Гектор Шульц

Нефоры

Copyright

© Гектор Шульц, 2022.

Все права защищены законом.

Автор не дает разрешение на воспроизведение и копирование этой книги в любой форме и любыми средствами (электронными и механическими, включая фотокопирование, магнитную запись или иные средства копирования и сохранения информации) для целей, связанных с извлечением прибыли.

В случае цитирования отдельных фрагментов или всего текста обязательно указывается авторство и проставляются все необходимые обозначения.

Все совпадения случайны. Главная цель истории – найти добро в своей душе.

Глава первая. Братство Окурка.

«Не вышел ебалом, стал неформалом». Эту фразочку Солёного я буду помнить, кажется, всю жизнь.

Как нас только не называли: говнари, патлатые, волосатые, гривастые, чумные, хайрастые. Но мы всегда были нефорами: молодыми бунтарями, которые котировали метал и смотрели на остальных, как на говно. Конечно, нефор нефору рознь. Я часто видел других нефоров, бздливых и напуганных. Они толпой шугались одного пьяного гопника, а получив пизды, плакались друг дружке. Мы были другими, потому что родились и почти всю юность провели на Окурке – районе, куда и днем-то не каждый решался зайти.

Окурок – знаковое место нашего города. Есть еще Речка, но там поспокойнее – алкаши и «химики» со своими выродками, а пизды получить можно только ночью и изредка днем. Окурок – это филиал Ада, как его называли местные, которые ни чужих, ни своих не щадили.

Рязанский проезд, главная улица Окурка, выделялась вечно грязным и заплеванным парком. Справа от проспекта шли серые «хрущевки», под окнами которых можно было найти не только непременные бычки и пустые бутылки, но и шприцы, пакеты с засохшим клеем, арматурины с прилипшими к ржавчине волосами какого-нибудь бедолаги и прочий мусор. Слева располагалась ржавая, оставшаяся еще с советских времен, полуразрушенная промзона, где пиздюки вроде нас любили лазить, каждую минуту рискуя сломать себе шею. Промку закрыли, когда на одного из пацанов упала бетонная плита и размазала его в считанные секунды. Но кого это остановило? Спустя сутки в заборе проделали новую дыру, и заброшенные помещения снова заняли наркоманы, бомжи, гопота и пиздюки, которых кончина их ровесника ни капли не напугала. Лишь его мать выцветшим призраком нет-нет да и бродила по потрескавшемуся асфальту, выкрикивая имя сына. За промкой тянулся вдаль частный сектор, облюбованный цыганами, наркоманами и престарелыми пенсионерами, доживающими свой век в Окурке.

Я жил в третьем доме, чьи окна выходили на грязный парк. Порой, когда я не мог уснуть и торчал на балконе с сигаретой, то часто слышал, как в парке кого-то избивают. Иной раз слышал женские крики, которые обрывались на высокой ноте, после которой всегда следовал шакалий мужской смех.

Жил я с родителями в стандартной хрущевской однушке на тридцать квадратов. С лакированным сервантом, в котором стояла мамина гордость – фарфоровый сервиз и деревянная фигурка попа с секретом. Если вытащить божью коровку, которая сидела на мантии, и потянуть попа за голову, то наружу, из-под мантии, вылезал здоровенный хуй с приклеенным к нему куском искусственной шерсти. Других фигурок с секретом в серванте не было.

В остальном наша квартирка не отличалась ничем от других квартир Окурка. Разве что почище была. Раскладной диван, на котором спали родители. Раскладушка у бокового окна, где спал я. Письменный стол и книжные полки над ним. Кладовка, заваленная разной дрянью, которую выбросить жалко, но она один хуй никому не нужна. Кухня тоже была аскетичной. Стол, три табуретки, пенал над головами и двухкомфорочная газовая плита с раковиной-мойкой в углу. Даже сейчас, стоит закрыть глаза, как передо мной возникает наша квартира. На кухне мамка варит гороховый суп, в кресле в гостиной отец курит папиросу и смотрит телевизор, а я, забравшись с ногами на диван, читаю «Dark City» или любимую фантастику.

Я жил на районе со своими друзьями: Солёным, Жабой, Иркой и Лаки. Вот только с детства знал двоих.

Кирилл Комаров, он же Солёный, был моим другом детства и жил в Блевотне – частном секторе дальше по проезду. Жил в покосившейся халупе вместе с мамкой и полупарализованной бабкой, которая иногда доводила Кира до белого каления своими выходками. Кир, пусть и крепко сложенный, обладал настолько страшной рожей, что даже бывалая гопота порой ужасалась, когда натыкалась на него, возвращающегося с гулянок, в ночи. Голова его была вытянутой, глаза маленькими и близко посаженными к носу, а нос слишком мясистым, чтобы считаться красивым. Тем не менее, девки на Кира липли как мухи на повидло. Он умудрился трахнуть всех одноклассниц, побрезговав только зубрилой Егоровой и толстой прыщавой Пиленко, от которой вечно воняло старыми носками и подгоревшей кашей.

– Мамка говорит, что я в батю пошел, – криво усмехнулся Кир, когда я спросил его о причинах такой популярности у девок. – Тот был тем еще уебищем лесным, а бабы по нему кипятком ссались.

Погоняло Солёный он получил после выпускного. Мы тогда курили за углом ресторана и случайно подслушали разговор Ольки Перетяго. Она в красках рассказывала своей подружке Пиленко о том, как Кир трахнул её буквально час назад в туалете ресторана.

– Чо, чо, – фыркнула Олька. – Толстенький такой, нормальный. Но солёный, пиздец.

– Солёный? – даже не видя Пиленко, можно было понять, как скривилось её прыщавое ебало.

– Ага. Очень солёный, – рассмеялась Олька и отхлебнула порядочно вина из полупустой бутылки. С того момента Кира иначе как Солёным не называли. Да он и сам привык настолько, что в момент знакомства с кем-нибудь представлялся именно Солёным, а не Кириллом. Киром звали его только близкие друзья.

Кир с детства был жестким и даже жестоким. Но это не удивительно. Если живешь в Блевотне, то по-другому не получится. В восьмом классе он отхуярил детей своих соседей кочергой за то, что те пиздили яблоки с его участка. А в девятом отпиздил целую семью, жившую справа по соседству.

Семья та была каноничной и для Блевотни, и для Окурка. Алкаш-отец, алкашка-мать и великовозрастный долбоеб-сын, который, напившись, принимался гонять родных по участку поленом, изредка выбегая на улицу без трусов. В одну из таких попоек они помешали спать Киру, который приходил в себя после тяжкой тусы. Я тогда остался у него на ночь и проснулся от диких криков с улицы. Не найдя своего друга на соседней кровати, я выскочил на улицу в чем был и увидел, как Кир хуярит кочергой долбоеба-сына, одна рука которого повисла плетью, а второй он пытается прикрыть разбитую голову. Неподалеку в кустах валялся отец семейства, над которым, завывая и раскачиваясь, тряслась мать.

– Заебали! Заебали! Заебали! – повторял Кир после каждого удара по долбоебу-сыну. Тот не отвечал. Лишь мычал что-то невразумительное. Это потом мы узнали, что взбешенный Кир сломал соседу помимо руки еще и челюсть.

– Игоря убили! – орала мать, пытаясь растормошить валяющегося в отключке мужа. Судя по запаху, он еще и обосрался. Она заткнулась, когда Кир, устав лупцевать долбоеба-сына, повернулся к ней и заорал в ответ:

– Ща тебя, нахуй, убью, если не заткнешься!

На удивление, баба угрозу поняла и, продолжая завывать, спряталась в кусты. Я еле успокоил бешеного Кира и увел его домой. А утром по его душу пришел участковый с двумя ментами и собакой.

– Ничего не видел. Спал как убитый, – паскудно улыбаясь, ответил Кир на предъявленные претензии. За плечами ментов маячила бледная соседка, но, наткнувшись на ледяной взгляд Кира, тихо ойкнула и умчалась на свой участок.

– Соседи говорят, ты кочергой избил отца и сына, – лениво буркнул участковый, дядя Миша, которого мы знали. Поэтому Кир вел себя так вальяжно. Дядя Миша давно привык к той хуйне, что творилась на Окурке, поэтому просто делал свою работу, не пытаясь особо вникать в местные разборки.

– Какие соседи? Эти, блядь? – ругнулся Кир, указав на мать семейства, которая выглядывала из-за забора. – Они постоянно друг с другом пиздятся, дядь Миш. А я вчера спал. Дьяк вон подтвердит.

– Ага. Спали как убитые, – повторил я, когда равнодушные глаза участкового остановились на мне.

– Вы других соседей спросите, – кивнул Кир в сторону таращившихся с другого участка цыган, чьи дети тоже испробовали на себе кочергу.

– Да не видели они нихуя. Как обычно, – отмахнулся дядя Миша и, убрав лист в папку, вздохнул. – Заканчивай, Комаров. Когда-нибудь найдется тот, кто видел.

– Не в Блевотне, дядь Миш. Сами ж знаете, – снова усмехнулся Кир, закуривая сигарету.

– Знаю, – кивнул участковый и, взяв под козырек, направился к выходу с участка.

– Пидоры, блядь, – зло бросил Кир, когда участковый уехал. Только ругнулся он на соседку, которая все еще пялилась на нас из-за забора. – Хуй с ними. Погнали, выпьем. Башка трещит.

– Погнали, – кивнул я, и мы с Киром отправились похмеляться домашним вином, которого у Кира было в избытке.

Так получилось, что именно Кир открыл для меня мир метала. Случилось это в десятом классе, когда он подсел ко мне на перемене и положил на стол диск. На обложке был только орущий черно-белый мужик и какая-то нечитаемая хуета вместо логотипа.

– На, зацени, – коротко бросил Кир, смотря в сторону. Там, у книжных шкафов со старыми учебниками, наши старшаки мучили Петушка – классного лоха. Я же с головой погрузился в учебник по химии и раз за разом повторял формулы перед контрольной.

– Бля, Кир. Тут контроша сейчас будет, а ты с музлом своим, – поморщился я, но Кир, двинув мне по плечу кулаком, настойчиво придвинул диск ближе. – Чо это?

– У нефора из параллельного отжал вчера, – усмехнулся он. – Послушай.

– Хуйня какая-то, – хмыкнул я, повертев диск в руках.

– Сам ты хуйня, – вскипел Кир, но быстро остыл. – Сам так же думал, пока не включил. А потом проперло. Нефор сказал, что это типа блэк-метал.

– Ты ж по Queen перся, не? – поддел я друга. Тот поморщился в ответ и, прочистив горло, сплюнул на пол.

– Давно это было. Хуета пидорская. А это тема. Нефор сказал, что не всем заходит. Но ты попробуй.

– Ладно, – нехотя буркнул я и сунул диск в рюкзак, после чего снова вернулся к учебнику. Формулы расплывались перед глазами бессмысленными кляксами, и я, вздохнув, понял, что эту контрольную не вывезу точно. Петушок в углу протяжно завыл, когда старшаки стянули с него штаны и кто-то врезал ему по яйцам. Как и всегда.

Вечером мне, как обычно, дали дома пизды. Мамка нашла в рюкзаке сигареты и зажигалку, после чего устроила очередной концерт. Я привык к разносам с седьмого класса, поэтому молча стоял, потупив взгляд и изучая покрашенный коричневой краской пол на кухне. Но мамка на проповеди не остановилась и позвала отца. Тот молча выслушал её, повертел в руках пачку сигарет и грустно вздохнул.

– Ладно. Если уж куришь, то кури в открытую, – бросил он, заставив мамку открыть рот от удивления. – Лучше уж дома, чем бычки по помойкам собирать.

– Да как же… – попыталась было вставить мамка, но папа бросил на неё косой взгляд, и она замолчала. Я слабо улыбнулся, смотря на отца, и уловил в ответ еле заметную улыбку.

– Но придешь пьяным – отхуярю, – серьезно сказал он. – Не в этом доме. Усёк?

– Усёк, – кивнул я, и меня наконец-то отпустили.

Добравшись до своего стола, я скинул рюкзак и вытащил из него учебники, тетрадки и диск, который мне дал Кир. Затем, чуть подумав, достал из нижнего ящика свою «сидюк». Плеер я купил после летних каникул у Лёньки Щеглова – одного из наших старшаков. Ему батя подарил новый, а старый он долго пытался всем втюхать, пока я его не купил.

Летом мы с Киром хорошо пошуршали на промке и спиздили оттуда гору кабелей, которые потом продали барыгам из Блевотни. Деньги поделили поровну: Кир свои пропил, а я купил новые шмотки и на остатки взял плеер. У Ирки, моей соседки, был комп с резаком, и она за небольшую плату нарезала музло всему двору. Мне, понятно, она резала бесплатно, потому что мы дружили с детства.

Засунув диск в плеер и нажав на «Play», я от неожиданности чуть не грохнулся со стула. Музыка, если её можно было бы назвать музыкой, совсем не походила на то, что я слушал раньше. Глухой сырой звук, монотонные барабаны и хриплое карканье вместо нормального вокала. Меня замутило, а сердце словно попыталось угнаться за неизвестным барабанщиком. И тут я услышал мелодию…

Мелодию настолько пронзительную и грустную, что даже сердце заныло, а в груди набух комок. Вместо карканья я услышал яростный крик, полный боли и жажды. Вместо сырости – ледяной ветер и колючий снег, рассекающий кожу до крови. Вместо тупого молотилова – бешеный стук сердца того, кто бежал через холодную пустыню в надежде найти тепло.

– «Transylvanian hunger», – прочитал я, перевернув коробку от диска. И тут же все встало на свои места. Голод! Крик голодного вампира посреди непроглядной тьмы и холода ледяной пустыни. Который хочет лишь одного. Крови.

– Зашло, – констатировал Кир, когда мы пересеклись у школы за углом, где часто курили без риска засыпаться. Я кивнул ему и пожал протянутую руку, после чего нахмурился и посмотрел на странного пацана, стоящего рядом с Киром.

– Зашло, – подтвердил я, доставая сигарету из пачки и зажигалку. – Сначала подумал, чо за хуета, а потом проперло.

– У блэк-метала есть особый шарм. В монотонности полотен… – манерно произнес незнакомый мне пацан.

– Ты, блядь, кто такой? – перебил его я. Пацан сбился, побледнел и сделал шаг назад, но когда Кир рассмеялся и положил мне руку на плечо, выдохнул.

– Не бурей, Миха. Это новенький, зимой с Речки перевелся. Он и подогнал мне диск, – ответил Кир. – В параллельном учится. И в музле шарит, вообще заебись.

– Роман, – представился пацан, протягивая руку. Я чуть подумал и пожал её.

– Миха. Будем. Так чо ты там про блэк-метал пиздел?

Так я познакомился с Жабой. Погонялом его тоже наградил я, но все, услышав его, соглашались с тем, что прозвище подходит ему идеально.

Невысокого росточка, Жабу смело можно было назвать отталкивающим. Круглая и слишком крупная голова, вечно грязные жиденькие волосы, стянутые в сальный хвостик, черные мелкие глаза и слюнявый лягушачий рот, частенько растягивающийся в противной ухмылке. А еще Жаба очень сильно был похож на вокалиста группы Alphaville, только чутка уродливее.

Жил Жаба через дом от меня по проезду в двушке вместе с отцом и мамкой. Его отец работал формовщиком на заводе, где трудились почти все мужики нашего района. Естественно, те, кто еще не спалил окончательно мозги паленым бухлом. Высокий и худой, он был идеальной парой для своей жены – такой же серой и неприметной мышки, работавшей бухгалтером на заводе.

Когда я впервые увидел отца Жабы, то подивился, насколько Жаба на него не похож. Словно он был детенышем кикиморы, которая подкинула своего отпрыска и забрала у семьи Черновых нормального ребенка. Правда выяснилась позднее, когда Кир напоил Жабу на своей днюхе спустя полгода после нашего знакомства. Тогда с Жабы спала маска, и он рассказал нам, что отец ему не родной.

Виной всему мамка Жабы, которая, получив путевку в санаторий, встретила там такого же бухгалтера, как и она сама. Он писал ей стихи, таскал вино ночами, а потом выебал и уехал в родной город. Через девять месяцев родился Жаба, а его мамка решила во всем признаться мужу.

– И чо? Не выгнал нахуй вас? – подивился Кир, прикладываясь к полторашке пива. Окосевший Жаба, с трудом сидящий на стуле, тяжело мотнул.

– Не. Сказал, что привык уже к ней. Да и куда бабу с мальком выкинешь, – запинаясь, ответил Жаба, неумело пытаясь закурить.

– Чот не понял я. Вроде и по-мужски поступил, а вроде и не мужик, раз блядюгу не выгнал, – задумался Кир.

– Тебе не похуй, а? – ругнулся я. – Чужая семья – потемки. Нехуй туда лезть.

– И то верно, – кивнул Кир. Он посмотрел по сторонам и, не найдя сигарет, повернулся к Жабе. – Жаб.

– А?

– Хуй на. Не видишь, сиги кончились? Смотайся не в падлу.

И так всегда. Кир пользовался бесхребетностью Жабы, а он, вроде, и не против был. Даже когда доходило до абсурда и Кир просил его сгонять на рынок за продуктами. К Киру у Жабы была какая-то странная любовь. Порой казалось, что он любит его больше, чем тяжеляк, телок и бухло. Вечно смотрит в рот, и стоит Киру сказать «фас», Жаба несется выполнять поручение. Правда, он и сливался порой. Когда дело доходило до драк или разборок.

Жаба был патологическим трусом. Если назревала драка, он или убегал, или падал в обморок. Странно, учитывая, что его даже гопари редко трогали, словно этот серый, вечно зашуганный человечек и так наказан судьбой.

У меня к нему были двоякие чувства. Жалость, смешанная с отвращением. Я перестал испытывать к нему симпатию, когда увидел, что он зажал в углу гардеробной Петушка и потрошит его карманы на предмет мелочи. Петушка ебли все кому не лень, но Жаба, полгода бывший в нашей школе лохом и лишь недавно получивший покровительство Кира, слишком быстро переметнутся к «уродам», как я их называл. Он не отходил от Кира ни на шаг, а на перемене залетал в наш класс с первым звонком, чтобы выслушать очередной приказ и сгонять за сигаретами в киоск. Щемил с другими старшаками лохов в своем классе и в параллельных. А на разборках, прячась за широкую спину Кира, ядовито тявкал, если понимал, что пизды не получит. Но чуйка у него работала. Жаба редко залупался на тех, кто мог дать ему пизды. И ничем не отличался от тех шакалов, что грызут семки и оставляют после себя лужи из слюны, наполненные раскисшими окурками.

– Иногда мне хочется его обнять, – сказала как-то Ирка, когда мы курили у входа в клуб. – А иногда отпиздить.

Ирка тоже подруга моего детства. Как и Кир, она всегда была рядом. В школе, пусть и училась в параллельном классе, и в жизни. Ирка жила в соседнем подъезде на втором этаже. Жила вместе с матерью, сисястой бабой с огромной жопой, и с отцом, тихим алкашом, больше похожим на съебавшуюся от Аида тень, настолько худым и невзрачным он был.

В детстве весь двор знал, когда Иркин папка получал зарплату. Сначала мы, гоняя мяч во дворе, видели его пьяного идущего домой. Потом, через пять-десять минут, он вылетал из подъезда бледный, как сама Смерть, а за ним неслась Иркина мамка.

– Как ты заебал, а? Параша ты хуева! – орала тетя Лена, тщетно пытаясь догнать дядю Артёма. Её огромные сиськи скакали так, что мы боялись, как бы не убили вовсе, прилетев, к примеру, в висок. За ней из подъезда выходила меланхоличная Ирка, грызущая яблоко или бутерброд. Она подсаживалась к нам и равнодушно смотрела, как мать гоняет отца на глазах всего двора.

– Снова почти всю зарплату пропил, – отвечала Ирка на наш немой вопрос.

– Сюда иди, сука! Сюда, кому сказала!

– Леночка…

– Хуеночка! Убью, гнида! Сюда иди, быстро!

– Леночка, заинька, – не сдавался Иркин отец, нарезая круги вокруг покосившегося столика, где обычно собирались другие алкаши из нашего двора. Но Иркина мамка не сдавалась.

– Ну, сука, попадись мне, – шипела она, с ненавистью глядя на пьяного мужа. – У дочери обувка прохудилась, а он хуярит, блядь. Синебол ебаный!

– Я тортик же купил, – жалобно и плаксиво отвечал ей дядя Артём.

– В жопу себе свой тортик засунь, падла! Не мужик, а игрушка какая-то, – всхлипывала тетя Лена и, устав бегать, садилась на лавку. Иркин папка крутился рядом, дожидаясь момента, когда жена успокоится. – От Щелкунчика Иркиного пользы больше, чем от тебя, сволочь.

– Я же немножко, заинька. Пару капелек.

– Пару капелек?! – побагровев, отвечала ему тетя Лена. – Ну, сука, попадись мне. Выжму как губку. Все, блядь, капельки, шо ты из меня попил, выжму.

Спустя полчаса они мирились, и Иркин папка подсаживался к жене и ласково гладил её по голове дрожащей ладошкой. Еще через полчаса они уходили домой, а Ирку оставляли на улице. Тогда мы еще не понимали, зачем, но быстро определяли её в команду и снова принимались гонять мяч, напрочь забыв о случившемся концерте.

Когда Ирке было тринадцать, тетя Лена пошла на завод в бухгалтерию и заставила склочных баб придерживать зарплату мужа и отдавать только ей в руки. Правда, она сжалилась над дядей Артёмом, и какую-то часть ему все же выдавали. На те самые «пару капель». Крики, конечно, никуда не делись, а вот благосостояние семьи немного выправилось. Ирке даже компьютер купили в девятом классе, что заставило нас нехило удивиться.

Но несмотря на то, что Ирка была девчонкой, мы относились к ней, как к пацану. Да она и сама выглядела как пацанка. Короткая прическа с небольшой челкой, крепкая, как у матери, фигура, лицо, на котором навеки застыло суровая мина, и черные, как два уголька, глаза. Она могла запросто отпиздить любого гопаря и не косела после полбутылки водки.

Ирка вписалась в нашу компашку через полгода, как я познакомился с Жабой. Я постоянно таскал ей его диски, чтобы она сделала мне копии, и Ирка, любопытная, как и мать, естественно, их слушала. Всякий блэк и дэт ей не вкатил, а вот хэви и пауэр наоборот понравились. Поэтому я изредка брал у Жабы то, что сам не слушал, но знал, что Ирка оценит.

Забавно, но с Иркой у меня часто случались разговоры по душам. Конечно, она могла подъебнуть или рассмеяться, но всегда очень тонко чувствовала, когда не стоит переступать грань и лучше просто выслушать.

Именно она вытащила меня из депрессии, когда на небо ушел папка. Случилось это почти сразу после выпускного. Я помню, как пришел домой после вступительных в политех, чтобы обрадовать мамку, и застал её на кухне, плачущей и в черном платке. Остальные воспоминания мутные и еле видимые, как в тумане.

Я помню, как мамка, давясь слезами, рассказала, что папку порезал обдолбанный наркоман. Папка шел домой из пивнушки, где с мужиками частенько обсуждал политику да районные новости. Уебок, доебавшийся до него, хотел денег. Папка не уступил, и завязалась драка, во время которой его трижды ударили ножом и бросили истекать кровью. Ни один прохожий не удосужился вызвать скорую, и папка ушел. На Окурке такое часто бывает.

На похоронах я сидел тише мышки в уголке и накидывался водкой. Рядом со мной, слева, сидел Кир, обзаведшийся на тот момент погонялом «Солёный», сбоку от него примостился Жаба, а справа подсела Ирка, которая обняла меня и так и не выпустила из своих объятий в тот день. А я пил. Месяц. Без перерывов. Пока Ирка, пришедшая в гости, не вправила мозги.

Она вошла молча на кухню, засучила рукава своего балахона с Кипелычем и влепила мне хорошего леща, заставив отлететь к холодильнику. Затем, пока я пытался прийти в себя после удара, схватила за шкирку и потащила в ванную, швырнула меня внутрь и врубила ледяной душ, заставив меня взвыть от боли.

Потом Ирка обтерла меня махровым полотенцем и, усадив на диван, грустно посмотрела в глаза.

– Ну? – спросила она.

– Чего «ну»? – пожал я плечами и, подтянув к себе ноги, посмотрел на неё.

– Долго ты «синего» хуярить будешь?

– Сколько надо, столько и буду, – буркнул я и получил еще одну затрещину. Рука у Ирки тяжелая, я почувствовал, как мозги внутри черепа соприкоснулись с костью. – Блядь, Ир! Больно же.

– Еще не больно, – загадочно улыбнулась она. – Будешь дальше хуярить – будет больно. Серьезно, Мих. Заканчивай.

– Не могу. Спать лягу и… – я не договорил и отвернулся в сторону, чтобы Ирка не увидела моих мокрых глаз. Но она увидела.

– Знаю. Только ты не один. Это хоть понимаешь?

– В смысле?

– В коромысле, – передразнила она и указала рукой на кухню, где тихо лязгала кастрюлями мамка. – О ней ты уже забыл?

– Нет, – жгучий стыд залил красным щеки, когда я понял, куда клонит Ирка.

– Не пизди. Забыл, – мотнула она головой. – Теперь ты тут мужик, усёк?

– Усёк, – нехотя улыбнулся я, уловив отцовский тон в Иркином голосе.

– Нет, Мих. Не усёк. Но усечь должен, – вздохнула Ирка. – Вы на батину зарплату с завода жили. А теперь чо? Хуй без соли доедать будете? Одна она не вытянет тебя, лоботряса ебаного. Ты сидишь тут, сопли на кулак мотаешь, а ей каково, подумал? Нихуя ты не подумал. Синькой мозги залил и рад, что в коматозе.

– Понимаю, – буркнул я, потянувшись за сигаретой.

– Уж, блядь, надеюсь. Увижу тебя ближайший месяц синим – отхуярю, – пригрозила она и встала со стула. – Миш, ты теперь мужик в семье. Запомни. Теперь тебе не только учиться надо, но и мамке помогать, а то она вслед за батей твоим уйдет. Чем быстрее поймешь, тем лучше.

– Спасибо, Ир, – кивнул я, не решаясь посмотреть на неё.

– Не за что, – бросила она и ушла, оставив меня наедине со своими мыслями. Видимо, каждому порой нужна баба, которая сможет хоть немного вправить тебе мозги.

«Зачетная баба. Злая, шо ебучий гопник, но зачетная», – сказал о ней как-то Балалай.

Олежка Балакирев влился к нам в компашку после первого в моей жизни рок-концерта, прошедшего в «Железке» – районом дворце культуры. Погоняло «Балалай» он получил сразу, как только Солёный его увидел. Олег носился по танцполу, снося девчонок и некоторых пацанов, яростно тряс башкой под не попадающие в ритм инструменты пьяных музыкантов и имитировал игру на гитаре или балалайке с легкой ебанцой в глазах.

Когда он подлетел к барной стойке, у которой мы стояли, то чуть не снес Кира, который собрался дать волосатому пизды, но передумал, потому что Олег, чьего имени в тот момент мы еще не знали, повернулся к бармену и сказал:

– Три пива этим пацанам. А мне водяры с томатным соком!

– Ты чо такой буйный? – улыбаясь, спросил его Кир, делая глоток холодного пива из бутылки. Через полгода пиво в клубе станут подавать в пластиковых кегах, когда пьяный Балалай расшибет бутылку об голову заблудившегося гопаря и отправит того в реанимацию.

– А хули нет-то? – пожал плечами Олег и, опрокинув внутрь рюмку водки, поморщился. – Музло качает, воздух жаркий, водочка согревает. Хули не повеселиться? Погнали поскачем? Хули вы такие скучные тут стоите?

И мы пошли. Скакать, орать и трясти головами под уебищный кавер «Рамонов», который звучал со сцены.

– Хули вы такие скучные? – орал посетителям клуба Балалай, которые тоже начинали улыбаться и вливались в наши дикие скачки. Балалай снова начинал имитировать игру на балалайке, а Кир уссывался со смеху, глядя на его кривляния.

– Ебнутый пацан. Но по-правильному ебнутый, – вытирая слезящиеся глаза, сказал он. Мы с Жабой молча согласились.

– У Балалая два состояния, – сказала как-то раз Ирка, после того, как узнала Олега чуть получше. – Балалай нормальный и Ебалай, когда ебаната включает.

– Все мы немного ебалаи, – пьяно прогудел Олег в ответ на это, благодаря чему получил еще один вариант погоняла. Но Ебалаем его звали редко. Лишь в те моменты, когда он начинал откровенно чудить или скатывался в неадекватность.

Жил он на Речке, но тусил с нами на Окурке. Свою старую компашку он частенько крыл хуями, называя их лицемерами и скучными уебками. Вся жизнь Балалая была движением, и он, сам того не ведая, заставлял шевелиться и нас.

Подраться с пьяным ролевиком в клубе, выпить с ним бутылку примирительной на двоих и на следующее утро поехать в ебеня на игру? Запросто. Заступиться за девушку, до которой доебалась толпа гопарей, получить пизды так, что потом неделю ссаться кровью? Легко для Балалая. Подбить нас полночи ходить у дома Солёного, стучать в окна и выть как волки, чтобы Кир в итоге выскочил на улицу с любимой кочергой и разбил башку Балалаю? И это тоже было нормой. Играть в переходе на гитаре красивый блюз, а когда соберется толпа слушателей, проорать, что все пидорасы, и начать исполнять куплеты «Красной плесени»? Само собой разумеется.

– Понимаешь, Дьяк, – философски сказал он мне как-то на совместной пьянке, – жить – пиздец как скучно. И если ты сам себя веселить не будешь, то превратишься в тех цивилов, которых презираешь. Дом, работа, дом, изредка бухнешь и все время будешь страдать. Я так не хочу. Я хочу жить и жить ярко, понимаешь? Даже если сгорю нахуй.

Я понимал его. Потому что сразу после нашей беседы Балалай соблазнил двух девок и, утащив их в свободную комнату, убедил сделать ему минет на балконе в пятнадцатиградусный мороз. Ментам, забиравшим его, он сказал то же самое, что и мне. Что жить скучно и жить нужно ярко. В подъезде ему дали пизды за пререкания и оскорбления, но Балалая это не остановило. Иногда он слишком увлекался, и тогда на волю выползал Ебалай.

Был у него небольшой пунктик по поводу мигрантов. Олежа ненавидел их всеми фибрами души, и неважно, кто перед ним: индус, таджик, армянин. Картоху на рынке он принципиально покупал у русских, а проходя мимо какого-нибудь кавказца, запросто мог закуситься с ним и начать орать. Изредка эти концерты переходили в драки, и тогда уже Балалаю приходилось убегать, сжимая в руках пакет с картошкой и огурцами. Потому что у обиженных им всегда находилось подкрепление, и даже Ебалай понимал, что лучше сбежать с места битвы, чем подохнуть в жиже от скисшего арбуза под чьим-нибудь прилавком.

– Хуй его знает, – огрызнулся он как-то, когда я спросил его о причинах ненависти к мигрантам. – Просто бесят. Отъебись.

– Да тебя корежит, блядь, как идиота, когда ты смуглых видишь, – усмехнулся я в ответ. Олег вместо привычной ругани вдруг задумался и пожал плечами.

– Много причин, Мих. Обо всех и не расскажешь, – буркнул в итоге он, затягиваясь косяком. – Бесит их говор ебучий. Как воняют, бесит. Бесит, что наших на рынке наебывают. Даже бабок, которые последние копейки им несут. То картоху червивую продадут, то пару помидоров под прилавок сунут, пока бабка еблом щелкает. Когда чурка один идет, он тише мыши. А стоит двум-трем собраться, и пиздец. Спины широкие, каркают что-то на своём, до баб доебываются. Вступишься, дашь им пизды, так они сразу весь свой табор ебучий зовут. Братана моего на Речке как-то азеры порезали. Он мимо них проходил и замечание сделал, что заплевали весь асфальт у подъезда. Отвернулся, ему ножом в почку и засадили. Еле откачали, блядь.

– Не все ж такие оборзевшие, Олеж, – улыбнулся я, делая глоток пива, и, мотнув головой, отказался от косяка, который протянул мне Балалай. – Вон, дядь Гела в моем дворе. Как из Грузии вернется, всегда угощает сладостями. То мандарин отсыплет, то чурчхелу даст, папке моему всегда с машиной помогал, пока не продали…

– Ага. Это он с тобой такой, – перебил меня Олег. – А на деле? Каким он был в молодости? Так же доебывал баб и залупался на тех, кто ему пизды не может дать? Все они, блядь, такие. Короче, нахуй с тобой спорить. Заебал. Я их ненавижу и причины озвучил. Переубеждать меня не надо. Не куплюсь я на таких «дядь Гел».

Я промолчал, понимая, что нихуя не добьюсь от Балалая. Его мозги уже были кем-то промыты, и мои потуги могли лишь навредить. Со временем стали понятны его заскоки и странный для его возраста цинизм, потому что жизнь у Олега, как и у многих на Речке и Окурке, была не сахар.

Олежа жил в однокомнатной квартире с сильно пьющим и вечно простуженным отцом, злобной матерью и двумя старшими братьями. В нашей компашке мы не называли их по имени. Только по кличкам. Круглое Лицо и Длинное Лицо. Или, сокращенно Круглый и Длинный, когда было лень называть полностью.

Круглый – старший. У него была большая круглая башка и хилое тельце, как у пришельцев из ящика. Крохотные глазки, здоровенный нос и толстые, вечно слюнявые губы. Солёный, как увидел его, сразу окрестил старшего дебилом и, как показало время, он был отчасти прав.

Длинный – второй сын Балакиревых. Его башка была вытянутой, как дыня-торпеда, а лоб сильно скошен, словно мозгов в его голове совсем нет. Такие же, как и у старшего, крохотные глазки, нос и толстые губы присутствовали.

Олег разительно от них отличался. Он был ниже ростом, более крепкий и куда симпатичнее братьев.

– Бастард он, бля буду, – сказал начитавшийся Вальтера Скотта Кир, когда увидел выползающих из чрева подъезда братьев Балакиревых. – Либо мамка нагуляла где-то, либо спиздили у соседей, увидев, какие уроды рождаются.

Чуть позже мы стали свидетелями особого отношения к детям в этой семье. Круглого и Длинного любили, зацеловывали в жопу и всячески перед ними лебезили, а вот Олегу постоянно доставалось, причем порой из-за всякой хуйни или проделок своих дебиловатых братьев.

Мать могла запросто купить две шоколадки, а про Олега забыть. Шмотки в первую очередь тоже покупались старшим, на младшего же чаще всего забивали болт, о чем нам поведал сам Балалай, когда немного прикипел, выпил и оголил душу.

– Они ж дегроды, пиздец, – буркнул Олег, наливая в гнутую алюминиевую кружку домашнее вино Кира. – Толян как-то с улицы толкан старый притащил и с Коляном решил его вместо нашего установить. Я в то время спал на балконе и, что делают эти ебланы, не знал. Просыпаюсь, значит, от крепкого такого леща. Щека горит, в башке мухи летают, а надо мной мамка стоит и ядом плюется. Рядом с матрасом моим еще и унитаз наш старый стоит, а сбоку от подушки пустая бутылка от винища, которое я отродясь не пью. Мамка меня за ухо и в сортир, а там… пиздец, канализация. Все в воде, в говне и грязи. В ванной валяется уличный толкан, разбитый к хуям. Из трубы еще говно течет, а эти два долбоеба скалятся и на меня пальцем показывают. Мол, Олежа пришел домой пьяный, разбил толкан и попытался новый поставить.

– Гонишь! – недоверчиво произнес Кир, подливая и себе вина. – Блядь, мы ж видели их. Их даже спрашивать не надо, любую хуйню смело вешай и будешь прав.

