меня ли.

Двадцать три

У меня нет ни малейшего желания стоять с Брекеном по колено в снегу. Я снова тянусь к багажнику, и Брекен хватает меня за запястье. Я пытаюсь вырваться, но он сильнее.

– Отпусти. – Я резко дергаю руку, но он не отпускает.

– Послушай… – Он ослабевает хватку, но продолжает держать. – Я не сбивал этого парня. Джош потянул руль.

– Я сказала: отпусти.

Он слушается. Моя рука бессильно падает. Брекен выдыхает, и пар от его дыхания создает между нами завесу.

– Я не пытаюсь тебе навредить. Я просто хочу всех нас защитить.

– От Джоша, – с каменным лицом говорю я. – От парня с гипсом на ноге.

– Мне наплевать на его гипс.

Брекен трясет головой; в глазах у него пляшут бешеные огоньки.

– Джош свихнулся. Он пытался убить этого парня!

– Ты думаешь, Джош пытался убить незнакомого человека на парковке?

– Да! – Глаза Брекена бешено сверкают, и он шепотом кричит на меня: – Он меня подставил. Наверно, и всех остальных тоже подставит!

Его слюна брызжет мне на щеку. Я отступаю назад. Брекен не в себе. И нам нужна помощь.

Я оглядываю чемодан, где лежит мой ноутбук. Поднимаю дверь багажника. Внутри играет радио. Снаружи гудит ветер. Они не услышат меня, если я не закричу, но мне это и не нужно. Мне нужен ноутбук.

– Подвинься, мне надо взять чемодан.

– Ты меня не слушаешь. Джош перехватил руль. И еще до этого… Он хотел, чтобы я украл бензин.

– Он сказал тебе украсть бензин…

В моем голосе звучит недоверие.

Брекен морщится.

– Ну, не совсем. Но он так посмотрел на меня. В зеркало. Я видел. – Он подходит ближе и шепчет: – Я знаю, что это звучит безумно, но поверь мне. Он пытается выставить меня преступником. Но я не такой.

От сумасшедшего огонька в его глазах у меня по спине бегут мурашки. Он тяжело дышит, и его взгляд пугает меня больше, чем все, что с нами случилось за эту поездку. Он хочет, чтобы я что-то сказала, но я словно плутаю во тьме.

А еще, хотя я уверена, что Брекен опасен, его слова сеют во мне зерно сомнений. Если бы я хотела сделать кого-то из попутчиков козлом отпущения, то выбрала бы его. У него для этого подходящий вид: суровое лицо, широкие плечи… именно так выглядят опасные люди.

А что, если я ошиблась насчет Джоша?

Пока Брекен стоит, разве что не пуская пену изо рта, я решаю рискнуть. Смотрю на открытую дверь, на черный ремень сумки для ноутбука… Перевожу взгляд на Брекена.

– Слушай, у нас был очень тяжелый день.

Он облизывает губы, энергично кивая.

– Да, ты права.

– Мы все устали. Ты устал.

К моему изумлению, в его глазах блестят слезы. Он кивает еще быстрее.

– Да. Я устал, но это ничего не меняет. Я знаю, что тут происходит.

Я стараюсь выглядеть максимально дружелюбно.

– Давай достанем мой ноутбук, чтобы мы могли зарядить телефон и убраться наконец отсюда. Доехать до дома, ага?

Он не двигается с места. Я устала ждать. Мало-помалу я наклоняюсь к багажнику и вытаскиваю сумку. Брекен наблюдает за мной, прикрыв веки. Харпер открывает заднюю дверь. Раздается привычный звон: машина напоминает нам, что мы не закрыли дверь. Поймав взгляд Харпер, я пытаюсь незаметно показать ей, что мне нужна помощь. Она встает, тревожно нахмурившись.

– Что случилось?

– Все в порядке, – говорю я, сама не зная почему.

– Нет, не в порядке, – говорит Брекен, закрывая багажник и подходя ближе к нам. Он понижает голос: – Я думаю, Джош пытается навесить все на меня. Кажется, за всем стоит именно он.

– За чем – за всем? – спрашивает Харпер.

– За всем!

Брекен наседает на нее, забыв о моем присутствии. Словно он не говорил мне то же самое всего минуту назад.

– Это он сбил того засранца! Из-за него я уехал с бензоколонки. Он хотел, чтобы мы оказались здесь. Он предложил свернуть на I-80. Он что-то задумал!

– Вы оба предложили свернуть, и, когда мы сбили того парня, за рулем был ты, – ровно, спокойно отвечает Харпер.

Вернее, даже не так: она говорит в точности как доктора, когда те сообщали нам прогнозы лечения Фиби.

– Любой на нашем месте стал бы искать виноватого, но это не значит, что нам есть кого винить.

– Надо оставить Джоша здесь, – говорит он, не обращая на нее внимания. – Нельзя больше так рисковать.

– Что ты такое говоришь! Мы его не оставим, – возражаю я.

Однако я молчу о том, что Джош предложил сделать с ним то же самое. И я начинаю думать, что это была не такая уж плохая идея.

– Нельзя, чтобы он ехал с нами, – говорит Брекен. – Мы не знаем, что еще он может сделать.

– В смысле, какую книгу он станет читать следующей? – бормочу я.

Харпер вздыхает.

– Слушай, я обо всем этом уже думала. Мы не можем постоянно нападать друг на друга. Эта погода… эти дороги… Нам и так нелегко. Мы должны держаться вместе, а то совсем пропадем.

– Нет. Держаться вместе, но без Джоша. Он опасен, – говорит Брекен.

– А Джош считает, что это ты опасный, – говорит Харпер. – А я думаю, что Кайла. Уверена, у Миры тоже есть мнение на этот счет. Может, мы все просто дошли до ручки и ищем, кого бы обвинить.

Брекен продолжает, словно Харпер ничего не говорила.

– Все, что происходит… за этим кто-то стоит. Это ведь вы должны понимать.

– А ты уверен? – спрашивает Харпер.

Он не отвечает. Ее вопрос заползает мне под кожу холодными щупальцами. Может, она права? И мы просто сходим с ума? Неужели я настолько серьезно ошиблась?

Не в силах унять дрожь, я заталкиваю эту мысль поглубже и поднимаю сумку.

– Я пошла обратно в машину. Надо зарядить телефон.

Я стою у двери. Харпер закрывает собой проход. Вытянув руку, она жестом приглашает Брекена сесть.

– Давай. Поехали уже, – говорит она.

Я пытаюсь протиснуться в дверь раньше Харпер. Рядом со мной раздается шорох ног. Резкий вскрик. Что-то дергает мою сумку, оттаскивая меня назад. Харпер. Ремень съезжает у меня с плеча, и сумка падает. Вернее, падают они обе: и сумка, и Харпер. Я отчаянно взмахиваю руками, пытаясь схватить сумку в полете, но уже слишком поздно. Харпер приземляется коленями в снег, и в тот же момент из сумки выскальзывает что-то темное и тяжелое. Мои пальцы скользят по краю предмета, но Харпер тоже взмахивает рукой, и моя рука натыкается на ее локоть. Ноутбук с тихим треском падает на заснеженный асфальт.

Мои глаза ловят взгляд Харпер.

24 декабря

Мира,

я уверен, что ты меня узнала. Я стоял за тобой в очереди на посадку. Поняла ли ты, как близко мы были на трапе? А в самолете и того ближе.

Я наблюдал, как ты пишешь родителям сообщения, а потом рисуешь в блокноте. Слышал, как ты вздыхаешь, дожидаясь, пока мужчина перед тобой положит свой огромный чемодан на полку. Ты посмотрела на меня, Мира. Ты посмотрела прямо мне в лицо. В тот момент я был уверен, что у нас все хорошо. Что я передам тебе все эти письма. Наши взгляды встретятся, и долгие месяцы в разлуке растают. Мы снова будем вместе.

Но ты меня не видела.

Ты меня не видела.

И ты за это заплатишь.

Твой

Двадцать четыре

На вид ноутбук совсем не пострадал. Когда мы снова оказываемся в машине, наша суматоха будит Кайлу. Все собираются тесным кружком вокруг меня на заднем сиденье. Я тщательно отряхиваю снег с корпуса и включаю ноутбук, пытаясь оценить масштабы ущерба. Треснул один из шарниров, позволяющих открывать и закрывать крышку. Ничего ужасного, просто маленькая диагональная трещина на корпусе. Думаю, все в порядке.

– Упал на угол, – говорит Харпер, отряхивая снег с коленей. – Мне так жаль, Мира. Я пыталась его поймать.

– Ну как, работает? – встревоженно спрашивает Джош.

– Ну, лампочка загорелась, – говорю я, нажимая на кнопку включения.

Слышится высокий гул работающего процессора. Потом он резко затихает. Лампочка питания мигает желтым. И мигает. И мигает.

Сердце у меня уходит в пятки.

– А она всегда так делает? – спрашивает Брекен.

Он все еще стоит снаружи, заглядывая внутрь через дверь.

– Если да, то это пипец как раздражает, – говорит Кайла.

– Неважно, раздражает или нет.

Харпер перевешивается с переднего сиденья.

– Если этот сломался, я куплю тебе новый. Но, может, телефоны зарядить все-таки получится?

– Я…

Не договорив, я снова проверяю кнопку питания и ощупываю корпус. У шарнира чувствуется небольшая вмятина. Экран так и не включается. Лампочка продолжает мигать. Сердце колотится у меня в груди. Брекен вытаскивает шнур из сломанного разъема.

– Вот, попробуй мой телефон. Может, дело только в экране.

– Ну как, включается? – снова спрашивает Джош.

– Нет, он просто…

Я трясу головой, снова нажимая на кнопку. И опять начинается гул, и опять обрывается. Лампочка продолжает мигать. Я вставляю шнур Брекена во все три порта по очереди. Безрезультатно.

– Он будто не может загрузиться, – говорю я сквозь легкую тошноту.

– Может, просто порты разболтались, – говорит Харпер. – Уверена, в городе все быстро починят.

– Ну, я бы на это не рассчитывал, – фыркает Брекен.

– А зарядка работает? – спрашивает Джош.

Я качаю головой. Что это за вкус у меня во рту? Ах да, это горечь поражения.

– Дай я попробую, – говорит Харпер, аккуратно вынимая телефон Брекена из зарядки.

Подключив вместо него свой собственный, она хмурится. Меняет кабель. Снова проверяет. Я наблюдаю за ней, мысленно проигрывая случившееся снаружи. Я почти его поймала! Он бы не упал, если бы Харпер не стукнула меня по руке. Потому что сама пыталась его поймать.

Или пыталась меня остановить?

– Мне очень жаль, Мира, – со вздохом говорит Джош. – Хотелось бы как-то тебе помочь.

– Мне тоже, – вторит ему Харпер.

Насчет нее я теперь не уверена.

– Как ты вообще умудрилась уронить ноутбук? – тихо спрашивает Брекен.

– Эй! – резко одергивает его Джош. – Думаешь, ты еще недостаточно бед натворил?

Брекен всплескивает руками.

– Ты серьезно? Теперь еще и за сломанный ноутбук будешь меня винить?

– Ох, господи боже, – говорит Кайла. – Давай ты хоть на пять минут отвлечешься от своего нытья?

– Никто тебя не винит, – говорю я. – Просто не делай все еще хуже, ладно?

Хотя куда уж хуже. Хуже стало, когда я уронила ноутбук. Вернее, когда Харпер выбила его у меня из рук. Я бросаю на нее взгляд, чувствуя волну сомнений. Она ведь не нарочно… Да?

– Нужно подумать, что делать дальше, – говорит Джош. – Карты у нас нет. Телефонов тоже. И зарядить их мы не сможем. Сколько осталось бензина?