– Хуй знает. Мамка всегда им верит, – почесал лоб Балалай. – Меня тогда из дома на неделю выгнали. У братанов с Речки кантовался. А как деньги закончились, так сразу обратно позвали. Но это хуйня, пацаны, отвечаю. В школе вообще пиздец был. Покупают, значит, в августе одежду нам. Новую. Типа, чтобы в новый учебный год при полном марафете, бля. Взяли нас троих родаки и на рынок к гукам потащили. Те сразу налетели, защебетали что-то по-своему, шмотки суют под нос и вокруг долбоебов этих вертятся. Я с папкой рядом курю и жду своей очереди. И чо думаете?! Шмотье купили только этим пидорасам, а мне мамка прямым текстом сказала, что в старом от братьев похожу. Я ей в ответ, что деньги-то мои, на рынке вагоны грузил с пацанами все лето, а она нахуй послала и все. Папка только плечами пожал и за ней поплелся. Вы, блядь, видели их штаны? Я ж обмотаться ими как Цезарь могу, и то лишнее останется. Короче, я к братанам, мол так и так, послали меня нахуй. Они в ответ предложили металла напиздить с завода, ну я и согласился. Хоть шмотье купил и то радость. Теперь половину отдаю им, и хватит. Один хуй на кретинов все потратят, а мне хуй, как обычно.

– Блядь, Олег. А чего ты не свалишь? – фыркнула Ирка. – С такой родней, да ну его нахуй, не?

– Так-то да, Ириш, но родня это, – Олег загадочно улыбается и делает глоток вина. – Если не я, то они по миру пойдут. Эти два дегрода без родителей сдохнут сразу. Только и могут, что на бабок в подъезде дрочить, да хуйню всякую с улицы таскать. Да и батю жалко, нормальный он, хоть и синячит. Он всю жизнь угробил, чтобы нашу банду содержать, а тут, если один останется, мамка ж его сожрет. Короче, запутанно все это. Не вникайте, а то крыша съедет, точно говорю.

Но семейка не смогла помешать Олегу закончить музыкалку по классу гитары, да и на его выкрутасы после школы стали смотреть куда лояльнее. Понимали, что если передавят, то хуй им, а не деньги. Мы же не понимали его странную любовь к родным. Его унижали, оскорбляли и издевались над ним, как хотели, а он их любил. Просто любил. «Потому что родня», – как он любил повторять время от времени, если Кир снова поднимал эту тему.

– Ему очень больно, но он скрывает это, – сказала как-то Лаки после очередной лиричной исповеди Балалая. – И всегда будет скрывать.

Олька Лаки пришла в нашу компашку через месяц после Балалая. Единственный лучик здравого смысла среди кучи разномастных обалдуев. С ней я познакомился в клубе «Шесть семерок», который находился в центре и считался заведением для мажоров.

Меня и Кира туда пригласил Слепой Пью, один из общих знакомых по неформальским тусовкам. Слепым его звали потому, что один глаз у него был искусственным. Последствия давней драки со скинами, которые доебались до Пью и попросили пояснить за шмот. Пью пояснил так, что потерял глаз и стал с того момента прозываться Слепым Пью. Погоняло же ему дали за страсть к бухлу.

– Пил, пью и буду пить, – сказал как-то Пью на одной из вписок. С тех пор «Пью» к нему и прилипло.

Пью был завсегдатаем музыкальных клубов. Он мог отжигать под шансон, клубняк и голимую попсу. Знал, в каком клубе какой репертуар в любой день недели. Водил дружбу с хозяевами этих клубов, подгоняя им клиентов из неформальских тусовок, которые хотели устроить свой концерт с бухлом и размалеванными девками.

– В «Семерках» сегодня концерт будет, – сообщил он нам с Киром, когда мы пересеклись в центре и завалились в бар, чтобы пропустить по бутылке пива.

– Кто играет? – спросил я. Киру обычно было похуй, кто играет. Больше его волновало бухло и будут ли на концерте симпатичные тёлки.

– Бледные кодляк собирают, – ответил Пью. Мы с Киром переглянулись и недоверчиво на него посмотрели.

– Кто их, блядь, в «Семерки»-то пустит? – ругнулся Кир. – Там же обычно клубняк крутят.

– Не, кто-то подмазал Абрека, он разрешил провести сходку бледных.

«Бледными» в нашем городке называли немногочисленных на тот момент готов. Они сторонились остальных неформалов, тусили или на квартирах, или на кладбище на окраине Речки, если не боялись получить пизды от сторожей и гопоты.

– Там банда их выступать будет. «Silver Queen» вроде, или как-то так. Неплохие, кстати, ребята. Легкий готик-рок рубят. Если пойдете, я маякну тогда. Чужих не пускают, типа закрытое мероприятие и вся хуйня.

– Пойдем, – кивнул Кир. – Дома один хуй делать нечего, а концертов нормальных давно не было. – Нас с Дьяком запиши.

– А остальные ваши чо?

– Жаба в больничке, ногу сломал. Ирка с матерью в деревню поехала, а Балалай пропал куда-то. Наверняка нажрался и отходняки ловит, – ответил я.

– А, ну и заебца. Хуй знает, сколько там своих пригласить можно, – задумался Пью. – Но вас я впишу, не ссыте. Только без чудилова, пацаны. Абрек такой хуйни в клубе не терпит, а мне потом отвечать, раз вписываюсь за вас.

– Не бзди, – перебил его Кир. – Будем вести себя прилично.

В кои-то веки Кир не соврал, и вечер прошел без битья морд и доебов до других. Еще на входе в клуб мы увидели невдалеке компанию гопарей, который скалились и подъебывали подходящих к клубу бледных. Те с истинно мертвым похуизмом сообщали охране – двум здоровенным кавказцам – свою фамилию и проходили внутрь. Гопота на парней Абрека предпочитала не залупаться, потому что разговор обычно был коротким и жестоким.

Мы тоже сообщили свои фамилии, дали обыскать торбы и, когда охрана вытащила у Кира нож из-за пояса, смогли тоже пройти внутрь. А внутри нас ждал настоящий карнавал.

Повсюду проплывали девушки в черных платьях и с большим количеством белой краски на лице. Они были обвешаны цепями и кольцами, как готические елки из журналов по тяжелой музыке, которые иногда покупал Кир или Ирка. Пацаны, которых было немного, больше походили на облитых краской долбоебов. Половина ходила в майках «HIM», а вторая половина щеголяла в балахонах «Lacrimosa». Правда встречались и такие, что были на стиле: в черных дорогих викторианских рубашках, черных брюках и тяжелых говнодавах, обшитых металлом. К таким тёлки сами липли, игнорируя тех, что были одеты победнее.

Мы стояли возле барной стойки и потягивали самое дешевое пиво, потому что денег на коньяк и водку не было, как и на закуску. На подходящих к стойке девушек мы внимания не обращали, потому что они не задерживались. Брали бокал вина, оставляли деньги и возвращались на танцпол, где томно дрыгались под неспешный готик-рок. Лишь одна, подошедшая в середине сета музыкантов, подошла к стойке, да так там и осталась, вежливо отсылая прочь подкатывающих к ней пацанов в майках «HIM».

– Девушка, подкатывайте к нам, – бросил я, когда поймал её блуждающий взгляд. И добавил, когда тонкие черные брови вопросительно изогнулись: – Так вам хоть мешать не будут.

– Возможно, ты прав, – отстраненно буркнула она и, подойдя ближе, уселась на свободный стул рядом со мной, после чего без стеснения оглядела мой прикид: черную майку с принтом «Каннибалов», черные джинсы с внушительной хромированной цепью на боку и папкины старые армейские берцы. – На готов вы не похожи.

– В точку, солнце, – улыбнулся Кир, смотря на сцену. – Мы так… культурно отдохнуть пришли. Будешь пиво?

– Спасибо. Я лучше вино, – скромно улыбнулась девушка, поднимая в руке бокал. – Вы откуда?

– С Окурка. А ты? – ответил я.

– Отсюда. С центра, то есть. На Ленина живу. Мой папа как раз помог организовать концерт. До этого только на квартирах собирались. Но тут вход по приглашениям. Кто вас пригласил?

– Слепой Пью, – ответил ей Кир.

– А одноглазый… – кивнула девушка. – Он интересный человек. Где-то тут бегает.

– Да, видели, – отмахнулся я. – Пью как до клуба доберется, то все, пиздец, пропал. Начинает бегать, знакомства заводить, до девок доебываться. Но у вас тут неплохо. Музыка приятная, компания, правда, странная, но мы первый раз на сходке готов.

– Оно и видно. Как вас зовут?

– Солёный, – представился Кир, протягивая руку. Девушка чуть подумала и осторожно пожала протянутую ладонь.

– Дьякон. Можно Дьяк.

– Лаки, – представилась она.

– Удачливая, типа? – хохотнул Кир, делая глоток пива. – Ну, будем знакомы, Лаки.

– Нет. Это от латинского «lacrimae». Слеза, – рассмеялась она, с интересом смотря на Кира. Я улыбнулся. В который раз Кир перехватывал женское внимание. – Сокращенно – Лаки. Привыкла уже. А в миру вас как зовут?

– Чего? – не понял Кир, снова заставив Лаки рассмеяться. – В миру?

– Ну, настоящие имена, – пояснил я. Лаки кивнула. – Миха. А это Кирилл.

– Оля. Но предпочитаю имя темной стороны, – серьезно ответила она. Кир стер ухмылку с лица и вздохнул.

– Любой каприз, солнце. Лаки, значит, Лаки.

Лаки была готом снаружи и внутри. Более холодная, чем мы, утонченная и эрудированная, она почему-то выбрала нашу компашку и поначалу бесила Жабу и Ирку. Жаба ревновал её к Киру, который частенько заигрывал с Лаки, а Ирка считала её выебистой мажоркой, пока Олька на одной из встреч не выпила с ней на двоих бутылку водки и еще три часа после этого болтала на темы андерграундной поэзии девятнадцатого века.

Олька жила в центре, в самом благополучном районе нашего городка. Её соседом по подъезду был мэр, а папка водил дружбу со всеми влиятельными людьми города. Более того, даже отмороженная гопота, которой похуй на все запреты и влиятельность, старалась обходить Ольку стороной, словно зная, что пиздец за этим последует настоящий и воистину адовый. Правда, она и сама старалась лишний раз не искушать судьбу. На Окурок она приезжала и уезжала исключительно на такси. И очень редко оставалась у кого-нибудь с ночевкой. Все же отец хоть как-то, но старался контролировать слишком уж независимую дочь.

Потом выяснилось, что Лаки учится по соседству с политехом, и мы частенько коротали время, сидя в одной из многочисленных кафешек. Иногда обсуждали музыку, а порой просто сплетничали о неформальской тусовке нашего города.

– Лаки, а хуль ты забыла среди такого быдла, как мы? – подъебал её однажды пьяный Жаба, когда мы тусили у Кира дома в лютые морозы. Олька, оторвавшись от разговора с Иркой, посмотрела на Жабу, как на дурака, и, закатив глаза, вздохнула. Но Жаба не успокоился. Разгоряченного алкоголем, его снова обуяла ревность, как это частенько бывало. – От портвейна и картохи нос воротишь, на такси катаешься, с мэром здоровкаешься по утрам…

– Во первых, я не голодна, – медленно, словно полоумному, объяснила она Жабе. – Во-вторых, я предпочитаю нормальный алкоголь, а не ту бурду, что вы у соседки покупаете. В третьих, ценю себя и свое время, поэтому катаюсь на такси…

– И в четвертых, иди на хуй, Жаба, – перебила подругу Ирка. – Любишь ты влезать, блядь, в разговоры. У нас свобода. Кто как хочет, тот так и выебывается. К тому же быдло тут только ты. Кир вон в изучение запрещенных веществ ударился, Мишка с Лакиной подачи демонологию изучает, хотя ему химию зубрить надо. Балалай блюзы ебашит, когда в настроении. Один ты говно, вот и не залупайся.

– Чо ты Жабу обижаешь? – рассмеялся Кир, когда Жаба надулся. – Иди сюда, братан. Ебнем портвешку, и полегчает. Сам же, блядь, знаешь. К бабам, пока они кости перетирают кому-то, лучше не суйся. Сожрут.

– Угу. Без соли, – поддакнула Ирка и подмигнула надувшемуся Жабе. – Или отпиздят за доебы.

– Вот, вот. Раздавай давай, – кивнул я на карты, и Жаба нехотя подчинился. Все же он привык, что Кир за него заступается. Но перед Лаки Кир почему-то тушевался. «Дохуя умная», как он часто любил повторять и загадочно улыбался в эти моменты.

Солёный, Жаба, Ирка, Лаки, Балалай. Мои друзья. Пусть странные, порой дикие и жестокие, но они были моими друзьями, когда я только начинал свой путь неформала. Пусть это звучит пафосно, но так оно и было на самом деле.

Мы через многое прошли вместе. Был и смех, были и слезы. Было предательство и раскаяние. Много чего было. Веселого и не очень.

Тридцать первого декабря две тысячи первого года мы сделали совместное фото. Кир сидит на диване и держит в руках советскую пивную кружку, в которую до самого верха налито шампанское. Рядом с ним бледная Лаки, которая все же улыбается. По другую сторону от Кира стоит надувший губы Жаба, а за ним, обнявшись, стою я, Ирка и Балалай. На фото Кир вывел канцелярской замазкой – «Братство Окурка». Тогда все увлеклись Толкиным и его «Властелином колец» с моей подачи, и Кир не мог не отметить сходство между Братством Кольца и нашим братством, что озвучил сразу после боя курантов и поздравления президента.

– А чо нет-то? – возмущался он, когда мы подняли его на смех. – Братство Окурка же. Даже Лаки, хоть и центровая, а все равно своя, окурковская, как и Балалай. Я вот типа Леголас…

– Ты страшный, что ядерный пиздец, Солёный, – перебила его Ирка и заржала так, что затмила своим смехом треск петард с улицы. – Какой из тебя эльф, нахуй? Из говна вылупленный?

– Ничо не знаю. Я типа Леголас, Дьяк вон Арагорн. Тоже вечно шароебится хуй пойми где.

– В политехе, в отличие от тебя, дурака, – рассмеялся я, делая глоток шампанского. Но Кир замахал руками.

– Да и похуй. Типичный Бродяжник. Жаба вон Гимли, Балалай – Боромир…

– Схуяли я Боромир?! – пьяно возмутился Олег, заставив смутиться Кира. – Он сдох вообще и нихуя полезного не сделал!

– Блядь. Ну а кто ты тогда? – спросил он. Балалай привстал с пола, на котором сидел, пьяно улыбнулся и скромно ответил.

– Гендальф, конечно же.

– Какой из тебя, блядь, Гендальф, Олег, – фыркнул Кир. – Гендальф чурок не пиздит по пьяни.

– Гендальф, и не ебёт, – отрезал Балалай и снова уселся на пол.

– Ну и хуй с тобой. Значит, Гендальф, – Кир запнулся, посмотрев на наших девчонок и снова стушевался.

– А девок в братстве не было, – ехидно заметила Ирка.

– А у нас будут. И точка. Кто не согласен – тот идет нахуй.

– Заебал, согласны, – затараторили все, лишь бы Кир наконец-то заткнулся. – Братство Окурка, выпьем!

– И фоткаемся, пока фотоаппарат не раздолбали, – добавила Лаки, вытаскивая из сумочки свой «Кодак».

«Братство Окурка. 2001», гласила подпись замазкой на фотографии. Тогда мы еще не знали, что преподнесет нам жизнь. Мы были молоды, пьяны и наполнены светлыми ожиданиями. К сожалению, нашлось место и тьме. Но тогда мы этого не знали. И просто веселились, как умели.

Глава вторая. Не такие, как все.

Модно быть не таким, как все. Ходить с пафосным ебалом, кривиться при звуках попсы или шансона из раздолбанной колымаги, пролетающей с визгом и вонью по проспекту. Смотреть, как на говно на всех, чьи взгляды и мировоззрение отличаются от твоего. Да, сначала мы были такими.

Протест всему, что не по-твоему. Протест родным, протест бывшим друзьям, протест системе, протест ради протеста. Потому что круто быть не таким, как все. Но изначально мы были обычными неформалами и лишь после знакомства с Балалаем заразились от него вирусом «протеста».

– Нефор лучше цивила. И это, блядь, факт! – горячо сказал он, когда мы собрались у Ирки дома и под негромкий шелест «Арии» гоняли чаи, не зная, чем заняться. – Вы зацените то, что слушают цивилы. Это же хуйня на постном масле. Тексты говно, музыка убогая. Ни смысла, ни энергии.

– О, да. То ли дело метал, – фыркнула Ирка, переключая на начало в двадцатый раз «Беспечного ангела».

– Ага. У «Каннибалов» тексты вообще пиздец, – поддакнул я, но Балалай зашипел и замотал башкой.

– Да у «Каннибалов», блядь, душа есть. Они нарезают то, что им самим нравится. А эти, блядь… «ути-пути-хуй-поймути» или очередная рвущая глотку поебень про зону. Весь смысл попсы в том, чтобы срубить бабла. А метал изначально был наполнен протестом. Чуваки писали то, что хотели, и играли то, что хотелось играть. И похуй на лейблы, похуй на мнение каких-то припизднутых говнарей. На все похуй, кроме своих убеждений.

– Чот ты опять в свой нацизм сваливаться начал, кажись, – бросил Жаба, и мы его поддержали. – Разве не похуй, кто там и что слушает. Если тебе по кайфу, то на остальных насрать. Не?

– Не, – передразнил его Олег. – Ту залупу, что из ящика и радио орет, любой дегрод за пять минут сочинить сможет. А вот попробуй сочинить что-нибудь по типу «Necrophagist». Да у тебя мозги в узел свернутся и слюна из ушей потечет. Потому что в музыкальном плане «Necrophagist» сложнее хуйни из ящика и созданы не для зарабатывания бабла, а для души. Я чо, зря в музыкалку что ли ходил? Не нравится вам сравнение метала с попсой, так сравните с классической музыкой. Да, там тоже хватало продажного блядства, когда пьесы писались исключительно за деньги, но композиторы и сами творили. И сочиняли такое, что до сих пор котируется миллионами.

– Короче, Балалай хочет сказать, что метал – он искренний, а попса и прочая хуйня – продажное говно, – хохотнул Кир.

– Везде можно найти продажное, как ты выразился, говно, – скривила личико Лаки. Кир улыбнулся в ответ и кивнул.

– Ну да. Не отрицаю. Но в метале этого все ж поменьше. Олеж, ты давай к сути, пока мы не отупели, – сказал он.

– К сути? – усмехнулся Балалай, обводя нас веселым взглядом. – Лады. Суть такова: целью жизни должен быть протест. Об этом говорит метал.

– А «Каннибалы» говорят, что надо кончать кровью и жрать кишки ангелов, – отмахнулся я. – Олег, ну серьезно, заваливай уже со своим протестом. Битый час одну пластинку долбишь.

– Не скажи, – сверкнул глазами Балалай. – Вот сам подумай, Мих. В чем души больше? В Круге или в «Darkthrone»?

– Сравнил хуй и палец, – рассмеялся я. Остальные тоже весело загалдели, но Балалай шикнул, и они угомонились. – Понятно, что в «Darkthrone». Они сами об этом говорят во всех интервью. Только первый из каждого утюга звучит, а вторые известны кучке волосатых нефоров и только.

– А еще первый вынужден петь, а вторые с радостью это делают, – внезапно поддержала Олега Лаки. Тот хлопнул в ладоши и просиял.

– Ну хоть кто-то понимает, – улыбнулся Олег. – Ладно. Кто пойдет за бухлом?

– Жаба, конечно, – буркнула Ирка, возясь с плеером на компе. Жаба злобно на нее посмотрел, но перечить не стал и, поднявшись с дивана, сгреб в охапку кучку налика.

– Вот когда-нибудь прозреете и скажете: «Да, Балалай. Ты был неебаца прав», – сказал Олег, когда мы, разомлев от съеденного и выпитого, развалились кто где по Иркиной квартире. – Увидите. Каждый волосатый приходит к этому осознанию.

И мы прозрели. Вернее, сделали вид, что прозрели. За всем этим пафосом и нетаковостью скрывались все те же обычные пацаны и девчонки с Окурка. Поначалу единственное, чем мы отличались от сидящих на кортках у подъезда ровесников, так это внешним видом. А внутри были все теми же.

Могли обматерить прохожего, доебаться до забредшего не в свой район, дать пизды соседу или нагрубить родителям. Но в чем-то Балалай все же оказался прав: отличия, хоть и порой незначительные, были. Из нашей компашки четверо после школы отправились учиться, а у Балалая за спиной была музыкальная школа, да и в музыке он шарил получше, чем Жаба. Соседские пацаны, в отличие от нас, ничем таким похвастаться не могли.

Живший на втором этаже Рак, впервые увидев меня в неформальском прикиде, выпал в осадок и замер на площадке, открыв рот. Его вечно мутные глаза совсем погасли, словно увиденное нанесло ему непоправимую травму. Я же настороженно стоял напротив него, гадая, что произойдет. То ли Рак доебется, то ли отодвинется в сторону и даст мне пройти. Второго варианта не случилось.

– Дьяк, а ты чо эт? – настороженно спросил Рак, когда к нему вернулся дар речи.

– Чо? – набычившись, спросил я, опуская глаза и осматривая свою майку с принтом «Каннибалов», черные джинсы и батины черные берцы. На боку поблескивала тяжелая цепь, которую я отрыл в кладовке. Осталась от бабкиной собаки, а папка так и не успел найти цепи применение. Зато я нашел.

– Нифер, типа? – с угрозой бросил он. – Хуль у тебя черти на груди какие-то?

– Тебе не похуй? – вопросом на вопрос ответил я. Рака я знал давно, и несмотря на грозный вид, он был внутри тем еще ссыкуном. Правда, последний раз мы дрались лет семь назад, но я почему-то был уверен, что Рак остался все тем же Раком.

– Ты чо такой дерзкий, а? – Рак сжал кулаки, но в драку кидаться не спешил. – Пизды давно не получал?

– Отъебись, – я легонько пихнул его в сторону, и Рак неожиданно легко отступил, словно толчок был куда сильнее. Его сплюснутая рожа перекосилась от ярости, а вытаращенные глаза вылезли еще сильнее из орбит.

– Попутал, нахуй?! – задохнулся он и, подскочив, замахнулся на меня. Но я легко ушел от его вялого удара и двинул в ответку ему в бок. Видимо, попал куда надо, потому что Рак скривился и, шумно выдохнув, осел на пол. Всего на пару мгновений, но мне хватило их, чтобы отстегнуть от пояса цепь. Рак, не замечая цепи, кинулся на меня и заревел. – Чмо, блядь! Ща я те…

Он не договорил, потому что я резко перекрестил его цепью по ебалу. Бледная кожа сразу пошла пятнами, и на ней выступили жуткие гематомы, а сам Рак рухнул на пол, заливая его кровью из разбитого носа и разбитой губы.

– Попутал, нахуй? – рявкнул я, передразнивая и снова замахиваясь на него цепью. Цепь, лязгая, дважды хлестнула Рака по спине, заставив того взвыть и закрыть руками голову. – До лохов на улице доебывайся, гнида, блядь. Черт ебаный!

– Хорош, слышь. Ёбу дал? – просипел он, но я уже и сам остыл. Пнув Рака в живот, я вернул цепь на место и, перешагнув соседа, поплелся на свой этаж. В висках шумело, сердце скакало, как безумное, но на бледных губах витала довольная улыбка.

Вечером ко мне пришли. Открыв дверь, я увидел на площадке наших старшаков. Рыка, Буру, Синего и Залупу, из-за спины которого выглядывал Рак. Я слабо улыбнулся, увидев, что его рожа опухла, один глаз заплыл, а нос неестественно свернут в сторону.

– Пойдем потрещим, – коротко велел Рык вместо приветствия. Хмыкнув, я пожал плечами, сунул ноги в шлепки и вышел на площадку, прикрыв за собой дверь. Но пацаны не стали вести разговор на виду у соседских дверей, и Рык мотнул головой, как бы приглашая, после чего пошел по лестнице наверх. Я знал, куда меня ведут. На технический этаж, где была лишь одна дверь, на крышу. Там пацаны курили, ебали баб, бухали и нюхали клей. Я покорно пошел за ним, а остальные потянулись следом. Только мне вот ни капли не было страшно. Я чувствовал себя правым, а еще знал, что Рык куда адекватнее своих дружков и пизды дает только тогда, как во всем разберется.

Рык здоровый, руки бугрятся мышцами, хотя он ни разу в жизни не работал и тяжелее хуя ничего не поднимал. Даже слово «качалка» было ему незнакомо. Жаба как-то сбрехнул, что дело в генетике, мол есть такие люди с развитой мускулатурой от природы. Рожа злая, набыченная. Глаза тупые и холодные.

Рык давно был старшим нашего двора, и его разве что только залетные не знали. Днем он отсыпался со своими друзьями у кого-нибудь на хате, а вечером выходил на промысел: гоповал в парке через дорогу, потрошил прохожих, доебывался до баб или, заняв технический этаж, ебал какую-нибудь счастливицу во тьме подъезда.

Среди его дружков выделялся только Залупа, который пристал к Рыку как банный лист и чем-то напоминал нашего Жабу. Вечно тявкал из-за спины, а когда дело доходило до разборок – сливался. Остальные были копией Рыка вплоть до прически – короткой стрижки под машинку с дебильной челкой, закрывающей лоб.

– Хуль ты Рака цепью осушил? – без лишних слов начал Рык, опершись об изрисованную хуями стену. Я снова пожал плечами.

– Он до шмота моего доебался, я пояснил, – коротко ответил я.

– Своих зашквар пиздить, Дьяк, – вздохнул Рык. Было видно, как ему похуй, но вожак должен решать такие вопросы. Все это понимали. – Чо словами не решили?

– Хуй знает, – буркнул я, исподлобья смотря на Рака. Он молчал в сторонке и голоса не подавал, как остальные. – Они кинулся, я ответил. А чо цепью? Так чтоб наверняка.

– Ну это правильно, – нехотя кивнул Рык. – Если глушить, то по серьезке. Рак сказал, ты типа в нефоры записался?

– Типа да, – нагло ответил я, понимая, что если сейчас не отстою свое мнение, то буду и дальше выхватывать. В том числе и от Залупы.

– Один? Или с кем-то? – пытливо спросил Рык, закуривая сигарету.

– Братаны есть, – кивнул я. – Солёного ты знаешь.

– Ага, знаю, – ответил Рык, паскудно улыбаясь. Он повернулся к молчащему Раку и добавил: – Повезло, что на Дьяка залупился, а не на Солёного. Тот бы тебя, дурака, вообще убил. Короче. У Рака к тебе предъява. Ответить придется. Как решать будем?

– Раз на раз давай, – бросил я, смотря на плоскую рожу Рака. Тот чуть подумал и кивнул.

– Раз на раз, – подтвердил он. Рык чуть подумал и сплюнул на пол.

– Вписываться будет кто за тебя?

– Не, я сам. Дворовые же. Тебе верю.

Рык улыбнулся в ответ и даже похлопал меня по плечу.

– Это правильно. По пацански. Чо, когда забиваетесь?

– Да хоть сейчас, – махнул я рукой. Но Рак протестующе замычал, заставив своих друзей заржать по-шакальи.

– Ему, блядь, месяц теперь в себя приходить, – отсмеявшись, ответил Рык. – Короче, забьемся через месяц. Если Рак сочтет нужным, то предъяву отзовет. Добро?

– Добро, – кивнул я и, пожав протянутую руку старшака, спустился по лестнице к себе на площадку. До меня еще доносилось слабое мычание Рака, но его в какой-то момент перебил недовольный голос Рыка и звук пиздюлины. Все, как и всегда.

Но Рак предъяву не отозвал. Однако и раз на раз мы с ним так и не сошлись. Через две недели после этого разговора Рак получил пизды в драке с гопарями Речки. Получил сильно: ему пробили арматуриной голову, и остаток своей жизни Рак провел дома, пуская слюни и обоссывая инвалидное кресло, выданное ему местной поликлиникой. Когда умерли его родители, Рака увезли в какое-то спецучреждение для инвалидов, а квартирку быстро прибрали к рукам мутные люди. Проходя мимо мусорных баков, я еще долго натыкался на большую фотографию сидящего в инвалидном кресле Рака с дебильным выражением лица и распотрошенную сумку с его обоссаными вещами, которыми побрезговали даже бомжи.

Нулевые начались сказочно. Количество «не таких, как все» росло в геометрической прогрессии. Мы, сидя на лавочках в парке, то и дело видели пестрых сверстников: рэперов, в мешковатых штанах и балахонах с Тупаком и Ониксом. Алисоманов и киноманов, выползших из прокуренных квартир и набравшихся смелости. Пиздюшню в черных балахонах «Scooter» и «Prodigy». Обвешанных значками и нашивками девчат. Вылезли на улицы скины и первые хулсы. Гораздо позже на улицах появились и другие: любители альтернативы, эмо и прочие однодневные хуеплеты.

Быть не таким, как все, стало модным. За свои увлечения полагалось пиздиться со всеми несогласными и презирать их так сильно, насколько позволяла собственная ненависть. Забавно, но на Окурке даже рэперы и пиздюшня в балахонах «Scooter» могли за себя постоять. Если ты в чем-то выебывался, то был обязан пояснить за свои увлечения. А если не мог этого сделать, то становился цивилом, который украдкой слушает любимую музыку дома и одевается исключительно в то, во что и подавляющая часть обитателей нашего города.

– Им надо как-то выделяться, – бросил как-то Балалай, когда мы сидели в парке на лавке втроем: я, он и Лаки, и пили холодненькое разливное.

– Угу, – поддакнула Лаки. – Когда в жизни серость, хочется её разбавить чем-то ярким.

– Черным викторианским платьем и белой пудрой? – съязвил Олег и, получив кулаком в плечо от Ольки, рассмеялся. – Да я стебусь, забей. Но ты права. Ты погляди, где мы живем. Идешь по улице, а вокруг пиздец. Серые коробки с пустыми окнами. Ебущиеся в кустах бомжи и ширяющиеся дурью нарки в подъездах. Гопота и лужи из слюней. Дрянь и грязь ебаная. Вот и ищешь чего-то другого, отличающегося от привычного. Наша компашка на Речке пока собралась, года два прошло, кажется. Хули вылупился, обезьяна?!

Последнее относилось к смуглому пацану в широких «трубах» и в балахоне с логотипом «Onyx». Пацан было остановился и сунул руку в карман, но увидев, как мы с Олегом поднялись с лавочки, передумал и, ругнувшись сквозь зубы, быстро потопал дальше.

– Пиздуй, пиздуй… Заебали, – выругался Балалай и закурил сигарету. – Напялят свои негритянские штаны и ходят, словно обосрались.

– Напялят свои черные шмотки и ходят, словно мизантропы, – передразнила его Лаки. Олег улыбнулся и кивнул.

– Не без этого, сестренка. Но я по крайней мере могу пояснить за шмот, а зверек этот скорее всего окромя «Оникса» своего нихуя и не слушал, если и его слушал хотя бы. Позеры ебаные.

В моем дворе тоже было полно пёстрых «не таких». Большинство я знал еще с детства, поэтому спокойно относился и к штанам-трубам, и к бомберам, и к фирменной чёлке, закрывающей лоб. С кем-то я просто здоровался, а с кем-то даже дружил, несмотря на явное различие. С Нафаней, например.

Макс Трубин. Некогда типичный гопарь, который, как и все его собратья, тусил во дворе или парке, доебывался до прохожих и залетных, бухал и не работал. Все поменялось в один момент. Когда Макс добрался до качалки, которая находилась в подвале через два дома от моего. Рыхлый Макс, еле выползший из дома на следующий день, однако снова поплелся в качалку. А потом поймал кайф и стал наведываться туда постоянно, пока не оброс мышцами и новыми убеждениями.

Так получилось, что в качалке тусовалось много разного народу. Мужики на массе, которые тягали ебунячие веса, пердели и крыли хуями политиков. Гопари с худо-бедно работавшим мозгом, которые набирали массу, чтобы влиться в чью-нибудь бригаду и зарабатывать хорошие деньги. Подснежники, приходившие на месяц и исчезавшие с концами. Скины и нефоры. И такие, как Макс, которым просто нравилось тягать железо.

Со временем Макс втянулся и лучше познакомился с обитателями качалки. Но особенно сдружился лишь с одним. С Казаком, которого иногда называли Косой Казак, потому что его левый глаз постоянно норовил закатиться за переносицу.

В перерывах между подходами и во время страховки Казак медленно, но верно захламлял голову Макса националистическими идеями. Говорил об оборзевших чурках, которые лапают наших баб. О спившемся поколении молодых, которые не могут защитить свою родину и с радостью хавают то, что выдают негры. Макс поддакивал и постепенно привыкал к тому, что ему говорят, сам не понимая, что промывка мозгов идет бешенными темпами. А потом он просто пропал.

Я встретил его через полгода, когда возвращался домой из универа и качал головой в такт музыке, орущей в наушниках. Макс сидел на лавочке у подъезда, и поначалу я его не узнал: пропал его привычный спортивный костюм темно-синего цвета и белые кеды-манежки, Макс вытянулся и заматерел, а глаза, раньше просто злые, сейчас смотрели на мир осмысленно злобно. Тем не менее, меня он поприветствовал тепло. Я же, улыбаясь, без стеснения рассматривал Макса. Одет он был в узкие серые джинсы, надраенные кремом берцы и черный бомбер с головой питбуля на груди.

– Здорово, Миха, – улыбнулся Макс, и я улыбнулся в ответ. В детстве мы часто гоняли вместе. То в догонялки, то в футбол или прятки. Даже будучи гопарем, Макс никогда до меня не доебывался, в отличие от Рака и остальных.

– О, привет. Куда пропал? – с места спросил я, присаживаясь рядом и доставая сигареты из кармана. Макс взял одну сигаретку и, закурив её, задумчиво прищурился.

– В лагере был, – коротко ответил он. Я нахмурился.

– В смысле? Сидел что ли?

– Не, – рассмеялся он. – В спортивном лагере. «Русь Святая» называется. Пацаны из качалки создали, мы туда на полгода поехали, чтобы на природе заниматься и просвещаться. Слыхал о таком?

– Не-а, – мотнул я головой. – О других слыхал. Бритых сейчас на районе много стало.

– Да то ебланы, – ругнулся Макс. – Нормальных бригад раз-два и обчелся. Остальные по беспределу живут, как звери.

– А вы? – усмехнулся я. Макс было напрягся, но потом выдохнул и даже сподобился на улыбку.

– Пиздец ты дерзкий, Дьяк, – покачал он головой, но тон был веселым. – Мы не беспределим. Проводим работу со школьниками, об истории рассказываем, на слеты гоняем. Лагерь вот свой в области открыли. Если надумаешь, залетай…

– Не, не. Я в национализм не лезу, друже, – ответил я. Макс чуть подумал и кивнул.

– Но приглашение в силе. У нас серьезная бригада, смотри. Слыхал, на той неделе замес был с чурками в центре?

– Вроде да, – кивнул я. – Типа ресторан там чей-то спалили.

– Угу. Оборзели вконец. У Шустрого… пацан наш, там бабу обидели. Чурки доебались и чуть в подсобку её с подругой не затащили. Совсем охуели, прикинь. Ну мы с братьями и ответили, – ответил он. Я промолчал, припоминая подробности. Пятерых увезли в реанимацию, и еще десяток гостей пострадали от огня. – Сейчас вот Шаман, старшак наш, думает в политику идти. Говорит, что харэ детской хуйней заниматься. Надо на верхах вопросы решать.

Макс говорил с жаром человека, которому мозги промыли не один раз. И с каждым словом улыбка на моем лице становилась все более растерянной. Это уже не подростковая банда получается, а серьезная организация, как Макс и говорил. Балалай тоже баловался национализмом, но он, по крайней мере, просто пиздел. А Макс в эту тему вписался конкретно.

– Ты не ссы, – улыбнулся Макс, заметив на моем лице испуг. – Мы волосатых не трогаем. Наоборот, Шаман говорит, что вы нам братья тоже. Рэперов да, пиздим, бывает. Потому что негров любят. Панки тоже свои пацаны. Ну и гопоту оборзевшую порой приструниваем. Ты залетай, не стесняйся. У Шамана дома собрания проводятся. Обсуждаем там всякое интересное. Друзей приводи.

– Я подумаю, Макс, – тихо сказал я, смотря на него.

– Заебись, – снова улыбнулся он. – Синий дом. На соседней от Солёного улице. Скажешь, что от Нафани пришел. Пустят.

– Нафани?

– Ага. Пыга моя. Ты пацан свой, правильный. Поэтому и зову.

– Я подумаю, – вздохнул я и, поднявшись, пожал Максу руку. – Бывай, друже.

– И ты не теряйся, – усмехнулся он, провожая меня взглядом.

– Ебанина какая-то с людьми творится, – буркнул Балалай, когда мы вечером сидели на промке втроем. На камне стояли две сиськи холодного пива, лежала общая пачка сигарет и две раскрытые пачки сухариков со вкусом сыра, вонявшие прокисшими носками.

– Не вижу ничего ебанутого, – ответил я, делая глоток пива. – Человеку надо к кому-нибудь прикантоваться. Вот и ищут группки по своим увлечениям. Ты вот к нам пристал, а Макс к скинам.

– К вам я пристал потому, что у вас мозги нормальные. А ему промыли, – не сдавался Балалай.

– Блядь, Олежа, – вздохнул Кир, массируя виски. – Иногда мне кажется, ты спецом нам мозги ебешь. То, блядь, хорошо, что все разные, то плохо. Определись уже. А то такое ощущение, будто тебе похуй против чего протестовать. Как панк с Речки, в натуре.

– Не без этого, – улыбнулся Олег. – Я к тому веду, что хорошо, когда ты сам до выбора дошел, а не тебя заставили его сделать. Вот Нафаня эта, Дьяков кент, не сам попал. Его туда как телка потащили, а он и рад. Я, блядь, этих сектантов на раз чую. Можно, конечно, ради фана туда запереться, но все слишком предсказуемо. Будет пиздеж про чистоту расы, поорут маленько, за усатого выпьют и разойдутся. Дадут чуркам пизды на выходных и довольны. Промытые, блядь. Душой в это верить надо, тогда и толк будет. Вон Дьяк чо, послушался его? Хуй там плавал. Дьяк послушал и забил болт, потому как Дьяку на это похуй. Он металом живет и его принципами.

– Не, Макс пацан нормальный. Просто не очень умный, – хмыкнул я. – Он и к гопарям почему притусовался? Проели ему плешь пацанской романтикой своей, он и повелся. Сейчас то же самое происходит. Но это его выбор, не наш. Так что нечего на пацана пиздеть. Пейте пиво уже, пока холодное.

Но сделанный выбор всегда предстояло отстаивать. В универе на меня мало обращали внимания, потому что волосатых там было много и преподы привыкли. А вот на Окурке частенько критиковали. Гопота, не понимавшая, зачем носить длинные волосы, пробивать уши и одеваться во все черное. Цивилы, косо смотрящие вслед, когда ты проходишь мимо. Они, в майках-алкашках, с огромным пивным пузом, неодобрительно ворчали вслед, а потом тащили своих личинок дальше – к киоску с холодным разливным. Себе пиво, пиздюку мороженое или сушеную рыбу, чтобы не заебывал по пути домой и не спалил перед мамкой.

– Здрасьте, – улыбался я бабушкам-соседкам, которые, казалось, всю свою жизнь провели на лавочке у подъезда.

– Здравствуй, Миша, – елейно улыбались они, и одна обязательно спрашивала: – Как там мама? А ты как? Учишься? Ну, молодец, молодец…

– Совсем дурной стал, – шептала она, стоило мне только войти в подъезд. Я, ради веселья, всегда выкуривал еще одну сигарету на площадке между вторым и третьим этажами, где находились почтовые ящики и можно было без риска запалиться подслушать, о чем пиздят бабки. А они, не ведая, что их слышат, перемывали мне кости. Кир, который иногда захаживал ко мне, тоже порой любил остановиться между этажами и послушать о себе свежие сплетни.

– Нехристь! – сплевывает на асфальт баба Рая из соседней с моей квартиры. – Отец остыть не успел, так он пить начал. Машка бедная на себе лодыря тянет, а он учится. Ха. Учится, как же. Видела его с дружками. Шляется весь день по двору, ищет, где бы выпить взять.

– Рожа еще чернющая, глаза злыя, – шамкает третья старуха, баба Алла. Зубы ей выбил родной внук, но она один хуй в нем души не чает. – Женечка вон говорит, что он с дружками провода воруют с заводу. На то и кормятся, значит.

– Ой, Женя – хороший мальчик. Всегда здоровкается, – кивает баба Катя, самая говорливая и авторитетная из бабок. Остальные сразу затыкаются, как она рот открывает.

– И друзья его уважают, – гордо говорит баба Алла. Она не знает, что Рык, её внук, трясет школьников на деньги и несколько раз ебал бомжиху в подъезде, будучи в говно. – В рот ему смотрят.

– А энтот, – продолжает баба Катя, – порченный. С детства еще злодеем был. То лампочки в подъезде побьет, то в двери звонит бегает. А сейчас вон ходит, глазюками стреляет. «Здрасьте», говорит, а у самого рожа ублюдская-то…

– Лицемерки ебаные, – улыбаюсь я и, затушив сигарету в банке, наполненной слюнями и раскисшими бычками, поднимаюсь на свой этаж.

Понятно, что тема снова всплыла тем же вечером в нашей компашке. Кир проставлялся за днюху, и мы сидели у него дома, объевшиеся и слегка пьяные. Я пересказывал разговор бабок, а Лаки с Иркой смеялись так, что Кирова бабка пугалась и громко пердела в своей спальне.

– Да ладно, открыл Америку, – вытерев глаза, ответила Ирка. – Тут в кого ни ткни, обязательно такую же историю расскажет.

– Факт, – вальяжно протянул Олег, развалившийся на диване. – Ща уссытесь. Наши бабки в Круглом и Длинном души не чают, а я вот еблан по их мнению.

– Факт, – передразнил его Кир, за что чуть не удостоился дружеского подзатыльника. – Те ж Богом тронутые, а ты ебанько намеренный.

– Угу, – кивнул Балалай. – И это неслабо удивляет, братка. Иду я тут, значит, домой. Тащу родакам и этим двум дегродам жратвы в пакете, а бабки у подъезда обсуждают, как застукали Длинного дрочащим на входную дверь Аньки. Ну, шалава наша местная. Типа только с денежными мужиками ебется. Длинный себе в башку вбил, что она его любит без памяти. Оборвал кусты у второго подъезда, цветочков набрал, значит, и к ней в гости. А там Анькин ебарь, злой, как черт.

– И? – выдавил из себя пунцовый Кир, готовый заржать.

– Хули «и»? – пожал плечами Олег. – Выскочил он на площадку, вырвал цветы у Длинного и отпиздил его ими же. Ладно б дегрод нормальные сорвал, так нет. Розы притащил. В итоге бабка, что его спалила, рассказывает. Идет, мол, по лестнице и слышит, как наверху плачет кто-то, жалостно так. Поднимается, а там Колян с ебалом расцарапанным и площадка вся в розах. Стоит, блядь, плачет и дрочит на дверь…

Мы перебили Олега громовым хохотом, да он и сам не удержался. Заржал во всю мощь легких и только хорошенько отсмеявшись, продолжил:

– Короче, увела бабка Коляна к себе домой, пока мамка где-то шлялась. Так дегрод не придумал ничего умнее, как продолжить дрочить. А кончину бабкиным Федором вытер. Котом ее старым. И чо? Лапушка и зайка по мнению бабок, как и старший. Зато я, блядь, злодей, хотя крысам этим старым ничего плохого не сделал. Ладно, наблевал пару раз в подъезде по пьяни, но убрал же все за собой. Хуй их логику кто поймет.

– Классика, хули там, – кивнула Ирка. – Дьяка свои бабки песочат, меня свои. Только всегда за глаза. Мол, мы с мамкой отца до ручки довели. Отощал, бедный, лупим его до одури и деньги отнимаем. Сами в глаза долбились, когда мамка его по двору гоняла за то, что зарплату пропил. Гопоту, кстати, редко трогают.

– Потому что им плевать, кому пиздюлину отвешивать. Бабке или очередному волосатому, – буркнул Жаба. Ирка поджала губы и кивнула, соглашаясь с ним.

– Ну да. Я в последнее время молча прохожу и ни с кем не здороваюсь, – продолжила она. – Один хуй, как обсирали, так и будут обсирать. Порой кажется, что делают это из-за того, что я с волосатыми трусь.

– Брось, – поморщилась Лаки. – Бабки у подъезда такие существа, что кости мусолить будут всем. И ботанику, который со скрипкой из музыкалки идет, и хулигану с разбитой рожей и опухшими кулаками. Им надо хоть о ком-то сплетничать, иначе смысл жизни теряется.

– Тебя тоже обсуждают? – ехидно спросил Жаба. Олькин взгляд похолодел, но голос остался таким же отстраненным.

– Нет. Папу боятся, – улыбнулась она и поправила челку, закрывшую правый глаз. – Просто смиритесь. Нас всегда будут обсуждать, но будут и те, кому плевать. Вот это факт. Чем ты сильнее выделяешься, тем больше внимания привлекаешь.

– Лаки права, – вздохнул я, с громким «чпок» открывая очередную бутылку пива. – Похуистичнее надо быть, и все. Доебался кто – ответь. Брешут как собаки – пройди мимо. С другой стороны, сами знали, на что шли, когда меняли стиль. Не такой, как все? Отвечай, раз не такой.

Но тогда я лукавил. Меня все же задевали чужие слова, будь то доебы гопарей или собачья брехня бабок. Похуизм пришел спустя время. К каждому. Тогда-то и стало плевать, кто там и что думает о тебе. Важнее то, кто ты сам.

Глава третья. Лялька и «Каннибалы».

В августе 2004 мы с компашкой сидели в тихом уголке промки, о котором никто не знал, пили пиво, обсуждали свежие релизы метал-сцены и просто болтали обо всем на свете. Размеренность и уют разрушил Балалай, ворвавшийся в струящуюся спокойной водой беседу ебучим ураганом и напугавший до одури разомлевшего от выпитого Жабу.

– Олег, тебя когда-нибудь кондрат ёбнет, – буркнул он, поднимаясь с земли и вновь усаживаясь на кривое бревно.

– Тогда я его сам ёбну, – отмахнулся Балалай и, припав к сиське пива, выдул почти половину. Когда он отдышался, то, загадочно улыбнувшись, добавил: – Короче. Вы не поверите, кто в Москву приезжает.

– Кобзон, – тут же ответил я. – Лучшее из семидесяти пяти нечетных альбомов. Мировое турне.

– Еблан ты, Миша, – рассмеялся Олег и тихо добавил: – «Каннибалы» в сентябре, прикинь?

– Да ладно?! – охнул я, проливая пиво и роняя на траву пачку сухариков. На ворчание Жабы, которому тоже досталось, я не обратил внимания. Ирка с Олькой, переглянувшись, лукаво вздохнули. Да, о моей любви к «Каннибалам» им было известно все.

Вместо ответа Олег вытащил свежий номер «Dark City» и, развернув его, сунул мне в руки. Глаза сразу же углядели любимцев, и я расплылся в улыбке, увидев афишу предстоящего концерта. От глянцевого журнала пахло сладкой типографской краской, Жаба, алчно облизывая губы и склоняя голову, пытался разглядеть обложку, а я пялился на мрачных брутальных мужиков и глупо улыбался.

– Ну, чо? Едем? – буднично спросил Кир, закуривая сигарету. – По любому мясо будет.

– Не сомневайся, – кивнул Олег, снова прикладываясь к пиву. – Так и знал, что Дьяк обоссытся от радости.

– Угу. Сам бы обоссался, приедь твои In Flames хоть куда-нибудь, – парировал я, продолжая любоваться афишей. – Сука! Надо деньги искать. И билеты как-то купить заранее. Наверняка разберут сейчас. Блядь, знал бы, не тратился в начале месяца на шмот.

– Знал бы, кого выебать, гондон бы напялил, – изрек Балалай и недовольно крякнул, когда Кир вырвал у него из рук почти пустую сиську пива. – Э?

– Не борзей, демон, – бросил Кир. – Тут еще дамы не пригубили, а ты уже высадил все. За это попиздуешь за добавкой… Нет, не обсуждается. Чеши давай, баклан! Как бухать, так он первый, а как сходить в киоск, сливается. И нечего на Жабу смотреть. Он отходил свое.

– Дуй давай, – поддакнула Ирка, и Олег, тяжко вздохнув, взял деньги и направился к забору.

– Журнал не обслюнявьте. Я не читал еще, – сказал он, прежде чем проскользнуть в щель, еле заметную в густых сорняках по пояс. Вслед ему тут же полетела пустая бутылка из-под пива и, вяло прошуршав, застряла в траве.

– Поездка дорогой выйдет, – вздохнул я, отдавая журнал Жабе. Тот сразу раскрыл раздел писем и принялся разглядывать полуголых баб в рубрике «Мисс Dark City». Ирка с Лаки подсели ближе и включились в разговор.

– Ну, хуй знает, братан, – ответил Кир. – А вдруг Фишер сдохнет через месяц после концерта или Уэбстер от алкашки кони протянет? Есть возможность, надо ехать.

– Я не смогу, – поджала губки Лаки и, виновато улыбнувшись, добавила: – Учеба. Плюс папе обещала с ремонтом помочь.

– С ремонтом? – нахмурился Кир. – Типа, обои клеить и плитку ложить?

– Класть, – поправила его Олька и рассмеялась. – Не. За рабочими приглядывать. У него весь сентябрь встречи, а мама в санаторий едет.

– Я папку потрясу. Или мама из заначки даст, – хмыкнула Ирка, беря у Кира пачку и вытаскивая сигарету. – На билет наскребу, а вот на поезд… Хуй его знает.

– А сколько ехать? – отвлекся от чтения журнала Жаба.

– Часов шестнадцать-семнадцать.

– Да хуй с ним, – ругнулся Кир. – Разберемся с поездом. Надо билеты купить сначала на концерт. Кстати, Жаб. Ты платишь.

– Схуяли? – поперхнулся тот, но когда Кир недобро улыбнулся, поник.

– Ты мне косарь торчишь. Забыл? – вопросом на вопрос ответил Кир. – Пришла пора отдавать должок. Купишь мне билет, и в расчете. Я ща на мели, как и Дьяк.

– Угу. Только я тоже походу в пролете, – буркнул я, закуривая сигарету. – К мамке не пойду, ей и так тяжело. Аванс мне не дадут больше.

– Я одолжу, – сказала Лаки. – Вернешь, как сможешь.

– Спасибо, Олька! – радостно крикнул я и, притянув её к себе, смачно чмокнул в щеку. Глаза Кира снова недобро блеснули, но он расслабился, когда я отпустил Лаки. Та утерла щеку и рассмеялась.

– Не за что. Вы лучше подумайте, как до Москвы доберетесь, – ответила она. Мы знали, что Олька была при деньгах, но у нее никто никогда не просил. Она сама решала, стоит ли дать или лучше промолчать. Сегодня мне определенно повезло. Щедрой Лаки была крайне редко.

– Хуль тут думать, – подключился подошедший с пивом Олег. Он уселся на бревно, толкнув боком Ирку, и тут же получил в ответ затрещину. Отодвинувшись, он косо посмотрел на подругу, но в итоге улыбнулся и сложил ладошки вместе, прося прощения. – Надо два места купить, а остальные зайцами. Сто раз так с пацанами гоняли. В плацкарте вообще всем похуй, билеты и не смотрят.

– А на входе? – ехидно поинтересовался Кир. – Ща пускают только по билетам, а провожающих секут.

– Говно все это, я тебе говорю, – отмахнулся Олег. – Покупаем две верхних у толчка…

– Фу, блядь. Там же противно.

– Ничего, потерпишь, – перебил Балалай Жабу. – Либо плати сам за всех. Не? Вот и не пизди почем зря. Короче. Покупаем два верхних у толчка. Туда даже контролеры редко суются. Билеты покупаем, к примеру, Ирке и Киру…

– А остальные? – улыбнулся я. Олег часто давал ебанутые идеи, но эта вроде бы должна сработать.

– Все будет, братка. Потерпи. Ирка и Кир самые крупные… Ай, блядь!

– Крупные? – рыкнула Ирка, двинув Балалая в плечо. Тот переполз ближе к ржущему Киру и надул губы.

– Я тут, бля, план придумываю, а меня лупят. В пизду. Сами решайте, как вам ехать.

– Харош! – рявкнул Кир. – Выкладывай.

– Ирка и Кир с билетами. Жаба заходит их проводить и остается в поезде, – продолжая дуть губы, ответил Олег. – Засунете его на багажную полку, или где матрасы лежат. Закроете, и все. Хуй его там кто увидит. Он же мелкий. Дрищ почти.

– А мы? – спросил я.

– А мы на Авдеевке подсядем. Московский поезд как раз там тормозит на пятнадцать минут. Солёный проводницу тормознет, а мы войдем. Типа, пассажиры. Залезем на багажную полку, если Жаба в матрасах ныкаться будет, а Ирка нас сумками прикроет. Свезет, и мы в Москве. Обратно уже поменяемся. Или не поменяемся, – поправился Олег, увидев под носом кулак Кира. – На крайняк можно по вагону рассосаться и подсесть к другим. Типа мы с ними едем. Вряд ли сонная проводница билеты трясти будет.

– А если не свезет? Если выгонят вас нахуй? – ехидно спросил Кир.

– Билеты на концерт вам отдадим. У клуба загоните опоздавшим, – быстро ответил Олег, будто сто раз делал.

– Ну, доля истины есть в его словах, – сказала молчавшая до сих пор Лаки. – Если другого варианта нет, то можете попробовать.

– Хуй с ним, – решился я. – Была не была.

– Ну и заебись. Давайте выпьем, – радостно оскалился Олег, поднимая над головой сиську с пивом. В этот раз ее отбирать не стали. Кир решил, что Балалай точно заработал себе на выпивку.

На удивление план Балалая худо-бедно работал. Кир с Иркой сели в поезд семнадцатого сентября вечером. Жаба, одетый максимально просто, был «провожатым», как и мы. Мы с Киром, дойдя до конца вагона, удивленно переглянулись. Места под матрасы не было. Они лежали свернутыми на багажных полках у потолка.

– Блядь. Я забыл, что выемка-то в купейном вагоне, – поморщился Олег. – Ладно, похуй. Пробуем. Скидывайте матрасы и прячем Жабу, пока народ не подтянулся.

Подтянувшийся народ в лице усатого усталого мужичка удивленно наблюдал за тем, как мы старательно прячем Жабу на багажной полке. Он хотел было задать вопрос, но Кир, метнувший в его сторону недовольный взгляд, заставил мужичка выдохнуть и усесться на свое место.

– Готово, – пыхтя, сказал он, оглядывая полку. – Мих, глянь из коридора, не сильно палится?

– Не, все нормально, – ответил я, с нескольких ракурсов пытаясь разглядеть Жабу. Естественно, я его видел, но старался смотреть, как проводник. – Ногу подтяни, братан.

– Норм? – глухо ответил Жаба и затаился, когда я кивнул.

– Провожающие, выходим, – замученная жизнью проводница с отвисшей до пупка грудью лениво проверила билеты Кира и Ирки и мотнула головой в сторону выхода. Мы с Олегом подмигнули друзьям и покинули вагон. И спустя минуту неслись на всех парах к соседнему перрону, откуда отходила собака (электричка) в Авдеевку. Поезд Кира и Ирки (и спрятавшегося Жабы) отходил только через пятнадцать минут, поэтому времени у нас было с запасом. Главное не опоздать на собаку.

Мы влетели в собаку как раз вовремя. Двери с бешеным стуком закрылись, чуть не отхватив Балалаю ногу. Он повалился на меня и заржал. Я тоже не сдержал смех. Но веселье прекратила тетка в оранжевой жилетке, вошедшая в тамбур.

– Билеты, молодые люди, – проскрипела она, обдав нас с Олегом вонью нечищеных зубов и чеснока.

– Забыли, тётенька, – честно сказал Балалай, придавая своему голосу знаменитую хрипотцу, от которой текли дамы всех возрастов. – Едем к маме домой. В Авдеевку. Боялись опоздать и бежали со всех ног. Лекарства вот везем…

– Ага, – поддакнул я, когда Олег вытащил из кармана упаковку димедрола. Но тетка лишь скучающе скользнула по ней взглядом.

– Ладно, – нехотя бросила она. – Лень вами заниматься. Увижу, что едете дальше Авдеевки, пизды дам.

– Не, тётенька. Мы выйдем. А пока тут постоим, – елейно улыбнулся Олег. Я тихо рассмеялся, когда тетка ушла. Пока все шло, как по плану.

В Авдеевке мы простояли десять минут на перроне, пока не пришел московский поезд. К тому моменту мы с Олегом переоделись в привычные нефорские шмотки и ждали, когда Кир отвлечет проводницу. Солёный не подкачал и, закурив, принялся втирать полусонной бабе что-то умное, проникновенно заглядывая в глаза и закрывая спиной нас, осторожно пробиравшихся внутрь. Кир дождался, когда мы войдем в вагон, и наконец-то отлип от проводницы, которая, кажется, только рада была, потому что счастливый вздох, наверное, услышал весь состав.

– Лезь наверх! – прошипела Ирка Олегу, стоя на стреме в проходе. Спящие люди на нас никак не реагировали. Только усатый мужичок-сосед гневно шевелил усами и поблескивал глазками со своей полки. Олег только успел спрятаться и закрыться сумкой, как в секцию влетел встревоженный Кир.

– Шухер, баба сюда идет.

– Блядь, – выдохнул я, морально готовый сдаться. Но мои друзья решили по-другому. Кир быстро размотал матрас на свободной полке, а Ирка пихнула меня на место и накрыла сверху одеялом.

– Молчи! – снова прошипела она, и я затаился. Чуть позже послышался шорох и знакомый голос проводницы, звучащий глухо.

– Поезд отправляется, – скучающе произнесла тётка. – Все на месте?

– Ага, – ответил ей Кир. – Покурили у поезда, и все. Куда тут ходить? Глушь же.

– Глушь не глушь, а зайцы бывают, – туманно сострила проводница и спросила: – А это кто лежит?

– Так вы в Москве еще билеты проверили. Дембель вроде, – нагло соврала Ирка. Я почувствовал её бедро. Не иначе подруга закрывала меня, как и Кир. – Он уснул сразу. Сказал не будить до Москвы.

– Так это… – раздался незнакомый голос, и я услышал, как Кир проворчал что-то ругательное. – А хотя не… показалось.

– Показалось, – буркнула проводница и громко повторила: – Поезд отправляется, кто отстал, домой пешком идет!

– Показалось тебе, пидор? – зло бросил Кир, когда тётка ушла. Я понял, что он обращался к усатому мужичку. Тот, видать, захотел быкануть, но увидев рожу Солёного, передумал. – Сиди, нахуй, тихо, а то я тебя ебну и в сортире на рельсы спущу. Гондон, блядь. Тебя колышет, кто там и что? Нет? Вот и съебись!

– Совсем молодежь распоясалась, – проворчал мужик и заткнулся. Я пролежал еще полчаса под одеялом, прежде чем мне разрешили вылезти.

– Ну все, – усмехнулась Ирка, доставая из сумки бутылку водки. – Едем.

– А верхней полке? – оживился Балалай, услышав бульканье.

– А верхняя полка хуй сосет, родной, – пропел Кир. – Лежите там. Вдруг тётка опять решит пройтись.

– Ну стакан хоть! – возмутился Олег, и его поддержал Жаба, который наверняка весь затек и сейчас безумно хотел размяться.

– Ладно. Дай им малость, – разрешил Кир и хлопнул меня по плечу. – Ну, вроде все получилось.

– Угу. Теперь бы не спалиться, – я кивнул в сторону нахохлившегося мужичка, но Кир махнул рукой.

– Забей, братан. Он вякнуть не успеет, как я его вырублю, – и показал мужичку кулак. Тот шмыгнул носом, проворчал что-то под нос и, отвернувшись, сделал вид, что уснул.

Ночью мы еще несколько раз прятались от проводницы, когда поезд делал остановки. Пожалев Олега и Жабу, я занял их место на багажной полке, а они перебрались к друзьям вниз. Хозяин нижней полки так и не появился, но оно и понятно. У толчка ехали только те, кому кровь из носу надо было попасть в пункт назначения и других мест не было.

В итоге, выпив свою порцию водки, я блаженно уснул наверху, укутавшись в сумки и косухи друзей. А когда проснулся, скрюченный, с затекшими конечностями, то увидел широкую улыбку Кира, чье уродливое лицо светилось радостью.

– Москва, братка. Доехали, – хмыкнул он, помогая мне спуститься.

Теперь мы не прятались от проводницы. Незачем было. Остановок до Киевского вокзала не предвиделось, останавливать ради нас поезд никто не собирался, да и сама проводница наверняка давила ухо в своей каморке, забив хуй на пассажиров, которые потихоньку начали собираться.

Ирка с Жабой устроили рейд по вагону, собирая остатки еды, и скоро мы спешно завтракали половиной вареной курицы, растекшейся жирной колбасой и холодными вареными яйцами, которые Кир спиздил у нашего усатого соседа, пока тот спал. От выпитого немного шумела голова, но я был рад. Мы в Москве, вечером концерт, а впереди целый день, который можно провести с друзьями.

– Чо, куда пойдем? – спросил Олег, когда мы доели курицу и лениво прихлебывали горячий чай из пузатых стаканов. – Концерт по идее в семь вечера.

– А где? – спросил я, покраснев.

– Ну даешь, – хмыкнул Балалай. – На Горбушке, конечно. Где ж еще?

– А, ну заебись, – кивнул Кир. – Погуляем, а часам к шести должны уже там быть. Ебал я в рот эти очереди, хоть и свои все, считай.

– Тогда на Арбат погнали, – предложил Жаба. – Только бы пожрать где-нибудь перед этим…

– Ты, бля, курицу ужертвовал почти единолично, – возмутилась Ирка, но потом рассмеялась, увидев, что Жаба напрягся. – Забей. Шучу я.

– Мамка говорила, что в Москве есть пельменная охуенная, – подал я голос. – Совковая еще. Со столиками, за которыми стоять надо. Не думаю, что там сильно дорого по деньгам.

– Адрес есть? – спросил Кир. Я кивнул. – Тогда сначала туда, а потом на Арбат. А то Жаба с голоду помрет. Как мы без него угорать-то будем?

Москва встретила нас гулом, бегущими прохожими и холодной погодой. Но мы, разгоряченные бухлом, сильнее закутались в косухи и почти бегом помчались к метро, чтобы с Киевского вокзала доехать до Маяковки, где находилась та самая пельменная. Правда, на месте нам пришлось немного постоять в очереди, выслушивая до кучи развонявшегося Кира, но когда мы наконец-то заняли один из столиков и нам принесли пельмени с водкой в запотевших стаканах, Солёный неожиданно смилостивился.

– Вот это заебись, – отдуваясь, буркнул он, засовывая последний пельмень в рот и активно работая челюстями. – Как в детстве, а, Дьяк?

– Ага, – улыбнулся я. – Помнишь, еще в пачке такой белой продавались? Домой придешь с магаза, кастрюлю вскипятишь, потом пачку эту откроешь и в кипяток. Лаврушку с солью добавил, и все.

– У меня мамка только самолепные жалует, – сказал Жаба.

– Кудряво живешь, – хмыкнула Ирка, но Жаба махнул рукой.

– Не. Не в этом дело. Она вбила себе в голову, что самолепные полезнее. И мы на их готовку два дня всегда тратили. Лепишь их, сука, лепишь, а они не кончаются. Пальцы уже скрючились, а мамка новую кастрюлю с фаршем на стол ставит. Хорошо хоть сейчас меньше стали готовить. А в детстве так заебывало, ужас просто.

– Бедняга, – рассмеялся я. – Уж лучше пельмени самолепные жрать, чем макароны слипшиеся без нихуя, потому что даже масла сраного нет.

– Это да, – кивнул Жаба и поднял стакан. – За поездку?

– За поездку! – хором сказали мы, а я добавил: – Погнали уже, а? А то весь день тут проторчим. Вон уже ханыги косятся, словно их печени лишили.

– Да и похуй, – покачал головой Кир. – Но ты прав. Пройтись надо. А то я прям тут ща лягу и усну. И нахуй Каннибалов с их концертом…

Мы прошлись от Маяковской до Арбата. По пути вертели головой, рассматривая большой город и спешащих людей. Даже с гопниками московскими столкнулись, которые попытались доебаться до нас, но самый дерзкий тут же осел на грязный асфальт, когда я врезал ему под дых, а Кир добавил ногой, вышибая не только дух из наглого тела, но и, кажется, клык из рта долбоеба.

Остальные два гопаря, переглянувшись, сорвались с места и скрылись в ближайшем переулке. Я рассмеялся и, застегнув косуху, повернулся к Киру. Тот уже обшмонал гопника и вытащил у него из карманов не только всю наличность, но и дешевую мобилу, которую сунул себе в карман.

– Ссыкуны какие-то, – сказал он, когда мы пошли дальше. – Нашим такая пиздюлина все равно что пощечина.

– Угу, – кивнула Ирка. – А эти странные. Хуль они своего бросили?

– Хуй знает, – пожал я плечами. – Поняли, что не вывезут, и съебались. Гопарь везде гопарь, Ириш.

– Погнали, пока цивилы ментов не вызвали, – поторопил Олег. Кир чуть подумал, вытащил из кармана отжатую мобилу и бросил её рядом с гопником.

– Нахуй. Еще отвечать за этого долбоеба, – сплюнул он и, засунув руки в карманы, поплелся за нами.

На Арбате мы некоторое время постояли у стены Цоя. Жаба, питавший страсть к его творчеству, даже прослезился. Мне было похуй. Я «Кино» не котировал. Ирка тоже. А Кир в последнее время ударился в блэк-метал самой разной направленности. Только Балалай худо-бедно поддержал Жабу. Сказалась музыкалка по классу гитары и сотни вечеров, когда Олег исполнял роль барда, наяривая на гитаре бессмертные хиты Цоя для своих дворовых пацанов.

Рядом толкались грязные киноманы, и я невольно морщился, когда кто-то из них задевал меня рукой, проходя мимо. Пара девчушек помладше рыдала навзрыд, поглаживая нарисованный на потрескавшейся штукатурке портрет Цоя, над которым кто-то криво вывел: «Витя не умер. Он просто вышел покурить». Потом они сделали пару фоток на дешевый «Кодак» и, моментально прекратив рыдать, убрались восвояси.

– Актрисы, блядь, – фыркнул Кир, закуривая сигарету. – Ставлю зуб, что в следующем «Dark City» будет фотка этих пёзд и слюнявая подпись: «Ебать, как мы скорбим по Вите».

– Да ладно. Позеры были, есть и будут, – ответил я, провожая взглядом двух ментов, проявивших к нам ленивый интерес. – Погнали уже. Вон уже сопровождающие нарисовались.

– Пошли, – поддакнула Ирка и, взяв Жабу за руку, силком оттащила от стены. Жаба чуть подумал и повернулся к Киру.

– Может, пожрем пойдем? – спросил он, заставив нас рассмеяться.

– Нездоровая хуйня какая-то, Жаб. У тебя или глисты, или внутри Куато сидит, у которого ты еду пиздишь, – ответил ему я. Жаба надулся, но тут же улыбнулся, когда его желудок выдал переливчатое ворчание. – Ладно. Я не против поесть. Что-то пельмени быстро выветрились…

– Погнали в МакДак, – предложил Олег. – А потом уже к Горбушке выдвинемся.

– А чо так рано? – недовольно спросил Кир и понимающе кивнул, увидев тяжелый взгляд Балалая. – А… Телок склеить хочешь. Лады, братан. Это святое.

В начале шестого мы вышли со станции «Багратионовская» и направились к клубу, продолжая вертеть головами, потому что от скопления волосатых всех сортов и размеров натурально рябило в глазах. Мимо нас протиснулся здоровенный детина в балахоне «Nile». Он вел за руку пацаненка лет десяти, тоже одетого в черный балахон.

Чуть поодаль группка панков с кривыми ирокезами распивали без палева водку. Стоящие в двух шагах от них менты лениво курили и не обращали на панков никакого внимания.

– Блядь, – восхитился Кир. – У нас бы уже приняли.

– Столица, хули там, – отмахнулся Олег. – Тут всем поебать. Будут пеленать, когда в откровенную неадекватовку скатываться начнут.

– Каннибалы! – заорал какой-то пьяный пацан, тормозя рядом с нами.

– Кипелыч! – заорала в ответ Ирка и пихнула пацана в грудь. Тот шлепнулся на жопу и рассмеялся. – Дебил, блядь.

– Чо ты ругаешься? – улыбнулся Кир. – Рад человек.

– И обоссался до кучи, – хмыкнул я. Светлые джинсы пацана потемнели, и к нам потекла тонкая струйка.

– Так от радости и обоссался, – не сдавался Кир. – Мы ща тоже обоссымся. Надо только пиваса купить.

– Вон точка, – махнул рукой в сторону Жаба.

– Вот и заебись. Ща затаримся.

Купив пива, мы пошли дальше, обсуждая предстоящий концерт. От радостных лиц, витавшего в холодном воздухе перегара и дыма становилось приятно на душе. Мы даже попрыгали с какой-то компашкой под хрипящую из потертого бумбокса «I cum blood», а Балалай подстрелил косячок, обняв за талию пьяную девчонку в дырявой косухе. Редкие цивилы шарахались от волосатых так, словно на улицы хлынули зомби и миру настал пиздец. А может, так оно и было. Но я все равно радовался, как ребенок, понимая, что очень скоро увижу своих любимцев вживую.

Отстояв очередь, мы наконец-то попали в зал и чуть не одурели от духоты. Народ весело галдел и толкался. Пол был липким и мокрым, а под ногами хрустели пластиковые стаканы. Но кого это волновало? Олег, метнувшись к точке с мерчем, вернулся с резиновым браслетиком и надутым рябым пузом, из которого скоро вытащил спизженную майку «Каннибалов».

– Ворюга, блядь, первостатейный, – сказал Кир, разглядывая принт. – Но майка зачетная, братан.

– А то, – оскалился Балалай. – Чо, где встанем?

– Давай у стены. Вон, у правой вроде место есть рядом со сценой, – ответил я, протянув руку. – Там куртки скинем и, если что, в слэм влетим.

– Я покараулю, – тут же сказал Жаба. Он дико боялся драк, а слэм – это та же самая драка, в которой может прилететь отовсюду. – Ир, паспорта у тебя?

– Естественно, – фыркнула Ирка. – Вы ж, долбоебы, точно проебете где-нибудь.

– А ты чо, не пойдешь в слэм? – удивился Олег. Ирка покачала головой и ткнула себя пальцем в живот.

– Месяки пошли. Боюсь, что уебу кого-нибудь.

– Фу, – рожу Балалай скривил отменную, за что тут же получил подзатыльник. – Ладно, хуй с вами. Караульте шмот тогда. Не верю я здешним волосатым. Мутные какие-то. Такие и у собрата куртяк спиздят, отвечаю.

– Заебали вы пиздеть. Пошли уже к сцене, – вздохнул я и, скинув куртку, остался в одной майке. Кир с Олегом поступили точно так же, и, орудуя локтями, мы начали пробиваться к сцене.

Концерт был должен начаться в семь, но мы еще час стояли в потной толпе, которая радостно взрывалась криками, когда на сцену выходил кто-нибудь из обслуживающего персонала. Стоящий рядом со мной горбатый металюга постоянно отрыгивал выпитое за день пиво, а когда перданул, я всерьез задумался о том, чтобы отпиздить его прямо в толпе. Останавливало только то, что могли вышвырнуть с концерта за хулиганство. А я не зря проделал такой путь, чтобы посмотреть на «Каннибалов».

А «Каннибалы» вышли в восемь по Москве и без лишних прелюдий дали Горбушке пизды. Тягучая толпа заволновалась, когда Мазуркевич коснулся палочками барабанов, и сердца нефоров пробила пулеметная очередь бластбита. Алекс и Пэт ударили по струнам, и меня оглушило такой мощью, что я еле устоял на ногах. Фишер, как огромный мясистый вентилятор промышленных масштабов, затряс башкой и своим ревом дал начало концерту.

Центр зала превратился в сердце. Большое, живое и постоянно пульсирующее сердце, а все неформалы – большие и маленькие – были кровью, что наполняет его жизнью. С первых риффов меня зажало в тиски, ребра заломило, а воздух вылетел не только из груди, но и из жопы. Только я один хуй был счастлив. Обнимал Кира и Олега, скакал как ненормальный и подпевал орущему со сцены Фишеру.