– Две трети бака, – отвечает Брекен.

– Может, надо поискать в машине? – предлагает Харпер. – Мы все еще не посмотрели, нет ли разъемов в багажнике. Может, в каком-нибудь из отсеков и вторая карта найдется.

– Думаю, мы бы заметили разъемы, если бы они были сзади, – говорит Кайла. – Помните, как мы все искали телефон Миры?

– Точно, – говорит Джош. – Мы все вынули из багажника.

– Но наши сумки, – возражает Харпер. – Давайте поищем в сумках. Может, мы про что-то забыли. Может, у кого-то с собой айпод? Или блокнот с картой?

– Блокнот с картой? – переспрашивает Брекен. – Мы попусту теряем время. Вы уже обыскали все наши сумки.

– Ну хоть в аварийный набор давайте заглянем, – говорит Джош. – Вдруг пропустили что-нибудь полезное.

Мы снова выходим из машины один за другим: пять усталых путников, дрожащих от холода и потирающих спины от слишком долгого сидения в машине. Мы встаем у багажника унылым полукругом.

– Открывай, – говорит Брекен.

Харпер поднимает дверь, и мы принимаемся шарить в сумках и аварийном наборе. В сумках ничего интересного. В наборе тоже. Багажник опустел. Отсюда нам видно заднюю поверхность сидений: под ними есть углубление, где можно складывать вещи. В этой складке, по самому центру, блестит что-то металлическое.

– Что это? – спрашивает Джош.

Харпер наклоняется над багажником и прижимает палец к серебристому предмету. И тут же резко втягивает воздух, отпрянув.

– Острое!

– Какой-то металлический зажим, наверно. – Брекен небрежно машет рукой.

– Мне так не кажется.

Харпер еще раз касается металлической пластины и хмурится. Протолкнув пальцы в щель, хмурится еще сильнее. Повозив рукой под сиденьем, она аккуратно вытаскивает нечто. У меня перехватывает дыхание. Из-под сиденья появляется длинный охотничий нож с серебристой рукояткой.

Харпер наклоняет нож, и на острие пляшет луч от задних фар.

А ведь я сидела прямо там, на этом самом месте. В нескольких сантиметрах от ножа.

– Что это за хрень? – спрашивает Брекен, будто понятия не имеет.

– Это нож, – отвечает Кайла. – Что же еще?

– Но что он там делает? – Джош протягивает руку.

Это длинный, пугающего вида нож, какие в магазинах для охоты помещают под стекло.

– Он лежал под твоим сиденьем, – тихо говорит Харпер, поднимая на меня взгляд. – Прямо за твоей спиной.

– Знаю… – содрогаясь, отвечаю я. – Одно неудачное движение – и он бы меня заколол.

– Нет, – спокойно отвечает Харпер, глядя на меня с непроницаемым выражением лица. – Лезвие было направлено в сторону багажника. Тот, кто засунул нож, сделал это, сидя на заднем сиденье.

– На твоем месте, – жестко добавляет Брекен.

Страх будто бы хватает меня за затылок.

– Но не я одна там сидела!

Харпер бледнеет и совсем тихо говорит:

– Но ты сидела там чаще остальных. И сидела там последней.

– Да ладно вам, это тут при чем, – говорит Джош. – Может, нож там лежит уже несколько месяцев.

– А еще она могла засунуть его туда до того, как мы начали обыскивать сумки, – говорит Брекен. – Чтобы мы его не нашли.

– И для чего он ей? На охоту собралась, что ли? – Кайла закатывает глаза к потолку. – Что за идиотизм? Скажите, она похожа на человека, который умеет обращаться с ножами?

– Нет, это точно не ее нож, – Джош трясет головой. – Не может этого быть.

Харпер оглядывается с неуверенным видом. Лицо Брекена и вовсе исполнено подозрения. Мою грудь заполняет волна жара, словно я сделала что-то плохое. Но я ничего не делала.

– Да, не мой! – говорю я, глядя на Харпер.

Она больше не смотрит мне в глаза, и я вижу, как меняется ее лицо. Она не знает, можно ли мне доверять. А может, хочет убедить всех, что нож принадлежит мне. Как знать? Может, и ноутбук у меня выпал не случайно.

Вдруг это она все спланировала? Называла меня солнышком, притворялась такой заботливой, а сама положила нож мне под сиденье. У меня сводит живот.

– Давайте подумаем логически, – говорит Брекен, пододвигаясь ближе к Харпер. – Кто последним видел карту? Мира.

– Прекращай, – обрывает его Джош. – Это просто глупо.

Мне нужно оправдаться, но в ушах шумит, и горло свело судорогой.

– Почему глупо? – спрашивает Брекен. – Насколько я помню, до того как у Харпер пропал кошелек, с ней в машине находился лишь один человек. Тоже Мира. А кто подключал наши телефоны? Мира. И карту последней брала она. И уронила последнее устройство, с которого мы могли бы зарядить телефоны. Все это была она!

– Я ничего не делала! – восклицаю я. – Это не я уронила мой тупой ноутбук, и этого ножа я раньше не видела. Даже не знаю, откуда их вообще достают такие!

Харпер, сморщившись, отступает на шаг. Мне знакомо это выражение ее лица. Уверена, что, когда Брекен стоял на моем нынешнем месте, умоляя выслушать его подозрения насчет Джоша, я слушала его с таким же лицом. Пока он доказывал свою невиновность, а я не верила ни единому его слову.

Интересно, чувствовал ли он то же, что я сейчас? Бешеное биение пульса, спазмы в животе. Чувствовал ли он себя в ловушке, совсем беспомощным, когда все улики указывали на него и до истины было не дотянуться? Теперь даже Джош смотрит на меня с подозрением.

Они могут оставить меня тут. Повесят все – все эти безумные происшествия – на меня, и я ничего не смогу сделать, чтобы их переубедить.

– И кого нам теперь оставить, Мира? – спрашивает Брекен.

Я еще не видела его таким бессердечным.

– Никого мы не оставим, – твердо отвечает Харпер.

– А тебя кто директором нанимал? – рычит Брекен. – Насчет оставить я погорячился, конечно, но все равно хотелось бы узнать, что этот сраный нож делал у нее под сиденьем!

Джош трясет головой.

– Подождите. Ни у кого из нас не могло быть с собой ножа: с оружием не пускают в самолет. Нож был здесь до того, как мы сели в машину.

– Он прав, – тихо отвечает Харпер. – С таким длинным лезвием в самолет бы точно не пустили.

Она быстро кладет нож в багажник, словно он жжет ей пальцы. Побледнев, она пристально изучает его. «Думай, Харпер, – шепчет она себе. – Просто думай».

Брекен не хочет упускать возможность. Взяв Харпер за плечи, он поворачивает ее к себе.

– Эта девчонка с самого начала морочит тебе голову. Она что-то скрывает.

Я с трудом сглатываю. Мне так холодно, так плохо.

– Ничего я не скрываю.

– Да господи, хватит уже, – раздраженно тянет Кайла.

– С чего ей все это делать? – спрашивает Джош.

– А мне с чего? – парирует Брекен. – Ты всю дорогу на меня наговариваешь, хотя у нас в машине всего один человек с оружием, и это не я.

Я не выдерживаю.

– Это не мое сиденье! И не мой нож! И мы оба знаем, что ты это говоришь, чтобы снять с себя подозрения.

Брекен резко бросается вперед:

– Ах ты маленькая…

Джош отталкивает его:

– Не трогай ее!

– Это мой нож!

Мы втроем замираем. Кайла. В ее голосе ни стыда, ни чувства вины. Она стоит, сложив руки на груди и высоко задрав подбородок.

– Да, это мой нож.

– Ты пронесла нож в самолет? – недоверчиво спрашивает Харпер.

Мне тоже сложно в это поверить.

– Да нет же, идиотка. – Кайла снова закатывает глаза. – Я купила его в магазине на бензоколонке. Там сзади была витрина. Ну, со всяким рыбацким говном.

– Когда? – спрашиваю я. – У тебя же не было денег.

Кайла напрягает челюсть. Очевидно, что она что-то усиленно обдумывает.

– Ну ладно. Я его взяла. – Она вздыхает.

– То есть украла? – переспрашивает Харпер.

Кайла пожимает тощим плечом.

– Ну а что? Они не заперли витрину. Буквально напрашивались.

Я непонимающе моргаю.

– Ты украла охотничий нож. С заправки.

– Ой, да ладно, только не притворяйтесь, что вас это шокирует.

– Но зачем? – ошеломленно спрашивает Джош.

– Для самозащиты, – мрачно отвечает она. – Я типа никого из вас не знаю.

– И ты думала, что мы такие опасные, что тебе может потребоваться такой огромный ножище? – спрашиваю я.

Она всплескивает руками, словно устав от нашей тупости.

– Там был нож. Я его взяла. Подумала, а чего бы не взять, может, пригодится. А если не пригодится, подарю папке на Рождество. Он такое любит.

– Ты украла подарок на Рождество? – Джош еще явно не отошел от шока.

– И что с того? – Кайла складывает руки на груди.

Ни проблеска раскаяния во взгляде.

– Ну ладно, если забыть про сам факт… Все равно, зачем ты спрятала его под сиденьем Миры?

– Потому что вы начали проверять сумки, и я не хотела, чтобы вы тут все обгадились от страха.

– Вполне естественно бояться, если у кого-то из попутчиков с собой оружие, – говорит Харпер.

Кайла склоняет голову набок.

– Естественно? Что-то вы не очень боялись ехать с чуваком, который попытался сбить другого человека насмерть.

Брекен кидается в ее сторону:

– Да сколько можно…

– Хватит! – Джош поднимает руки, одну к Кайле, другую к Брекену. – Правда, хватит уже. Судя по всему, выбор у нас теперь такой. Можем остаться здесь и спорить о том, кто что сделал, или можем вернуться в машину и попробовать доехать до какой-нибудь заправки.

– Ты забываешь про третий вариант, – с хмурым блеском в глазах говорит Брекен.

– Какой? – спрашивает Кайла. – Оставить меня здесь?

– Я просто говорю, что ты украла нож. И вот не надо тут рассказов о том, что ты хотела подарить его папочке на праздник. Что ты скрываешь?

– Что я скрываю? Хочешь сказать, у тебя нет секретов? – спрашивает Кайла. – Занятно… Может, сначала поделишься своей собственной тайной?

Лицо Брекена тут же превращается в неподвижную маску.

– О чем ты?

– Ты ведь не думал, что если я закрываю глаза, то сразу засыпаю?

– О чем ты? – повторяет он, но гораздо тише.

Похоже, он абсолютно точно знает, о чем она. Кайла ухмыляется.

– Я слышала твою покаянную беседу с приятелем.

– Заткнись.

Брекен краснеет.

– Какую беседу? – Харпер поднимает глаза.

– Давай же, – хмыкает Кайла. – Расскажи им. Как ты сказал? Они не смогут смотреть на тебя как раньше.

– О чем она? – спрашивает Харпер.

– Не твое дело.

– А похоже, что наше, – возражает Джош.

Над нашими головами проносится стон. Мы замираем, глядя вверх. Там лишь заросшие деревьями горы и снег. И этот ужасный, бесконечный скрежет, который пробирается мне под кожу. Все глубже и глубже. Что-то трещит. Как удар грома: оглушительный хруст, от которого содрогаются внутри кости.

Я ничего не вижу. Не вижу, что происходит.

– Берегись!

Джош отдергивает меня назад, но это и не нужно. Дерево падает как в замедленной съемке. Ствол приземляется поперек дороги с оглушительным шумом. Ветви цепляются за склон на другой стороне дороги. Древесина разламывается, кора рвется, и верхушка дерева падает на асфальт.