Мы начали с джампов, обнявшись с теми, кто был рядом. Отпихнув в сторону пердящего уебка, я обнял за плечи какую-то девчонку, которая свою руку положила мне на талию и лукаво улыбнулась. Фишер снова заревел, и мы начали прыгать. С каждым прыжком спертый воздух, наполненный алкоголем, потом и солью, вырывался из наших глоток и втягивался при приземлении. Моя рука соскользнула с плеч девчонки, и я уже без стеснения обнимал её за пояс, чувствуя, как об руку ударяется её грудь.

Потом два рослых пацана, пользуясь паузой, взмахами рук расчистили пространство в центре, и со следующей песней мы закружились в хороводе. В центре остались лишь три человека, и я знал почему. Когда «Каннибалы» без предупреждения начали рубить «Hammer smashed face», весь хоровод ринулся в центр, сминая и ломая все на своем пути. Слэм был настолько мощным, что через пару мгновений я получил локтем в живот, и когда согнулся, мне врезали по скуле коленом. Но упасть мне не дали. Только я начал оседать на пол, как меня подхватили чужие руки, кто-то своим телом закрыл от остальных толкающихся, и когда дыхание восстановилось, я уже сам влетел в толпу, орудуя локтями. Негласное правило слэма: поднимать упавших, чтобы не затоптали. Конечно, бывают долбоебы, которые плюют на это, но чаще всего упавших поднимают, огораживают, пока не придут в себя, а потом пихают в спину, и следует новый раунд.

Краем глаза я увидел Балалая, который отскакивал от других, словно ебанутый мячик. Кир, тряся головой, разбегался и влетал в толпу спиной, а потом кто-то влетал в него. В носу свербило от пыли, в горле было сухо, как в адском пекле, но я продолжал меситься, как и другие нефоры, на один вечер ставшие друг для друга братьями и сестрами.

– Живой? – улыбнулась Ирка, когда я вывалился из толпы и подошел к ней на негнущихся ногах. Жаба, не обращая ни на кого внимания, яростно и монотонно тряс головой рядом с ней.

– Пыли нажрался, пердежом надышался, – улыбкой на улыбку ответил я и, взяв из рук Ирки кегу с пивом, жадно опустошил её. – Наши не вылезали еще?

– Балалай только. Пива выпил и снова улетел, – ответила она, пытаясь переорать музыку. – Кир у сцены скачет. Еще пойдешь?

– Конечно, – кивнул я и, подмигнув ей, влился в пульсирующую толпу, которая и не думала останавливаться.

Подобравшись к Киру, я стал прыгать вместе с ним у сцены, ловя кожей капли пота музыкантов, которые выкладывались на сто процентов. Охуевшая охрана смотрела на нас, как на идиотов, с трудом удерживая металлические решетки, ограничивающие проход к сцене. Особо ретивые получали по горбу резиновой дубинкой, но не обращали на удары должного внимания. Когда адреналин заменяет собой кровь, ты нихуя не чувствуешь. Ни боли, ни ударов. Только музыку, с ритмом которой бьется твое сердце, и энергию, переполняющую тело.

Подустав, я просто дергался у сцены, пока не заметил неподалеку чью-то голову, изредка исчезающую в разгоряченной толпе. Мелькнуло перепуганное детское лицо и снова скрылось за потной спиной очередного голого нефора.

– Блядь! – ругнулся я, стараясь снова найти взглядом ребенка. Кир, увидев, как я изменился в лице, прижался губами к уху и проорал.

– Чо такое, братан?

– Ребенок! – ответил ему я, кивнув в сторону. Маленькая головка появлялась и исчезала, как утопающий в беснующемся море. Кир понял меня сразу.

Он принялся руками и ногами оттеснять толпу, а я пер за ним, расчищая пространство с боков. Дважды мне прилетело в лицо и правый глаз начал опухать, но я продолжал идти, пока Кир не ушел в сторону, закрыв меня спиной.

Я увидел, что у решетки, скорчившись сидит девчушка. В черной майке, которые продавались в точке мерча на входе. В рваных джинсах и тяжелых ботинках, карикатурно смотрящихся на фоне тонких ног. Она вздрагивала, когда рядом с ней пролетало очередное пьяное тело, и явно не собиралась вставать с пола. Не удивительно, что её никто не замечал.

Когда я коснулся девочки рукой, она вздрогнула и посмотрела на меня. Кивнув ей, я повернулся и похлопал себя по бокам. Она поняла все правильно, и я почувствовал, как её руки обвили мою талию и крепко сцепились замком на животе. Затем мы тем же путем двинулись обратно. Кир впереди расчищал путь, а я отбивался с боков, стараясь, чтобы девочка всегда оставалась позади.

Мои ноги гудели, но я упрямо шел вперед. Руки, обвившие меня, иногда обнимали слишком крепко, если кто пролетал мимо или врезался в меня. Нас спасла небольшая техническая пауза, благодаря который мы вывалились прямо под ноги удивленным Ирке и Жабе. Повернувшись, я помог девочке подняться и улыбнулся, когда рассмотрел её лучше. Она не была ребенком. Обычная девушка, только маленького роста и худенькая, как подросток.

– Куда ж тебя, малая, понесло? – отдуваясь, прокричал Кир, потому что группа возобновила выступление.

– Отъебись от нее, Кир, – махнул я рукой и отвел девчушку в сторону, после чего вытащил из своей торбы бутылку воды и протянул ей. – Пей.

– Спасибо, – прочитал я по губам и улыбнулся. Затем, кивнув, повернулся к Ирке.

– Присмотришь за малой?

– Я те мамка, блядь, что ли? – возмутилась та, но в итоге сдалась и нехотя кивнула. А мы с Киром, покурив в уголке, снова нырнули в толпу. Где-то там веселился Балалай, которого тоже надо было найти.

Концерт закончился через два часа. Когда на часах уже было десять. Наш поезд домой отходил в полночь, поэтому мы спокойно поблагодарили музыкантов, которые с добрыми улыбками вышли на сцену после двойного «бис». Балалай, умудрившийся поймать палку Мазуркевича, теперь тщательно прятал её в свой рюкзак и постоянно шикал на Жабу, смотревшего на трофей слишком уж жадными глазами.

В фойе Горбушки мы, усталые, но довольные, направились к точке с пивом и купили за копейки остатки. Оглянувшись, я увидел, что спасенная девчушка по-прежнему следует за мной. Улыбнувшись, я наклонился к ней и спросил:

– Пиво будешь?

– Ага, – кивнула она. – Надо в себя прийти. Башка сейчас треснет.

– Может водки, подруга? – улыбаясь, спросила Ирка, возвышаясь над девчушкой, как великан. Початая бутылка лежала у неё в торбе, как «н/з» на случай форс-мажора или адского бодуна в поезде.

– Не. Пива выпью. На воздух надо.

– Погнали, в натуре. У меня уже кислородная недостаточность, а в легких пыль и пердеж, – кивнул я. – Хоть покурим там спокойно.

На улице, перед входом, я смог нормально рассмотреть спасенную. Она едва доставала мне до подбородка макушкой, поэтому не было ничего удивительного, что я принял её за ребенка. Но судя по всему, она была нашей ровесницей.

Черные волосы до плеч алели красным на кончиках. В носу серебрилось колечко, да и левое ухо было похоже на подушечку для булавок. Кареглазая, с еле очерченной грудью, она тем не менее дерзко смотрела на Кира, который тоном папки вещал ей о недопустимости участия в слэме детей.

– Слышь, долбоеб! – ругнулась она, когда Кир сопроводил речь очередным подъебом. – Я не ребенок, а ты не мой папка.

– Не зверей, – Кир посмотрел на дерзкую кроху с интересом.

– Не обращай внимания, – улыбнулся я, протягивая девчушке пиво. – Как тебя зовут?

– Наташа.

– Дьяк. Кого ты хотела зарезать, Солёный. Ирка. Жаба. Балалай.

– Очень приятно, – улыбнулась девушка, но на Кира посмотрела слишком уж сурово. – А имена у вас есть?

– Есть. Миша. Кирилл. Ирка, Олег и Роман, – представил я друзей. – Тебя как угораздило в слэм-то влезть?

– Хуй его знает. Хотела на Фишера вблизи посмотреть, а там затоптали.

– Хе, – улыбнулся Олег. – На Окурке такие пляски – это дискотека, Натах. Там не затопчут. Там задавят, нахуй.

– На Окурке? – удивилась Наташа. – Серьезно? А я с Грязи.

– Ну, блядь. Кажись свою спасли, – вздохнул нарочито грустно Кир и засмеялся, когда Наташка показала ему кулак. – А я думаю, хули дерзкая такая. Кого из наших знаешь?

– Пью…

– Да Пью даже бомжихи обсаженные знают, – рассмеялась Ирка. Девчонка чуть расслабилась и кивнула.

– Это точно, – протянула она. – Я со своей компашкой тусовалась на Грязи. Может, знаете кого оттуда?

– Погремухи скажи, выясним, – протянул Жаба, исподлобья рассматривая Наташку.

– Я к Листику года два назад притусовалась, – задумалась девушка. – Учились в параллельных классах. У него тогда своя компашка была. Он, Лошадь…

– Лошадь знаю, – перебил Олег. – Страшная баба, но на передок слабая. Пью её раз ебал, а она раз… и обосралась в процессе.

– Есть у нее грешок такой, – хмыкнула Наташка. – Макбет и Лилит… Но эти обычные, редко куда выбираются. Сирин еще и Колумб.

– Колумба знаем, – переглянулись мы с Киром. – Нормальный пацан.

– Он сейчас редко появляется. Вроде как с группой своей материал новый репетирует.

– Кто б сомневался, – буркнул Олег. – Ладно, малая. Тебя проводить куда? А то у нас поезд через час. Надо на вокзал выдвигаться.

– Так у меня тоже. На Киевский? – кивнула она. – Поедем вместе, похоже.

– Угу, – адреналин выветрился, и я наконец-то вспомнил, что обратные билеты были только у Ирки и Кира. – Чо, как действуем теперь? Надо электричку в область найти и там уже на поезд подсаживаться…

– Вы зайцами приехали? – удивилась Наташка, а потом уважительно на меня посмотрела. – Лихо! Сколько у вас билетов?

– Два, – ответил Кир. – Пацаны к нам потом по пути подсаживаются, а Жаба на багажной полке ныкается.

– Забейте, – махнула рукой Наташка и, зевнув, поежилась. – У меня тетка проводницей работает. Я поэтому и поехала в Москву. Отчим еле на концерт денег дал, а с поездом уже тетя помогла.

– И она не будет выебываться? – усомнился Кир. Наташка снова кивнула. – Ну, хуй с ним. Давай попробуем.

Естественно, её тётка, усталая женщина с жесткими черными усиками под носом, смерила нас тяжелым взглядом и, мотнув головой, разрешила.

– Ума хватило в Москву зайцами тащиться. Ломоносовы хуевы, – ругнулась она, прикусывая зубами папиросу и выдыхая Жабе в лицо вонючий дым. – Повезло вам. Купе одно пустое будет. Вот там и расположитесь. Наташка со мной поедет.

– Все нормально, тёть Нин, – улыбнулась та. – Мы уже зазнакомились.

– Точно? – равнодушно спросила она и, дождавшись кивка, тоже кивнула. – Ладно. Залезайте внутрь. Шо тебе, касатик? Ананасик или хрен у сраку?

Вопрос был задан Киру, который собрался войти в купейный вагон. Мы с Наташкой, переглянувшись, прыснули, а Ирка, не сдерживаясь, огласила ночную платформу хохотом.

– Так в купе же сказано было ехать, – Кир тоже не сдержался и улыбнулся.

– Им – да. А у тебя билет в плацкарт. Вот и пиздуй отседова. Порядок нарушать нечего, – мотнула головой Наташкина тётка и, пропустив нас, загородила своей тушей дверь.

– Пошли, Кирюха, – давясь смехом, сказала Ирка и потянула Кира за рукав.

– Пока ананасик «у сраку» не засунули, – кивнул тот и, махнув мне рукой, поплелся за Иркой по перрону.

Когда поезд тронулся, тётя Нина принесла нам горячий чай и потом каждые пятнадцать минут заглядывала в купе, проверяя племянницу. Но увидев, что мы просто режемся в карты и хохочем, уходила, пряча на суровом лице улыбку. Перед сном она еще раз зашла нас проверить, увидела, что Наташка залезла на верхнюю полку, заботливо поправила племяшке одеяло и отправилась в свое купе на боковую.

У меня же сна не было ни в одном глазу. Усталое тело неожиданно получило заряд бодрости, и я, воткнув в уши наушники, включил старенький плеер с любимым альбомом «Estatic Fear». Альбом 99 года частенько выручал меня, если я не мог уснуть. И сейчас, слушая ласковые гитарные переборы, изредка перемежающиеся тяжелыми риффами, мирно дремал, смотря в ночную тьму за окном, которую перебивал желтый свет фонарей. Под «Главу Седьмую» я почти что уснул, но все же вздрогнул, когда ощутил, как кто-то лег рядом и прижался ко мне. Приоткрыв глаза, я увидел, что Жаба все так же спит напротив, а ко мне забралась Наташка. Она, свернувшись в клубочек и поджав ноги к груди, размеренно дышала. Я рискнул приобнять её и улыбнулся, когда её рука легла на мою. Затем я закрыл глаза, глубоко вздохнул и моментально отключился. Снился мне концерт, родной дом и мама, сидящая на кухне с книжкой.

Кир с Иркой пришли под утро, и до самого вокзала мы резались в карты. Тётя Нина не стала выгонять моих друзей. Лишь покряхтела немного, принесла еще два стакана с чаем и пачку овсяных печений.

Наташка как-то тихо и незаметно влилась в разговор, словно сто лет знала нас. Она без стеснения подъебывала Кира и Жабу, болтала с Иркой и смеялась шуткам Олега. Но сидела рядом с мной, прижавшись к бедру, словно боясь, что я исчезну куда-то. Внимательные глаза Кира так и сочились ехидцей, но он тактично молчал. Лишь загадочно улыбался, когда мы пересекались взглядом.

У входа в вокзал мы распрощались. Ирка поехала в центр к двоюродной сестре и потом на встречу с Лаки. Олег сел на автобус с Речки и поехал домой. Жаба поехал с ним, чтобы забрать свои диски. Он записывал каждый диск в особую тетрадку с именем и фамилией того, кому дал, и датой, когда это, собственно, случилось. За это Кир с Иркой звали его куркулём, но Жаба не обижался. Кир, сдавив меня в объятьях, запрыгнул в маршрутку на в область. Его мать договорилась с кем-то о подработке, и Кир укатил перестилать кому-то крышу сразу с поезда. А мы с Наташкой сели в один троллейбус и поехали по домам. Я знал, что она выйдет раньше. Грязь, район суровых работяг и местных братков, граничил с Окурком, и через него проходил один маршрут.

Мы сели на «колесо» – сиденье, возвышавшееся над остальными, и одновременно вздохнули. Я жутко устал и сейчас хотел одного – принять душ и увалиться спать. Чего хотела Наташка, я не знал. Но всю дорогу она была молчаливой и даже немного грустной, как мне показалось. Когда я спросил её об этом, она лишь слабо улыбнулась и покачала головой, сделав вид, что все нормально.

За две остановки до своей Наташка встрепенулась, сунула руку в рюкзак и, вытащив листок с ручкой, что-то на нем написала, после чего протянула мне. Я улыбнулся, увидев номер телефона.

– На всякий. Если потеряемся, – тихо сказала она, смотря мне в глаза. Я промолчал и, взяв ручку, накорябал на другой бумажке свой номер.

– На всякий, – хмыкнул я, протягивай бумажку ей. Наташка взяла и спрятала её в глубинах своего рюкзака.

Так пополнилось Братство Окурка. Наташка Лялина вписалась в нашу компашку еще в поезде, сама того не ведая. Да никто и не возражал. Могучая Ирка часто питала к тем, кто был меньше и слабее, материнские чувства, поэтому Наташку приняла сразу. Кир тоже оценил дерзкую «малявку», как он её называл. Жаба, увидев, что Наташка не проявляет интереса к Киру, тоже перестал бычить. Олег и Лаки быстро свыклись с новым лицом, причем Олька как-то раз растащила Наташку на разговор, а мы удивленно смотрели в их уголок, где непрошибаемая Лаки промакивала черным платочком глаза, а Наташка тихо ей что-то говорила.

– Лялька, а чо ты такое Лаки там рассказывала, что она рыдать начала? – начинал допытываться Кир, когда перебирал с бухлом.

– Рассказывала, какой у тебя хуй кривой и дохлый, – огрызалась в ответ Наташка, заставляя всю компашку заходиться в хохоте. – Без слез и не выслушаешь, Солёный.

Жила Наташка вместе с матерью и отчимом. Отец свалил в закат еще до её рождения и изредка объявлялся на праздники. Домой она никого никогда не приглашала. Говорила, что родители слишком строгие и неформальных друзей дочери просто не поймут. Но я заметил, что Наташка всегда тусуется с нами до победного и с радостью остается ночевать, если кто-то предлагает. И сразу мрачнеет, как только предстоит ехать домой. Гораздо позже я узнал истинные причины и взглянул на Наташку по-другому. Эта худенькая девчонка в моральном плане была посильнее Кира и Ирки вместе взятых.

Наташка тоже училась в политехе, и мы часто ездили домой вместе после пар, если Лаки не перехватывала кого-нибудь в центре. Когда моя мама была на дежурствах в котельной, то я приглашал Наташку домой, и мы тусили у меня до самого вечера, пока не подтягивались остальные. Листали «Dark City», смеясь над почтой или переписывали в блокноты названия альбомов, которые получали по пять звезд от редакции, чтобы самолично заценить в музыкальном магазинчике в центре. Гоняли чаи и болтали обо всем на свете, сидя на балконе и смотря на пушистые облака, бегущие по небу.

– Ляль, а ты чего дома избегаешь? – спросил я её как-то. Она вздохнула, поджала по привычке ноги к груди и закусила губу.

– Неважно, Мишка. Забей, – криво улыбнулась она, посмотрев на меня. – У каждого свои тараканы и скелеты в шкафах.

– Ага, – кивнул я. Наташка грустно улыбнулась и тронула пальцем мою руку.

– Не дуй губы, а то в Жабу превратишься, – усмехнулась она. – Может и расскажу как-нибудь. Включи лучше «Dimmu Borgir». У тебя же есть?

Наташка обожала норвежцев. Обожала все их эксперименты, и когда кто-то включал диск, её глаза сразу же загорались диким, радостным огнем. Я же подсадил её на акустический фолк. Этот жанр в компашке любил только я. Ну и Балалай мог иногда послушать, когда от тяжеляка сносило крышу и он улетал в объятия наркотических богов.

Наташка, послушав моих любимцев «Vali», которые были у меня на кассете, настолько прониклась, что заебала всех продавцов во всех музыкальных магазинах города, чтобы они нашли ей что-нибудь похожее. Я любил наблюдать за ней, когда первые неторопливые аккорды начинали звучать из колонок. Наташка забавно прищуривала глаза, её лоб разглаживался, а на лице появлялась улыбка. Не такая, как обычно: саркастичная или грустная. Наоборот, это была задумчивая улыбка счастливого человека. Порой мне казалось, что в такие моменты я вижу Наташку настоящую. Такую, какой её никто и никогда не видел. Многие из нас носили маски, но я неоднократно видел, как они спадают. Наташка же свою маску снимала лишь передо мной. А я был этому только рад.

– Иногда хочется стать птицей, – тихо говорила она, слушая в двадцатый раз по кругу «Vali» или «Estatic Fear». – И улететь куда-нибудь высоко, за границу облаков и сизых гор. Лететь под эту музыку и ни о чем не думать.

– А меня-то возьмешь? – усмехался я, заставляя и Наташку улыбаться.

– Возьму. А сейчас закрой глаза и представь, что мы птицы. Летим высоко. Летим далеко. И никогда сюда не вернемся. А впереди только солнце и ветер…

У Наташки на щеках блестели слезы. А я молчал и грустно улыбался, смотря на неё.

Глава четвертая. «Другие» вписки. «Другие» нефоры.

Чем глубже я проникался металом, тем больше его становилось в моей жизни. Старые друзья детства, вроде того же Макса Трубина, ставшего скинхедом, ушли. Зато пришли новые. И несмотря на то, что наш городок нельзя было назвать большим, других неформалов в нем было много.

С кем-то я знакомился на тусах, которые устраивал Слепой Пью. Пью дорожил своей репутацией, и чем старше становился, тем скучнее становились устраиваемые им тусовки. Нет, бухла там было в избытке. Не было свободы. Пью в какой-то момент ударился в религию и начал задвигать, что ругаться плохо, вести себя аморально плохо, поклоняться Сатане плохо… Да все плохо, что не попадало под новые убеждения Пью. В итоге на его тусовки стали собираться исключительно цивильные нефоры, пиздюшня, боявшаяся пиздюлей, и прочий духовный сброд. На одной из таких тусовок Кир дал Слепому Пью в здоровый глаз и, плюнув на старого товарища, ушел, чтобы больше не вернуться.

Остальные нефоры устраивали тусовки исключительно для своих компашек, и попасть на них можно было лишь в одном случае. Если ты знал кого-нибудь из приглашенных. Мы знали многих. С кем-то знакомились на рок-фестивалях, которые проводились летом в нашей области. Изредка такие фестивали посещали забытые миром русские рокеры, но чаще всего на сцене рубились местные метал- и панк-команды. С другими знакомились на тех же вписках и квартирниках. Порой пересекались на улице, цеплялись языками и уходили уже знакомыми. Но основная масса знакомилась в магазине «Черное солнце» – единственном месте, где можно было купить лицензионные диски и пластинки, в том числе и метал.

Хозяин магазина, Гоблинс, в миру дядя Сережа, знал почти каждого нефора нашего города. Потому что последним больше некуда было идти. Или на блошиный рынок, где продавались пиратки и mp3-сборники, или в «Черное солнце», где можно было купить лицуху, шмотки, журналы и прочий хлам по типу перстней из нержавейки, напульсников из дерматина и китайских косух, которые облазили с первым морозом.

Зато стоило спуститься по гладким ступенькам, открыть дверь с криво нарисованным черным солнцем, как ты сразу понимал – я дома. У одной стены стояли стеллажи с винилом, который покупали исключительно фанаты. Рядом с ним, почти у самой кассы, прилавок с популярными на тот момент исполнителями разных жанров – от попсы до рэпа. Над кассой висят те самые китайские косухи, шарфы и флаги. А в другой комнате, если пройти зал с винилом насквозь, царил один лишь метал. Даже у грайнда был свой отдельный стеллаж, что уж о других жанрах и поджанрах говорить. А за кассой в любое время года стоял сам хозяин – широкоплечий, хромающий на правую ногу Гоблинс. Он, казалось, знает о метале все. Помнится, как в первые разы я, робея, подходил к нему и просил дать что-нибудь вроде «Dimmu Borgir». Гоблинс сразу становился серьезным, лоб перечеркивала суровая морщина, и он на секунду задумывался.

– Какой альбом зашел? – спрашивал он.

– «Enthrone Darkness Triumphant», – отвечал я, вытаскивая из кармана листочек с записанным названием. Дядя Сережа кивал, брал меня под руку и отводил к стеллажу с блэком. Затем буднично тыкал пальцем в нужные джевелы.

– Этот, этот и… вот этот, если любишь мелодизм и клавиши в блэке.

– Спасибо, дядь Сереж, – улыбался я и, взяв рекомендованное, отправлялся в темный угол, где стоял проигрыватель с наушниками. А затем следовал мучительный выбор – найти тот самый альбом, который будешь слушать на протяжении месяца. Лицуха была дорогой, и я нечасто мог позволить себе что-то новое. Но иногда до одури хотелось именно лицуху. С буклетом, качественной полиграфией и звуком, в отличие от пиратского дерьма с блошиного рынка. Был еще один плюс. Гоблинс никогда никого не гонял, и если ты занял проигрыватель, то можешь слушать столько, сколько надо. Для этих целей в магазине стояло три проигрывателя, и еще один плеер дядя Сережа держал под прилавком. На всякий случай. В итоге я всегда уходил с одним, а иногда и с двумя дисками, если не мог определиться.

Правда, иногда мы злоупотребляли добротой Гоблинса. Жаба и Кир порой пиздили диски, но делали это по-хитрому. Накопив денег, они приходили в магазин, брали горку дисков и топали к проигрывателю в темный угол, откуда дядя Сережа не мог их увидеть. Понравившийся диск, который хотелось иметь в коллекции, забирали целиком. А остальные воровали: подкладывали под тот, который покупали, или прятали в многостраничном буклете по диску на разворот. Естественно, Гоблинса одурачить было сложно, что он однажды и подтвердил, когда Жаба, оборзев, спиздил кучу дисков, засунув их себе за пазуху и позорно спалился, рассыпав их на кассе. Кир, увидев это, побледнел и хотел было съебаться, но дядя Сережа как-то слишком грустно на него посмотрел и покачал головой. Кир не стал спорить и, понурившись, вытащил то, что украл сам: пару дисков не сильно известных групп. Я же задрал подбородок, как бы говоря, что чист, и развел руки в стороны.

– Его я могу понять, – тихо сказал Гоблинс Жабе, указывая на Кира. – У него жизнь тяжелая. У этого, – кивок в мою сторону, – тоже, но он у меня не ворует. А ты? У тебя денег нет?

– Есть, – еле слышно ответил Жаба, осторожно выкладывая украденное на прилавок.

– Ты ж каждый месяц то за шмотом приходишь, то за журналами, – продолжал дядя Сережа. – На это деньги есть, а на диски нет? Думаешь, что я с них много получаю? Да вот нихуя.

– Извините.

– Извините, – передразнил Жабу Гоблинс и кивнул в сторону двери в подсобку. – Чеши туда, бери швабру и дуй пол мыть. А вы чо скалитесь?

– Не, мы ничего, – тщетно пытаясь сдержать ухмылки, отвечали мы с Киром. Дядя Сережа тоже улыбнулся, убрал выбившуюся прядь за ухо и вздохнул.

– Дебилы малолетние… Через час машина придет. Поможете разгрузить.

Гоблинс в одной из комнат делал ремонт, и к нему часто в то время привозили стройматериалы.

– Дядь Сереж, а ментам звонить будете? – спросил Кир. Хозяин магазинчика подумал чуть и нахмурился.

– Попадетесь еще раз, сдам.

– Спасибо…

– Спасибами вашими сыт не будешь. Давай, давай, архаровец! – повысил он голос, когда Жаба застрял в подсобке. – Пол тебя ждет. А узнаю, что из подсобки что-то тиснул, пизды дам.

– Блядь, Жаба, ну ты… – вздохнул Кир, когда наш порозовевший друг выбрался из комнатушки с ведром и шваброй.

– А вы диски на место верните. Грабители хреновы, – хмыкнул Гоблинс и снова уткнулся в журнал. Он был уверен, что мы все сделаем, как надо. А мы не хотели подводить человека, который умел то, что умели немногие: прощать идиотов, вроде нас. Бескорыстно и по-настоящему.

В «Черном солнце» мы с Лялькой и Лаки познакомились со Стефаном – забавным готом-дурачком. Лаки, знавшая всех готов нашего города, тогда нахмурилась, увидев новое лицо. Лицо, кроша на пол некачественным гримом, стояло у стойки с готикой и, шмыгая носом, изучало диски. Гоблинс на наш немой вопрос лишь руками развел: как тут за всеми новенькими уследишь.

Лялька, насупившись, внимательно изучала неизвестного гота. То, что он гот, было понятно сразу. Закос под викторианскую рубашку черного цвета, черные свободные брюки, коротковатые для такого дылды, и черные китайские кеды «Пума». Лаки, увидев обувь, подняла удивленно бровь и хмыкнула.

– Здорово, – широко улыбнулся я, подходя к готу, рядом с которым находился стеллаж с думом.

– Здравствуйте, – манерно и отстраненно протянул тот, даже не взглянув на меня.

– И из какого склепа такое чудо выползло? – спросила Лялька, тоже присоединяясь к разговору. – Ты новенький?

– Да, – тряхнув челкой и обдав Ляльку пудрой, ответил он. – Я к бабушке с дедушкой приехал.

– Вон оно что, – кивнул я. – То-то я гляжу, лицо незнакомое, хотя у Гоблинса всех знаю. Звать тебя как?

– Стефан, – чопорно поклонившись, ответил гот, скосив на меня взгляд.

– Дьяк. А это Лялька, – представил я подругу. – А там, у кассы, Лаки.

– О! – Стефан так резко оживился, что я, не сдержавшись, шарахнулся в сторону. Лялька рассмеялась и схватила меня руку, чтобы я не упал. А Стефан, вылупив бесцветные глаза, пялился на меланхоличную Лаки, которая поджала губы и осуждающе посмотрела на меня. – Печальная накидка вдруг спала с глаз, когда увидел я вас.

– Что он несет? – шепотом спросила у меня Лялька.

– Стихи, наверное, читает. Запал на Лаки походу, – так же шепотом ответил я и улыбнулся, когда Олька погрозила кулаком. – Лаки! Чего не поприветствуешь собрата?

– Можешь тоже стихами, – прыснула Лялька.

– Быть может, я узнаю ваше имя? И с сердца моего спадет замок, – пропел Стефан, делая шаг к Лаки. Олька поморщилась и отступила.

– Э, нет. Без шансов, юноша, – вздохнула она, подняв руку. Стефан послушно остановился. – Давно ты в темном мире?

– Семь лет уже живу, но какой же в этом прок, – ответил гот, послушно остановившись. Он принялся пританцовывать, чем неслабо удивил Ольку, а мы с Наташкой, не стесняясь, рассмеялись. – Если душу мою объял черный порок.

– Порок? – шепнула Лялька, повернувшись ко мне.

– Ага. Дрочит, наверное. Ты ж знаешь, готы всегда так витиевато выражаются, – пожал я плечами, заставив Наташку улыбнуться. – А этот еще и на голову походу пришибленный.

– Я буду рад, если вы меня познакомите с собратьями ночными, – жутковато улыбнулся Стефан, и прыщи набухли и проступили даже через штукатурку, которой он плотно намазал свое лицо. – Ведь нет мне счастья меж обычных.

– Ох, блядь, – мотнула головой Лаки. Она очень редко ругалась, но тут и её видимо поразили в самое сердце рифмы Стефана. Впрочем, Олька неожиданно вздохнула и кивнула. – Ладно. У нас есть своя тусовка готов. Я напишу адрес. Скажешь, что от Лаки.

– Благодарю вас премного, – поклонился Стефан, прижав бледную руку к груди. Лаки кивнула и, быстро начеркав адрес своих друзей, протянула бумажку готу. Тот бережно взял адрес и спрятал его в нагрудном кармане. – Не смею боле вас задерживать, друзья. Устал и споро отбыть должен я.

– Всех благ, Стефан, – улыбнулась Лялька и, наморщив лоб, попыталась добавить в рифму, но ничего не получилось. – Короче, удачи тебе.

– Ебанько какой-то, – пожал я плечами, когда Стефан удалился из магазина, оставив в воздухе сладковатый запах пудры и пота.

– Снаружи, да, – кивнула Лаки и задумчиво закусила губу. – Но никто не знает, каков он внутри. Мы часто судим о человеке по обложке.

– Ольга права, – поддержал Лаки дядя Сережа, который слышал весь разговор. Усмехнувшись, он вернулся к чтению журнала, а мы пошли слоняться по магазину в поисках новых дисков.

Через неделю мы неслабо удивились, когда встретили Стефана в центре, причем Олька даже с ним расцеловалась и погладила по сальной голове ладошкой. Кир, приоткрыв рот, рассматривал странного гота, который в дикую жару был одет в плотную черную рубашку, черные брюки и китайские черные кеды.

– Это чо, блядь, за глист из жопы Вилле Вало? – спросил наконец-то Кир.

– Пополнение в стане упырей, не иначе, – буркнул Жаба. – Если вы его в компашку возьмете, я уйду нахуй.

– Харэ! – рявкнул Кир, продолжая изучать Стефана. – Жабу мы на готов не меняем. Да, Дьяк?

– Ага. Но на пару сисястых телок махнем не глядя, – подтвердил я, заставив Жабу покраснеть. – Да расслабься, Ром. Это Лакин знакомый.

– Вот тянет же её ко всяким недоумкам, – покачал головой Балалай.

– Ага, – снова хмыкнул я. – К нам, например.

Тем вечером Лаки рассказала нам историю Стефана. По крайней мере, мне многое стало понятно. Особенно странное поведение и внешний вид.

– У него родители семь лет назад в аварии погибли, – грустно улыбнулась Лаки, потягивая вино из высокого бокала.

– Ну, это не показатель, – качнул головой Кир. – У многих на районе предки в мир иной отправились, и что?

– Он с ними тогда был, – ответила Олька. – Ехали в машине на дачу. Их подрезал грузовик. Отец Стефана с управлением не справился, и машина улетела с дороги, а потом загорелась.

– Блядь, – выругался Кир, покраснев от неловкости.

– Именно, – снова улыбнулась Лаки одним ей понятным мыслям. – Вы не обратили внимания, но у него руки обгорели сильно. Все в шрамах. Он их тоналкой замазывает, чтобы люди не шарахались. Пытался вытащить родителей из машины и не смог. Его дальнобой нашел, когда машина почти сгорела. Он сидел рядом на траве и слушал, как кричат его родители, горя заживо.

– Пиздец какой, – поежился я, закуривая сигарету. – Теперь понятно, чего он такой странный. В рифму говорит и одевается в дебильные шмотки.

– Он долгое время лечился. Его только недавно отдали на руки деду и бабке, – пояснила Лаки. – Стефан рассказал, что один из молоденьких санитаров иногда оставлял ему свой плеер, чтобы скучно не было. Так он с готикой познакомился. Сначала «Lacrimosa» и «My Dying Bride», а потом более серьезные. Музыка и романтика смерти позволили ему хоть как-то смириться с произошедшим. Но он всегда был один, поэтому так удивился тогда в магазине, увидев меня.

– Вот так упырь, – фыркнул Кир, но стушевался, когда Лаки метнула в его сторону недовольный взгляд.

– Ребята его хорошо приняли. Он даже расцвел, когда с другими познакомился, – улыбнулась Олька, доливая вина в бокал. – А то, что в рифму говорит… Пусть. Многих это забавляет. А так он очень вежливый, начитанный и добрый юноша.

– И сколько таких еще в мире. Потерянных и непонятных, – буркнул я, закуривая сигарету. Лялька, сегодня особо молчаливая, лишь поддакнула и прижалась к моему плечу. Затем, перехватив сигарету, вздохнула.

– Хорошо, что мы его тогда встретили, – тихо ответила она. Так, чтобы услышали только мы с Олькой. – И хорошо, что я встретила вас.

– Выше нос, – улыбнулся я, ущипнув Ляльку за бок. Та тихонько рассмеялась, вот только грусть из взгляда так никуда и не делась.

– Эт да. Заебали грустить. Слушайте анекдот, – перебил всех Кир. – Приходит к священнику-металисту сатанист с козлом и говорит…

Нефоры нашего городка приходили и уходили. Были и нормальные, а были те еще ебанаты, от которых передергивало даже Кира, уж насколько он похуистичным всегда был. Со временем я понял, что и в нефоры забредает всякий сброд, которому место в спецдомах, а то и на зоне. Как например сладкой парочке Люку и Маргоше.

Я впервые познакомился с ними на концерте местной блэк-метал банды «Gorlum». Они подошли к нашей компашке, когда мы, устав прыгать и трясти головами, уселись на пол недалеко от выхода и потягивали пиво, изредка смотря на сцену.

– Здорово, пацаны, – поприветствовал нас высокий, тощий, как спичка, длинноволосый парень в круглых солнцезащитных очках. На нем, как на вешалке, повисла отвратительная рыхлая бабища, чьи сальные рыжие волосы свисали на плечо нефора.

– Здорово, здорово, – лениво ответил Кир, поднимая руку. – А ты чо в очках? Солнце слепит?

– Не, свои причины, – улыбнулся странный нефор и представился: – Меня Люк зовут. А это Маргоша.

– Х-хнахуйблядь… – просипело что-то непонятное и ругательное тело на плече Люка.

– Ох, блядь, – дернулся я. – Оно живое.

– Угу, – мрачно добавила Ирка, рассматривая парочку. – Не украшение к прикиду, как я думала.

– Я тут чо, пацаны, – улыбнулся Люк, раскачиваясь на месте, – ебаться хотите?

– С тобой, что ли, блядь? – нахмурился Кир, но с пола вставать не стал. Набегался на танцполе, как и остальные.