А потом наступает тишина.

Двадцать пять

Мы спешим обратно в машину и валимся на сиденья трясущейся кучкой страха и усталости. Двигатель гудит; из вентиляционных отверстий дует теплый воздух, но мы не можем ехать вперед. Там лежит упавшее дерево. Придется возвращаться.

Я словно парю над собственным телом, вылетев из машины. С высоты мне кажется, что над нами ставят опыт… ну, вроде того, о котором Джош рассказывал в самом начале поездки. Будто весь этот кошмар – плод нашего коллективного воображения. Теперь, оторвавшись от тела, я почти могу притвориться, будто всего этого не существует.

Умом я понимаю, что это странное онемение долго не продлится. Типичная диссоциация, эдакий подарок мозга усталому телу, когда он не дает человеку развалиться на части. Я читала об этом в брошюре о смерти, которую нам кто-то дал после смерти Фиби. И я вроде как должна быть благодарна за это ощущение, потому что, как сообщила нам медсестра из хосписа, где лежала Фиби, бесчувствие – дар. Оно помогает нам двигаться дальше и пережить то, что кажется непереносимым.

Я должна доверять логике происходящего, но логика подводила меня раньше. По логике, тетя вообще не должна была заболеть. Не наша Фиби. Она не пила алкоголь, ни разу в жизни не курила, ела много овощей и занималась йогой. Она была крепкой и сильной. Из тех женщин, про которых думаешь, что они доживут до девяноста трех лет и мирно скончаются во сне при свете полной луны и под стрекот сверчков. Вот что должно было случиться, логически говоря. Разумно было бы ожидать такого развития событий.

Но на самом деле произошло совсем другое.

Фиби дожила до сорока одного года. Она стонала, хрипела и скрежетала, минуту за минутой умирая в больничной палате с желтыми стенами, где пахло дезинфицирующим средством и смертью. В палате, которая казалась такой же изможденной и изъеденной раком, как и ее тело. Потеря Фиби научила меня, что, когда мир разваливается на части, мозг ничем не помогает. Он отключается и лишь тихо гудит. Сердце будет рваться и болеть, пока не уверишься, что вот-вот умрешь. И в каком-то смысле даже будешь желать себе смерти. А вот инстинкты… именно они спасут тебя от смерти.

Ритмичное движение крови, разносящей кислород по венам, скрывает под собой нечто большее. Животный порыв, заставляющий доносить пищу до рта, когда сама мысль о еде кажется невыносимой. Он уговорит тебя встать в очередь за кофе, потому что тело помнит, что ему нужна энергия, даже когда сама ты про это забываешь. Я стояла в такой очереди год назад, за несколько минут до половины четвертого. Сразу после смерти Фиби. Я знала, что нам нужен будет кофеин. Нужно будет планировать похороны. Принимать решения. У меня даже кошелька с собой не было, и какой-то незнакомец купил мне кофе, причем такой горячий, что обжег мне пальцы сквозь стаканчик. Однако инстинкт сказал мне, чтобы я крепко их держала и наугад шла к лифту, который отвезет меня обратно в желтую комнату, где мы ее потеряли.

Инстинкты важны. И сейчас они говорят мне, что я в опасности. Что грядет нечто ужасное. Я не знаю что и не знаю как… я даже не знаю кто. Но даже костным мозгом я чувствую, что, если не выберусь из этой машины, что-то случится. И потом это что-то будет уже не остановить.

– Что теперь?

Я подскакиваю и оглядываюсь по сторонам. Не знаю, кто это спросил, поэтому просто пожимаю плечами.

– Мне нужно подумать, – говорит Харпер.

Она снова села за руль и снова выглядит как в начале поездки: вся приглаженная и аккуратная. Однако я вижу, как трясутся ее руки. Я все еще вижу ту сторону Харпер, которую она пытается скрыть.

– Нужно развернуться, – говорит Джош и, изогнувшись, выглядывает в окно. – Будет непросто. По обеим сторонам канавы.

– Ладно. Значит, у нас ни карты, ни телефонов, – напоминает Брекен.

Он тоже сидит спереди. Не знаю, как так вышло, но мы вернулись на изначальные места.

– И, судя по всему, здравого смысла у нас тоже ни капли, поэтому воровка ножей поедет вместе с нами.

– Все вместе, как одна большая семья, – нараспев говорит Кайла.

В ее приторном голосе таится яд.

– Подожди…

Это Харпер. Она поворачивается к Брекену:

– Мне нужно знать про тот телефонный разговор.

– Это не…

– Мне нужно знать. – Она обрывает его ответ и смотрит прямо в глаза.

Щеки Брекена опять заливаются краской. Ему стыдно. Или, может, он злится.

– Ты не поймешь.

– А ты объясни.

Он пожимает плечами.

– Мне нужно поменять специальность.

– В смысле? – спрашивает Джош.

– Я завалил биохимию во втором семестре. И генетику. На медицинский меня не возьмут.

Я ничего не понимаю.

– Подожди-ка. И это твоя страшная тайна? Ты что, не можешь просто перейти на другой факультет?

– Разумеется, могу. Но не в этом дело. Понятия не имею, как им рассказать. Это не просто «другая специальность». Это медицина.

Кайла хихикает и машет на Брекена рукой.

– Ох, боже мой. А я-то думала, от тебя школьница залетела или что-то вроде того.

Харпер поворачивается к ней:

– Но ты же говорила, что слышала звонок.

– Ну да! И он такой «я облажался», и «все очень плохо», и «они не смогут смотреть на меня как раньше».

Кайла смеется резким лающим смехом.

– Ах, пожалейте меня, несчастного богатого мальчика! Но я и понятия не имела, что это все из-за такой тупости.

– Да что ты вообще знаешь!

Это Брекен.

Кайла щурится, и глаза ее превращаются в лезвия, совсем как у спрятанного ножа.

– Я знаю, что твоя главная проблема – найти другой способ стать даже богаче, чем ты сейчас. Вот уж трагедия.

– А для тебя все так просто? – Брекен кривится. – У меня оба родители врачи. И дяди тоже. И дедушки, и их братья.

– И что?

– И то, что от него ждут того же самого, – тихо отвечает Харпер, не отрывая взгляда от Брекена. – У его семьи есть определенные ожидания.

– Ожидания? – Он безрадостно смеется. – Я бы сказал, требования. Я буду первым сыном за пять поколений, который не пойдет в медицинский. Пять! И не потому, что у меня есть свои великие планы. А потому, что я слишком тупой.

Наступает тишина. Я вспоминаю, как папа катал меня на плечах, когда мы ездили на озеро. Мне было семь лет. Я перечисляла все профессии, которые знала, и папа заверял меня, что я отлично справлюсь с любой из них. Когда мы говорили о будущем, родители ставили мне лишь одно условие: чтобы я была счастлива. Это, говорили они, единственное мерило успеха.

– Мне очень жаль, – только и говорю я.

– А чего ты сам хочешь? – спрашивает Харпер. – Если бы тебе дали выбор…

– Я бы стал чертовым доктором! – Брекен прерывисто вздыхает и прикрывает глаза. Проходит секунда, потом другая. Когда он заговаривает, голос его звучит мягче: – В общем, я больше ничего не знаю. Я все детство наряжался в папины белые халаты. На половине фотографий я играю со старыми стетоскопами. Дядя много лет называет меня «маленький доктор»… Я всех их подвел, и это ужасно.

– А может, тебе с другими студентами учиться? Собрать учебную группу… – предлагаю я.

– Или стараться больше? – негромко бормочет Джош.

Не уверена, что он хочет помочь.

– Я уже все пробовал. Учебные группы. Репетиторы. Встречи с профессорами. Целыми ночами готовился к экзамену, и все равно получил тройку с минусом.

– Но тройка с минусом – это же проходной балл?

– Проходного балла недостаточно, – говорит он. – На кафедре мне настойчиво посоветовали поискать другую специальность.

– И что с того? – Я пожимаю плечами. – Пошли их куда подальше.

– В прошлом семестре мне сказали то же самое: я тогда завалил два предмета. Я записался на них снова. В этот раз я завалил один и еле сдал другой. – Брекен трясет головой. – Самое ужасное в том, что они правы. Легче не станет. Я не справлюсь.

Мне сложно представить, чтобы мои родители расстроились, если я сменю специальность, но, с другой стороны, у нас и нет наследственной профессии. Мне трудно сложить образ Брекена во что-то целостное. Каждый раз, когда мне кажется, что я в нем разобралась, он делает что-то новое, и я снова ничего не понимаю.

Мне все же по-прежнему кажется, что ему нельзя доверять. Может, он и сейчас играет на публику. Вид у него по-настоящему расстроенный, но внешность бывает обманчива.

– Ладно, – тихо говорит Харпер. Взявшись поудобнее за руль, она кивает и повторяет уже громче: – Ладно.

– Что – ладно? – спрашивает Джош.

– Мне очень жаль, – говорит она, и голос ее звучит искренне. – Думаю, у нас у всех сейчас сложный период в жизни. Но пока мы сидим в этой глуши, мы ничего не можем сделать. Поэтому нельзя останавливаться. Сейчас я развернусь, и мы поедем обратно на главную дорогу. Будем ехать на запад, пока не найдем заправку или полицейский участок. Кого угодно, кто поможет нам вернуться домой.

– Да, ты права. Но ехать нам придется долго, – говорит Брекен.

– Мы проехали несколько дорог, которые наверняка выходили на главную, – говорит Джош.

– Ладно, давайте тогда найдем ту, что ведет на юг, – говорит Харпер. – Оттуда мы ведь сможем попасть на шоссе, с которого свернули, да?

– Ага, – говорю я.

Итак, мы отправляемся в дорогу. Харпер ведет машину совсем не так, как Брекен. Она уже давно не проезжала такой длинный участок, но меня все равно бесит, как осторожно она просчитывает каждое движение. Разворачивается целую вечность, а потом плетется с черепашьей скоростью по колеям, которые мы же и оставили. Мы так медленно едем через долину, что с каждым километром мои плечи напрягаются все сильнее.

– Можно прибавить скорости, – говорит Брекен.

Харпер его игнорирует. Джоша тоже охватывает нетерпение. Он вращается из стороны в сторону, смотрит налево, потом направо, а потом и вовсе за спину. Наконец, резко выдохнув, он показывает куда-то в сторону.

– Вон. Смотри, там дорога. Справа. Поворачивает на юг.

– Я не вижу, – говорит Харпер.

– Ничего, еще разглядишь. Думаю, если бы я вышла сейчас из машины и припустила трусцой, то добежала бы быстрее, чем машина, – говорю я.

– А я бы построила новую дорогу быстрее, – бормочет Кайла.

– Хотите за руль? – спрашивает Харпер.

Я поднимаю руки.

– Извини. Ты отлично ведешь. Правда.

Я вспоминаю, как Зари получала права. Полная катастрофа! Она вела машину, будто ей восемьдесят лет: постоянно следила за положением рук, нагибалась вперед, словно хотела понюхать руль.

Конечно, с Зари тоже бывает нелегко, но пережить этот кошмар с ней было бы гораздо легче. А когда-то давно с ней было легче практически всегда.

Я закрываю глаза, и меня охватывает тоска по дому. По прошлому. В моей жизни не было ничего умопомрачительного или волнующего. Обычная, нормальная жизнь. И теперь я знаю, как дорого это стоит. Боже, надеюсь, когда-нибудь моя жизнь опять станет нормальной.

Харпер останавливает машину через пару метров от зеленой вывески с названием дороги. Я ее не виню. Тут нет колеи, по которой можно было бы ехать дальше: лишь огромное поле, бесконечный ковер сверкающей белизны. Справа – гора снега, закрывающая то ли бетонное заграждение, то ли шлагбаум. За ним дорога круто обрывается в долину.

Снег совсем засыпал асфальт. Кружась, завитки белой пудры поднимаются вверх и сверкают на фоне чернильно-черных небес. Очень красиво. Захватывает дух. Но еще и очень опасно.

– Как тут глубоко? – спрашиваю я, кивая на горку снега справа.

Она выше, чем любое заграждение, которое я видела за свою жизнь.

– Понятия не имею, – говорит Брекен.

– Давайте поищем другую дорогу, – говорит Харпер. – Эту я даже не вижу.

– Да, дорога не очень, но, думаю, это из-за поля, – возражает он. – За углом наверняка лучше.

– Или хуже! Надо ехать дальше.

– Но тогда мы потеряем два часа. А так мы бы хорошо срезали.

– Если мы не застрянем в снегу, – говорю я.

– Нет, – убежденно отвечает Джош. – Другой дороги может и не быть. Свернуть нужно сейчас. Запомним, что под той горкой есть ограждение. Может, пригодится потом.

– Отлично, – говорит Брекен. – За тем исключением, что нам не видно дороги.

– Да, но я… – Джош замолкает, тряся головой. – Думаю, я знаю эту дорогу.

– В библейском смысле? – спрашивает Кайла.

– Нет, просто… она выглядит знакомой. Толоми-роуд. Уверен, что видел это название на карте. Может, кто-то из вас тоже видел? На остановке висела карта…

– Возможно. – Кайла медленно кивает. – Точно сказать не могу, но звучит знакомо.

– Ты изучала карту на остановке? – недоверчиво спрашиваю я.

Что-то сомневаюсь, что она даже заметила карту. Или вообще помнит, что мы останавливались.

– А помните, какое шоссе она пересекает? Я помню, что видел перекресток, – говорит Джош.

Кайла задумчиво жует губу, но потом качает головой.

– И ты правда хочешь, чтобы мы туда поехали? – спрашивает Брекен, показывая на снег.

– Там вряд ли глубоко, – говорю я, но, оглядев белые холмы, хмурюсь. – Правда ведь?

– Мы всегда можем вернуться, – говорит Харпер. – Ладно, давайте попробуем. Если не получится, поедем обратно.

Вскоре становится ясно, что со стороны шлагбаума снег глубже. Сквозь него не проедешь, однако Харпер законопослушно держится левой стороны.

– Включи полный привод, – говорит Брекен.

– Уже включила, – произносит она.

Машина едет слишком близко к сугробам на правой стороне, но я уверена, что вести машину по неправильной полосе сложно. Я бы тоже сворачивала направо.

– Держись левой стороны, – говорит Джош. – Ближе к полю.

– А что, если из-за поворота выедет машина? – спрашивает она.

– Это вряд ли, – отвечает Брекен. – Кому еще придет в голову вести машину в такую погоду?

– Все будет хорошо, – успокаивает того Джош.

– Снег наметает с поля, – говорит Брекен. – Видишь тот ряд деревьев впереди? Как проедем его, станет легче. А пока держись левой стороны.

Может, он и прав насчет поля, но на левой стороне еще хуже. Как только Харпер сворачивает влево, все идет наперекосяк. Машина врезается в плотный заснеженный хребет, нас резко дергает, и колеса со стороны водителя куда-то проваливаются. Харпер тоненько визжит, пока машина заваливается набок. Колеса едут вниз, боком, и мы съезжаем в придорожную канаву. Плавно останавливаемся. Я теряю равновесие и хватаюсь за сиденье. Желудок у меня переворачивается, в глазах все плывет. Я трясу головой, но что-то все равно не так. Это потому, что мы накренились в сторону – или, по крайней мере, стоим под углом, как лодчонка на огромной волне. Я двигаюсь на сиденье, пытаясь отлепиться от Джоша. Нас сплющило вместе, а с другой стороны на меня давит тело Кайлы.

Машина наклонилась влево. Мы съехали с дороги на обочину.

Двадцать шесть

Двери со стороны водителя не открываются. Харпер отчаянно фыркает, пытаясь толкнуть свою дверь, но у нее не получается. Она открывает окно, и внутрь врывается запах снега и деревьев. Джош высовывает голову наружу, чтобы оценить масштабы ущерба.

Снег не доходит до окна, но мне видно, что он со стеклом почти вровень. С такого странного ракурса сложно понять, что происходит, но одно ясно: в эту дверь мы не выйдем.

– Ни хрена себе, – потрясенно выдыхает Джош.

Он втягивает голову обратно в машину. Я стараюсь удержаться в вертикальном положении. Ремень безопасности впивается мне в левое бедро.

– Что, совсем плохо? – тонким, высоким голосом спрашивает Харпер.

Никто не отвечает. А какого ответа она ждет? Машина стоит под углом в сорок пять градусов.

Мы свисаем с края дороги, на которую вообще не надо было съезжать.

– Ну, не очень хорошо, – с удивительным спокойствием отвечает Джош.

Я продолжаю съезжать со своего сиденья и, чтобы удержаться, хватаюсь за спинки кресел впереди. Несмотря на потоки арктического воздуха, струящиеся через открытые окна, мои ладони вспотели и скользят по коже подголовников. Я зажата между Джошем и Кайлой. Тут слишком тесно. Слишком много напряжения.

– А с твоей стороны какой уклон? – спрашивает она Брекена. – Мы сможем выбраться?

– А у нас есть выбор?

Это Кайла. Я чувствую ее теплое дыхание у себя в волосах. Она сражается с дверью. Тянет за ручку, толкает обеими руками. Теперь и ногами. Я застываю, сжимаясь под тяжестью ее веса. Мой собственный вес давит на Джоша. Я чувствую материал его куртки и твердую руку под собой. Кайлу я тоже ощущаю, и мне это не нравится. Все это ужасно.

Я расстегиваю ремень и изгибаюсь, убирая бедра с сиденья. Ноги у меня дрожат, но я кое-как проползаю в узкое пространство между передними и задними сиденьями. Больше не могу сидеть между этими двумя. Мне нужно пространство. И воздух.

Наконец Кайла открывает дверь, и Брекен тоже толкает свою.

– Нужно выбраться отсюда, – говорю я и неловко карабкаюсь к двери со стороны пассажира.

Я ползу под очень странным углом, и каждую секунду мне кажется, что я вот-вот завалюсь обратно в машину. У меня сводит живот, словно намекая, что с моим положением что-то не так. Но какая разница; со мной уже несколько часов что-то не так. Да что там, недель. Если честно, целый год.

– Я знал, что зря мы сюда поехали, – говорит Брекен.

– Но ты же согласился! – рявкает Харпер. – Так что не ной.

Мы вываливаемся из машины и становимся кругом, чтобы оценить масштабы бедствия. Снега здесь до середины икры, а с другой стороны и того хуже. Намного. Шины скрылись в сугробах, и снег доходит чуть ли не до дверных ручек. Канава не очень глубокая, что-то около двух метров с половиной, наверное. Точнее сказать сложно. Машина выглядит лучше, чем я ожидала: со стороны пассажира шины лишь слегка приподнялись над землей.

И все же. Мы застряли в сугробе, и лопатой тут не поможешь. Лопат нужно будет как минимум десять. А лучше сразу трактор.

Я смотрю на наш зарытый в снег джип, и во мне зарождается глубокая уверенность: без тягача мы отсюда не выберемся. Я смотрю на окружающую нас пустошь. Здесь так темно и холодно, что у меня болят кости.

Мы молча собираемся у капота – видимо, чтобы все как следует обдумать. Ветер ненадолго стихает, и наступает абсолютная тишина: снег скрадывает все звуки, которые могли донестись по воздуху.

– Что же нам делать? – спрашивает Харпер. – Запустить сигнальную ракету?

– Это еще зачем? – задает вопрос Кайла. – Думаешь, нас спасет Дед Мороз?

– Не надо было сюда ехать, – фыркает Брекен.

– Возможно. Но мы уже здесь, – говорит Харпер.

Брекен жестом обводит нашу бесполезную машину.

– Можем выпотрошить обшивку из кресел и развести костер. Все равно мы тут надолго.

– А можем попробовать уйти пешком, – говорит Джош.

– Ты видел свою ногу? – спрашиваю я.

Он, нахмурившись, смотрит на свой гипс.

– Ну, выбор у нас небольшой. В паре километров сзади были же какие-то дома, да? Можем разделиться. Пойдем в обе стороны. Кто первый найдет подмогу, сходит за остальными.

– А если не получится, замерзнем в снегу, – говорит Кайла. – Отличный план.

– Бензина надолго не хватит, так что если останемся тут, то замерзнем уже наверняка, – замечает Харпер.

– Нужно прорыть канаву, – говорит Брекен. – Найдем что-нибудь, чтобы подложить под шины, и вернем машину на дорогу. Будет непросто, но у нас получится.

Джош трясет головой.

– Нет, не получится. Нам нужна помощь. Мы не в пустыне, это же Пенсильвания. Я уверен, что недавно видел дома.

– Даже пара километров – это ужасно далеко в такую метель, – возражает Брекен.

– А выкапывать машину из этой канавы – то же самое, что копать себе могилу, – говорит Кайла.

Что-то в ее голосе не на шутку меня пугает. Я оглядываюсь, изучая пейзаж. До дороги, с которой мы вернулись, всего сотня метров. Сразу за полем она резко сворачивает налево и скрывается из вида. Мне отсюда не видно следов от наших шин. Но я не помню никаких домов, о которых говорит Джош. Может, я просто невнимательно смотрела.

Перетаптываясь на месте, я стараюсь все обдумать. Здесь мы на виду. Это опасно. Поле тянется и тянется слева от нас, пока не заканчивается густым рядом деревьев. Сколько до них? Километр? А что там внизу – в долине? За сугробами справа от дороги?

Я тяжело плетусь к дороге и перехожу на другую сторону. Поначалу снега от силы сантиметров тридцать, но чем дальше я иду, тем глубже он становится. Кое-где он, должно быть, достал бы мне до груди, но я нахожу полянку – маленькую прогалину в снегу, – по которой можно идти.

Снова поднимается ветер. Он с силой прижимает куртку к моей спине. Я осторожно шаркаю вперед: не хочу свернуть с дороги, если каким-то образом пропущу шлагбаум. Но вот он уже прямо передо мной. Слева высится огромный сугроб. Я стучу ботинком по бугру, и под снегом обнаруживается металлический брус. Я делаю шаг вперед и заглядываю вниз, под белесо-серый скат лощины. Здесь наверху она резко обрывается вниз; склон испещряют деревья. Отсюда сложно судить, но мне кажется, что постепенно склон становится не таким крутым. Ветви елей кое-как защищают пространство от ветра, и снег лежит небольшими кучками, не покрывая землю целиком. То тут то там проглядывает черная лесная почва. Я пригибаюсь к земле, пытаясь сквозь стволы деревьев разглядеть, что скрывается внизу. Только тьма. Деревья.

Огни.

…Огни?

Мое сердце пропускает удар. Огни исчезают из виду, но я же их не выдумала, правда? Наверно, это фары, или дом, или… или хоть что-то. Я смотрю и смотрю, пока не нахожу их снова: вот они, между деревьями. Настоящие! Лишь несколько тусклых звездочек, но они выстроились в ряд на дне лощины, а значит, там есть дорога. А эти огни? Это дома. Прищурившись, я замечаю смутное мерцание разноцветных лампочек в окне: праздничная гирлянда. Там, внизу, есть люди. Надежда вырывается из моей груди, ярче и теплее солнца, пробивающегося сквозь витраж.