– Не, – тряхнул грязной башкой Люк. – С Маргошей. Поебаться полтос, минет за двадцатку. Еще пять рублей, чтобы проглотила.

– Ты совсем ебанутый? – буркнул Балалай. Но смотрел он на Маргошу, которая стала подавать признаки жизни и даже вывалила рыжую сиську. – Ты дойки-то свои спрячь, солнце. Мы тут избирательные, знаешь ли…

– Пшелнахуй, – снова просипела Маргоша, заставив Кира рассмеяться. Он поднялся с пола, обошел парочку по кругу и кивнул.

– Ладно, – хмыкнул он и повернулся к Жабе. – Жаб, ебаться хочешь?

– Нет, – соврал тот. Меня передернуло, когда я увидел его глазки, загоревшиеся жадным блеском.

– Бля, Жаб, если ты ща согласишься, я тя отхуярю, а потом забуду, – пьяно протянула Ирка и рассмеялась, когда Жаба скривился.

– Короче, Люк. Иди нахуй отсюда, – поморщился я, однако тощий не собирался уходить. Он потоптался, а потом вздрогнул, когда его в спину пихнул могучий пацан с толстой цепью на боку.

– Заебал ты приставать ко всем! – рявкнул он. – Или сам съебись, или я тебя из клуба выкину, нахуй!

– Не шуми, Стасон. Чо ты начинаешь… – Люк не договорил, потому что незнакомый нам Стасон вдруг рассвирепел и влепил парню поджопник, из-за которого Люк улетел в угол вместе с полуживой Маргошей.

– Держитесь от них подальше, – предупредил здоровяк, закуривая сигарету. – Эта дрянь обдолбанная чем только не болеет.

– Мы ж не совсем ебнутые, братка, – благодушно улыбнулся Олег.

– Хуй знает, – ответил здоровяк и представился: – Стас. А то хули я такой невежливый.

– Очень приятно, – хмыкнула Ирка и кивнула в сторону Люка и Маргоши, которые с трудом поднимались с пола. – Местные?

– Ага. Торчки, – Стас сплюнул в урну и затянулся сигаретой. – Все мозги просадили, ходят теперь и побираются. Как тараканы, блядь, через охрану пролезут и давай доебываться до каждого. Они брательника моего пьяного на еблю развели, так тот теперь в больничке разлагается. Дурь у них, кстати, тоже не советую брать, если балуетесь. Хуй знает, из какого говна они ее готовят.

– За науку спасибо, – снова улыбнулся Олег, задумчиво смотря вслед уходящим Люку и Маргоше. – И много тут таких?

– Торчков? Да жопой жуй, – ответил Стас. – Только те мирные, а эти, блядь, занозы хуевы. Их и пиздили, и вышвыривали, а они один хуй как-то пролезают. Говорю ж, тараканы.

С Люком и Маргошей я встретился еще раз, в не самый радостный момент жизни. А сейчас просто проводил их взглядом, искренне недоумевая, как можно так опуститься. Я всегда считал, что выход есть из любой сложной ситуации, но эти долбоебы, видимо, решили, что нехуй его искать, и просто смирились.

Потом выяснилось, что парочка широко известна и на Окурке, и за его пределами. Они жили в заброшенном доме на самой окраине Блевотни, и мы с Киром неслабо удивились, что до сих пор их не встречали. Тот дом иначе как гадюшником и не назовешь. Земля вокруг покосившейся хибарки хрустела от битых ампул, использованных шприцов и разного говна, а калитка была открыта и днем, и ночью. Даже наш участковый, дядя Миша, давно положил хуй на Люка и Маргошу, изредка принимая парочку их постояльцев, чтобы выбить себе премию. И зря. Надо было давно этих ублюдков запереть куда подальше.

Люк барыжил наркотой, попутно продавая за дозу всем желающим свою подругу Маргошу или её умственно отсталую сестру Галю. Поговаривали, что в местном детдоме уже места нет, потому что всё заполонили Галины ублюдки. Мы с Киром как-то проходили мимо их дома, направляясь на речку, чтобы порыбачить и попиздеть за жизнь.

– Пиздец, братан. Эт разве жизнь? – зло бросил Кир, увидев, как голый Люк стоит во дворе, где ему отсасывает какая-то грязная баба. – Я думал, что Сет Путнам дегроид редкостный, а у нас оказывается местный такой же живет.

– Они сами её выбрали, – буркнул я в ответ, – жизнь эту. Или выбраться из неё не сумели.

– Все равно пиздец, – вздохнул Кир. – Если я когда-нибудь так опущусь, дай слово, что найдешь меня и пристрелишь.

– Если сам не сдохнешь раньше времени, – рассмеялся я, хлопнув Кира по плечу. – Погнали. Тут воняет пиздец как адово.

Иркины знакомые как-то сказали, что Люк и Маргоша устраивают вписки, вот только нормальных нефоров там очень сложно встретить. Мы, конечно, тоже не ангелы, но на тех вписках, которые посещали, было куда цивильнее, чем в притоне Люка и его страшной бабы.

Вписки – это странная вещь. Вроде кодляк, где ты тусуешься с единомышленниками и запросто можешь склеить бабу на вечер, а с другой стороны тот еще, блядь, свинарник, в котором приличным людям точно не место. Виной всему, как ни странно, сами люди. Потому что никогда не знаешь, кого ты встретишь на той или иной вписке.

В нашей компашке «вписочным связным» был Балалай. Он всегда был в курсе того, когда и где намечается тусовка или квартирник. С учетом того, что Балалая знал весь город и даже в области его имя слышали, мы спокойно могли примкнуть к любому кодляку и культурно там отдохнуть. Достаточно было сослаться на нашего друга.

Других связных тоже хватало. Кто-то, как например, Черепаха, устраивали свои вписки. И черепашьи тусовки снискали себе темную славу. Первую из них я посетил в 2005 году, сразу после новогодних праздников. Лялька, на тот момент тусившая с нами, как-то обмолвилась, что пара её знакомых собралась на вписку к Черепахе. Мы с Киром, знавшие почти всех нефоров города, удивленно переглянулись.

– Черепаха? – переспросил я.

– Ага. Панк местный. На Речке живет, – кивнула Лялька, пока мы шли от музыкального магазина до остановки автобусов.

– Не слыхал про такого, – нахмурился Кир. – Чо, знаковая фигура, Ляль?

– Как сказать, – пожала плечами Наташка. – Черепаха раньше квартирники клевые устраивал. Борис Мятежник там играл даже. Потом он свою квартиру вроде как просрал. Говорили, что проигрался и её за долги забрали. Теперь кантуется по друзьям-знакомым, устраивает вписки, так и живет.

– А где туса намечается? – спросил я, перешагивая лужу. Январь выдался теплым, и весь снег, что выпадал ночью, днем превращался в грязно-коричневую кашицу и лужи. Лялька задумалась на секунду.

– В центре вроде. Если надо, я узнаю адрес. Можем сгонять.

– Давай, – кивнул Кир. – Давно не собирались вместе. Наши, может, тоже ворвутся.

Вечером 28 января мы выдвинулись в центр. Поехали я, Кир, Лялька, Ирка и Балалай. Жаба подхватил грипп и валялся дома, пожирая литры варенья вместо бухла. А Лаки вписки не жаловала и брезгливо морщилась, когда Кир, шутки ради, зазывал её на очередную тусу. Конечно, она лукавила. Пару раз мы вписывались в её кодляк, но вписки готов были куда цивильнее тех, в которых мы обычно принимали участие.

Хата, в которой предстояло гулять, находилась на окраине центрального района, в не самом чистом дворе. Мы прошли мимо трех гоповатых пацанов, которые пили с горла водку на лавочке, и вошли в подъезд. Под ногами хрустели осколки разбитых лампочек, воняло подвалом, сыростью и мочой. Но наше желание погулять отбить этим было сложно. Кир, остановившись на секунду, достал из кармана черный маркер и, глумливо улыбаясь, написал на стене «Рэп – это кал», после чего пририсовал рядом крошечный хуй.

– Блядь, Солёный, – поморщился я. – Двадцать два года, а ума, как кот насрал.

– Отъебись, – беззлобно бросил Кир и, высунув от усердия кончик языка, дописал «Черепаха сосёт хуй».

– Погнали уже, – поторопил всех Балалай, кутаясь в косуху. – Куда нам, Ляль?

– Третий этаж, вроде, – ответила Наташка, проверив смс-ку. – Ну да. Третий. Одиннадцатая квартира.

Одиннадцатая квартира могла похвастаться ржавой металлической дверью, из-за которой доносилась приглушенная музыка. Нам пришлось постоять еще минут десять, пока Олег, заебавшийся ждать, не начал дубасить в дверь ногами.

– Хули ломитесь?! – заорал кто-то по ту сторону двери, лязгая ключами и засовами.

– Бухать хотим! – рявкнул в ответ Балалай. – Открывай, залупа ебаная.

– О, Олежа! – голос моментально изменился, а Балалай расплылся в улыбке, увидев старого знакомого.

– Аспид? Ты, бля?

– Ага, – широко улыбнулся пьяный панк с заваливающимся на бок ирокезом. Он посторонился, пропуская нас внутрь. – Залетай, пацаны. Бухич на кухне, бабы… пардон, мадемуазели, – поправился он, увидев Ляльку и Ирку. – В гостиной. Ща я вас с Черепахой познакомлю. А то он опять обидится, что гостей ему не представили.

Черепахой оказался грустный согнутый почти пополам панк. Сразу стало понятно происхождение его погоняла. У Черепахи был горб, такой большой, что напоминал панцирь. Он сунул нам с Киром свою мокренькую ладошку и бесцветным голосом пробормотал:

– Черепаха.

– Солёный.

– Дьяк, – кивнул я и, пользуясь моментом, вытер свою ладонь об джинсы. Лялька, увидев это, еле заметно улыбнулась.

– Чо, откуда вы, пацаны? – спросил Черепаха. Его глаза на миг оживились, когда он увидел Ляльку, и потухли, когда взглядами он пересекся с Иркой.

– С Окурка.

– А пригласил кто? У нас тут приличный кодляк, борзоту не терпим…

– Слышь, отъебись нахуй, а? – перебил Черепаху Олег, выходя вперед. – Чо за ублюдочная манера с гостями разговаривать? Раз впустил, то подай сначала водочки, а потом еби мозги.

– В натуре, Черепах, расслабься, – улыбнулся панк, открывший нам дверь. – Эт ж Балалай. Его каждая сопля знает.

– Я не знаю, – насупился хозяин, но в итоге сдался под давлением общественности. – Ладно, заходите. Бухич на кухне, развлечения там…

На кухне мы достали из холодильника бутылку водки, разлили по пластиковым стаканчикам и, чокнувшись, выпили. Олег тут же поморщился и злобно посмотрел в коридор.

– Падла гнутая, блядь, паленкой поит. Давай пороемся, наверняка у него тут заначка с нормальной есть.

– Да похуй, – махнул рукой Кир, выходя в коридор. – Погнали с гостями познакомимся, а там видно будет.

– Ох, блядь, – пробормотал я, когда очутился в гостиной. – Содом ебаный и Гоморра.

В ближайшем ко мне кресле еблась парочка. Черноволосая девчонка с приятной фигуркой скакала на уродливом, похожем на обезьяну, волосатом пацане. Тот рычал и впивался в ягодицы наездницы толстыми пальцами. Чуть поодаль от них, прямо на полу, вмазывались Черепаха и Аспид, а пухлая баба в майке «Коррозия металла» распечатывала одноразовый шприц. Из темной комнаты доносились звуки животной ебли и гремел из старых колонок «Пурген».

– Пиздец, – сплюнул я и, развернувшись, отправился в туалет, чтобы вымыть руки. Лялька пошла за мной, а Кир, Ирка и Балалай подсели к компашке нефоров, резавшихся в карты и пьющих водку.

– Моих что-то не видно, – буркнула Лялька, пока я намыливал руки с остервенением разозленного хирурга.

– Может, в комнате отжигают, – криво улыбнулся я. Наташка тоже улыбнулась, но как-то робко. – Расслабься, Ляль. Вписка как вписка.

– Хуй знает. Вроде как я вас привела. А тут такой пиздец.

– Похуй. Потусим, а там как пойдет, – хмыкнул я, вытирая руки туалетной бумагой. Заблеванное полотенце валялось в ванне. Его подложила под голову бледная девка, которая отрывисто храпела и порой яростно чесалась во сне.

– Дьяк! Лялька! Чешите сюда! – заорал нам Кир, когда мы вернулись в гостиную. В его глазах уже плескался алкоголь, а речь стала чуть сбивчивой и пьяной. Когда мы подсели к компашке, Балалай нас представил играющим.

– Это Леся, – кивнул он в сторону короткостриженой симпатичной девушки. – Мы в музыкалке на Речке вместе учились. А это её брат, Дим Димыч, и Лобок.

– Здорово, – последовали рукопожатия, причем Леся заинтересованно скользнула по мне черными глазами и слабо улыбнулась.

– Рад знакомству. Чо играете? – спросил я, садясь на пол по-турецки возле Леси. Лялька села на единственный свободный стул рядом с Киром и, воинственно нахмурив брови, изучала друзей Черепахи.

– В переводного. На желания, – ответил Дим Димыч – рослый, с коровьими глазами парень. Он погладил густую бороду и влепил второму – тощему лысому пацану, отзывающемуся на погоняло Лобок – затрещину. – Хуль ты кроишь, гнида? Думаешь, я окосел? Не бьешь, так бери. Вот падла, а?

– Не прокатило, – рассмеялся Лобок, а следом и Дим Димыч. Еще через пару раскладов бородатый вышел из игры и, удовлетворенно вздохнув, опрокинул в себя стакан водки. Он заметил мой заинтересованный взгляд и улыбнулся.

– Пей, дружище. Это не черепаховское говно. Мы свою принесли, – буркнул он, наливая мне порцию. Я выпил и кивнул в ответ. Водка обожгла горло, а потом наполнила тело теплом и легкостью. Еще через пару раскладов отстрелялся и Лобок, а Леся, ругнувшись, бросила веер карт на столик.

– Расчет, Олеська, – усмехнулся Лобок и повернулся к другу. – Ну, чо? Какое желание?

– А, лень думать, – отмахнулся Дим Димыч. – Сиськи кажи, и в расчете.

– И это мой братик, – криво улыбнулась Леся и, задрав майку, показала всем грудь. Крепкую и красивую, с торчащими сосками. Она снова посмотрела на меня и прищурилась. – Все, хватит. А то обдрочитесь на радостях.

– Чо, братья, играете? – спросил Дим Димыч, тасуя сальную колоду. – Если не ссыте, конечно.

– Конечно играем. Мечи карты, – кивнул Кир и, поплевав на руки, хлопнул ладонью по столу.

Мы сыграли три игры, и в дураках остались Кир и Балалай. Причем Кир дважды и, чертыхаясь, тоже бросил свой веер на стол.

– Не фартит, но долг отдам, – сказал он, неприятно улыбнувшись. – Давай желание.

– Желание? Ладно, – прищурился Дим Димыч, наливая в свой стакан водки до краев. – Давай-ка ты, брат, Ленку поцелуешь?

– Ленка – эт кто? – уточнил Кир, а потом поперхнулся, когда Дим Димыч указал на бабу в майке «Коррозии», которая прислуживала Черепахе и Аспиду. Те без стеснения валялись на грязном ковре, уставившись мутными глазами в потолок. – Ох, ебать. Я тебе что недоброе сделал, друже? Ну, долг платежом красен. Ладно.

– Выпей, на. Чо мы, звери что ли? – усмехнулся Дим Димыч, протягивая стакан Киру. Кир посмотрел на бородатого с признательностью и, выдохнув, залил водку в себя. – Эт по-нашему. Молодец. А теперь иди. Целуй Ленку.

Шатаясь, Кир подошел к пухлой бабе и, скривившись, притянул её к себе, свободной рукой сжал сиську и смачно впился в губы. Ирка, заржав, вдруг дернулась от отвращения, а Лобок, не удержав равновесия, шлепнулся на пол, после чего тоже зашелся в припадке смеха. Мы с Лесей тоже рассмеялись, причем девушка слишком откровенно прижалась ко мне ко мне грудью.

– Уплочено, – важно сказал Дим Димыч, когда Кир вернулся, вытирая губы и плюясь, как извозчик. Он подвинул моему другу карты и добавил: – Тасуй, братан. Вдруг еще раз повезет…

– Погоди-ка, а Балалай хули слился? – возмутилась Ирка, показывая пальцем на притихшего Олега. – Он тоже проиграл.

– Спасибо, Ириша, – хмыкнул Олег, но улыбка выдала его. – Ладно. Давай желание, бородатый!

– А хуль я? Пусть Лобок, – отмахнулся Дим Димыч. Лобок задумался и пожамкал губами.

– Там в спальне Рыбак и Мэри кажись ебутся, – проворчал он. – Зайди, вруби свет и скажи мол: тут парни интересуются, в какой дыре вы свой хуй потеряли, уважаемый Рыбак? А потом по жопе его шлепни!

– Подстава, – улыбнулся Олег, но с места поднялся. – Лады, ща сделаю.

Развернувшись, мы увидели, как Олег пробирается через пьяных гостей к спальне, как включает там свет и что-то спрашивает. А потом пулей вылетает обратно, спасаясь от разъяренного голого толстячка с грозно торчащим огрызком между ног.

– Тише, брат, тише, – рассмеялся Дим Димыч, ловя могучими руками толстячка.

– Я те дам, блядь! – пыхтел тот, безумно вращая глазами и с ненавистью смотря на покатывающегося Олега, оказавшегося в безопасности. – Я те дам, блядь, хуй потерял.

– Хорош, Рыба. Желание такое пацану выпало, – утирая слезящиеся глаза ответил Лобок.

– Желание, блядь! Долбоебы! – ругнулся толстячок и внезапно мило улыбнулся, после чего помахал рукой Ляльке. – Здорово, Натах!

– Привет, Лешка, – давясь смехом, ответила она и повернулась ко мне. – Ты прав был.

– Друганы твои? – вспомнил я и покачал головой. – Ну все. Это знак…

– Знак, знак, – подтолкнула меня в бок Леся. – Карты бери, прорицатель. Твой черед желания выполнять.

Эту партию я слил, оставшись не только с приличным веером, но и с двумя шестерками на погоны, которыми меня наградила Лялька. Дим Димыч, отстрелявшийся первым, притворно вздохнул и развел руками: первый, кто сбрасывал карты, загадывал желание. Но я знал, что Дим Димыч утомился, поэтому надеялся на что-нибудь полегче.

– Ну, хуй его знает, – почесал он бороду. – Вроде жестить не хочется, не знакомы еще так хорошо. Ладно, оформи Леське французский поцелуй, и квиты. А то у нее аж пизда свербит с тобой рядом.

– А чо эт Дьяку Леську, а мне, блядь, «Коррозию»? – возмутился Кир и покраснел, когда поймал лукавый взгляд Ленки и услышал наш смех. – Ну вас нахуй!

– Давай, – подмигнула мне Леся и, не дождавшись первого шага, прильнула ко мне. Я ощутил солоноватый вкус её губ и напрягшиеся соски под майкой. У меня тоже разгорался в штанах пожар, и парни, заметив это, начали улюлюкать.

– Хуевый из тебя француз, Миха, – зевнула Ирка, беря в руки карты. – Обслюнявил бабу, как Лорд мой. Исполнено. Погнали дальше!

На миг я пересекся глазами с Лялькой и увидел в них грусть. Всего на миг. А потом их затянуло привычным равнодушным холодком.

Еще через пару часов градус вечеринки повысился. Гости выжрали всю водку Черепахи из холодильника и отрядили самого трезвого в магазин за добавкой. Деньги, как часто бывает, собирали всем миром. Я тоже внес свою лепту, вытащив из кармана смятый налик, а потом умыкнул у посыльного три бутылки на нашу компашку. Дим Димыч тоже времени зря не терял и показал пальцем на две бутылки, стоящие под столом. Они улетели быстро. Большая компания плюс азартные игры, и вот уже дошел черед до нашей водки. Желания тоже становились все смелее и смелее, а бухой Кир, не следивший за картами, практически всегда оставался в дураках. Правда, Дим Димыч, Лобок и Леся не борзели, зато мы не отказывали себе ни в чем.

– Лезь на окно и суй жопу в форточку! – велел я Киру, когда тот в очередной раз проиграл, собрав на руках почти всю колоду.

– Холодно, Дьяк, – попытался было слиться он, но Ирка вдруг врезала ему по спине и указала рукой на окно.

– Пиздуй давай. Не фартит в карты, повезет в любви, Кирюша, – сказала она, и Кир нехотя взобрался на подоконник. – Чо дальше, Миха?

– Пусть пропердит начало «Seven Nation Army», – рассмеялся я, когда Кир удивленно и как-то злобно на меня посмотрел. – Ну, всю песню не вытянет, а так хоть что-то.

– От же вредный пидор. Друг еще, называется, – проворчал Кир, спуская штаны и с трудом просовывая задницу в форточку. Конечно, мы его подсадили, а иначе пьяный Солёный пизданулся бы с подоконника и сломал себе что-нибудь. В итоге Кир все равно пизданулся с окна, но ничего не сломал, потому что приземлился на спящего Лобка, который даже не проснулся.

– Не считается, – покачал я головой, когда Кир, потирая ушибленный бок, вернулся за стол.

– Считается. Я, блядь, не начало песни, а всю её целиком пропердел, пока летел вниз. Раздавай, хули сидим?

Через час Леся утащила меня в свободную комнату и, когда мы зашли внутрь, закрыла дверь, подперев её стулом. Затем, стянув майку через голову, прижалась ко мне и накрыла мои губы поцелуем. Я не стал кривляться и вцепился пальцами в крепкую задницу, а потом повалил Леську на кровать.

Кровать была влажной. От пота тех, кто кувыркался тут до нас, но мне было похуй. Сердце стучало, как сумасшедшее, губы горели, а от Леськиных стонов голова шла кругом. Мы любили друг друга на грязной кровати так яростно, что в стену начали долбить взбешенные соседи, и на каждый стук мы с Леськой отвечали стонами.

Кончив, я свалился с кровати и, подойдя к окну, распахнул его, впустив в комнату морозный воздух. Затем, закурив сигарету, довольно улыбнулся. Голая Леся лежала на кровати и смотрела на меня, чуть прищурив глаза. Лунный свет красиво лег на её грудь, и я невольно залюбовался. Леська игриво хохотнула и, отдернув одеяло, поманила меня к себе. Через минуту соседи снова долбили по батареям, а мы продолжали дарить друг другу тепло и поцелуи.

– Хули так долго? – пьяно быканула Ирка, когда мы вышли из комнаты и столкнулись с ней у порога. Ирка держала за руку смазливую девчушку с припорошенным пудрой лицом и, не договорив, отпихнула меня в сторону, после чего заняла комнату. А в гостиной творилась дичь.

Вмазанные Черепаха и Аспид сидели на полу и жрали со сковородки недожаренную картошку. Ленка-Коррозия сидела рядом и дрочила Черепахе, чей вялый хуй мерзко дергался, словно червяк, которого вот-вот насадят на крючок. Чуть поодаль от них на диване двое незнакомых мне чуваков трахали ту черноволосую девицу, которая сидела в кресле, когда мы вошли. Когда они закончили, девица меланхолично закурила сигарету и, раздвинув ноги, стала ждать очередного «счастливца». На кухне с кем-то ругался Лобок, и Дим Димыч пытался успокоить друга. Ему это не удалось, потому что Лобок получил пиздюлину и свалился на пол, а Дим Димыч, вздохнув, вернулся в гостиную и увалился на диван к черноволосой. Он держал в руке бутылку водки и что-то рассказывал девице, а те лениво смотрела на то, как жрут недожаренную картошку Черепаха и Аспид. Причем на сей раз именно Аспиду дрочила Ленка-Коррозия, а голый Черепаха напоминал мне уродливую горгулью Нотр-Дама.

Лялька болтала о чем-то с Рыбаком и Мэри, своими друзьями. Причем она подчеркнуто меня не замечала, зато постоянно косилась на Леську, которая повисла у меня на плече с довольной улыбкой. Но все это ушло на второй план, когда я вошел в свободную комнату и увидел там Олега, Кира и двух страшных пацанов. У одного в руке была ложка, другой держал зажигалку, а на полу валялся использованный шприц. Меня словно водой ледяной облили, когда я понял, что мои друзья вмазались.

– Совсем охуели?! – рявкнул я, подлетая к ним и отвешивая Олегу подзатыльник. Тот вяло качнулся и завалился на бок. Кир равнодушно смотрел на меня тупыми глазами и лыбился, как идиот. Развернувшись, я выбил ногой ложку с дрянью у одного из торчков, после чего сжал кулаки, когда его друг вскочил с пола. – Давай, сука. Дай мне повод!

– Ты чо беспределишь, брат? – еле ворочая языком, спросил один из них. – Парни захотели…

– Да мне похуй. Съебали отсюда, нахуй, пока я вас не убил, блядь! – снова заорал я. На мой крик в комнату влетела Лялька, Аспид и растрепанная Ирка. Причем Ирка, увидев Олега и Кира, скрежетнула зубами и тоже сжала кулаки.

– Чо шумишь, братка? – оскалился Аспид. – Тут каждый получает то, чо хочет. Ты вот Леську выебал, а она, знаешь ли, не каждому дает. Братаны хотели расслабиться, братаны расслабились. Хуле ты кипишуешь?

– Да они чистые были! – растерянно, но все еще зло бросил я, пытаясь поднять Кира на ноги. Но тот снова плюхнулся на жопу, когда я убрал руки. – Блядь, Кир. Заебал. Поднимайся давай.

– А ты чо грустишь, красивая? – переключился на Ляльку Аспид.

– Убрал от нее руки, нахуй! – прорычал я, толкая панка в грудь. Тот, к моему удивлению, быканул и пихнул меня в ответ. Лялькино лицо потемнело, и она тоже толкнула меня.

– Отъебись, Дьяк! Думаешь только ты тут развлекаться можешь? Захочу и отсосу у него. Чо ты мне сделаешь? Ты мне отец? Отчим?

– Друг, – тихо сказал я, и с Ляльки сразу слетела вся спесь. Она всхлипнула, мотнула головой и, подойдя к Ирке, уткнулась той в грудь.

– Уйди, – коротко приказала Ирка Аспиду, который попытался взять Ляльку за руку. – А то я тебе шею сверну, пидор. Мих, поднимай этих дебилов и пошли отсюда.

– Дим, поможешь? – спросил я у подошедшего на шум Дим Димыча. Тот обвел комнату усталыми глазами, хмыкнул и кивнул. – Спасибо.

– Не за что, братка. Давай я здорового возьму, а ты мелкого.

– Мелкий тяжелее. В нем говна побольше, – вздохнул я, поднимая Олега и закидывая его руку себе на плечо.

Однако мы остались в квартире до утра. Мы с Иркой выгнали черноволосую и очередного её ебаря из комнаты и положили Кира с Олегом на кровать. Хозяйственный Дим Димыч притащил заныканную бутылку водки и поставил её на подоконник, после чего свернулся в кресле огромным бородатым котом и моментально вырубился. Уставшая Ирка прикорнула на диване, который нашелся в комнате. Она, положив голову Ляльке на плечо, тоже отключилась. Лялька недолго держалась. Лишь сердито смотрела на Леську, которая спала рядом со мной, а я, поджав ноги к груди, всю ночь просидел на краешке кровати, карауля сон друзей. Уснул я только под утро, когда крики в соседних комнатах стихли и обитателей квартиры тоже сморил Морфей.

Утром Леська сделала нам кофе и перед уходом взяла мой телефон. Поклацав по кнопкам, она вернула мне мобильник и улыбнулась.

– Позвони как-нибудь, – сказала она и, насмешливо посмотрев на нахохлившуюся Ляльку, чмокнула меня в щеку. Затем, похлопав Дим Димыча по плечу, ласково проворковала: – Братушка, пошли домой.

– Погнали, сестренка, – зевнул бородач и, поднявшись с кресла, хрустнул шеей. – Ох, пиздец. Деревянный весь. Где Лобок? Сдох?

– Живой. На кухне спит, – улыбнулась Леська и, помахав мне рукой, вышла из комнаты.

– Увидимся, – снова зевнул Дим Димыч, протягивая мне ладонь, широкую, как лопата.

– Увидимся, – кивнул я, отвечая на рукопожатие.

Сдав пьяного Кира на руки матери, я до кучи всучил ей и Олега, сказав, что у него дома никого нет. Тетя Аня, мать Кира, лишь вздохнула и махнула рукой, указав, куда бросить пьяное тело Балалая. Мы с Иркой сгрузили его в летней кухне, где частенько бухали, а потом вышли на дорогу. Ирка, плюнув на все, вызвала такси и, пока мы ждали машину, высадила три сигареты подряд.

– Ты ко мне? – спросила она Ляльку. – Или у Мишки останешься?

– У него, – насупившаяся Лялька ткнула в меня пальцем. Ирка, увидев её лицо, хохотнула и покачала головой.

– Пиздец ночка. Весело погудели.

– Ага, – зевнул я, тоже доставая пачку. Закурив две сигареты, я одну протянул Ляльке. – До того, как два этих долбоеба вмазались. Ладно, блядь, Олег, но Кир-то куда полез?

– Похуй уже. Главное, чтобы не увлеклись, – перебила меня Ирка. – С этой дряни хуй слезешь.

– Потому и говорю, что долбоебы, – кивнул я и, ехидно улыбнувшись, спросил: – А ты давно по бабам, Ириш?

– Давно, – передразнила меня Ирка.

– Не зверей. Я любя.

– Пиздануть бы тебя. Любя, – фыркнула она и рассмеялась. – Не, в пизду. Таких мужиков, как те на хате, врагу не пожелаешь. Хоть ты развлекся, и то заебись.

– Ага. Заебись, – хмыкнул я, смотря на Ляльку, которая чертила в снегу носком слово «Хуй».

Добравшись до дома, я дал Ляльке чистое полотенце и отправил в душ. А пока она купалась, пожарил яичницу и сделал кофе. Лялька вплыла на кухню с обернутым вокруг головы полотенцем и в моей майке на голое тело, плюхнулась на стул и потянула носом.

– Вкусно пахнет, – тихо сказала она. Я молча подвинул ей тарелку. – Спасибо.

– Ешь, – кивнул я. – Потом дуй в кровать. Мамка на дежурстве, будет только завтра. Поэтому можешь спать хоть весь день.

– А ты?

– Пойду душ приму и тоже лягу, – зевнул я. – Голова трещит.

– Ты мудак, – чуть подумав, добавила Лялька, исподлобья смотря на меня.

– Знаю, – вздохнул я и, криво улыбнувшись, поплелся в ванную.

Вернувшись, я лег на кровать и укутался в одеяло. А потом вздрогнул, когда Лялька положила мокрую голову мне на грудь. Она чуть посопела носом, всхлипнула, а потом уснула, прижимаясь ко мне, как маленький котенок. Я тоже уснул, но сны были скверными. Я видел восковых Кира и Олега, а вокруг них горел огонь. И чем ближе он подступал, тем сильнее они таяли, буквально истончаясь на глазах.

Другие вписки, другие нефоры. Были нормальные, вроде Дим Димыча и его сестры Леськи. Были странные, вроде Стефана. А были конченные мрази, вроде Люка, Аспида и Черепахи. Но каждый человек сам делает свой выбор. С кем пить, с кем тусить, с кем спать. Делает выбор, остаться человеком или превратиться в животное. Каждый выбирает сам. Я выбрал.

Глава пятая. Любовь.

Кто говорит, что у неформалов черные сердца, – безбожно пиздит. Мы – такие же люди, из плоти и крови, со своими тараканами. Мы тоже можем любить и ненавидеть.

В нашей компашке самым любвеобильным был Кир. Но оно и неудивительно, потому что бабы на него сами липли. И это несмотря на то, что Кир был страшным, что пиздец. Для него сказать «я тебя люблю» было сродни «дай сигарету». Кир часто этим пользовался, чтобы затащить в кровать тех, кто противился его чарам. А наутро, когда чары рассеивались, Кир снова превращался в мудацкую версию себя. Однако нас больше всего веселили его заигрывания с Лаки.

Странные это были попытки завязать теплые чувства. Каждому было понятно, что Кира тянет к Лаки, да и Олька не скрывала своей симпатии к нему. Они частенько обжимались на тусах, постоянно сидели рядом, держались за руку, а однажды мы спалили их целующимися. Но не больше. Лаки не позволяла Киру пересекать определенных границ, а тот порой бесился и закручивал очередной роман ей назло, на что меланхоличная Олька реагировала, как и подобает готам. Похуистично.

– Странные вы, – буркнул я как-то Ольке, когда мы сидели на крыше моего дома втроем: я, она и Лялька. Было это в середине марта 2005, когда зима резко сдала позиции, выглянуло солнышко, и на деревьях набухли жирные почки. У меня был ключ от двери на крышу, и мы частенько пользовались этим. Полтора месяца назад случилась та странная вписка у Черепахи, где Кир с Олегом вмазались, и на почве этого мы демонстративно с ними не разговаривали. Друзей корежило, но они сами понимали, что проебались и наказание заслужено. Лишь Жаба работал на два фронта, как обычно.

– Почему странные? – отстраненно улыбнулась Олька, смотря на меня и Ляльку, которая прижалась к моему плечу и изредка прикладывалась к термосу с горячим кофе и коньяком.

– Видно же, что тебя тянет к Киру, – ответил я. – Да и он тоже к тебе тянется.

– Однако ж вы один хуй порознь. Вроде вместе, но все же нет, – поддакнула Лялька. Лаки задумалась, потом достала пачку и закурила тонкую мятную сигарету.

– Я и сама не знаю. Да, тянет. Есть одно «но», правда, – чуть подумав, сказала она.

– Типа, разные слишком?

– Да, – кивнула Олька. – Для меня отношения – вещь серьезная. А для Кира – побухали, поеблись, поспали. Я однолюб, Мишка. Если с кем-то встречаюсь, то все, кроме этого человека, перестает для меня существовать.

– Ну да, – хмыкнул я, смотря, как солнце плавно садится за полуразрушенные здания промзоны. – Кир, сколько я его знаю, нихуя не такой. Больше всего он любит только свободу. Поэтому вас так контачит. Никто не хочет идти на уступки.

– И пиздострадаете дальше, – снова вставила свои пять копеек Наташка, заставив Ольку рассмеяться.

– Ну а ты чего? – вдруг спросила меня Лаки. – Думаешь, это так незаметно?

– Что именно? – удивился я, слегка покраснев.

– Ты с девушками подчеркнуто холоден. Уж я-то вижу, – улыбнулась она. – Такое ощущение…

– Будто боишься подпустить их ближе, – добавила Лялька, и девчата синхронно рассмеялись. Я тоже улыбнулся и заправил за ухо выбившуюся прядь.

– Есть децл, – кивнул я. – Это из детства, когда мы с Киром еще пиздюками были. Он купался в женском внимании, а на меня никто не смотрел. Была у нас в классе девчонка одна, нравилась мне сильно. Алиса Изотова. Красивучая…

– И? – подтолкнула меня Олька, сдерживая улыбку.

– Я ей постоянно знаки внимания оказывал. То книжку на восьмое марта подарю, то цветок украдкой на парту положу, то валентинку выстругаю с помощью мамки. Она знала, что это от меня подарки, но смотрела всегда как на говно. Потом как-то раз на физкультуре она к Киру подошла, притянула к себе и поцеловала. Смачно так, с языком. У меня на глазах. Эх, блядь, меня перемкнуло. Я чуть Кира не отпиздил прямо там, – усмехнулся я, закуривая сигаретку. – А когда она сказала, что он лапушка, то меня накрыло. Я из школы свалил, домой заперся и часа три прорыдал в подушку, гадая, хули со мной не так.

– Ты? Рыдал? – удивилась Лялька, а потом покачала головой, когда я кивнул.