– Ребята! – ору я, показывая вниз. – Там дома!

Мне не видно моих спутников: их целиком скрыл огромный сугроб. И очевидно, они не слышат меня из-за ветра. Я снова кричу, но никто не отвечает.

Я снова перехожу дорогу, сражаясь с ветром. Ноги горят от битвы со снегом, и я быстро дышу. Стоит страшный холод, но мне на него наплевать. Я так взволнована! Я бы взобралась на Эверест в купальнике. Там люди! И это не Харпер, Брекен, Джош и Кайла. Это люди, которые помогут мне добраться до дома.

Когда я возвращаюсь к машине, все разошлись по своим делам. Багажник открыт. Я слышу, как Брекен орудует лопатой. Харпер бормочет ему указания. Кайла стоит неподалеку. Джош, кажется, тоже, но он слышит, как я подхожу. Развернувшись, он идет мне навстречу.

– Там дома! – говорю я.

– Что?

Подходит Харпер; Брекен замирает с лопатой в руках. Даже Кайла выглядит заинтересованной.

– Там, в долине, есть дома. Склон крутой, но я смогу спуститься. Это точно.

– То есть скатишься и переломаешь все кости, – говорит Брекен.

Харпер хмурится.

– Ну, не знаю… По-моему, не стоит напрашиваться на лишние неприятности.

Брекен возвращается к лопате.

– Вы что, свихнулись тут все? – спрашиваю я. – Говорю же: там люди, до них буквально пара километров. Мы сможем дойти. Пойдемте, покажу!

Но они меня не слушают. С чего бы это? Меня пробирает дрожь, и виновата в этом совсем не метель. Не могу представить себе, чтобы им не хотелось попасть к людям. Если только они не хотят домой.

– Мира, я пойду помогу Брекену… – Голос у Харпер еще более снисходительный, чем ее улыбка. – А потом ты мне покажешь. Договорились? Не переживай.

– До домов совсем недалеко, – растерянно говорю я.

Джош смотрит на свой гипс, стиснув челюсть. Он поднимает на меня взгляд.

– Я посмотрю с тобой.

– У тебя гипс намокнет.

– Ну, значит, намокнет. Если ты думаешь, что это сработает…

– Да, думаю.

Я трогаю его за рукав.

– Пойду возьму перчатки, а потом спущусь. Если ты не справишься со склоном, не переживай. Я приведу вам помощь. Я вас не оставлю.

– Пойду проверю, что там, – говорит он.

Не уверена, что он сможет дойти со своим гипсом – и уж точно спуститься с горы у него не получится, но я киваю, наблюдая, как он медленно тащится по снегу. Он идет так медленно, так неловко, но я не спорю: мне спокойнее от мысли, что он будет со мной. Если я упаду, то он по крайней мере это увидит. Я раздумываю, сообщить ли остальным о моем плане, но вместо этого решаю просто взять перчатки. Не дам Брекену с Харпер меня отговорить. Пусть себе откапывают джип, пусть до самой магмы докопают. Я раскрываю багажник и подтягиваю к себе сумку. Защелка открывается, и содержимое высыпается наружу. Чертова защелка.

Я роюсь в косметичках и свертках одежды. Мне попадается нечто странное. Большой пухлый конверт желтого цвета. Он не мой.

Он не мой, однако, когда я переворачиваю его другой стороной, на нем аккуратными наклонными буквами написано мое имя.

Хмурясь, я раскрываю конверт. Внутри оказывается толстая стопка конвертов поменьше, прикрытых листком плотной мягкой бумаги кремового цвета. Так красиво разложены. Под ребрами у меня растет холодный, твердый ком ужаса. Этого конверта с моим именем просто не может быть на свете. Однако он существует.

Онемевшими пальцами я переворачиваю его, высыпая содержимое в багажник. Раздается шелест бумаги, и вместе с маленькими конвертами наружу сыплется ворох предметов, которые, видимо, были на дне. Карта Пенсильвании. Кошелек Харпер. Аккумулятор… Он, наверно, принадлежит Брекену. Однако мой взгляд прикован к знакомому черному прямоугольнику с разбитым экраном. Мой телефон.

Тут все вещи, которые у нас украли.

У меня сжимается горло. Я касаюсь разбитого экрана и вижу под телефоном конверт. Мира Хейс. Отодвинув все остальное в стороны, я сосредоточиваюсь на конвертах. Все они не открыты. На всех стоит мое имя. Однако адрес в Сан-Диего мне не знаком. У меня холодеет лицо, в ушах звенит. Я пробегаю пальцами по собственному имени. Проверяю даты, отпечатанные красным на марках. Четвертое февраля. Восьмое апреля. Двенадцатое июня. Тридцатое августа. Пятнадцатое ноября.

На одном из конвертов мое имя написано без фамилии: оно аккуратно отпечатано на передней стороне. Конверт выглядит свежее остальных. Новее. Меня охватывает тошнотворная уверенность: я не хочу знать, что в этих письмах. Я замечаю единственный несмятый лист свежей белой бумаги. Тот самый, что лежал сверху, когда я раскрыла конверт.

Сглотнув, я переворачиваю его. Прочтя первую строку, я понимаю, что правильно боялась.

Я должна быть в ужасе.

Мира,

я чувствую твой запах в этой машине.

Слышу твои вздохи.

Чувствую, как твое дыхание колышет воздух.

Все пять чувств полны тобой, и все же ты меня не видишь.

Но это ненадолго.

Ты больше не позвонишь родителям, Мира. Ты не приедешь в Питтсбург. Не попадешь домой. Ты останешься здесь, глубоко в горах. Я найду место – одинокое, потаенное место, – где никто нас не найдет.

Может, тогда ты меня увидишь.

Может, тогда ты поймешь, что принадлежишь мне.

Двадцать семь

Письмо выскальзывает у меня из рук и мягко приземляется на разбросанные на дне багажника конверты. Я хочу отшагнуть назад, однако ноги меня не держат. Я слышу голоса Харпер и Брекена впереди, у капота. Подходит Кайла, хрустя снегом. Я заваливаюсь вперед и хватаюсь за стену машины обеими руками. Я не могу дышать.

Не могу.

Но надо.

Я проталкиваю воздух сквозь плотно сжатое горло, не обращая внимания на гулко колотящееся сердце. На стук зубов. Думай. Мне нужно думать. Мой взгляд падает на кошелек. На телефон. На конверты.

В строке с адресом на всех них значится Трибьюн-стрит. Мой мозг отчаянно рыщет в закоулках памяти, пытаясь понять, где я его встречала. Что он значит для меня? Я там бывала? Я знаю Трибьюн-стрит… Это же… там же галерея «Сиспан». У меня там была выставка, и я приносила картины по этому адресу. Это была моя первая серия в сером. Ни капли цвета: ни жженой сиены, ни красного кадмия. Только черный, как сажа, и титановый белый. И все оттенки посредине.

Когда случилась эта выставка? Год назад? Может, когда я вернулась домой после смерти Фиби. Я прижимаю ладонь ко лбу. Мысли бешено вращаются. Наверно, февраль. Начало февраля. Я пролистываю письма, проверяя красные чернильные даты, пока не нахожу нужную. Четвертое февраля.

Я рву конверт и разворачиваю письмо. Быстро пробегаю глазами. Этот человек был на выставке. О боже. За мной наблюдали. Мы говорили. Я напрягаю память, стараясь вспомнить, но… ничего. Выставка случилась год назад. Передо мной проносятся лишь безымянные лица и собственные фальшивые улыбки. Я тогда думала лишь о том, как одиноко дома маме. Но я была не дома. Я была в галерее «Сиспан». И этот человек увидел меня. И написал письмо про судьбу.

Кто это был?

Моргнув, я вспоминаю темные глаза Брекена в зеркале заднего вида. И еще: он стоит, раскрасневшись и тяжело дыша, у дерева в кемпинге. Он тоже говорил про судьбу. И про нас с ним вместе. «Мы с тобой отличная команда, Мира. Судьба на нашей стороне».

Я чувствую во рту привкус желчи и сглатываю. Отхожу на пару шагов от машины.

– Эй.

Я подпрыгиваю от неожиданности, но это всего лишь Кайла. Я стою, прижимая одну руку к горлу, а другой сжимая письмо. Не помню, как снова его взяла. Кайла смотрит на письмо. Да и как не смотреть, когда оно так трясется у меня в пальцах.

– Какого черта… – говорит она, и я вижу, как на ее лице проступает изумление. Она осматривает груду писем. – Это еще что за хрень? А это твой телефон?

По моим щекам бегут непрошеные горячие слезы. Голос звучит как из-под земли:

– Я не… Все это было у меня в сумке.

Кайла оглядывается через плечо, и ко мне возвращается способность чувствовать. Я слышу бормотание Харпер. Звяканье лопаты Брекена. Он может ударить меня этой лопатой. Ко мне возвращаются внезапные, ужасные слова, которые он сказал тогда в кемпинге. «Мы с тобой должны держаться вместе».

Я вспоминаю, как он наседал на меня у багажника. Пытался свалить вину на Джоша. Пытался переманить меня на свою сторону. Я правильно его боялась.

Я хватаю Кайлу за руку и притягиваю к себе.

– Эй! – возмущенно восклицает она.

– Ты знаешь что-нибудь про эти письма? Твоих вещей тут нет. Наши все на месте, а твоих нет.

Она смотрит на меня не моргая.

– Какого хрена? Нет!

Я не знаю, могу ли ей доверять, но не могу представить, чтобы Кайла стояла за всем этим. Она и с собой-то едва справиться может. Такой план – явно не дело рук наркомана. Тут все хорошо продумано. Организовано. Я вспоминаю багаж Брекена. Меня бросает в дрожь.

– Я думаю, эти письма написал Брекен. Думаю, он хочет мне навредить.

Кайла замирает в нерешительности, но потом мотает головой.

– Ты вообще о чем?

– Тут девять писем. Их написал Брекен. – Я трясу зажатым в руке посланием. – Сегодня он сказал кое-что из того, что написано в письме, и он уже сбил одного человека на машине. Не хочу дожидаться, пока он и со мной что-то сделает.

Проходит секунда. По лицу Кайлы пробегает тысяча разных чувств. Она молчит.

– Я ухожу, – говорю я, с трудом сглатывая. – А ты как хочешь.

Она стреляет взглядом в канаву. Харпер и Брекена отсюда плохо видно, но я слышу, как они болтают. В окне мелькает черная шевелюра, и у меня сжимается сердце. Мне хочется предупредить Харпер. Хочется спасти ее от него.

Но потом я вспоминаю, как она сама его защищала. Как она смотрит на все его поступки сквозь призму того, что он сделал для нее в аэропорту. Я не смогу ее переубедить, и мне нельзя рисковать. Я должна бежать прямо сейчас.

Я смотрю на Кайлу. Вид у нее изможденный. Серьезный. Однако она кивает.

– Хорошо, я с тобой.

Я хватаю сумку. Письма остаются лежать в багажнике: я просто не могу заставить себя дотронуться до них. Мы переходим через дорогу, с каждым шагом погружаясь все глубже в снег. Я все еще держу в левой руке большой конверт, и ветер хлопает им по рукаву. На другой стороне дороги стоит Джош. Подняв глаза, он удивленно смотрит на меня, и его изумление быстро переходит в тревогу. Сквозь рев ветра мне все еще слышны тошнотворные звуки лопаты. Снова и снова. «Все равно что копать себе могилу», – сказала Кайла. Рыдая, я пихаю Джошу в руки конверт. Он поворачивает его и читает мое имя. Хмурится. Почему-то от его реакции мне становится еще страшнее. Задыхаясь, я пытаюсь выдавить из себя слова, и они вылетают, спотыкаясь.

– Это Брекен. Думаю, ты был прав насчет него.

– Что? Ты о чем?

– Я не… Тут все эти письма. Они для меня, но адрес неправильный. Он следит за мной. Нам нужно бежать.

– Так, так, давай помедленнее, – говорит он, подзывая жестом Кайлу. – О чем ты говоришь? Что это?

– Она нашла стопку писем, – объясняет Кайла. – И все наши вещи – кроме моих. Похоже, ее кто-то преследует, и ей страшно.

В ее голосе звучит улыбка. Видимо, она все еще под веществами. В нашей ситуации нет ровным счетом ничего смешного.

– Нам надо бежать, – говорю я.

– Из-за пары писем? – Джош качает головой. – Я чего-то не понимаю.

Я мотаю головой.

– Не пары. Там много! Я бросила письма в машине, но он хочет оставить меня тут, в горах. Думает, что мы раньше встречались, – а может, я и правда его видела. Но он пишет так, будто у нас с ним роман.

От собственных слов на меня нападает тошнота.

– Это безумие. Чистое безумие.

Джош, побледнев, отступает назад. Он закрывает рот рукой.

– И ты его не помнишь? – нараспев спрашивает Кайла.

– Нет, но это и не важно. Он думает, нам суждено быть вместе. Я уже сказала. Полное безумие.

Я протягиваю руку к Джошу, но он вздрагивает. Видимо, письма его напугали, да это и неудивительно.

– Где остальные письма? – спрашивает он меня.

– Там, в багажнике. Какая разница? Нам надо бежать. – Я хватаю Джоша за руку, но потом мой взгляд падает на его ногу.

На его неподвижную ногу. Меня охватывает ужас. Он не справится с этим холмом. Он не может идти.

– Я не знаю, что делать, – шепчу я.

Проходит секунда. Джош молча дышит. Я вижу, как по его лицу пробегает боль. Она приземляется мне на грудь. Неужели мне придется оставить его здесь? А что, если Брекен совсем помешается и решит на нем отыграться?

– Иди с Кайлой, – говорит он.

Я открываю рот, но слова не идут. Я хочу сказать, что не пойду с Кайлой, потому что из них двоих он нормальный. Он – единственный, кто раскусил Брекена, и я не хочу спускаться без него.

– Нам пора, – говорит Кайла.

– Я не… – Я трясу я головой.

– Я знаю, – тихо говорит он, сжимая мои пальцы. – Я знаю, что ты не хочешь уходить, но ты должна. Я в порядке. Иди, позови на помощь. Уходите сейчас.

– Но, Джош…

– Уведи ее, – произносит он Кайле и медленно, уверенно кивает. Он принял решение. – Держитесь вместе, а я сделаю что могу, чтобы его удержать.

– Я вышлю помощь, – говорю я. – Обещаю, я пошлю к вам кого-нибудь.

Я перебираюсь через ограждение и опускаю ноги в снег.

Кайла идет сразу за мной. Здесь сугробы не такие глубокие, но зато крутой уклон. Видимо, круче, чем я думала. Я, спотыкаясь, бегу вниз, скользя подошвами, пока наконец не становлюсь крепко на ноги. Я неловко шагаю, высоко задирая ноги и кряхтя от напряжения. За спиной я слышу Кайлу: ее тихие вздохи чередуются с моим пыхтением.

Я нахожу на склоне поляну, где обрыв не такой крутой. Снега где-то до лодыжек, но деревьев гораздо меньше. Развернув ноги носками наружу, я начинаю медленный спуск с холма. Снег колет мне глаза, и холод обжигает горло. Нужно спешить. Нужно привести помощь для Джоша.

Но мы справимся. Мы спустимся в долину. Дома оказываются дальше, чем мне казалось сначала, но мне их видно. Мы найдем подмогу, мы будем в безопасности. Я снова и снова повторяю эти слова, впечатывая их в снег с каждым шагом.

Мы будем в безопасности.

Мы будем в безопасности.

Мы будем… Что-то бьет меня между лопаток. Я заваливаюсь вперед, коленями в снег. Я падаю, сворачиваясь калачиком, и качусь вниз. Чувствую снег, ветки, боль. Раскинув руки и ноги, я тяну их в разные стороны, чтобы замедлить падение. Нога цепляется за небольшое деревце, и я резко останавливаюсь, головой вниз. Все тело ноет.

С тихим стоном я встаю на четвереньки, чувствуя, как снег пропитывает джинсы и перчатки. Оттолкнувшись от земли, я пытаюсь сориентироваться. Подняться с колен не получается. Мир вокруг меня черно-белый: небо, деревья, земля. Совсем как на моих картинах. Совсем как у меня в душе.

Я проигрываю в памяти удар между лопаток. Я знаю, что это было. Я не упала; меня толкнули.

Адреналин огнем пробегает по венам. Неуклюже припав к земле, я вглядываюсь в склон наверху. Деревья. Деревья. Кайла.

Она стоит там, высокая и тощая, и юбка от ветра надулась пузырем. Вместо лица – заполненные тенями впадины.

– Прости, – говорит она снова. Как и тогда, в туалете, голос ее дрожит. – Мне было нужно… прости.

Мне нечем дышать. Снег засыпает мне глаза, и, когда зрение проясняется, Кайла уже стоит на середине дороги. Мне видно ее юбку и спутанные волосы. Я не понимаю.

Я не… Кайла протягивает руку к невысокой сосне. Словно ждет помощи. Или подарка.

От моего лица отхлынула кровь. Кто-то стоит вместе с ней на холме. В темноте почти ничего не видно, но я различаю протянутую руку. Кто-то ей помогает?

Нет. Кто-то протягивает ей какой-то предмет: маленький оранжевый цилиндр. И что-то еще: тоже маленькое, но квадратное.

– Ах ты подонок, – рычит она. – Ты взял их.

Темная фигура пожимает плечами. Кайла сжимает пальцы вокруг пузырька с таблетками и последний раз оглядывается на меня. Я не понимаю. А потом словно открываются разом все щеколды и открываются замки. Она держит пузырек с таблетками. Кто бы там с ней ни стоял, он только что дал ей таблетки: отплатил ей за услугу и вернул ее вещи. О боже, значит, ему помогают. Брекен заплатил Кайле таблетками, чтобы она ему помогла. Он просто искал подходящую возможность. Я выискиваю взглядом Джоша, в панике думая, что его, наверное, ранили. Или еще хуже.

Я открываю рот, чтобы его позвать, но из-за дерева выходит Брекен. Мне нужно бежать. Нужно бежать как можно дальше.

Однако это не Брекен. Тени скрывают его черты, но я все равно узнаю силуэт. У меня сжимается горло, и губы шепчут в его имя.

Двадцать восемь

Джош.

Это Джош стоит на холме. Я вижу его объемную куртку. Вихры. А вот костылей – нет.

Бесчувствие – дар. Так сказала мне медсестра, и я ей верю. Потому что одно блаженное мгновение я не чувствую ничего, глядя на Джоша. Он украл наши вещи. Написал мне письма. Вложил яд в протянутую руку Кайлы. Это все был он, и теперь он торопится спуститься с горы без малейшего намека на хромоту. Пока он идет, я опускаюсь обратно на колени и наблюдаю за ним, словно это все не имеет ко мне ни малейшего отношения.

Я делаю вдох. В этом лесу пахнет Рождеством.

Вставай.

Инстинкты оказываются сильнее онемения: я вспрыгиваю на ноги. Я хромаю. Трясусь от холода и страха. И уже слишком поздно: он меня видит.

– Ты видишь меня? – спрашивает он. – Вспомнила наконец?

Я открываю рот, но не знаю, что сказать. Я не помню. Я ничего не помню, и я не понимаю, о чем он спрашивает. Я застыла на месте, словно вросла в эту землю как дерево, как одна из нависших надо мной сосен.

Он смеется жестоким смехом. И, я уверена, смеется надо мной.

– Какой же я идиот! Думал, что ты окажешься куда сообразительнее.

– Я… – Но все слова кажутся нелепыми, и я замолкаю.

– Ты правда меня не помнишь? На мне был тот же чертов гипс, когда я купил тебе кофе. Я сделал твой день лучше, Мира. Ты тогда плакала!

Его слова звучат бессмысленным набором звуков; они не складываются вместе и ничего для меня не значат. А потом что-то начинает собираться воедино… какое-то темное отражение истины. Кто-то и правда купил мне кофе. Тогда, в больнице… когда умерла Фиби. Я забыла деньги, и кто-то купил мне кофе. Но это был не Джош! У него была борода. Он не…

Мысли замирают, потому что я ни в чем не уверена. Кроме того, что кто-то купил мне кофе. И я плакала. Не из-за кофе; из-за Фиби.

Потому что я разваливалась на части.

– Что, игры закончились? – спрашивает он. – Надоело играть? Больше не будешь притворяться, что не помнишь меня, как тогда, в галерее?

О боже. Галерея. Ко мне подходило столько людей, что под конец я просто улыбалась и кивала, не соображая, что мне говорят. Он подходит ближе, и я оступаюсь, чуть не заваливаясь на спину. Адреналин жжет мне ноги, и я разворачиваюсь, чтобы бежать. Но он хватает меня за рукав и притягивает ближе. Я вижу, как напряжен его взгляд. Потом замечаю металлический блеск у него в руке.

– Пора идти, – говорит он, хватая меня за руку и рывком поднимая на ноги.

– Куда идти? – пищу я в панике.

– Неважно. Мы будем вместе. Мы уедем, и ты поймешь. Я знаю, что поймешь.

Я пытаюсь вырваться, но он тянет мою руку на себя. Мы боремся в снегу, и я со всей силы толкаю его в грудь.

Нога поскальзывается, и я падаю на колено. Он, раздраженно ворча, обходит меня и хватает за вторую руку. Я опять вижу металлический блеск.

Нож. Ох черт, у него нож, и он прижал его к моей руке.

Я изгибаю спину и пинаю его ногой в колени, но он легко избегает удара. Его пальцы вгрызаются мне в руки словно зубы. Снег такой скользкий. Мне холодно. Я извиваюсь, как кошка под водой. Пусть отпустит меня. Пусть отстанет от меня. Надо сбежать.

– Перестань бороться со мной, Мира. Перестань бороться с судьбой.

Я извиваюсь в два раза отчаяннее. В три раза. Я пинаюсь, размахиваю руками и пытаюсь вырваться, а потом… я падаю. Мы вместе валимся на тонкий слой обледенелого снега. Раздается треск. Он падает на меня. Тяжелый, твердый. Пусть слезет. Сейчас же!

– Перестань бороться со мной! – вскрикивает он.

Я кричу и, собравшись с последними силами, перекатываюсь на бок. Что-то острое впивается мне в бицепс. Я кричу так, что в машине могут полопаться стекла. Джош ослабляет хватку, но боль продолжает электрическим разрядом бить меня по руке. За ней следует жар: влажный огонь, пульсирующий в такт с моим сердцем. Я подтягиваю целую руку к ране. Рукав у меня намок. Снег или кровь?

Побелевшее лицо Джоша говорит мне, что это не только снег.

– Мира, – выдыхает он.

Я пинаю его между ног. Раз. Потом другой. Он падает на колени, и я снова его пинаю, на сей раз в район лица. Рука разрывается болью от плеча до кончиков пальцев. Ладонь намокла. В снег падают темные брызги.