– Тогда таким был. Ранимым, как мамка говорила всегда. Потом первая любовь случилась. Классе в восьмом, кажется. В доме напротив Оля Карпынцева жила. Мы с ней прям как родственные души. Одинаковые книги любили, одинаковую музыку. Я тогда по Мурату Насырову перся и Отпетым мошенникам. Да, да, – рассмеялся я, увидев удивление на лицах девчат. – Хуль вы думали? Мы с пеленок что ли металом прониклись? С Олей тогда первый поцелуй случился, потом отношения, любовь. А через год поймал её в подъезде, где она ебалась с Хреном. Уебаном нашим местным, он боксером был. Захожу в подъезд с цветочками, думал, порадую. А тут на тебе: бабу мою на подоконнике гопарь ебет. Я тогда пизды получил, с кулаками на него полез, а он «кээмэс» по боксу же. Въебал мне так, что чуть башка в трусы не провалилась. Я с лестницы слетел и ребро сломал до кучи. Потом через пару дней Ольку выцепил и спросил за случившееся. Она отпираться не стала и сказала мне, блядь, то, от чего я в осадок выпал. «Ты», говорит, «слишком нормальный. Чистый такой, добрый». А ей, оказывается, ебанца была нужна. Экстрим и всякая такая хуйня.

– Да ну, бред, – мотнула головой Лялька, странно покраснев. – Не бывает так.

– Бывает, – поддержала меня Лаки. – Ты не представляешь, сестренка, сколько говна у баб в головах. Ну, и что дальше?

– А хули дальше? После школы я в универ поступил, редко пересекались. Потом от Рыка, старшого нашего, узнал, что Хрена посадили. Он Ольку по синей волне отпиздил, а та умерла от побоев. В нем дури дохуя было, а синька вообще грани стерла. Наши старшие потом сходняк собрали и постановили Хрена ебнуть, когда он откинется. Олькиного папку уважали, хоть он и ментом был. Никогда не беспределил и к нам, пацанам, хорошо относился. Да и её многие знали с детства. Да вот хуй что получилось в итоге. Хрен вроде как на зоне вены себе вскрыл, а Рык особо не распространялся, что, как и почему. Но мне похуй было. Сдох, и правильно. А бабы? Ну, были еще отношения, но до любви дело не доходило. Я всегда стопорил, а когда девок клинить начинало, расставался.

– Многое объясняет, – хмыкнула Лялька, снова прижимаясь к моему плечу.

– Не бери в голову, малая, – усмехнулся я. – То старье старое и мхом уже поросло. Надо с Жабы пример брать.

– А что Жаба? – спросила Лаки.

Жаба, будучи страшным, отношения искал по-другому. Не обладая харизмой Кира, он брал подвешенным языком и врожденной грамотностью. Когда в «Черное солнце» стали постоянно завозить свежие выпуски «Dark City», Жаба первым бежал за новинкой, а потом, вооружившись фломастером, изучал почту.

Слишком красивых девчонок он игнорировал, понимая, что писем у тех будет жопой жуй и его письмо просто затеряется среди остальных. А вот серых мышек и пиздострадальных готесс Жаба сразу брал в оборот: обводил адрес фломастером, а потом приступал к написанию «наживки», как он называл первое послание.

Его письмо, высокопарное, наполненное пространными философскими мыслями, находило отклик у «не таких, как все». Серые мышки, готессы и неуверенные в себе девушки заваливали почтовый ящик Жабы ответными письмами на десяти листах. Кто-то присылал фото, и тут уже Жаба отсеивал тех, кто, по его мнению, был недостаточно хорош. Отдельно Жаба складывал письма девушек из нашего города. Им он сочинял более яркие и сочные поэмы, а в конце всегда вкладывал свою фотографию. Единственную приличную, которую ему сделала Ирка, и на которой Жаба выглядел вполне неплохо и по-неформальному загадочно.

Если кто-то соглашался на свидание, то Жаба напяливал лучшие шмотки, брился, мылся и скоблил сальную башку несколько раз перед выходом, а как только встречал объект своего интереса, то в дело вступал подвешенный язык. Жаба забалтывал и гипнотизировал девиц так, что те напрочь забывали о его отталкивающей внешности, о небольшом росте и вылупленных лягушачьих глазах. Но я, наверное, слукавлю, если скажу, что Жаба был отстойным. Нет, конечно. Он действительно прекрасно разбирался в музыке, причем не только тяжелой. Был начитан и мог по памяти ебануть какое-то древнее стихотворение на французском почти без акцента. Да и с девушками он тоже преображался. Исчезала его придурошная манера лебезить перед кем-то, исчезала злоба и напускная суровость. Однажды мы с Киром встретили Жабу в центре с очередной пассией. Они сидели на лавочке в обнимку, причем Жаба что-то без умолку шептал девушке на ушко, а та, разомлев, лениво покачивала ножкой.

– Давай подъебем? – глаза Кира загорелись, а в голосе прорезались визгливые нотки. Я посмотрел на него, как на дебила, и покачал головой.

– Совсем ебу дал? Это ж наш братан. Зашквар его перед телкой позорить, Кир.

– Да ладно! Новую найдет, – не унимался Солёный. В итоге я треснул его кулаком в плечо и снова покачал головой.

– Хорош, а? Доебаться хочешь? Погнали вон к маяку, там гопоты до жопы. Отведешь душу без проблем.

– Скучный ты, Дьяк, – вздохнул Кир, тоскливо смотря на Жабу. – Поздороваемся хоть пойдем.

– Без выебонов только. Увижу, что лишка двигаешь, я тебе пизды дам, – усмехнулся я. Кир тоже улыбнулся, понимая, что пизды я могу ему дать только во сне. И то не факт.

– Ладно. Чо я, совсем двинутый что ли? – нехотя согласился он, и мы вышли на дорожку парка.

Проходя мимо Жабы, я увидел, что тот напрягся, а в глазах появилась растерянность и тревога. Но мы с Киром, широко улыбнувшись, подошли, протянули руки и, получив рукопожатие опешившего Жабы, пошли дальше.

– Видел, как его глаза загорелись? – усмехнулся я. Кир скривился и кивнул. – А ты его чморить собрался. Блядь, вот не знал бы я тебя, дурака, точно бы нахуй послал давно.

– Братанов нахуй не посылают, Миха, – буркнул он и толкнул меня в бок. – Где ты говоришь гопота кучкуется?

– Спасибо, что не чудили, – тихо сказал мне Жаба вечером, когда мы сидели в промке, пили пиво и слушали «Catharsis» на Иркином бумбоксе. Он вздохнул и пояснил на мой вопросительный взгляд: – Я видел, что Киру неймется. Наверняка ты ему мозги вправил.

– Не за что, братка, – улыбнулся я, похлопав Жабу по плечу. – Как догадался-то?

– Я Кира как облупленного знаю, – буркнул тот. – Его водкой не пои, дай доебаться до кого-нибудь.

– Хорошая девушка, – сказал я, смотря на то, как Кир лихо отплясывает под «Симфонию Огня». – У вас серьезно все?

– Не смейся, но да. Мы давно уже знакомы. Сначала списывались почти год, теперь вот встречаться начали. Ты ж понимаешь, Мих, почему я не привожу её? – с надеждой спросил Жаба. Чуть подумав, я кивнул.

– Все нормально. Если девчонка хорошая, то пока незачем её сюда тащить. Кир, он порой ебнутым бывает. Ладно Лялька, она с ним на концерте познакомилась и сразу приняла. А твоя девчонка может не понять. Поэтому забей и просто наслаждайся, Ром. Может, и сведем как-нибудь. Когда по цивилке соберемся.

– Спасибо, – тихо и как-то по-доброму сказал он. Улыбнувшись, я посмотрел на него и впервые увидел другого Жабу. Тот озлобленный и вечно недовольный коротышка куда-то исчез. Вместо него рядом со мной сидел друг.

Ирке было сложнее найти любовь, но и она худо-бедно справлялась. После вписки у Черепахи она полгода встречалась с Эльзой, той тощей девчонкой, которую Ирка затащила в комнату после нас с Леськой.

Эльза – любительница Бодлера, красного вина и свечей. Когда Ирка заявилась с ней к Киру в гости, то мы поначалу напряглись. Но стоило девушке выдуть бутылку красного, как из неё полезли демоны, нехило нас удивившие. Сначала она залезла на стол, потом выдала что-то из малоизвестного Бодлера и раннего Рембо, после чего подошла к Ирке и призналась ей в любви. Я впервые видел Ирку такой растерянной. Подруга детства глупо улыбалась, вертя в руках эмалированную кружку с самогоном, и переводила удивленный взгляд с Эльзы то на меня, то на Кира, который тихо уссывался в уголке.

– Ну, заебись, – довольно сказал Кир, хлопнув себя ладонью по колену. – Пополнение в семействе. Осталось, чтобы Жаба притащил свою бабу и познакомил её с нами.

– Погодь, а остальные? – нахмурился я, подразумевая Лаки, Балалая и Ляльку. – Типа, у них кто-то есть?

– Бля, не будь такой пиздой, Дьяк, – фыркнул Кир. – Тут у каждого уже половинка образовалась, хоть эти половинки еще нихуя не догоняют, что случилось.

– Ну-ка поясни, – потребовала Лаки, уперев руки в боки. – Это у кого тут половинки появились?

– Олег вон со своей пассией на диване валяется, – Кир кивнул в сторону Балалая. Тот блаженно улыбнулся и, зажав между пальцами косяк, поднял вверх большой палец. – Покурил, подрочил и счастлив. Лялька с Дьяка глаз не сводит, слепой он хуй.

– В смысле? – вспыхнула Наташка, подскочив с табурета. Кир рассмеялся и пожал плечами, как бы говоря: «Есть еще сомнения»?

– Лаки по мне сохнет, тут и к гадалке не ходи. Кривляется только, да счастье свое принять не желает, – усмехнулся он.

– Аж высохла, блядь, вся, – фыркнула Олька, но в итоге махнула рукой и тоже рассмеялась. – Ну тебя.

– Ну а Дьяк? – ехидно спросила Лялька с вызовом смотря на меня. Кир прищурился и так же ехидно оскалился.

– А у Дьяка амуры с Леськой вроде.

Наташка снова покраснела, и я грешным делом подумал, что она сейчас Киру голову пустой бутылкой разобьет.

– Не слушай эту пьяную рожу, – ответил я. – Леську я пару раз после вписки видел, и все.

– Ну да, – усмехнулся Кир. – Я так и говорю.

Мы оба лукавили, потому что на прошлой неделе тусили дома у Дим Димыча и Леськи. Их родаки свалили в Москву за шмотками, и Дим Димыч ожидаемо устроил семейные посиделки для своих. Народу набилось не сильно много, потому что Димыч строго предупредил, чтобы все было чинно. Помимо меня, Кира и хозяев пришел Лялькин знакомый – Колумб и его девушка, Вика, которую Леська хорошо знала. Под конец вечера заявился Аспид, но Дим Димыч спустил его нахуй с лестницы, когда тот попытался ужом проскользнуть в квартиру.

– Заебал, блядь, – ругнулся он, возвращаясь в гостиную, где мы сидели полукругом и под переливы гитары Колумба потягивали хороший алкоголь, запасов которого у отца Димыча было в избытке.

– Аспид опять приперся? – спросила Леська, по привычке повиснув на мне.

– Ага. Как крыса, блядь, – ответил Дим Димыч. – Вроде не трепал никому, а эта хуйня нашла же, блядь, дорогу. Дьяк, дай коньяк, а?

– Держи, – кивнул я и, протянул ему бутылку. – Дим, а батя ваш кем работает?

– Шмот в торгушку поставляет, – ответил бородач, наливая себе полный стакан. – А чо?

– Да бухло неплохое, – хмыкнул я, рассматривая этикетку «Remy Martin».

– Пей, друже, – рассмеялся он. – Там в комнате еще есть. С водкой Черепахи не сравнится, конечно.

– С этим говном ничего не сравнится, – буркнул Кир, игриво посматривая на Леську. – Олеся Дмитриевна, не желаете ли на балкончик проветриться сходить? Выкурить сигарету, поговорить о современных бардах?

– Перебьешься, Солёный, – хохотнула Леся, заставив заржать и Дим Димыча с Колумбом. Кир в итоге тоже улыбнулся и поднял руки. – Мой кавалер сегодня Миша.

– Тогда пойдем покурим, – подмигнул я ей и, поднявшись, протянул руку. Гибкая Леська поднялась с пола с грацией дикой кошки, после чего, покачивая бедрами, пошла на кухню. Кир, завистливо посмотрел ей вслед и причмокнул губами.

– Хороша девчонка, – пихнул он в бок Дим Димыча. – Не боишься, Диман, что на сестренку кто засмотрится?

– Не-а, – даже не думая, ответил бородач, поднимая кулак. – Уебу. А если не уебу, Леська сама ебнет. Зря что ли на рукопашку ходила в детстве. А чо, проверить хочешь?

– Не, ты чо, – миролюбиво отшутился Кир, а потом поник, заставив меня заржать. – Как она, блядь, моим чарам противится? Ума не приложу.

– Все просто, Солёный, – вздохнул Дим Димыч, протягивая Киру стакан с коньяком. – Ты ж страшный, как залупа Черепахи. А Леська смазливых любит. Видал, как у Дьяка прядки свисают сексуально? Я аж сам еле сдерживаюсь. Так что не вариант тебе совсем, друже. Не вариант. Выпей лучше.

Стоя на балконе, я обнял Леську и закурил две сигареты, одну из которых протянул ей. Прохладный ветерок развевал волосы, но внутри мне было жарко. Я чувствовал тепло Леськи и от этого заводился еще сильнее. Она это чувствовала, потому что с каждым порывом ветра прижималась ко мне все сильнее, изредка тихонько посмеиваясь. Правда потом она вздохнула и, развернувшись, обняла меня за шею и посмотрела в глаза.

– Ты хороший, Мишка, но сам же понимаешь, что у нас все не по серьезке, да?

– Почему? – криво улыбнулся я.

– Было хорошо, но пора завязывать, – тихо сказала она. Я, почувствовав себя задетым, нахмурился.

– А чего так? – спросил я. Леська грустно улыбнулась и чмокнула меня в щеку.

– Не хочу привязываться. Знаю, что потом будет, вот и не хочу, – ответила она. Я на миг отстранился, но Леська прижалась ко мне и покачала головой. – Подожди. Не сегодня, глупенький. Сегодня мне нужно тепло.

Мы заняли комнату родителей Леськи и Дим Димыча. Сначала просто легли на кровать, и я обнял Леську, прижав к себе. Потом она сама потянулась ко мне губами, а я ответил на поцелуй. Робко и нежно, не так, как было на хате у Черепахи. Этот раз я и правда запомнил надолго и помню до сих пор. Помню каждое прикосновение, каждый поцелуй и каждый Леськин стон, когда мы обессиленные отрывались друг от друга, чтобы после перекура снова слиться вместе.

Под утро, когда солнце заглянуло в комнату, мы лежали на кровати, сбросив одеяло на пол. Леська, закинув ногу на меня, поигрывала свободной рукой с моим кулоном в виде Кольца Всевластья, а я легонько поглаживал её по спине и улыбался, когда мурашки бегали под пальцами. Мы молчали, просто наслаждаясь теплом друг друга, и думали о своем. Я не знал, о чем думала Леська, но сам я гонял в голове её слова о привязанности. Сейчас я осознавал, что тоже не хотел привязываться к ней, как и к остальным девчонкам в моей жизни. Просто Леська меня опередила, и из-за этого было вдвойне некомфортно.

– У меня бабушка колдуньей была, – неожиданно сказала Леська. Я стоял у окна и, курив, рассматривал её обнаженное тело.

– Хочешь сказать, что у меня хуй отвалится? – усмехнулся я, заставив её рассмеяться. Правда, Леська быстро скорчила серьезную мордашку.

– Если бы ты меня обидел, то да, отвалился бы, – ответила она. – Просто мне бабушкин дар тоже достался. Не такой сильный, но я вижу то, чего другие не видят.

– И что ты видишь? – улыбнулся я. Выбросив окурок в окно, я вернулся в кровать и притянул Леську к себе, с удовольствием ощутив, как напряглась её грудь. – Давай только что-нибудь хорошее, а? У меня говна в жизни и так хватает.

– Хорошее будет, – уклончиво ответила Леська, смотря мне в глаза. Она взяла мою руку и прижала к губам, а когда отпустила, то тихонько добавила: – Будет и плохое, Мишка.

– Куда без этого, – вздохнул я.

– Но я знаю еще кое-что.

– Что? Кир окажется пидором и трахнет Жабу?

– Нет, – рассмеялась она и снова я подивился тому, с какой скоростью Леська меняет маски. – Вижу, что мы еще встретимся.

– И что потом?

– Потом темнота, – неопределенно буркнула она и улыбнулась. – Не знаю я, что будет потом. Но мы обязательно еще встретимся. Будь уверен.

– Поверю на слово. А теперь иди сюда, колдунья моя кареглазая, – рассмеялся я и поцеловал Леську. Она охотно откликнулась на ласку, и еще через минуту мы растворились в тепле.

Я тенью скользнул на кухню утром и вздрогнул, увидев за столом улыбающегося Дим Димыча. Бородач был в любимой майке «Helloween» и с аппетитом уминал яичницу. Поежившись, я неловко кивнул ему и присел на табурет, после чего взял из пачки на столе сигаретку.

– Блядь, Миха, да расслабься ты! – вздохнул Дим Димыч. – Типа, мне чо, отпиздить тебя надо?

– Ну, я с твоей сестрой мутил вроде как, – осторожно ответил я, заставив бородача заржать.

– У нас свобода, братан. Леське самой виднее, – улыбнулся он, а потом посерьезнел. – Если узнаю, что обидел её, то да – отхуярю. Тут уж не обессудь.

– Разве её можно обидеть? – хмыкнул я и подцепил вилкой огурчик из банки, которым тут же весело захрустел.

– Ты удивишься, но можно, – серьезно ответил Димыч. – Она хорошая, просто везет ей на мудил всяких.

– А я не мудило? – спросил я. Дим Димыч усмехнулся, утер жирные губы и покачал головой.

– Мудилу батиным коньяком я бы поить не стал, – сказал он. – Кир, кстати, свалил. Три часа назад, когда вы там стены сотрясали.

– Говнюк, – буркнул я. – Обиделся что ли?

– Хуй его знает. Сказал, что с Балалаем забился куда-то сгонять. Вот и убёг.

– Точно, – вспомнил я. – А Колумб с Викой?

– Спят еще. Но зная их, спать будут до обеда точно. Ты чо как? Валишь тоже?

– Ага. В универ надо.

– Эт правильно, – жуя яичницу, ответил Дим Димыч. – Леська вон тоже завтра сваливает.

– Сваливает? – удивился я. Бородач хлопнул себя по лбу и неловко на меня посмотрел.

– Не сказала, да? Засранка, блядь. А я потом расхлебывай. Она ж в Питере учится. Вот и уезжает завтра.

– Теперь понятно, – кивнул я, вспоминая Леськины слова на балконе.

– Чо понятно?

– Забей. Наши замуты.

Димыч кивнул и тоже захрустел огурчиком.

– Батя ей выбил пару месяцев отгула, – виновато попытался объяснить он молчание сестры. – А ща – все. Учеба, работа, жизнь, хуе-мое, сам понимаешь.

– Ага. Понимаю, – кивнул я и, докурив сигарету, раскрошил окурок в пепельнице. – Ладно, Дим. Давай. Погнал я, а то автобус проебу опять.

– Не проебешь, братан. Они часто ходят. Чо, концерт в силе?

– В силе. Созвонимся, – я пожал ему руку и отправился в коридор одеваться. И лишь на улице, закурив еще одну сигарету, я оглянулся и посмотрел на окно спальни, где провел ночь. Увидев Леськин силуэт, я улыбнулся, помахал ей рукой и, развернувшись, побрел к остановке.

Наташка после вписки у Черепахи тоже вела себя странно. Она часто огрызалась, если кто-то заводил разговор про любовь, и мрачно смотрела на каждого, кто пытался меня обнять. Тем вечером на промке, когда тема снова всплыла, Лялька вспылила, услышав про Леську.

Конечно, я понимал, что у Наташки есть ко мне какие-то чувства. Но она до сих пор была для меня загадкой, которую я не мог разгадать. В какие-то дни она была весела и приветлива, да так, что порция её добра долетала даже до Жабы. В другие дни она ходила чернее грозовой тучи и могла запросто наорать даже на Кира, которого немного побаивалась. В итоге все свыклись, и её частые приступы смены настроений лишь веселили, но никак не раздражали. Вот и сейчас Кир не преминул это отметить.

– Ты какая-то агрессивная, Натах, – сказал он, протягивая подруге сиську пива. – Выпей и выдохни.

– Спасибо, – кивнула та и, сделав широкий глоток, поморщилась. – Фу, выдохлось!

– Спасибо Дьяку, который заебал пробку не до конца закручивать, – фыркнул Кир. – Чо, кто со мной за пивасом?

– Я пас, – отмазался я. – Нагулялся уже сегодня.

– Я тоже, – кивнула Лялька и добавила: – Олежа, походу, тоже мимо.

– Деда словил, – со знанием дела ответил Кир, глядя на Балалая, спящего на диване с потухшим косяком, кокетливо зажатым между пальцами. – Ладно, пусть отдыхает.

– Погнали впятером, – предложил Жаба Киру, Лаки, Ирке и Эльзе. – Сигареты как раз кончились, и захватим закуси еще.

– Эт ты правильно вспомнил, брат, – Кир обнял Жабу за плечи и с укоризной посмотрел на нас. – Не то, что лентяи всякие. Стыд вам, блядь!

– А тебе позор, – отмахнулся я. – Идите уже, заебали галдеть. Возьмите мне «Бонд» красный и чипсы луковые.

– И залупу на сметане, – передразнила меня Ирка. – Ляль, тебе чего взять?

– Пива и сигарет, Ириш, – чуть подумав, ответила Лялька.

– Вот и заебись. Пошли, пока не стемнело, – воскликнул Кир, и вся компашка вывалилась из летней кухни. Мы с Лялькой остались вдвоем, если не считать спящего на диване Олега, который видел яркие и красочные сны.

– Что с тобой? – в лоб спросил я, заставив Наташку вздрогнуть. Она сидела напротив меня на табуретке и задумчиво грызла остатки «Клинских» сухариков.

– Не знаю, – соврала она. – Сама не своя в последнее время. Дома напряги, в универе тоже. Забей, Миш. Вывезу как-нибудь.

– Ага, вывезешь, – буркнул я. – Только перед этим мозги всем сочувствующим выебешь. Мы сколько знакомы? Год? Ну да. Примерно год. И я на раз выщелкиваю, когда ты пиздишь.

– Как и ты, – кисло улыбнулась Лялька, увидев мое удивленное лицо. – Думаешь, Колумб с Викой не рассказали мне, где вы с Киром тусили на прошлой неделе?

– Рассказал, естественно, – кивнул я, закуривая сигарету. – Хотя я просил не трепаться.

– Почему?

– Я, что, не вижу, как ты себя ведешь в последнее время? – огрызнулся я. – Кир вон ради хохмы уже тебя разводит. Напиздит с три короба, что я с какой-нибудь бабой в клубе обжимался, а потом трещит, когда тебя от злобы корежит. Я не пойму, Ляль, в чем дело? Я к тебе не раз подкатывал, а ты меня отбриваешь.

– Сложно все, – коротко бросила Лялька, заставив меня вздохнуть.

– Опять двадцать пять. Вот об этом и говорю. Определись уже.

– С чем? Ты же вроде с Леськой мутить начал, – насупилась Наташка, став похожей на нахохлившегося воробья. Я улыбнулся в ответ и помотал головой.

– Не было там ничего. По пьяни на вписке у Черепахи потерлись и все. Димыч сказал, что она в Питере вообще учится и живет, а сюда так, в отпуск приезжала. Короче, Леська мимо.

– Точно? – недоверчиво спросила Лялька.

– Ну, до каникул точно, – съязвил я и рассмеялся, когда Наташка кинулась на меня и повалила на диван. – Тише, буйная. Балалая разбудишь.

– Его и голая пизда, на нем скачущая, не разбудит, – фыркнула она, двинув мне кулаком в грудь. Затем слезла с меня и уселась рядом. – А ты… Ты не против?

– Не против, что? Встречаться? – удивился я. Лялька кивнула. – Не против. Только ты все выебываешься.

– И я не против, – тихо ответила она, покраснев, как одинокий помидор, лежащий на столе.

– Только без твоих закидонов, – улыбнулся я, притягивая её к себе. Лялька на миг напряглась, но тут же обмякла и шмыгнула носом. – Если у тебя проблемы, ты их не скрываешь от меня. Добре?

– Добре, – снова кивнула она.

– Вот те нате, хрен из-под кровати, – удивился Кир, когда первым вошел в кухоньку и увидел, что Лялька сидит у меня на коленях с лицом кота, объевшегося сметаны. – Народ, глянь какое диво!

– Не ори, – рассмеялся я, когда остальные тоже зашли в комнатку и загалдели.

– Ну неужели, – синхронно вздохнули Лаки и Ирка, а потом заржали так, что разбудили Балалая. Тот обвел всех недовольным взглядом и проворчал что-то грубое. Ирка нахмурилась и подошла ближе. – Чо ты там бякнул?

– Муравей сказал, что заебись, – четко ответил Олег и снова отрубился.

– Ну раз муравей сказал, – протянул Жаба и поставил на стол пакет с пивом. – Тогда в натуре все заебись. Налетай, пока холодное.

Поначалу Наташка дергалась и постоянно нервничала. Иногда, когда мы прогуливались по набережной, она могла вырвать руку из моей ладони и начать озираться. Порой она снова впадала в грусть-тоску, и я не мог слова из неё вытянуть. Но со временем наши отношения потеплели. Лялька почти перестала скрывать свои чувства, и мы даже как-то раз спалились перед моей мамкой, когда целовались в подъезде. Мама тогда нас домой зазвала на торт, и я не переставал улыбаться, глядя на то, как Лялька прячет глаза и ежесекундно краснеет от смущения.

Братство тоже скоро привыкло к тому, что мы вместе. Кир, поначалу подъебывавший по поводу и без, скоро сдался. Ирка с Лаки внезапно воспылали к Ляльке любовью и, кажется, полноправно приняли её в свой круг. Жабе, как и Балалаю, было похуй. И если Жаба был с головой в своей любви, то Олег проспал всеобщие увлечения, потому что постоянно был под кайфом.

– Нахуй надо, – парировал он, когда Кир подъебнул его насчет онанизма. – Водить гулять, подарки покупать, верность, блядь, хранить. Не, не, нахуй. Я свою свободу так просто не отдам.

– Угу, – буркнула Лялька. – Ты её отдал наркоте.

– Это другое, – уклонился Балалай. – Не путай хуй с пальцем, Наташа.

– Забей на него, – усмехнулся я и, притянув Ляльку к себе, чмокнул в щечку.

– Я тоже, пожалуй, забью, – оживился Балалай, доставая бумажный сверток.

Правда, была у Наташки еще одна черта, которая меня немного смущала. Жуткая ревность. Она меня разве что к столбам не ревновала, да и то я сомневался насчет этого. Она могла запросто надуться на Лаки, когда та подходила ко мне слишком близко или целовала в щеку при встрече. Ревновала к знакомым девчатам, когда мы пересекались на тусовках. Даже к Киру ревновала. Поэтому я ей ничего не сказал, когда получил смс-ку от Леськи. Через день мы созвонились, когда я с Дим Димычем сидел в кафешке напротив универа и трескал пирожки с кофе. Димыч вышел покурить, и я, пользуясь моментом, набрал номер Леськи, как она и просила в смс.

– Привет! – услышав её радостный голос, я невольно улыбнулся.

– Привет, Лесь, – ответил я, стремясь побыстрее покончить с пирожком.

– Ты там ешь?

– Ага, – с трудом сглотнув, я кашлянул. – Уже поел.

– Точно?

– Точно. Как жизнь в Питере? Чего нового?

– Бьет ключом, – от Леськиного радостного голоса внутри все потеплело. Словно она звонила не из холодного Питера, а с какого-нибудь калифорнийского пляжа. – Вчера с друзьями на «HIM» ходили, прикинь? Я Вилле даже пятюню отбила.

– Круто. А к нам Кобзон приезжал, – рассмеялся я. – Балалая его охрана отпиздила, когда он пытался через черный ход на концерт попасть.

– Классика, – рассмеялась в ответ Леська, а потом её голос посерьезнел. – А я вот о тебе думала. Почему-то думала, что ты мой номер удалил. Ну, после тех посиделок у нас дома.

– Я ж не херка, блядь, – фыркнул я, снова заставив Леську рассмеяться. – Хули мне твой номер удалять? Дружить-то никто не запрещает.

– Ну, да. Дружить, – с акцентом на последнем слове ответила она. – А ты там как?

– Нормально. С Димычем зашли пирожками подкрепиться, – я посмотрел через стекло на улицу и улыбнулся. – Он вон тёлку клеит стоит.

– Тоже классика, – в голосе Леськи тоже послышалась улыбка.

– Ты когда в гости заявишься? – спросил я.

– Не знаю, пока. Может, летом, если подработку не найду. Но папка вроде обещал устроить в фирму к своему другу, – ответила она. – А что, соскучился?

– Еще как, – хмыкнул я. – Только теперь без поцелуйчиков.

– А что так? – игриво спросила Леська, причем я уловил разочарованные нотки в её вопросе.

– Мы с Наташкой встречаемся.

– С маленькой? Лялька, вроде, да?

– Ага, – кивнул я, забыв, что говорю по телефону.

– Забавная девчонка, – в голос Леськи снова вернулось веселье, солнце и тепло. – Это хорошо, что не загоняешься и живешь дальше, Миш.

– Ну а ты? – спросил я.

– А я чо, – хихикнула она. – Желающих вон полная парадная. Заебали уже, блядь, стены исписывать. Слушай, а у тебя там деньги на счету не кончатся? Ты ж в Питер звонишь. Давай я перезвоню.

– Да, похуй, – рассмеялся я. – Там уже минус. Потом оплачу со стипухи.

– Ладно, – ответила она. – А аськи у тебя нет? Или мыла, например?

– Мыло есть, но я редко почту проверяю. Только когда к Ирке заваливаемся. У неё ж комп.

– Так на мобилу аську установи. Денег жрет мало, и на связи будем, – загорелась Леська. – Я тебе ссылку пришлю. У тебя какая мобила?

– Сименс М55, – ответил я.

– Заебись. На него можно клиент поставить. А вообще, копи на комп, Мишка. Так веселее будет, – загадочно ответила она, вновь заставив меня улыбнуться. – Ладно, помчу на пары. Очень рада была тебя услышать.

– Я тоже, Лесь, – улыбнулся я. – Не теряйся.

– Ставь аську, и все будет на мази, – повторила Леська и смачно чмокнула в трубку. – Целую тебя в щеку, Мишка. Пока-пока.

– Пока, – я убрал телефон в карман и задумчиво посмотрел в окно. На улице девица записывала Дим Димычу свой телефон, а тот улыбался, как большой и добрый гном, променявший секиру на чувства.

Вечером мы с Лялькой сидели у нас во дворе и слушали, как поет под гитару Балалай, в кои-то веки в сознании. В старенькой покосившейся беседке мы сидели полукругом и слушали сильный и красивый голос Олега. Петь он по-настоящему умел, а уж если песня ему нравилась, то получался настоящий шедевр.

– Мне бы вспомнить, что случилось не с тобой и не со мною,

Я мечусь, как палый лист, и нет моей душе покоя;

Ты платишь за песню полной луною, как иные платят звонкой монетой;

В дальней стране, укрытой зимою, ты краше весны,

Ты краше весны, ты краше весны,

И пьянее лета… – пел Балалай. Его бархатный голос и переливы гитары заставляли замолчать даже Кира, который задумчиво сидел на занозистой скамейке и, поджав ноги, смотрел на небольшой костер, который мы развели на земле, обложив его кирпичами. Местная гопота, любившая доебываться до всех и каждого, проходила мимо, останавливаясь лишь на мгновенье, чтобы просто послушать песню. Ирка и Лаки, с улыбками, негромко подпевали Олегу, и песня становилась все красивее и красивее. Я не рисковал портить её своим голосом, поэтому просто слушал, обняв левой рукой Ляльку, а правой передавая пущенную по кругу бутылку с вином. Лялька тоже молчала, вслушиваясь в слова прекрасной песни «Мельницы». У каждого наверняка были свои мысли на этот счет, и каждый предпочел умолчать о них. Я же почему-то подумал о Леське, которая сейчас жила в «дальней стране, укрытой зимой», вспомнил о нашем с ней разговоре и, мотнув головой, убрал мысли подальше, после чего повернулся к Ляльке, обнял её крепче и поцеловал в макушку.

– Красивая песня, – тихо сказала она, когда Балалай закончил и, пользуясь моментом, подкручивал колки.

– И грустная, – добавила Лаки. Кир, кивнувший ей, вдруг ехидно улыбнулся. – Чего?

– Олежа, – Кир дождался, когда Балалай оторвется от гитары и добавил. – А давай «Ольгу». Знаешь?

– Естественно, знаю, – буркнул Олег, а потом просиял, поняв, куда клонит Кир. – А, вон ты о чем… Ща будет, братка.

– «Ольгу»? – не поняла Лаки, а потом вздохнула, когда Балалай коснулся струн. – Ну конечно. Кто б сомневался…

– Все забыл я, что помнил ране,

Христианские имена,

И твое лишь имя, Ольга, для моей гортани

Слаще самого старого вина, – уверенно выводил Олег, добавив в свой голос хрипотцы, а мы подпевали, ставя акценты в конце куплетов.

– Заебали орать! – рявкнула с какого-то балкона невидимая тетка.

– Пошла нахуй! – рявкнул ей в ответ Кир, и мы, не сговариваясь, запели громче.

– Вижу череп с брагой хмельною,

Бычьи розовые хребты,

И валькирией надо мною,

Ольга, Ольга, кружишь ты, – последнее «Ольга, Ольга» мы уже хором проорали так, что на нас стали кричать и другие соседи, но кому было на них не похуй?

– Славно дернули, – мечтательно сказал Кир, когда Олег закончил петь и, отложив гитару в сторону, скручивал косяк. Он посмотрел на Лаки и, улыбнувшись, добавил: – Про нашу Ольку только так и петь.

– Эт точно, – невнятно ответил Балалай и, чиркнув зажигалкой, шумно затянулся вонючим дымом. – Ох, бля…

– Не переусердствуй, Олежа, – вздохнула Ирка, когда Олег закашлялся.

– Да забейте, – махнул на друга рукой Кир и почти незаметно подвинулся к Лаки. – Оль…

– М? – спросила та, не замечая наших откровенных улыбок.

– А давай встречаться? – вкрадчиво спросил Кир, заставив Ольку поперхнуться вином и вытаращить глаза. Тут все уже заржали, глядя на её лицо.

– Что? – испуганно и как-то растерянно спросила она.

– Встречаться, говорю, давай. Я ж вижу, что между нами искры так летают.

Но Олька уже вернула на лицо привычную невозмутимость.

– Ты хам, Кирилл, и блядун, – сказала она, снова заставив нас рассмеяться. Но Кир не обиделся и весело посмеялся со всеми. – А я однолюб.

– И одноёб, – вставил Олег, за что получил от Кира подзатыльник.

– Поэтому я еще посмотрю на твое поведение, – закончила Лаки и, улыбнувшись, подсела к Киру поближе. Тот зарделся, как мак, что было даже в сумерках видно, а потом глупо хихикнул. – Ты чего?

– Я до этого момента все продумал, – честно ответил он. – А вот что дальше делать, хуй его знаю.

– Мужчиной быть, а не долбоебом, – вздохнула Лаки, беря его за руку. – Ляль, дай вина, пожалуйста.

– Горько! – закричал пьяный Жаба, а следом и мы. Правда, Олька отвесила Жабе затрещину и покачала головой.

– Никаких, блядь, «горько», – фыркнула она и смилостивилась над Жабой. – Больно, Ромочка?

– Ага, – ответил тот, потерев затылок. Лаки, мило улыбаясь, кивнула.

– В следующий раз поленом ударю.

– Так, закончили тут убийства, – встрял я. – Хороший вечер, хорошая компания, хорошие песни. Надо вам все обосрать, а? Олежа!

– А?

– Хуй на, друг мой ситный. Выбрасывай отраву свою и бери гусли. Барыни песен желают.

– Чего изволите? – подыграл Балалай, фальшиво тренькая на гитаре «В пещере горного короля».

– «А что нам надо»? – тихо пропел я и Олег тут же подхватил.

– «Да только свет в оконце», – пропели все, и через секунду грянула новая песня. Мы так же рвали глотки, так же орали соседи, но все были счастливы. В воздухе пахло теплом, вином и сиренью.

– Миш, можно я у тебя заночую? – тихо спросила Лялька и, когда я кивнул, вздохнула и посмотрела на экран своего мобильника.

– Все нормально? – так же тихо спросил я. Она кивнула и грустно улыбнулась, после чего убрала телефон в карман и прижалась ко мне. Я обнял её и почувствовал, как бьется маленькое сердечко. Не в дальней стране, укрытой зимой. А здесь. Рядом со мной.

Глава шестая. Махач, грязь и «Экзорцизм».

Весной 2006 года во время празднования моего дня рождения в летней кухоньке Кира Балалаю пришла в голову очередная гениальная идея. Олег дождался, когда все напьются, подобреют и размякнут, а потом спросил:

– Братишки и сестренки, а давайте свою банду соберем?

– Чо? – пьяно спросил Кир, тщетно пытаясь собрать хотя бы собственные глаза в кучу. – Банду? Типа пиздить лохов, отжимать мобилы и крышевать киоски? Ты совсем ебанутый, Олег? Тут же все давно уже поделено…

– Да не ту банду, дебил, – выругался Балалай. – Музыкальную. Хули мы метал котируем, а свое не играем?

– Может потому что играть не умеем? – спросил Жаба, поцеживая пиво. Рядом с ним на тарелке стоял и тортик, но Жаба так обожрался жареного мяса, что живот его вспучился, а джинсы трещали по швам, готовые разлететься на клочки. – Ты у нас один музыкант.

– Бля, ну я играл когда-то на гитарке, но сейчас хуй вспомню, – буркнул Кир.

– Хуйня, – авторитетно заявил Олег. – Многие великие банды начинали с нуля, вообще играть нихуя не умея.

– Тогда я на басу буду тренькать, – рассмеялся Кир. – «Раз-два, раз-два, раз-раз-два-два».

– Вот и заебись, – обрадовался Балалай. – Самое то для тебя. Дьяка на барабаны посадим.

– Схуяли меня? – настал мой черед возмущаться. – У меня день рождения вообще-то!

– И чо? Кто в детстве на тазу пластиковом ебашил, соседей до ебыча доводя? – не сдавался Олег. – Ты вон вечно, как напьешься, так давай вилками ритм отбивать.

– Весь стол, блядь, покоцал, падла, – ухмыльнулся Кир, заставив меня смутиться.

– Кухню найдем. Черепаха тут пизданул, что в доме культуры списывать будут инструменты, – продолжил Олег.

– Кухню? – удивилась уже Ирка. – А чем эта не подходит? Тут места дохуя, и бухать, и репетировать.

– Ударную установку, – вздохнул Балалай, поняв, что имеет дело с пьяными тупарями. – Кухня на сленге. Хорош уже тупить, а?

– А ты понятно говори, – буркнул я. – Кухня, банда…

– Баланда, – закончил за меня Жаба, заставив всех заржать. – Я тоже на гитарке немного умею. Ну и пианино мучил в детстве.

– Не, пианину Ольке отдадим, – перебил его Кир. Лаки, меланхолично сидящая на краешке дивана, сдержанно кивнула.

– Музыкалка по классу фортепиано, – пояснила она, заставив Жабу уважительно хмыкнуть. – Только не угадали, ребятки. Я теперь и на милю к клавишным не подойду. Наигралась, хватит.

– Ну и правильно. Мы ж метал рубить будем, – кивнул Кир. – Нахуй нам там клавишные? Мы, чо, «Nightwish» типа?

– Не, – поморщился я. – Надо блэкуху рубать тогда уж. Или дэт.

– Решим, чо играть, – махнул рукой Олег. – Так что? Вы в теме?

– В теме, – кивнули мы с Киром, а чуть погодя и Жаба.

– А гитару там найти можно? Ну, в клубе этом? – спросил он. Олег, чуть подумав, помотал головой.

– Вряд ли. Там если и остались гитары, то какое-нибудь говно, типа «Урала» или «Трембит». Ты при деньгах?

– Смотря сколько надо, – осторожно ответил Жаба. В вопросах денег он проявлял небывалую аккуратность и предпочитал их тратить на себя любимого.

– Братан тут с Окурка свое весло толкает, – пояснил Олег. – Нормальный «Джексон». Японец вроде, но я хуй знаю. Может, и пиздит. Звучит, правда, отменно. Они с Колумбом, когда играли, то на этой гитарке с десяток концертов оттрубили. В общем, если надумаешь, маякни, я сведу вас.

– Олеж, а остальную хуйню где брать? – улыбаясь, спросил я. Энергия Олега понемногу передавалась и всем остальным. – Ну, кабинеты там, кабели и прочее?

– Найдем, не ссы. Братанов потрясу с Речки, – отмахнулся тот.

– Ну так тряси, – буркнул Кир, наливая в стопку водки. – Будем!

– Будем! – воскликнули остальные.

И если мы после того дня обо всем забыли, то Олег наоборот взялся за дело с удвоенной энергией. Прохладной апрельской ночью он вместе с Черепахой, Аспидом и Чингизом выломал решетку на первом этаже окурковского дома культуры. Ночной сторож мирно дрых в своем кабинете, а количество пустых бутылок из-под вина и водки явно говорило о том, что проснется тот только утром, если проснется, конечно. Добычу поделили не поровну. Олег собрал из трех украденных установок одну, захватил до кучи пару акустических гитар, древний синтезатор и хуй знает каким боком затесавшийся в эту компанию хлама японский бас. Черепаха с друзьями забрали духовые, скрипки и треснувшую виолончель, тут же загнав все добро на металлолом своим знакомым.

Взломщиков не нашли. Конечно, участковый дядя Миша косился на Черепаху и его дружков, но доказательств не было. В итоге кражу списали на бомжей, а Балалай чудом отделался от срока. Правда, и на этом он не успокоился. Месяц он шароебился хуй пойми где, а потом зазвал нас в гаражи. Неподалеку от Блевотни, где жил Кир, находился старый гаражный кооператив. Наполовину заброшенный, наполовину населенный старыми дедами, которые по выходным копались в своих ржавых ведрах, наполняя тишину кооператива старой совковой попсой и звуком бьющихся рож, если деды дорывались до водки.

Наша компашка собралась у гаража номер 113 ближе к вечеру. Олег уже крутился там и сиял, как мыльный шар. И когда он открыл двери, пропуская нас внутрь, мы поняли причину этого сияния.

В углу гаража стояла ударная установка, тускло поблескивая металлическими деталями. У противоположной стены нашлась стойка с гитарами, которых было ровно три. Бас, собственный «страт» Олега и белая акустика. Напротив стоял диван, две колонки с усилком и микрофоном, и сбоку от них притулился небольшой фендеровский комбик, который я часто видел у Олега дома.

– Ну, брат, ты удивил, так удивил, – присвистнул Кир, садясь на диван. Олег, улыбаясь, кивнул и сдержанно поклонился, а потом порозовел, когда все, не сговариваясь, устроили ему овацию.

– Бля, прям точка настоящая, – кивнул я, садясь за барабаны. Взяв палочки, я неуверенно стукнул по хай-хету и рассмеялся. – Бля, звенит, пацаны!

– Еще бы, блядь, не звенело. Я из трех установок её собирал, – буркнул Олег, уваливаясь на диван и доставая из кармана знакомый нам бумажный сверток. – Ща веселое расскажу. Располагайтесь пока.

– Давай, – кивнул Кир, когда все расселись. – Чо там Черепаха отчудил?

– Откуда ты знаешь? – вздрогнул Олег, но Кир рассмеялся и махнул рукой.

– А хули тут не знать? Дядь Миша ко мне домой частенько захаживал. Все про Черепаху спрашивал, а потом сказал, что дом культуры наш обнесли, – ответил он, открывая дверцу холодильника и вытаскивая оттуда бутылку пива. – О, пивчанский! Живем!

– Ну да, – нехотя буркнул Олег. – Черепаха, пидор, подставил. Сначала пизданул, что инструменты списывать будут, а как мы на место приехали, сказал, что обломилось. Ну и хули, обратно ехать? Мы подумали, что один хуй там все ржавеет, и решили спасти…

– Чип и Дейлы, блядь, – ругнулся я. – Не примут нас за этот гараж?

– Не, братка. Все путем, – уверенно ответил Олег. – Гараж я, не поверите, у кого снял. У дядь Миши.

– У участкового нашего? – удивился Кир. – Ебать, ну и номер.

– Ага. Он же тачку свою продал, а гараж стоит. Ну я и допизделся, что мне он для репетиций нужен. Типа я на гитаре играю, а дома ругаются. Дядь Миша, добрая душа, за пол-цены отдал. Сказал только, чтобы хуйню не творили тут.

– А если он сюда завалится? А тут пизженные инструменты, – хмыкнул Жаба, поглаживая белую гитару.

– Не завалится, – загадочно сказал Олег и опустил глаза. – Можем спокойно репать, хоть весь день. Гараж никто не тронет. Дядь Миша сказал, что тогда сразу всему району пизда приснится.

– Что-то ты темнишь, Олежа… – вздохнул я, поднимаясь со стула. – Давай, не крои. Говори, как есть. Свои все.

– Короче, я Чингиза ему сдал, – буркнул Олег. – Черепахи кента. Чингиз совсем забурел на наркоте, пиздюков подсаживать начал местных. Черепаха его сам слить хотел, да бздел, пидор.

– По тонкому льду ходишь, Олег, – ответил ему Кир. – Смотри, чтобы кенты его не узнали. Хуево будет.

– Да кто узнает уже? – снова отмахнулся Балалай. – Зато цени! У нас все есть.

– Солёный прав, – кивнула Ирка. – Чингиз вообще ебнутый, и дружки у него такие же.

– Ладно, – встрял я. – Нахуй Чингиза и Черепаху. Чо вы начали? Олег за всех старался, а вы говнитесь. Короче, Олеж. Ты на будущее предупреждай, куда вмазываешься. Ну и если проблемы будут, говори. Братанов не бросаем.

– Эт да, – кивнул Кир, подходя к Олегу и хлопая его по плечу. – Ворюга, блядь. Ума хватило, а? Но ты другое скажи, братка. Как играть-то учиться? Денег на репетитора у меня нет, сам знаешь.

– Хуйня все это. Я научу, – ответил Балалай и, метнувшись в угол, притащил стопку пыльных книг. – Вот тут все есть. И барабаны, и бас. А там методом тыка разберетесь. Нихуя сложного, отвечаю.

– Посмотрим, – вздохнул я и снова стукнул палочкой по хай-хету.

На этом Олег тоже не остановился. Вместо привычных посиделок после универа или работы он начал зазывать нас в гараж на репетиции. Хотя бухло там тоже лилось рекой, но Кир по крайней мере начал выводить какие-то простенькие басовые партии, да и я начал играть худо-бедно ровно под метроном.

Наших девчат это очень веселило. Особенно в те моменты, когда музыкальный слух Олега, изнасилованный двумя долбоебами в лице меня и Кира, сдавал, как и терпение Балалая. Жаба же наоборот весьма быстро освоился в роли ритм-гитариста и практически не косячил, жужжа стареньким «Джексоном», который все-таки купил по наводке Олега. Мы с Киром – другой случай. Иногда я, забывшись, сбивался с простенького ритма, из-за чего сбивались и остальные. Иногда Кир «пердел» своей басухой невпопад, а если напивался слишком сильно, то эту какофонию никто уже не выдерживал. И тогда Балалай начинал орать.

– Блядь, Кирилл! – рявкал он, откладывая свой «страт» в сторону. – Ты чо коричневую ноту извлечь хочешь? Меня уже блевать тянет от твоего пердежа.

– Иди нахуй! – взрывался Кир. – Сам, бля, подорвал всех в этот блудняк. Дьяк вон сам ебланит сидит. А на репах одни парадидлы свои хуярит.

– Потому что это основные рудименты, Солёный, – вздыхал я. – Мы же блэк играем. Там без парадидлов никуда.

– Пошли нахуй! – снова взрывался Кир, бросая многострадальную басуху на диван. – Умники, блядь. Жаб, пошли наебенимся?

– Никто никуда не идет, – рявкал Олег, и в эти моменты с ним даже Кир не решался спорить. – Взял, блядь, басуху и начал, блядь, заново!

– Взял я твою, блядь, басуху, – зло, но все же с улыбкой, отвечал ему Кир. – Залупа твоя патлатая.

– Твоя зато лысая и глупая, – парировал Балалай, намекая на висок Кира, который тот выбрил, как у Ньюстеда. – Давай еще раз, с начала.

– Ебанашки, – смеялась Ирка, сидя на диване с Лаки и Лялькой. Мы тоже, разрядившись, начинали веселиться, и даже Балалай ничего не мог с этим поделать. Ну а в конце каждого ждала бутылочка холодного пива или водка, запас которых всегда был в холодильнике. Жаба ответственно следил, чтобы холодильник не пустел.

– Чо, как корабль назовем? – разомлев от пива и выволочек Балалая, спросил Жаба. Кир тут же нахмурился.

– Чего? Какой корабль? Ты перепил, братан, или просто ёбу дал?

– Да он о группе, блядь, – устало вздохнул я. – Кто еще ёбу дал, Кир?

– Слушай, а в натуре, – хмыкнул тот. – Названия-то у нас нет.

– И не будет с такой игрой, – сердито добавил Олег.

– Ой, отъебись, Пуччини ебаное, – отмахнулся Кир, еще не отошедший от истерики друга. – Весь мозг выебал, так дай отдохнуть пацанам, а?

– Вам не отдыхать, а пизды дать надо, – буркнул «Пуччини ебаное», обидевшись на новую обзывалку. – И хули я Пуччини-то?

– Хуй его знает, – пожал плечами Кир. – Пуччини, и все тут.

– А ты пердун тогда, – парировал Олег и, чуть подумав, добавил: – Тоже ебаный.

– Слышь, заебали оба! – рявкнули мы с Иркой. – Пиздуйте вон на улицу и там раз на раз, как все нормальные пацаны. А мы тут в тишине посидим пока.

Но «раз на раз» никто не пошел. Кир и Олег побуравили друг друга немного злыми взглядами, а потом, выпив по стопке водки и закусив сваренными Лялькой пельменями, помирились. Жаба, задумавшись, что-то черкал в блокноте, с которым не расставался, а потом предъявил на наш суд несколько вариантов логотипа.

– Белка что ли пропоносилась? – хмыкнул Кир, смотря на первый логотип. – И чо тут написано?

– «Черный замок», – ответил Жаба.

– «Dimmu Borgir» уже заняли, – встряла Лялька, тыкая пальцем в свою майку. Жаба вздохнул и покорно перевернул страницу.

– А это чо? – Кир даже шею выгнул, не понимая, в какую сторону читать. – Слышь, Пуччини, ты понимаешь?

– Не-а, – ответил Олег, пропустив мимо ушей выбесившую его обзывалку. – Жаб, не мучай, а? Чо тут написано?

– «Black Souls», – ответил тот. – Черные души, типа.

– Ну, неплохо, – похвалил Кир, углядев в каракулях название. – Ха, в натуре так и написано. Ну ты и затейник, Ромыч.

– Лучше «Exorcism», – тихо сказала Лаки, с улыбкой смотря на нас.

– Погодь, экзорцизм же – это изгнание, не?

– Все так, – кивнула Олька. – Но на древнегреческом это еще и «связывание клятвой». Символично получается.

– А мне нравится, – улыбнулся Кир, получив улыбку в ответ.

– Еще б тебе не нравилось. Откажешься, так пизду через полгода только увидишь… – буркнул Олег и свалился на пол, не договорив, потому что Кир насел на него сверху и поднял кулак. Если бы не Олька, то Балалая отскребали бы от пола.

– Хватит! – рявкнула она. – Заебали, дурогоны! Совсем с группой своей пизданулись!

– Она права, – усмехнулся я, доставая из холодильника еще одну бутылку пива. – Остопиздели уже своими терками. Помирились же вроде, хуль ты, Балалай, опять начинаешь?

– Извини, братка, – шмыгнув носом, ответил Олег, косясь на кулак, который завис в воздухе. – Был неправ и непочтителен. Можешь ударить, я не обижусь. Зря на Ольку быканул. Ты тоже извини, Оль. Ну дурак, хуль тут поделать.

– Язык бы тебе вырвать и жопу им твою вытереть, – зло бросил Кир, но с Олега все-таки слез. – Не был бы своим, убил бы нахуй.

– Повезло Олеже, – хмыкнула Лялька. Я кивнул, поддержав её.

– Ага. В Кире дури много. Въебет, и мозги в жижу превратятся.

– Закончили? – чуть остыв, спросила Лаки. Дождавшись синхронного кивка от обоих, она вздохнула. – Как дети, блядь.

– Олькино название подходит, – сказал Жаба, не обративший на перепалку никакого внимания. Он протянул нам блокнот с новым логотипом. – Ну чо?

– Огонь! – кивнул я. – А теперь давайте бухать, пока опять не передрались. Жаб, докинь пельмешей в кастрюльку, а?

Однажды Балалай опоздал на репетицию, чего сроду не случалось. Обычно мы приходили позже и неизбежно получали порцию нытья от Олега на тему опозданий. В этот раз Жаба меланхолично подергал висящий на двери замок и, вздохнув, полез в вентиляцию, где был спрятан запасной ключ.

Олег не пришел ни через час, ни через два. Мы сыграли пять песен и расселись кто где, чтобы наградить себя пивом и чипсами. А когда часы на стене показали пять вечера, железная дверь скрипнула и в гараж ввалился Балалай.

– Нихуя себе струя, – присвистнул Кир, когда Олег поднял голову и мы увидели его лицо. Правый глаз заплыл, губы были разбиты и покрылись темной коркой спекшейся крови, на щеке темнели нехилые царапины, а косуха вся была в грязи.

– Дайте пива, – раздраженно бросил Балалай и, когда Жаба протянул ему бутылку, осушил её за три глотка. – Ох, блядь…

– Чо случилось, братка? – весело подмигнув другу, спросил Кир. – Боярку у бомжей отжать решил?

– Все нормально, – ответил Олег, не поддержав шутку. Тут уже Кир напрягся и положил руку Олегу на плечо.

– Не юли, бля. Рассказывай, кто тебя так отпиздил и за что, – велел он. Олег вздохнул и, кивнув, откинулся на спинку дивана.

– Чингиз отмазался, – коротко сказал он, и каждый понял, о чем речь. – Короче, выпустили этого дурака. Видать, спина широкая была, или хуй его знает. Но это все хуйня. Ему сказали, кто слил. Я, как обычно, в магаз выбежал, думал потом в гараж пойти, а меня у пивнухи тормознули два тела, Чингизовы дружки. Я и подумал, что они ищут, чем бы вмазаться, поэтому без лишнего подошел и лапу протянул. А мне сразу в ебало прописали и в кусты затащили. Потом в тачку какую-то бросили и к Чингизу отвезли.

– Чингиз чо? – мрачно спросил я, переглядываясь с Киром.

– Чо-чо, отпиздил, – попытался улыбнуться Олег, но его губа лопнула, и он поморщился. – Отхуярили так, что я думал все, край. Боялся, что печень, нахуй, в пятки вобьют. Ну, в целом за дело пизды получил. Вы же предупреждали.

– Угу, предупреждали, – буркнула Ирка, подключаясь к разговору. – Что он выставил?

– Откуда…

– Блядь, Олег! – вздохнула она. – Мы чо, первый день знакомы или на район только переехали. Такие пидоры, как Чингиз, просто так не отстают. Что он тебе выставил?

– На счетчик поставил, – шмыгнул носом Балалай. Его глаза при этом предательски забегали, когда за дверью послышался шум проезжающей машины.

– Сколько?

– Много.

– Чо делать будешь? – спросил Кир, закуривая сигарету. Правда потом махнул рукой и повернулся ко мне. – Чингиз по беспределу поступил. Толпой отпиздил. Надо предъявить.

– Надо, – кивнул я, заставив Кира улыбнуться. – Олег, сколько у него тел в компашке?

– Хуй его знает. Пятеро, может. Хмурым барыжат, пиздюков потрошат, все по классике, – ответил Балалай и побледнел, когда в дверь гаража громко постучали. – Блядь…

– Хули ломитесь? – крикнул Кир, доставая из-под дивана монтировку. Я тоже отошел к столу с инструментами и вернулся с молотком. Девчата, переглянувшись, пересели к нам поближе. Брезент, закрывающий дверь, откинулся, и в гараж вошел Чингиз с незнакомым нам рыхлым пацаном, который преданно трусил за вожаком.

Чингиз вошел и, уперев руки в бока, встал перед диваном, на котором мы сидели. Я видел его пару раз, и с тех пор ничего не изменилось. Чингиз был татарином, высоким и некогда мускулистым, но наркотики отложили свой отпечаток. Лицо болезненно землистого цвета, усталые и потухшие глаза с желтыми белками, тонкие потрескавшиеся губы и покрытая сеточкой кожа, словно у пожухлого помидора. Он был старше нас лет на пять, но я был уверен, что мы запросто дадим ему пизды, если он начнет быковать.

– Солёный, ты меня знаешь, – без лишних слов начал Чингиз. На вжавшегося в спинку дивана Олега он даже не смотрел.

– Знаю, – набычившись, ответил Кир, поднявшись со своего места. Монтировка спокойно покачивалась и стукалась об бедро Кира, но я знал, что стоит Чингизу или его дружку дернуться, как Кир мигом выбьет уродам все зубы.

– Я никогда не беспределил и к твоим не лез. Но это животное, – Чингиз ткнул грязным пальцем в сторону Олега, – решило меня наебать и вложило мусорам.

– И? Не вы ли его наебали первыми? – спросил Кир. – Когда сказали, что с клуба инструменты будут списываться?

– Это он вам так сказал? – широко улыбнулся Чингиз, обнажая гнилые зубы и почерневшие десны. – Ну, ну.

– Хочешь что-то сказать – говори, – буркнул я. Чингиз кивнул и, достав пачку из кармана, закурил сигарету.

– Не знаю, чо он вам наплел, но вот моя предъява, – с угрозой ответил он. – Балалай торчал мне бабки за хмурого. Я поставлял исправно, входил в положение, когда его корежило, не ставил на бабки дурака. Свои же типа, окурковские. Позвал его клуб гопануть, чтобы хоть децл расплатился. Я ж не добрый дядя, сам на это живу. А эта сука меня ментам вложила и мой схрон до кучи.

– Прятать надо было лучше, – быканул Кир, наклоняя голову. – В чем предъява, Чингиз?

– Схрон не моим был, Солёный, – снова улыбнулся Чингиз. – Серьезные люди им владели. Я всего лишь продавец, а там бабки большие мутились. Короче проебался твой друг и теперь хуеву тучу денег должен. Мне и серьезным людям.

– Блядь, Олежа… – прошипела Ирка, посмотрев на бледного Балалая.

– Свой моральный вред я, так и быть, спишу, – чуть подумав, продолжил Чингиз, посмотрев на монтировку в руке Кира. – Пизды он уже получил и хмурого среди моих никогда больше не получит, хоть сдохнет пусть от ломки. А вот за схрон ответ держать придется.

– Сколько? – спросил Кир и удивленно присвистнул, когда чумазый пацан, пришедший с Чингизом, протянул ему бумажку. – Нехуево так-то…

– Знаю, – коротко бросил Чингиз. – Быковать не советую. Это не нарки, которых отпиздить можно. Это люди серьезные и на пиздюшню вроде вас внимания не обратят. Закопают и забудут нахуй, чтобы остальным неповадно было. Советую не затягивать с долгом. Они ждать не любят, а время идет.

– Ладно, деньги соберем, – нехотя буркнул Кир, засовывая бумажку в карман. Затем паскудно улыбнулся и сделал шаг к Чингису. – А вот за то, что братана нашего толпой отпиздил, ответить придется.

– Сам виноват, – равнодушно пожал плечами Чингиз. – Могли и убить, имели право.

– Имели право прийти и предъявить, – встрял я. – Кулаки чешутся? Раз на раз выйди и реши вопрос.

– Дохуя дерзкий, а? – злобно бросил чумазый пацан, но отступил, когда я крепче сжал молоток и кивнул.

– Ша! – тихо сказал Чингиз, поднимая руку. Пацан тут же замер, как собачонка, увидевшая кость в руке хозяина. – Забивай стрелу, Солёный. Ответим по чести.

– Куда ты денешься, – хмыкнул Кир и добавил: – Завтра, на речке, у старого причала. В полдень.

– Добро, – кивнул Чингиз и, скользнув равнодушным взглядом по нашим девчатам, усмехнулся. – Только народ собери. Таким составом опиздюлишься сразу.

– Давно ты на хмуром? – резко спросил Кир, повернувшись к Олегу, когда Чингиз ушел. Балалай растерянно посмотрел на нас, но не увидел сочувствия. Только брезгливость и злость.

– Бля, Кир, ты ж сам… – он не договорил, потому что Кир зарычал и резко запустил монтировкой в сторону гаражной двери. Металл жалобно лязгнул, заплясав на бетонном полу.

– Давно? – повторил вопрос Кир. Олег вздохнул и кивнул.

– С вписки.

– У Черепахи? Когда мы вдвоем вмазались?

– Ага, – потер переносицу Олег. – Тебе не понять. Это ж такое вдохновение! Такие мелодии рождались, когда я… ну, того.

– Пидорас! – злобно буркнул Кир и сел на диван. – Понимаешь, что Чингиз прав? И мы сейчас беспределим, что стрелу забили. Ты за дело получил.

– Знаю. Из-за этого слишком погано, – тихо ответил Олег. – Я не хотел врать. Само так получилось.

– Сколько он должен? – меланхолично спросила Лаки, подходя к Киру. Она отстранилась, когда он попытался обнять её, и поджала губы. – Сколько?

– Много, – вздохнул Кир, протягивая ей бумажку. Лаки чуть подумала, кивнула, но бумажку брать не стала.

– Я найду деньги, – резко сказала она. – А стрела…

– Стрела – наша проблема, Оль, – перебил я её. Лаки, перехватив мой взгляд, грустно улыбнулась и снова кивнула.

– Оль… Спасибо… – попытался было подняться с дивана Олег, но Кир дернул его обратно и так на него посмотрел, что Балалай невольно стушевался.

– Сиди, блядь! – рявкнул он. – Наделал делов уже. Девчат, вы, наверное, идите, нам тут поболтать надо.

– Угу, – буркнула Ирка и покачала головой, посмотрев на Олега. – Сильно не болтайте с ним. Получил уже своё.

– Разберемся, – махнул рукой Кир и, дождавшись, когда девчата уйдут, поднялся с дивана. – Ну, чо делать будем?

– Может, ментам позвоним? – спросил бледный Жаба. Он боялся драк, как огня, и всегда старался их избежать.

– Не вариант, – отрезал я. – Сами замажемся только. Проблема в другом. Хуй знает, кто впишется за Балалая, когда узнает, что он натворил.

– Ну, попытка не пытка, – вздохнул Кир, вытаскивая телефон. – Давай обзванивать знакомых.

Как я и предполагал, желающих было не сильно много. Большинство считало, что Балалай сам виноват и должен быть наказан за такое. Но нашлись и те, кто согласился.

– На него мне похуй, – серьезно сказал Дим Димыч, когда я объяснил ему ситуацию. – Впишусь ради тебя и Кира.

– Спасибо, Дим, – коротко поблагодарил я.

– Со мной еще парочка будет. Лобок и Леший, – Дим Димыч усмехнулся, услышав мое «а». – Не ссы, братка. Лобок в драке фору любому бойцу даст, не смотри, что хилый. Леший тоже, за него ручаюсь. Во сколько стрела?

– В двенадцать, на другом конце Блевотни. Подтягивайся к остановке к одиннадцати. Вместе пойдем, – ответил я.

– Добре, братка. До встречи.

Я нажал отбой и, чуть подумав, пролистал контакты еще раз. Потом чертыхнулся, помотал головой и нажал «вызов».

Через час я стоял у входа в гаражный кооператив и курил. Потом выбросил сигарету, когда к воротам подъехала белая «шестерка». Двери открылись, и на воздух выбрались рослые широкоплечие пацаны. Все, как один, короткостриженные, в бомберах и армейских берцах. Впереди шел мой друг детства Макс Трубин.

– Здорово, Миха, – широко улыбнулся он. Мы обнялись, и Макс повернулся к своим друзьям. – Знакомься. Шаман, Пауль, ГэМэУ.

– ГэМэУ? – переспросил я. Парни рассмеялись, и один из них, в светлом бомбере, кивнул.

– Сокращение. От Gott mit uns, – пояснил он. – Можно просто Готик. Друганы Макса – мои друзья.

– Рад знакомству, парни, – кивнул я, пожимая руки. Высокий бородатый скин, отзывавшийся на Шамана, улыбнулся и похлопал меня по плечу.

– Это ты правильно сделал, что Нафане набрал, – сказал он. Голос у Шамана был низкий и грубый. Такой рявкнет, и трусы даже Кир оподливит. – Давай коротко, чо не поделили с торчками?

– Друга нашего отпиздили толпой, – ответил я.

– За дело? – прищурился Шаман. Я кивнул, заставив его вздохнуть. – Похуй. Сами с ним разберетесь потом. Нам эта погань гнилая остопиздела уже. Чингиз, крыса, вечно где-то ныкается, хуй найдешь. Говоришь, он на стреле будет?

– Стрелу ему забили, так что должен, – подтвердил я.

– Сколько с его стороны будет? – спросил Пауль, чуть пониже ростом, чем остальные, но тоже внушительный. Череп Пауля весь был в шрамах, и я невольно задумался о том, в каких драках он эти шрамы получил.

– Человек пять или десять, если еще подпряжет, то больше, – пожал я плечами.

– А вас?

– Я, Кир, Балалай, Дим Димыч и два его друга, – задумался я. – Большинство отказалось вписываться за Олега.

– Ну и нас четверо, – кивнул Шаман. – Нет смысла остальных подпрягать. Нарики, что старики. Ебнешь, и кость ломается. Совет только дам. Руки замотайте. У них кровь порченная, не хватало еще потом заразу какую подцепить.

– Само собой, – я улыбнулся Максу и протянул руку. – Спасибо, друже.

– Не вопрос, Мих. Давно хотим этих уебков проредить, – блеснул глазами Макс. – А тут хороший повод нарисовался. Где и во сколько забились?

– У речки, где старый пирс. Мы в одиннадцать от остановки пойдем. В полдень, – ответил я. Скины кивнули и, пожав мне руки, уехали.

Ночевать мы решили в гараже и в кои-то веки обошлись без попойки. Выпили пива, попиздели, пожрали пельмешек, которые нам сварил Жаба, и увалились на боковую. Утром нас разбудила Ирка. Она оделась в старые джинсы и черную майку, а на все вопросы лишь беззлобно огрызалась.

– Макс сказал, что руки бы замотать, – вспомнил я, пока мы похмелялись и собирались на стрелу.

– Похуй, – коротко ответил Кир, обматывая монтировку тряпкой. – Руками я эту падаль трогать не буду.

– Убьешь ведь, – робко вставил Балалай. Весь прошлый вечер он был тихим и старался не отсвечивать.

– И заебись, – хмыкнул Кир, пробуя монтировку на своей ладони. – Ай, бля…

– Ириш, ты-то куда? – улыбнулся я, глядя, как Ирка заматывает руки эластичным бинтом.

– С вами, конечно. Куда, блядь, еще, – буркнула она, чем развеселила Кира.

– Смотри, Жаб, у бабы яйца больше, чем у тебя!

– От меня там толку нет, – скривился Жаба. – Я драться не умею.

– А там и не надо уметь. Видишь чужое ебало, пиздишь со всей дури, – ответил Кир. – Ладно, забей. В стороне постоишь.

– В стороне?

– Да, блядь, в стороне, – рявкнул Кир. – Хуль ты думаешь, мы своих бросаем? Не дерешься, так если чо поможешь по мелочи. Закончили трёп.

– Не ссы, Ром, – криво улыбнулся я. – Драка как драка. Подеремся, потом выпьем. Может, ты Кира на своем горбу из кучи вытащишь.

– Ага, мечтай, – огрызнулся Кир и посмотрел на часы. – Погнали на остановку. Димыч должен подвалить уже.

– Погнали, – кивнул я, засовывая в карман свинцовый кастет, с которым редко расставался на районе.

– Пацаны… – снова встрял Балалай, но его перебила Ирка.

– Потом спасибо скажешь. Пошли уже.

Забрав Димыча, мы углубились в Блевотню. Лобок прийти не смог, сожрал что-то невкусное и всю ночь провел на горшке, но я, увидев Лешего, не сильно-то и расстроился. Леший был под стать Дим Димычу. Такой же пузатый, высокий и с густой бородой. От него вкусно пахло дымком и лесом. И уже по пути Димыч объяснил, что Леший любит в лесах обитать, отсюда и погоняло. Он практически не разговаривал, но часто улыбался, когда Кир или Дим Димыч начинали препираться на тему любимых групп.

Придя на речку, мы увидели, что нас уже ждут. Возле старой, поебанной жизнью перевернутой лодки сидел на корточках Чингиз. Рядом с ним стояли два мужика в телогрейках, причем один держал в руке арматуру. Чуть поодаль расположились и дружки Чингиза. Я выхватил среди них шатающегося Аспида и чумазого пацана, который приходил в гараж с Чингизом.

– Пятнадцать, – шепнул мне Кир. Его глаза злобно разгорелись, и я знал, что другу не терпится влететь в толпу с разбегу, круша и ломая все на своем пути.

– Угу. А нас семеро, если Жабу за бойца считать, – угрюмо бросил я. – Что-то Макса не видно.

– Прокинул видать, бритый, – хохотнул Кир, с вызовом смотря на Чингиза. – Похуй, сами сдюжим. Сто пудово там половина вмазаных.

– Там за кустами еще сидят, – ответил побледневший до состояния вареного яйца Жаба. Посмотрев в указанную сторону, я увидел местную окурковскую гопоту.

– Гопари вроде обычные, – пожал плечами Кир. – Человек пять. Ладно, попотеем, братка.

– Хули делать, – вздохнул я, скидывая косуху. – Вырубаем тех, что в телогрейках, а быдлоту потом. О, а вот и Макс.

На возвышении остановилась знакомая мне белая «шестерка» и зеленая «Волга», а чуть погодя на берег спустился Макс с друзьями. Причем, помимо знакомых мне, скинов прибавилось. Макс, подойдя, кивнул мне и пожал руку Киру, которого тоже знал. Затем, повернувшись, злобно посмотрел на толпу. Те растерянно галдели, явно не ожидая, что у нас появится подмога.

– Э, чурка ебаная! – рявкнул Шаман, делая шаг вперед. – Ты, блядь, Чингиз, ты. Пиздуй сюда, сынок.

– Ты кого сынком назвал, пидор? – крикнул ему в ответ Чингиз. Рука татарина нырнула под куртку и вернулась с зажатым в ней ножом.

– О, смотрю, по беспределу будем, – широко улыбнулся Пауль, стоящий рядом со мной. Он отстегнул от пояса цепь и, частично намотав её на кулак, поманил ближайшего к нам гопаря рукой. – Иди сюда, петушара. Ща я те шпоры нахуй вырву.

Начался знакомый мне галдеж, когда обе стороны настраивают себя перед дракой, оскорбляя соперников. Скины дергались на месте от возбуждения, но ждали сигнала Шамана. Гопота, сидящая в кустах, тоже вылезла вперед, но вот уверенности на их лицах не было. Любому становилось понятно, что они забздели и готовы свалить. Кир тоже пританцовывал на месте, Балалай сурово сжимал в руке обломанный черенок от лопаты. Ирка скалилась и мотала головой. Каждый был готов сорваться вперед по команде. В итоге, когда крики стали громче, Шаман поднял руку и заорал:

– Гаси, блядь, чуркобесов!

– Гаси! – хором заорали остальные и бросились вперед. Чингиз и его толпа тоже побежала на нас, а потом началась драка.

Набрав скорость, я влетел в толпу с двух ног и сбил на землю одного мужика в тулупе. Но тот довольно резво поднялся, перехватил в другую руку арматуру и замахнулся на меня. Пригнувшись, я врезал кастетом ему в живот и отскочил в сторону. Как раз вовремя, потому что стальной прут вонзился в землю в том месте, где я только что был. Мужик скривился, когда ему сзади прилетела пиздюлина от Пауля, но сознание не потерял. Вместо этого он, зарычав, пригнулся и двинулся на меня.