Я тянусь к упавшему в снег ножу. Пальцы у меня скользкие от крови, но я все равно хватаю рукоятку. Она холоднее льда, и боль… ох, боже, от этой боли меня тошнит и темнеет в глазах. Она прокатывается по всему телу ярко-кислотными волнами, и с каждым ударом пульса перед глазами рассыпаются звезды. Джош хватает меня за ногу, и я падаю, приземляясь коленями в снег. Боль колет меня с новой силой, словно меня опять ранили.

Зрение мутнеет, мир вокруг становится серым. Но я не упаду в обморок. Нет, ни за что. Я пинаю обеими ногами и попадаю ему в челюсть каблуком правого ботинка. Он валится навзничь и соскальзывает на пару метров вниз.

Беги. Беги прямо сейчас. И беги быстро.

Пока Джош стонет на земле, я отползаю в сторону. Поднимаюсь на ноги, не обращая внимания на пульсирующую боль в ране, хотя от этого лихорадочного, мучительного ритма у меня темнеет в глазах. Я бреду, волоча ноги, – все вверх, и вверх, и вверх, так быстро, как только могу.

Джош все еще стонет. Я слышу, как он ворочается в снегу. Но он не встает. Еще нет. Напрягая все существующие и несуществующие мускулы, я волочу себя шаг за шагом, пока не оказываюсь у заграждения. Я перелезаю на другую сторону. Пока я бреду по своим же следам обратно к машине, в снег падают темные капли. Я плачу, громко всхлипывая.

Кайла исчезла, но на середине дороги меня встречает Харпер. Брекен идет за ней, и по ним видно, что они меня искали.

И еще заметно, что Харпер в полном ужасе.

Я дышу быстро и прерывисто. Нож падает в снег: мрачное пятно алого на фоне безупречной белизны. Харпер переводит взгляд с окровавленного лезвия на мое лицо.

Она поднимает лопату.

Двадцать девять

– Не подходи! – говорит она.

– Харпер, нет…

Я едва могу говорить: от боли и быстрой ходьбы я запыхалась, и меня почти не слышно.

– Джош… это Джош… без костылей. И письма.

– Где Кайла? – спрашивает она. – Где Джош?

С трудом справляясь с тошнотой и головокружением, я жестом показываю на склон.

– Там. Внизу.

Но Кайлы там нет. Она исчезла. Господи, почему она стала помогать Джошу? Как она могла? И когда? Нет. На бензоколонке. Я помню, что они разговаривали. Они были совсем одни, и ей было плохо. Совсем плохо. Но потом стало лучше. Наверно, он тогда дал ей таблетку или две. А потом еще, в баре. Он тащил ее с собой, потому что знал, что ради таблеток она пойдет на что угодно.

Он так запланировал.

– Ты их толкнула? – спрашивает Брекен. – Боже, Мира, что ты сделала?

Я отчаянно трясу головой. Слишком отчаянно. Головокружение пригибает меня к земле, и я упираюсь здоровой ладонью в ногу. Харпер крепче хватается за лопату.

– Письма, – выдыхаю я. – Посмотрите на письма. В багажнике.

Я слышу быстрые шаги Брекена: он возвращается в машину. Я выпрямляюсь и делаю нетвердый шаг. Харпер предупреждающе взмахивает лопатой.

– Я сказала, не подходи!

– Письма… – еле выдыхаю я. – Он… следил за мной. Несколько месяцев. Кайла ему помогала.

Я слышу откуда-то издалека звук рвущейся бумаги. Брекен либо вскрывает конверты, либо рвет их на клочки. Сердце пытается выпрыгнуть у меня из груди. Тук, тук, тук – стучится оно в ране. Я шатаюсь, и Харпер испуганно взвизгивает.

– Назад!

– Харпер, беги!

Это Джош. Он говорит ей бежать. Вся похолодев, я медленно поворачиваюсь. У меня кружится голова. Как он так быстро добежал? Джош нашел один из костылей и опять хромает. Из разбитой губы сочится кровь. Это что, я? Это я его ударила? Жаль, что так мало.

– Не подходи к ней, Харпер, – хрипит Джош.

Черт, он очень убедителен.

– Она толкнула нас. Меня и Кайлу. Кайла поранилась, мы должны ей помочь.

– Нет. – Я отчаянно мотаю головой. – Это неправда.

– Ей нужно помочь. – Джош волочит ноги, морщась от боли.

Если бы я не видела его раньше своими глазами, то легко бы поверила. Если бы не видела, как он сбегает с горы. И бежит за мной.

– Где она? – спрашивает Харпер.

– Внизу ее нет, – отвечаю я.

– Мира напала на меня, – плачет Джош. – У нее был нож. И до сих пор, наверное, он у нее.

– Боже…

Харпер смотрит на багровое пятно в снегу.

– Он врет! – кричу я.

Он совсем рядом. Я попала в ловушку: с одной стороны Харпер с лопатой, с другой – Джош со своей ложью.

Меня охватывает новая волна паники. Где Брекен? Потому что до Харпер уже не достучаться: я вижу то же осознание в чертах Джоша. Он воспользуется ее тревогой. Ее добротой. Он составляет новый план прямо сейчас.

– Мы должны помочь Кайле, – говорит Джош.

Он внимательно осматривает землю. Боже. Нож. У его ног.

– Не подходи! – говорит Харпер.

Джош перестарался, и теперь она боится нас обоих. Она машет лопатой в нашу сторону. Джош поднимает руку, печально вздернув брови.

– Я тебя не трону, – говорит он. – Я хочу тебя защитить. Не подходи к ней, Харпер.

Он негромко стонет, словно у него болит колено, и переносит вес на другую ногу. Я вижу его движения словно в замедленной съемке. Я знаю, что он делает: пытается дотянуться до ножа.

Я бросаюсь вперед, но снег тут глубже, чем я думала. У меня застревает нога, и я падаю, но волочу себя вперед, протягивая руку. Пытаюсь схватить нож раньше Джоша.

Дальше все происходит в одно мгновение.

Моя ладонь касается холодного лезвия. Харпер вскрикивает. Прямо передо мной возникает лицо Джоша. Он совсем близко. С волчьей улыбкой на губах он берется за рукоятку и дергает так сильно, что лезвие разрезает мне ладонь.

Я вскрикиваю от новой волны боли, и тело сворачивается в клубок вокруг свежей раны. Краем глаза я вижу какое-то движение. Нечто длинное и темное. Оно быстро приближается.

Удар.

Время останавливается. Мое дыхание холодеет в легких. Я встречаюсь взглядом с Джошем. Передо мной возникает ужасающая картина. Широко распахнутые глаза. Выпадающий из руки нож. Длинная темная линия у него на виске.

Линия ширится. Сочится чем-то.

Джош падает.

Я отползаю от его тела, но он лежит неподвижно. Падает лопата. Я поднимаю взгляд.

Брекен. Лопата была у Брекена. Он ударил Джоша. Письма рассыпаются по земле. Открытые письма. Брекен их не рвал; он их читал. Мой взгляд падает на незнакомую строку.

«Ты меня не видела».

Я стараюсь не смотреть, но он совсем рядом: распластался в странной позе, устремив взгляд к небесам. Джош меня не видит, потому что Джоша больше здесь нет. А его глаза остаются: пустые сосуды, устремленные в ночь. Снег продолжает падать.

Тридцать

Первым нас находит знакомый бродяга в желтой бейсболке. Жизнь, видимо, полна иронии. Мы стоим, собравшись в кучку у машины, подальше от тела.

Потому что теперь это просто тело: ни дыхания, ни голоса, ни Джоша. Хотя Джоша я и не знала. Все, что было мне известно, уничтожили окровавленные письма у меня в рюкзаке.

Мои инстинкты мне соврали: Брекен не был монстром. Харпер не просчитывала какой-то коварный план. И Джош не был хорошим парнем. Он помешался. Преследовал меня. Придумал целый роман из-за стаканчика кофе в больнице. И я ничего этого не заметила.

Обшарпанный джип останавливается на пересечении двух дорог. У водителя внутри вид такой же крепкий, как и у его машины. Наружу выпрыгивает мужчина в желтой бейсболке, но водитель лишь опускает окно, прижав телефон к уху. Вся его поза выражает недоверие. Пассажир ему не по душе, и мы, похоже, вызываем еще менее теплые чувства: вся эта кровь и смерть, размазанные по свежему рождественскому снегу. Однако мужика в желтой бейсболке трагедия, кажется, не беспокоит. Тяжело ступая, он подходит к нам. Увидев тело мертвого парня, выругивается шепотом.

– Боже правый, – говорит он, снимая шляпу и обнажая редеющую шевелюру.

Приподняв свитер, которым я накрыла лицо Джоша, он заглядывает под него и медленно качает головой.

– Боже правый, – повторяет он. – Что тут стряслось?

Я думаю, он наверняка заподозрит нас в чем-то, как и водитель, который не спешит выходить из своего теплого и, скорее всего, не запачканного кровью «Форда». Однако мужик в бейсболке трогает меня за плечо своими заскорузлыми пальцами. Я начинаю плакать.

– Он хотел…

Мои слова прерываются всхлипом, и я закрываю рот рукой.

– Он хотел ее похитить. Или причинить ей вред, – спокойно говорит Брекен. – Мы понятия не имели. Думали, что встретились случайно в аэропорту, но он заметил Миру раньше.

– Мы просто хотели добраться до дома, – с каменным лицом поясняет Харпер.

– Но ему нужна была она, – со злостью выговаривает Брекен. – Он выследил ее и хотел похитить с нашей помощью. У нас есть письма. Они все в машине.

Я вздрагиваю. Я все еще не прочла письма. А теперь, глядя на ошеломленного Брекена, сомневаюсь, что мне хватит сил это сделать.

– Этот парень следовал за ней из аэропорта? – спрашивает мужчина.

– Нет, от самого дома. От обоих домов, – говорит Брекен. – Это уже давно длилось.

– А где блондинка? – спрашивает он. – Высокая. Под кайфом которая.

– Она ушла, – хрипло отвечаю я. – Она ему помогала. Он ей дал что-то, чтобы она помогала.

– Таблетки, – догадывается тот. – Я видел в баре.

– Она толкнула меня, – всхлипываю я. – В баре она передо мной извинилась, потому что знала, что поможет ему. Поверить не могу, что таблеток оказалось достаточно.

– Люди творят всякую дичь. И ради таблеток, и просто так.

– Думаю, мы никогда не поймем, почему другие поступают так, как поступают, – говорит Харпер.

Может, она имеет в виду своего отца. Однако Харпер задерживает взгляд на Брекене.

– Люди часто не те, кем кажутся, – говорит мужчина, надевая обратно бейсболку.

Я думаю про его слова. Думаю, запах его одежды и эта потрепанная бейсболка повлияли на то, как я на него смотрела. Нельзя отрицать, что инстинкты опять меня подвели. Сгорая от стыда, я молча наблюдаю, как приближаются к нам огни полицейской машины.

На этот раз они приезжают сразу.

Мама встречает меня рождественским утром в больнице. Я ожидаю увидеть ее заплаканной и иссохшей от тревоги, но она спокойна и уверенна. Положив куртку на стул рядом с кроватью, она заглядывает на экран, где отображаются данные о моем состоянии. Вскоре она отводит взгляд. Видимо, со мной все в порядке.

Потом она смотрит на меня, берет в руки мое лицо, и я рыдаю. Громкие, всхлипывающие рыдания, от которых сотрясаются плечи и болит онемевшая рука. Мама стаскивает ботинки и забирается ко мне в кровать. Больничные простыни такие жесткие, а руки у нее такие мягкие. Она повторяет мне снова и снова: «Дыши со мной. Просто дыши».

То же самое она говорила и Фиби, и от этого я плачу еще сильнее. Я обнимаю ее здоровой рукой за плечо. Рука забинтована, но работает нормально.

Я не понимаю. Не понимаю, почему она так хорошо держится. Я представляла, что она будет раскачиваться из стороны в сторону над раковиной в ванной. Или бесцельно чистить картошку. Или таращиться в пустоту, внезапно разражаясь рыданиями.

А сейчас это я рыдаю. Это я не знаю, что делать. А она поддерживает меня, обнимает, ласково отводит волосы с лица.

Возвращает меня в реальность. Видимо, насчет нее мои инстинкты тоже меня обманули.

Я сплю. Не знаю, как долго. Когда я просыпаюсь, в комнате темно, и мамы нет в кровати: она сидит на стуле, который пододвинула совсем близко ко мне.

На столе рядом я вижу пустую чашку из-под кофе и нетронутый поднос с больничной едой.

Мама что-то написала на листочке для комментариев. Имена хирургов? Я смотрю себе на руку и проверяю, как она работает. Побаливает, но работает. Значит, операция мне не нужна. Я снова перевожу взгляд на имена на карточке.

– Это психологи, – говорит она.

Глаза у нее блестят.

– Ты проголодалась?

Я качаю головой и приподнимаю рукав больничного халата. Под ним оказывается плотный слой бинтов. Видимо, оценить масштабы травмы я смогу только на перевязке.

– Двадцать три шва, – говорит она. – Будет шрам, но врачи сказали, что порез чистый. И связки не повреждены. Это хорошо.

– Ты знаешь, что случилось? – едва сдерживая слезы, спрашиваю я.

– Я знаю, что ты прошла через ад. Завтра придет полиция, им нужно получить от тебя официальное заявление, но пока просто присядь.

Сжав мою здоровую руку, она смотрит мне в глаза.

– Ты в безопасности, Мира. Все закончилось.

Она имеет в виду, его больше нет. Джош умер, и мне больше ничто не угрожает. Но она могла бы этого и не говорить: я и так знала. Я плачу, что ожидаемо… а вот стыд приходит нежданным.

– Все эти часы я сидела с ним рядом. Я думала, он милый.

– Уверена, он очень старался тебя в этом убедить.

На ее лице проступает слабая тень гнева, но мама сдерживается.

Я трясу головой.

– Инстинкты меня подвели. Я думала, надо держаться к нему поближе. Я ему доверяла. Как мне теперь доверять себе самой?

– Легко, – говорит она. – Ты запросто можешь себе доверять.

– Я просто хотела побыстрее приехать домой, к тебе. Сначала Фиби, потом Дэниел… Я думала, ты будешь… – Я ударяюсь в слезы. – Мам, почему ты мне не рассказала?

Она вздыхает.

Может, мои инстинкты тоже меня подвели.

Она берет упаковку клубничного желе, крышечку из фольги, пододвигает ко мне контейнер и пластиковую ложку. Есть мне не хочется, но я все равно зачерпываю желе и кладу в рот.

– Мы с твоим отцом много разговаривали. Ты переживаешь из-за его бизнеса. Из-за меня. Ты переживаешь обо всем на свете, кроме себя самой. И еще картин, и даже кое-каких имейлов. – Она останавливается и делает глубокий вдох. – Мы видели, что тебе нелегко. Думали, что Рождество без Фиби и так станет испытанием. Поэтому с Дэниелом… Я хотела отсрочить разговор.

– Мам, да я-то что? Фиби была твоей сестрой, не моей.

– Она была твоей тетей. И близкой подругой. И все то время, пока я была не в себе, ты вела себя так стойко. Я всем рассказывала, как горжусь тобой, какая ты у меня сильная. Я все еще горда, но мне стоило тогда побеспокоиться.

– Почему?

Мама гладит меня по волосам: едва заметно проводит где-то возле лба.

– Потому что иногда легче быть сильными ради других, чем позволить себе слабость и боль.

– Ты думаешь, я чувствую себя слабой? Что мне больно?

– Я думаю, тебе надо это почувствовать. – Мама гладит меня по щеке. – Считаю, именно это делает с нами скорбь. Напоминает нам, какие мы все маленькие. Что не в наших силах все контролировать.

– И когда ты собиралась рассказать мне про Дэниела?

– Сразу, как приедешь. Не хотела, чтобы ты лишний раз была сильной ради меня.

– Я не…

Я не договариваю, потому что она права. Я ехала домой, чтобы быть сильной ради мамы. И где-то в глубине души мне очень неприятно, что это она сейчас сильная. Мне от этого странно, страшно и неловко.

– Отвратительно, – шепчу я. – Теперь слишком поздно грустить из-за Фиби. Прошел уже целый год. А теперь еще и это все.

– Скорбь об ушедших очень велика, – говорит мама. – И то, что с тобой случилось, тоже. От такого весь мир переворачивается. И мы сами меняемся. Но только на время.

– Я столько раз ошибалась.

– Расскажи мне, в чем ты не ошибалась.

Я отворачиваю взгляд к окну, и мама поднимается, легонько потерев мою руку.

– Найди все, в чем ты была права, Мира. Составь для меня список.

Она дает мне ручку с бумагой – и окно с видом на шоссе. Она говорит мне, что пойдет за кофе, но она давно меня знает. И знает, когда мне нужно подумать.

Я смотрю, как солнце блестит на снегу. Вспоминаю, как трясло наш самолет; как я звонила Дэниелу, едва удерживаясь от истерики. Вспоминаю переписку с Зари и браслет Кайлы. Интересно, выбралась ли она из сугробов? Но больше всего я думаю о том, как отчаянно и до боли в груди хотела попасть домой к маме. Пережить эту поездку.

Именно это направляло меня всю дорогу: мысль о том, что я нужна маме.

Может, тут я как раз была неправа.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Потому что я знаю, в чем была права, – хотя и не знала почему. Ручка касается бумаги, и на пустом листе появляется одна-единственная строка: «Я знала, что нужно вернуться домой».

Благодарности

Наверняка найдется тысячи четыре человек, которых я могла бы поблагодарить здесь.

Сотрудники, которые были добры ко мне, когда у меня был тяжелый день. Водители, пропускавшие меня вперед в пробке. Бариста, которые варили мне кофе и смешили меня. Мой огромный четвероногий друг Вуки, который наваливается на меня всеми своими пятьюдесятью кило, если мне грустно. Друзья, которые не дают мне унывать. Друзья, которые заставляют меня задумываться. На самом деле, если вы хоть как-то присутствовали в моей жизни – если мы смеялись вместе, если говорили, если ходили обедать хоть раз за последний год, – то моя книга появилась отчасти благодаря вам.

Спасибо.

Но есть несколько людей, без которых весь этот процесс был бы невозможен.

Спасибо тебе, Джоди. Бесконечное спасибо. Твой голос по ту сторону провода – это мой якорь. Ты не даешь мне пропасть даже в самую сильную бурю. Никаких слов не хватит, чтобы передать мою благодарность.

Спасибо Дэвиду Россу и Сьюзи Таунсенд, моим агентам и настоящим звездам в своем деле. С вами любая работа спорится лучше, делается легче и выполняется веселее. Мне очень повезло, что вы в моей команде.

Благодарю моих непобедимых соратников из «Сорсбук-Файр»: Элайзу Свифт, чьи инстинкты и комментарии превратили мой отстойный черновик в произведение, которым я горжусь; Касси Гутман, Саре Касман и всей команде художников, которые создали роскошную обложку, и гениям маркетинга, чью работу я вообще не понимаю. Мое издательство – лучшее в мире именно благодаря вам. Спасибо.

Моим чудесным сестрам из OHYA, в особенности Эдит Пату и Маргарет Питерсон Хэддикс, за их неиссякаемую доброту, мудрость и дружбу. Спасибо вам огромное.

Всем невероятным библиотекарям, что повстречались мне в жизни и которые так меня поддерживали. Спасибо, Кристина, Лиз – и Бен, с его бесконечными комментариями о замерзшей машине. Вы – чудо в моей жизни. Я безгранично вам благодарна.

Всем сестрам по перу, которые поддерживали меня, когда дела шли плохо. Минди Макгиннис, Робин Джианна, Джэзмин Варга, Джен Машари, Кармелла Ван Влит, Нэнси Роу Пимм, Ромили Бернард и многие другие. Спасибо, что понимаете меня и снова и снова возвращаете веру в себя.

Спасибо Дэвиду за терпение и понимание, которые не иссякали, невзирая на мои вечные путешествия и поджимающие сроки. Спасибо за всю твою поддержку. И вечная, вечная, вечная благодарность людям, которые приносят свет и любовь в мою жизнь: Иэну, Адриенн и Лидии. Каждое слово. Каждая книга. Все это оказалось возможным благодаря той радости, любви и надежде, которые вы мне дарите. Вы – все равно что воздух для моих легких. Я люблю вас.

Об авторе

Уроженка и постоянная жительница штата Огайо, Натали Д. Ричардс пишет книги, которые лишат вас сна до самого утра. Натали ратует за всеобщую грамотность, поддерживает начинающих авторов и часто выступает в школах, библиотеках и писательских кружках. Когда она не пишет книги, то работает в городской библиотеке. Ричардс и ее чудесная семья живут в Колумбусе (штат Огайо). По выходным она хулиганит на пару со своим гигантским мохнатым псом Вуки.

Критики о книгах[2] Натали Д. Ричардс

«В книге сочетаются черты напряженного, увлекательного детектива и реалистичного романа, полного сочувствия к героям».

– Kirkus Reviews, отзыв о книге What You Hide

«Леденящие душу загадки маленького городка… Эта захватывающая история о подростках, помогающих друг другу решать неразрешимые вопросы, привлечет и вдохновит любого читателя».

– Booklist, отзыв о книге What You Hide

«Чарующая история любви двух людей, которые раскрывают друг в друге самые лучшие и самые худшие качества».

– Минди Макгиннис, автор романа The Female of the Species, про We All Fall Down

«Книга, полная драматизма и тревожного ожидания».

– Kirkus Reviews, отзыв о книге One Was Lost

«Интригующая история… Читателей заворожит тайна случившегося с Хлои. Вам ни за что не догадаться, что же произошло».

– VOYA, отзыв на Six Months Later

«Этот романтический триллер до последней страницы держит тебя в напряжении».

– School library Journal, отзыв на Six Months Later

«Пронзительный психологический детектив. Этот роман создает ощущение игры в покер, где каждому игроку есть что скрывать, и мы до самого финала не знаем, какие карты кому достались».

– Publishers Weekly, отзыв о Six Months Later

«Тонкий, оригинальный триллер».

– Kirkus Reviews, отзыв о Gone Too Far

«Захватывающий детектив со сложной этической дилеммой в сердце повествования. Ричардс сохраняет напряженный темп повествования и разбрасывает ложные улики, уводя читателя от разгадки».

– Publishers Weekly, отзыв на Gone Too Far

«С самой первой страницы меня захватила напряженная интрига сюжета и не отпускала до самого конца. Волнующий, романтический, совершенно чарующий роман!»

– Меган Миранда, автор книг «Девушка, которая ушла под лед», про My Secret to Tell

«От этой непредсказуемой книги невозможно оторваться. Натали заставит вас сомневаться во всех своих догадках и кусать ногти от напряжения».

– Наташа Престон, автор «Подвала», про My Secret to Tell

Примечания

1

Партия Доннера – группа американских пионеров, застрявших зимой 1846–1847 гг. в горах Сьерра-Невада. Выжившие члены группы вынуждены были съесть попутчиков, чтобы не умереть от голода в суровых природных условиях.

2

Не выходили на русском языке.

Content

Натали Д. Ричардс
Пять абсолютных незнакомцев

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Благодарности

Об авторе

Примечания