Я без проблем ушел в сторону от его удара и, размахнувшись, врезал мужику по скуле. Тот, рухнув, как подкошенный, замычал и сплюнул на землю кровавый сгусток, после чего отрубился. Дважды я столкнулся с Максом и чудом уклонился от его ударов. Рассвирепевший Макс орудовал кулаками, как псих, не различая, кто перед ним: свой или чужой. Слева худой гопарь врезал Ирке по груди и, когда та упала, со всей силы ударил ногой по лицу. Он засмеялся, а потом осел на землю с разбитой башкой, потому что Кир был рядом. Ирка с трудом поднялась, сплюнула на песок белое с красным и, зарычав, налетела на другого гопаря. Повалив его, она принялась бить по его лицу кулаками, словно вымещая всю свою злобу, а когда соперник затих, отдышалась и помчалась за другим, как и я.

Шаман был прав. Друзья Чингиза, хоть и выглядели грозными, были слабыми, как дети. Они отлетали от каждого удара, а если я пропускал ответочку, то в глазах даже красные огни не зажигались. Сам Шаман выцепил в толпе Чингиза и закружился в схватке с ним. В руках татарина блестел нож, но скин был безоружен. Впрочем, Чингиза нож не спас. Он дважды секанул Шамана лезвием, однако скин, рассвирепев еще сильнее, выбил его из рук, после чего мощной пиздюлиной опрокинул татарина и навалился сверху, впечатывая землистую рожу в песок, как отбойный молоток.

Балалай сцепился с Аспидом, которого, похоже, не брали ни тумаки, ни черенок от лопаты. Аспид верещал и яростно царапался. Успешно, потому что лицо Олега пересекали набухшие кровью царапины. Пробиваясь к нему, я вырубил сзади еще одного дружка Чингиза, который повалил Готика на песок и пытался его задушить. Скин вскочил на ноги, коротко кивнул мне и, перехватив палку, набросился на другого врага.

– Сука! – рявкнул Олег, когда Аспид снова секанул ему по лицу.

– Гондон, – выдохнул тот и осел на землю, когда я врезал ему сбоку ногой, сбивая дыхалку. Олег, подскочив, приложился по роже, вышибая из Аспида не только дух, но и передние зубы.

– Жив, братка? – тяжело дыша, спросил я. Олег кивнул в сторону Аспида и поморщился.

– Как баба, сука, царапался. Все ебало подрал, говно, – шумно сглотнув, ответил он. – Спасибо, Мих.

– Сочтемся, – кивнул я и помчался дальше, развешивая пиздюлины налево и направо.

Драка продлилась еще пять минут. Первыми съебались гопари, побросав палки, ножи и арматурины, а за ними и те, кто мог ходить. В итоге на берегу осталась только наша компашка, скины и те, кто встать уже не мог. Включая Чингиза. Он лежал на песке, хрипел и стучал зубами, разбрасывая хлопья пены. Над ним стоял равнодушный Шаман, прижимая порезанную руку к груди.

– Припадочный, блядь, – ругнулся он и, сплюнув, пошел к своим. Вздохнув, я подошел к сидящему на песке Дим Димычу и протянул ему руку, помогая подняться.

– Живой? – спросил я. Димыч кивнул и, поморщившись, схватился за бок.

– Шакалы ебаные, – прохрипел он. – Почки отбили, нахуй.

– Давай помаленьку, братка. Не спеши. Пойдем к водичке, умоемся, – я закинул руку Дим Димыча на плечо и отвел его к лодке, где сидели наши. И лишь невозмутимый Леший мог похвастаться целым лицом.

Ирка постоянно щупала разбитую губу, а когда улыбалась, становилось видно, что у нее не хватает правого клыка. У Кира был сломан нос, и левая щека цветом напоминала сливу. Правая рука Балалая повисла плетью, а костяшки набухли и налились красным. Димыч охал и держался за ребра, а мне дважды секанули по спине ножом, чего я в драке попросту не заметил, разбили бровь и губу. В целом, потерь не было.

– Славная сеча, – удовлетворенно хмыкнул Шаман, подходя к нам. Он пожал руки каждому, а Иркину ладонь даже чмокнул, заставив её зардеться. – Ты, моя хорошая, настоящая валькирия.

– Ага, – ответил за Ирку Кир. – Ирка у нас такая. Пиздов всем пропишет за своих. Чо, Ириш, пойдем твой зубик искать, или ну его нахуй?

– Отъебись, – усмехнулась она и повернулась к Шаману. – Твои лысые целы?

– Целы. Чо им будет, – Шаман сплюнул на песок и улыбнулся мне. – Практика лишней не бывает. Если Чингиз снова полезет в залупу, звони Максу. Напомним еще раз.

– Если он выживет еще, – хмуро бросил я. Чингиз перестал дергаться, как умалишенный, и теперь просто лежал на песке, брошенный своими же.

– Похуй, – равнодушно ответил Шаман. – Падалью меньше – уже победа. Ладно, погнали мы раны зализывать. Не теряйтесь, пацаны.

– Спасибо, – кивнул я и, вздохнув, повернулся к друзьям. – Ну, что? В гараж и по пивку?

– Определенно, – ответил Кир. – А мне можно водочки. Жаб, сваришь мне пельмешек?

– Конечно, – рассмеялся тот. Победа воодушевила Жабу, даже несмотря на то, что всю драку он провел у машины скинов.

– А мы домой двинем, – сказал Дим Димыч, но его перебили все разом. – Нет? Значит по пивку. Лёнь, ты как?

– Я за, – проворковал Леший. – А ежели кваску найдется, то особо благодарен буду.

– Найдется, – нетерпеливо махнул рукой Кир. – Погнали, в магазе купим.

– А с этими чо делать? – спросила Ирка, указав пальцем на Чингиза и его стонущих дружков.

– Хуй забить. Пусть сами оживают, – хмыкнул я и, поднявшись, поплелся за друзьями.

Всю ночь гараж гудел. Лялька, обработав мне порезы, что-то яростно шипела себе под нос и старалась от меня не отходить. Кир негромко болтал о чем-то с Лаки на диване, причем, судя по повышенным тонам, разговор был серьезным. Дим Димыч и Леший, распившие на двоих три бутылки водки, завели дискуссию о славянских духах и остальных не замечали. Ну а я, пользуясь минуткой затишья, вышел на улицу покурить и подышать свежим воздухом. Все тело болело, словно по нему табун коней промчался, но на душе было хорошо.

Вздохнув, я уселся на деревянный чурбан и закурил. В небе горели яркие звезды, но некоторые начали расплываться. Сказывался выветрившийся адреналин и две бутылки коньяка. Но я просто молча смотрел на звезды. Холодные и далекие.

– Грустишь? – тихо спросил Олег, присаживаясь рядом на корточки. Он потеснился, когда из гаража вышла и Ирка, тоже присоединившаяся к нам.

– Нет, – ответил я и задумчиво посмотрел на друга. – Ты хоть понимаешь, что нас там положить всех могли? Что, если бы Макс не приехал? Или Чингиз других дружков приволок? Ну, тех. Серьезных.

– На философию поперло? – криво улыбнулся он, а потом вздохнул. – Да, понимаю я это, Мих. Сам еблан, хули тут оправдываться.

– Лаки вон спасибо скажи, что твой долг покрыть согласилась, – добавила Ирка. – Хуй знает, чо она там отцу наплела, но он вроде нормально отнесся.

– Второго раза не будет, Олег, – предупредил я, протягивая Балалаю пачку сигарет. – Вмажешься еще раз – нахуй пойдешь сразу.

– В пизду все это, – глухо протянул он, затягиваясь сигаретой. – Кто знал, что такие траблы полезут.

– Все ты знал, – хмыкнул я. – Хули сейчас об этом тереть. Сделай выводы уже и уясни, что второго раза не будет. Терпение не железное.

– И на том спасибо, – улыбнулся он. Ирка, вздохнув, приобняла его, и мы еще час просидели молча. Курили, смотрели на звезды и думали о своем.

Глава седьмая. Перемены.

Новый 2007 год мы встречали на хате у Дим Димыча полным составом. В трехкомнатную квартиру набилось столько народа, что я поначалу растерялся. Димыч всегда ясно говорил, что не потерпит беспредела и разгрома, а тут пьяная толпа. И лишь ближе к полуночи я понял, что эта толпа не имеет ничего общего с другими, которые встречались нам на вписках. Это действительно была вписка только для своих: нормальных, адекватных и близких.

Димыч пригласил Колумба, который сразу же засел в уголке с гитарой Димкиного бати и принялся услаждать вкус публики разнообразной музыкой: от красивых ирландских баллад, до классических сказок «Короля и Шута». Вика, уже жена Колумба, сидела рядом и вырезала с Димкиной девушкой Катей снежинки. К ним подсела и Лялька, из-за чего процесс вырезания снежинок иногда прерывался громким и звонким хохотом девчонок. В другой комнате пацаны резались в карты под шелестящую из колонок музыку. У отца Димыча была солидная винилотека с редкими изданиями классических рок-групп. Но все проходило чинно, мирно и без заебов, которые обычно сопровождают вписки. На кухне священнодействовал сам Дим Димыч, Кир, я и Леська, приехавшая на праздники домой. Лялька поначалу быканула, узнав, что Леська тоже будет на тусе, но в итоге смирилась, когда её уболтали Лаки с Иркой. Лишь изредка косила глазами, но увидев, что мы с Леськой просто болтаем, быстро успокоилась и даже смогла расслабиться.

Мы с Леськой готовили салаты, а Кир с Димкой, переругиваясь, колдовали над мясом, заставляя нас иногда покатываться со смеху. Честно говоря, я тоже побаивался, что Леська снова начнет заигрывать, но кроме дружеских шуток и подколов ничего не было. Лишь в её карих глазах нет-нет да проскакивало что-то непонятное мне.

– Бля, Димыч, ты чо ебланишь? – взорвался в очередной раз Кир. – Если мясо так готовить, оно станет на ощупь как бомжихина пизда. Сухая и резиновая.

– Макаревич ебаный, – ворчливо буркнул Дим Димыч, уменьшая огонь в духовке. – А твое мясо, блядь, сырым получится. Как же корочка и все такое?

– Ща все будет, брат. Тащи вино! – воскликнул Кир, и Димыч нехотя поплелся в родительскую комнату, закрытую на ключ. Там находилась не только кровать родителей, но и запас хорошего алкоголя, который все успели оценить. – Красное! Димыч! Краааасное!

– Повара хуевы, – усмехнулся я, наблюдая за Киром, который с головой ушел в готовку. Я же, закончив резать картошку, подтянул к себе тарелку с вареными яйцами и принялся их чистить. Леська, улыбаясь, стояла рядом и мелко шинковала маринованные грибы для другого салата.

– То ли дело мы, – съязвила она, заставив и меня улыбнуться. – Так в чем секрет твоего оливье?

– О, все просто, Лесь. Надо всего лишь добавить две ложки сметаны…

С Леськой мы не теряли связь с того самого звонка в кафешке возле универа. Я установил себе аську, зарегался у Ирки на компе и худо-бедно научился пользоваться программой, а скоро туда перебрались и все остальные из нашей компашки.

Мы списывались с Леськой на парах в универе, в кафешке во время обеда, а порой и ночью, обсуждая то фильмы, то музыку, то книги. Во время одной переписки Леська сказала мне, что наше общение помогает ей хоть как-то оставаться на плаву. А потом поделилась личной историей про еблана, который съебал из Питера, узнав о беременности своей девушки. Леська, конечно, сделала аборт, но потом долго приходила в себя, а я, как мог, пытался её поддержать. Мы до утра болтали в аське на разные темы, а потом, приехав в универы, возобновляли переписку. Со временем это переросло в крепкую дружбу.

В этот канун Нового года я, увидев Леську, поначалу нехило удивился. Мне показалось, что она повзрослела, но очень скоро я убедился в обратном. Это была все та же Леська: отчаянная, веселая и живая, вот только она моментально менялась в лице, как только к ней кто-то подкатывал. Она нервно мотала головой и расслаблялась только после того, как этот кто-то уходил.

– Леся…

Когда очередной подвыпивший гость заходил на кухню, я перехватывал его и, ласково похлопывая по спине, выпроваживал прочь.

– Давай, давай. На кухню вход только хоббитам, – перебивал я, беря гостя под руку. – Ноги у тебя не шибко волосатые, поэтому чеши и не мешай готовить. А то тебя сожрут нахуй вместо салатов.

– Спасибо, – еле слышно шепнула мне Леська, коснувшись на миг руки, когда я вернулся к столу. И быстро её отдернула. – Прости.

– Все нормально. Подай, пожалуйста, колбасу из холодоса, – улыбался я, но на душе все равно скребли кошки. Леська точно стала какой-то другой.

– Дьяк, а дай колбаски, а? – елейно спросил Кир, оторвавшись от готовки. Но увидев кулак, тут же сник. – Злой ты, блядь. Прям, как Эл Гомосек.

Кир, оставив мясо томиться в духовке, поплелся к гостям в гостиную, где Колумб лихо выводил на гитаре «Ели мясо мужики», а остальные ему подпевали. Мы же с Леськой, оставшись наедине, неловко замолчали, пока я не спросил:

– Как там в Питере? Как учеба?

– Ничего не поменялось с последнего чата, – рассмеялась Леська, а потом пожала плечами. – Сейчас полгода быстро пролетят, потом защита и свободная жизнь. Папа сказал, что к знакомой устроит. Как раз на международку. А ты как?

– Да у меня так же, – хмыкнул я. – В последнее время на тусы времени нет. Мамка что-то сдавать начала, пришлось подработку искать. А так… тоже закончу, и работу искать.

– Будешь летом в Питере – звони, – усмехнулась Леська. – Хоть город тебе покажу.

– Договорились, – кивнул я. – Дай мазик, пожалуйста. Не. Оливковый лучше. Вон, на нижней полке.

– Хороший ты, Мишка, – улыбнулась она, на пару мгновений прижавшись ко мне. – Спасибо.

– Не за что, – улыбнулся я в ответ и, чмокнув её в макушку, вздохнул. – Пойдем к остальным?

– Ага. Не будем слухи плодить, – загадочно блеснула глазами Леська и первой ушла в гостиную.

А потом было традиционное поздравление президента, наши радостные крики, объятия, поцелуи и орущий из колонок папа Хэт, которого вместо гимна врубил Дим Димыч. Не знакомые друг с другом люди обнимались, хлопали друг друга по спинам и поздравляли с новым годом, с каждым добрым словом становясь ближе. Лишь Леська стояла в сторонке с братом и смотрела на меня и Ляльку. Лялька улыбалась, и её глаза горели таким радостным огнем, что эта радость невольно передалась и мне. Но внутри почему-то клубилась уверенность, что грядут перемены. Мир менялся так стремительно, что мы сами не понимали, как так получается. Технический прогресс, изобилие субкультур, новые идолы и новые лидеры. И где-то позади оставалось прошлое: еле видное, затянутое туманной дымкой.

После курантов и «Ride the lightning» вместо гимна мы вывалились на улицу пестрой орущей толпой. Пили шампанское с горла, поздравляли друг друга и взрывали китайские петарды, которые, громко хлопая, заставляли сходить с ума всех дворовых собак. Кир обнимался с Лаки, а я, подхватив Ляльку, кружился с ней на скрипучем снегу. Балалай с Колумбом исполнили на бис «Звенит январская вьюга», притащив из квартиры гитары, а Лобок уткнулся башкой в сугроб и так в нем и заснул, пока Дим Димыч его не вытащил.

Не было только Леськи. Я посмотрел наверх и увидел её силуэт в окне. Поднял руку, помахал и улыбнулся. Как когда-то давно…

В четыре утра все довольные и пьяные расползлись по комнатам. Дим Димыч впустил меня, Ляльку, Кира, Лаки и Леську в родительскую спальню, а остальные заняли места в гостиной и в другой комнате. Кто-то отправился праздновать на улицу, а кто-то в другие компании. 2007 наступил, и жизнь по-прежнему била ключом.

Лялька, свернувшись клубочком, уткнулась Леське в спину и сразу уснула. Дим Димыч занял кресло, а Кир растянулся на полу с Лаки, где лежала еще одна подушка и для меня. Но сон не шел ко мне. Совсем. В итоге, провалявшись час, я неслышно поднялся и скользнул ужом на кухню, чтобы покурить. На кухне я достал из холодильника запотевшую бутылку коньяка, плеснул в чистый стакан на три пальца и забрался на широкий подоконник с ногами. А потом, задумавшись, тихо прыснул со смеху и проворчал себе под нос:

– Бля, хорошо Кир не видит. Точно бы с эмо сравнил.

Я просидел на подоконнике пятнадцать минут, смотря на снежную улицу и падающий с неба редкий снежок. Взрывы петард еще были слышны, но я думал о своем и их почти не замечал. Лишь вздрогнул, когда ко мне кто-то прижался. Повернувшись, я увидел Леську. Она стояла босая, в одной Димкиной майке с принтом «Metallica», и улыбалась.

– Прости, не хотела напугать, – шепнула она и тихо добавила: – Солёный пропердел всю комнату. Там спать невозможно.

– Это он может, – тихо рассмеялся я и подтянул ноги к себе. – Залезай, если хочешь.

– Можно?

– Это твоя квартира, – усмехнулся я. – Коньяк будешь?

– Буду, – кивнула Леська и, налив порцию себе, тоже забралась на подоконник.

– Знаешь, Миш, а я ведь тебе наврала, – спустя пару минут молчания сказала Леська. Я внимательно посмотрел на неё, ожидая продолжения, но она пригубила коньяк и снова замолчала.

– О чем наврала?

– Ну, что меня парень бросил беременную, – криво улыбнулась она и, почесав лоб, хмыкнула. Я видел, как тяжело ей это дается, поэтому поднял руку.

– Лесь. Если не хочешь, то не говори. Чего ты?

– Хочу. Устала, – отрывисто ответила она и залпом выпила остатки коньяка даже не поморщившись. – Это не мой парень был. А друг отца, у которого я работала.

– Чего, блядь? – нахмурился я. Леська, сглотнув слезы, кивнула.

– Помнишь я говорила, что на лето он меня к нему пристроит. Он пристроил. Я работала с бумажками, иногда в переговорах участвовала с его партнерами. То китайцы, то индусы, то еще хуй знает кто, – вздохнула она. Я закурил две сигареты и одну протянул ей. – Спасибо. Так вот друг этот ко мне клеиться начал. У него две дочери, блядь, моего возраста, прикинь! Я его отшивала, с насмешками еще, мол батя узнает, пизды тебе даст. Он сначала терпел, а после одной встречи как с цепи сорвался, Миш.

– Изнасиловал? – хрипло бросил я и сжал кулаки, когда Леська кивнула.

– Да. Напился, избил меня и… ну, это самое, – снова растерянно улыбнулась она. – А потом сказал, что если я отцу пожалуюсь, он ему все каналы перекроет и по миру пустит.

– Может?

– Может. Папа с ним давно работает, на нем контакты с зарубежными поставщиками завязаны, – кивнула Леська.

– Диман знает?

– Никто не знает. И не должен знать, – прикусив губу, ответила она. – Ты не просто… То есть, ты мой друг. А я устала держать это в себе.

– Про беременность правда? – спросил я, когда Леська замолчала. Она снова кивнула, но смотрела не на меня, а в окно.

– Да. Я сделала аборт. Кирилл… ну, друг папы… Он сказал, что это мои проблемы. Хоть денег дал и клинику хорошую выбрал.

– Уебок! – я спрыгнул с подоконника и, открыв холодильник, снова достал коньяк. Долил себе и Леське, после чего, выпив, обнял её за плечи. Леська тут же расплакалась и положила голову мне на плечо, на миг лишившись всех своих масок. Всего на миг, но мне этого хватило, чтобы увидеть её настоящую.

– Хочу уехать, как универ закончу, – Леська отстранилась на миг и взяла пачку сигарет. Правда руку мою так и не отпустила.

– И правильно, – буркнул я. – Нехуй в этом Питере делать.

– Нет, Миш. Совсем уехать. Куда-нибудь далеко, пока не забуду все это говно, – скривилась она. Чуть подумав, я снова кивнул.

– И это правильно. Наверное.

– Ты только…

– Никому я не скажу, – фыркнул я, перехватывая у нее сигарету. – Что я, трепло что ли?

– Спасибо. Они же жизнь себе поломают, – вздохнула Леська, имея ввиду отца и брата. – Не стерпят и поломают. Я так не хочу…

– От они, – зевнув, на кухню вплыл Дим Димыч и колко усмехнулся. – Лясы точите?

– На снежок любуемся и коньяк твой хлещем, – съязвила Леська.

– И правильно. Хлещите, – снова зевнул Димыч, накладывая себе оливье. – А то Жаба на него глаз положил. Зачетный салатик, братка. В чем секрет?

– В любви, – ехидно ответил я, заставив Димыча рассмеяться. Но когда он ушел в комнату, я снова вздохнул и провел ладонью по спине Леськи. – Все будет хорошо, Лесь. Не сомневайся.

– Я не сомневаюсь, – кивнула она и, прижавшись, поцеловала меня в губы. Затем отстранилась, когда я не ответил на поцелуй. – Прости.

– Тебе не это сейчас нужно, – выдавив улыбку, ответил я. – Пойдем баиньки.

– Пойдем, – вздохнула она и, грустно улыбнувшись, провела рукой по моей щеке. – Хороший ты, Мишка.

«Нет. Я дурак», – мысленно проворчал я.

Перемены затронули и братство Окурка, пусть я их сначала и не замечал. То ли дело было в том, что мы взрослели, то ли виной всему меняющийся мир, но перемены ворвались в жизнь слишком резко.

В феврале, через месяц после празднования Нового года, Леська пропала из аськи. Нет, её ник так и висел в списке друзей, только он перестал светиться зеленым. Перед этим мы целую ночь проболтали в сети, а потом она позвонила. Под утро, когда над парком начало всходить солнце.

– Я уезжаю, – тихо сказала она в трубку, и я услышал, что Леська улыбается. – Хотела лично сказать.

– Куда? – спросил я, стоя на балконе в отцовском старом тулупе. Морозный воздух бодрил и прогонял сон, который настойчиво пытался меня свалить.

– Как и хотела, – снова улыбка. – Далеко. Решила попрощаться, так сказать.

– Там телефоны не ловят и аська не работает? – рассмеялся я, затягиваясь сигаретой. – Ты что-то пугаешь, Лесь. Все нормально?

– Все нормально. Папка договорился, и я поеду на практику к его знакомой в Европу. Нормальной знакомой, – она сделала акцент на последнем слове и вздохнула. – Аналитика, как раз мой профиль. Просто я хочу… не знаю, как сказать… хочу отвлечься от всего.

– Понимаю, – кивнул я по привычке. – Нахуй друзей, здравствуйте новые люди.

– Нет, Миш. Все куда сложнее, – ответила Леська. – Просто я не могу объяснить.

– Так скажи прямо, – взорвался я. – Хули женщины постоянно юлят и несут хуйню, а? Не маленький, справлюсь.

– Ладно, – снова вздохнула она. – Я что-то чувствую к тебе. Меня тянет к тебе, но я боюсь.

– Чего боишься?

– Не знаю. Боюсь навредить тебе, твоим чувствам. Я вижу, что тебе тоже нелегко.

– Бывает, – насупившись, ответил я. – Возможно, ты права, и так будет лучше.

– Да. Ты не такой, как Кир или Олег. Для них чувства – это мелочь, на которую можно наступить и раздавить. Для тебя – это куда большее. И это мне нравится в тебе, Мишка. Редкость, знаешь ли, в нашей жизни.

– Мне везет на ебанутых девушек, – криво улыбнувшись, рассмеялся я. – У Наташки тоже ворох тараканов в голове, а я хочу помочь ей с ними справиться. Если понимаешь, о чем я.

– Я заметила, – сухо ответила Леська. – У каждого они есть. Большие и маленькие. Отравляющие жизнь.

– Именно, – подтвердил я и достал из пачки еще одну сигарету. – Не обязательно исчезать, Лесь.

– Мне это нужно, – вздохнула она, и я услышал, как Леська тоже чиркает зажигалкой. – У меня только одна просьба к тебе будет.

– Какая?

– Не удаляй меня из аськи. Кто знает, как жизнь повернется.

– Будет нужна помощь, пиши. Любая. Абсолютно, – ответил я.

– Спасибо, хм… Мишка, – Леська рассмеялась, заставив улыбнуться и меня.

– Береги себя. Увидимся.

– Увидимся, – ответила она и исчезла из моей жизни.

Иногда, когда не мог уснуть, я включал телефон и листал список друзей в аське. Леськин ник всегда горел красным, а спустя время начал краснеть и весь список. Мир менялся, и мы менялись вместе с ним. Кир, Олег, Лаки, Ирка, Лялька, Дим Димыч, Макс, Черепаха, Колумб… Никто не остался прежним.

В марте пропал Балалай. Не так, как Леська. Он был на связи, когда мы ему звонили, но часто отнекивался от встреч, забил на репетиции и гараж и очень редко вылезал в аську. На все вопросы отвечал односложно, а то и вовсе игнорировал.

– Скурвился, сука. На братанов болт положил, – вздохнул Кир, когда Балалай в очередной раз не взял трубку. Мы сидели в гараже, потягивали пиво и слушали подборку новья на бумбоксе Жабы.

– Хуй его знает, – пожал я плечами. – Может, проблемы, а может, и депрессия.

– Угу. Или вмазался опять. Да так, что отойти не может, – хмыкнула Лаки, красноречиво посмотрев на Кира. Тот залился румянцем и глупо хихикнул.

– Да ладно вам, – вступился за Олега Жаба. – Он же творческий весь. От мозга до говна в жопе. Прилетело вдохновение, вот и сидит строчит очередные песни.

– Или с бомжихой в обнимку лежит где-нибудь на промке, – вставила Ирка. – Ладно, хуй на него. Не первый раз пропадает.

– Колумб его видел на днях, – сказала Лялька. Она сидела со мной на диване и, пользуясь моментом, закинула ноги мне на колени. – В «Черном солнце» пересеклись, говорит.

– И чо? Странный был? – спросил Кир. Лялька кивнула.

– Ну да. Колумб сказал, что Олег сначала мимо прошел, а когда его окликнули, морду скривил. Но вроде поздоровался подошел.

– Ну точно вмазанный. Вот и ныкается. Знает, что мы отпиздим, – фыркнул Кир. – Ну и хуй с ним, правда. Появится, вот и предъявим. Чо, будем играть? А то девчата наши заскучали.

– О, избавь нахуй от своих пиздостраданий на гитаре, – взмолилась Ирка, и мы хором заржали.

Олег объявился в конце марта, когда мы сидели в гараже и резались в настолку. Он ввалился внутрь мокрый, как дворовый кот, и заляпал грязью пол. Но на это никто не обратил внимания, потому что Балалай сбрил под ноль свои длинные волосы и полностью поменял стиль одежды.

– Глянь, кого нахуй принесло, – присвистнул Кир, бросая карты на стол и вставая с дивана. – Ну здравствуй, братка.

– Здорово, – широко улыбнулся Олег, после чего подошел к холодильнику и, открыв его, вытащил бутылку пива. Опустошив её за несколько глотков, он смачно рыгнул и плюхнулся на свободный табурет. И все это в звенящей тишине, наполненной лишь нашим охуевшим дыханием. – Чо, как жизнь?

– Это ты нам, блядь, скажи, – нахмурился я. – Пропал с концами, а теперь заявляется сюда, как ни в чем ни бывало, одетый, как скин.

– Ты чо, реально к фашикам переметнулся? – спросил Кир, разглядывая прикид Олега. Тот юлить не стал и коротко кивнул. – Очередные заебы, брат? Быстро переобулся, чо сказать.

– Не, ты чо буровишь, – рассмеялся Олег. Он был одет как Макс, Шаман и любой из их шайки. Светлые джинсы, берцы, бомбер «Lonsdale» и нашивка шамановой бригады на правом плече. – Все по серьезке. Я в лагере их был. Пацаны там так все четко заделали.

– Погодь, не трои, – перебила его Ирка. – Ты со скинами теперь? И нахуя?

– Ну, мне Михины слова в голову запали, – честно признался Олег, заставив меня смутиться, потому что все разом посмотрели в мою сторону. – Мы тогда потрещали после махача с Чингизом, и он сказал, что если я еще раз вмажусь, то все. Я после вписки у Димыча на Новый год в центре с Шаманом пересекся. Он мне листовку их дал и на пиво пригласил. Ну а я чо? Мне философия всякая интересна, вот и пошел. Пацаны там меня выслушали, попиздели конечно, когда узнали, что я торчал, а потом ничо, расслабились. У меня тогда ломка была, вообще пиздец. Крышу рвало. Макс, ну Дьяков кент, рассказал, что у них лагерь свой спортивный есть. В области, значит. Пригласили к себе на месяц. Мол, спортом займешься, от дряни своей очистишься.

– И ты согласился, – хмыкнул я. Олег кивнул.

– Ага. А хули я терял? Тут соблазны повсюду. То Черепаху встречу, и он к себе зазывает, то в подъезде на шприц нарвусь. А там лес, свежий воздух и ебаная муштра с утра до вечера. Не до хмурого, знаешь ли.

– Ну и? Дальше чо? – спросил Кир, не сводя с Олега внимательного взгляда. – Проникся, смотрю?

– Ага. Пацаны, оказывается, правильно думают, – жарко воскликнул Олег, напомнив мне Макса. – Это не речные скины, которые беспределят и всех пиздят. Шаман, наоборот, за здоровый образ жизни. Нарков хуярят, притоны их, спортом занимаются, корни свои уважают, за белого человека вступаются…

– Да тебе, блядь, мозги промыли, – возмутился я. – Ты ж сам орал, что всю эту пиздобратию в рот ебал, нонконоформист хуев.

– Глупый был, – улыбнулся Олег. – А они спасли меня, считай. Я чист, и меня совсем не тянет. Даже от травы воротит. Нормальные там пацаны, короче. Зря о них плохо думаете.

– Ну хуй знает, Олеж, – ответил Кир, почесывая нос. – Резко ты как-то свалил. Хоть бы предупредил что ли.

– Вы бы отговаривать начали, – вздохнул он. – А так, сам решил, сам сделал. Вы мои принципы знаете. Как знаете и то, что мне остопиздели эти охуевшие чурки на улицах. Вроде Чингиза и ему подобных. Ладно арбузы свои продают, но когда гашик или хмурого толкают, это уже край. Шаман меня поддержал, и за это я им благодарен. Взрослеть пора, пацаны. Не все ж в гараже жопой диван протирать. Надо мир менять.

– Опять двадцать пять, – буркнул я. – Мне Макс то же самое говорил, Олеж. Вас, блядь, одинаково промывают. Что тебя, что его. А вы и рады. Мир менять? Мир меняется не вами, а теми, кто стоит за Шаманом и ему подобными.

– Да иди ты нахуй! – вызверился Олег, вскочив со стула. – Хули ты понимаешь?

– Ты, блядь, дохуя понимаешь, – зло бросил я, тоже вставая с дивана. Кир хмыкнул и встал между нами.

– Закончили, – коротко сказал он. – Подеритесь, блядь, еще.

– Уебан, – сплюнул я на пол и вернулся к Ляльке, которая настороженно наблюдала за перепалкой. – Ты о свободе все мозги проебал и мне, и Киру, и любому в нашей компашке. А теперь променял свою свободу на чужое мировоззрение. Тебе Шаман скажет, мол иди и отпизди чурку на рынке, и ты пойдешь. Арийское братство… Хуйня все это на постном масле. Для таких наивных долбоебов, как ты, и годится. Тут ты был сам по себе, а теперь на поводке у Шамана бегать…

Я не договорил, потому что Балалай, подскочив, врезал мне кулаком по скуле, заставив Ляльку взвизгнуть от страха. Кир, не успевший ему помешать, лишь воздух задел пальцами, когда попытался перехватить Олега.

Я напряг ноги и отпихнул Балалая от себя, после чего вскочил с дивана и, схватив табуретку, уебал Олега по спине. Тот лишь крякнул и, вывернувшись, засадил мне кулаком под дых, выбивая воздух из легких.

– Хорош! – рявкнул Кир, отпихивая Олега. Тот было быканул, но Кир помахал перед его носом монтировкой и процедил: – Успокойся, блядь!

– Совсем ебанулся? – нахмурилась Ирка, подходя к нему. – Хуль ты на своих кидаешься?

– Нехуй пиздеть, – ответил ей Олег, смотря на меня ненавидящим взглядом. – За языком следи.

– Съебись уже, – отмахнулся я, вытирая рукавом косухи кровь на губе. – Или пошли раз на раз, коли такой идейный.

– Думал, поймете, – с горечью произнес Балалай, отряхивая бомбер. – Я ж ради вас…

– Ради нас что? – меланхолично спросила Лаки. – С хмурым завязал? Ты это должен был ради себя сделать, Олег. И не лысые за тебя впряглись тогда перед Чингизом. А тот, кому ты по лицу съездил. Вспомнил? Им похуй на тебя было, а нам нет.

– Да ну нахуй, – зло бросил Олег, враз переменившись в лице. Лаки покачала головой и отвернулась. – Такие все пиздатые сидите. Кир тоже вмазывался, и чо?

– Кир слез и остался все тем же Киром. Ебанутым, конечно, – ответил я, – но своим. Говоришь, тебя Шаман спас? Ну так иди к спасителю. Хули ты к нам-то пришел? Мозги нам промывать не надо. Не маленькие, понимаем, что к чему и нахуя ты тут нарисовался после своего лагеря. Шамановы вон пацаны по всему району шестерят, если ты не в курсе. К себе зазывают.

– Ну и идите нахуй тогда, – выругался Балалай и, пнув табуретку, швырнул на пол ключи от гаража.

– Пиздец, – вздохнула Ирка, когда Олег ушел. Она наклонилась и подняла ключи с пола. – Мих, ну мог бы поделикатнее…

– Не мог, – отрезал я. – Сразу было понятно, нахуя он сюда приперся. Я все это от Макса каждый день слышу, как пересекаемся. Про мир меняющийся, про белых людей, про оборзевших чурок. Наш с Киром учитель, Хачатур Арменович, тоже чурка. Так этот чурка в меня знания вбил, благодаря которым я в универ поступил. А лысые всех под одну гребенку равняют, им похуй, кто или что. Чурка, значит получишь пизды. Нет, Ир. Не мог я поделикатнее. Заебала меня эта тема уже. Одумается – вернется. Олег – пацан умный. Если выкусит всю эту фишку, то забьет хуй и на Шамана, и на лысых. А если нет… Ну, сам выбор сделал, за яйца его никто не тянул. Да и я к лысым только ради Олега и обратился. Теперь вот думаю, нахуя.

– Все ты правильно сделал, братка, – кивнул Кир. – Забей. Перебесится Балалай и вернется. Куда он денется, балбес хуев. Ладно. Играем? Чей там ход?

– Мой, – подняла руку Лаки и взяла в руку зеленый кубик.

После того разговора мы иногда встречали Балалая в центре. С новыми друзьями. Он демонстративно отворачивал лицо, когда мы проходили мимо, или переходил на другую сторону дороги. Единственное, что в нем изменилось, так это одежда. Светлые джинсы он сменил на черные, словно в память старых деньков, да и бомбер заменил на обычную ветровку черного цвета. Бритую голову закрывала черная кепка, с продетым в козырек колечком.

– Ну надо ж, блядь, – фыркнул Кир, когда впервые увидел Олега в новом прикиде. – Нефор-нацист. Где такое увидишь. Цирк уехал, клоуны остались.

– Что с ним случилось? – спросил Кира Колумб. Мы вышли покурить после концерта и увидели неподалеку Олега, который о чем-то болтал с группкой скинов, по виду, не местных. – Нормальный ж был пацан.

– Забей, – махнул я рукой. – Башку ему промыли, как и остальным. Теперь вон лапу не подает, а вскидывает.

– С вами не тусует больше? – еще сильнее удивился Колумб. – Ну, дела.

– Не, – помотал головой Кир, а потом прищурился. – Толян, а ты этих не знаешь?

– Не-а, – ответил Колумб, мельком посмотрев на лысых, болтавших с Олегом. – Может, новенькие?

– Да они как грибы после дождя вылезают в последнее время, – буркнул я. – И хули трутся тут? На Абрека залупнуться решили?

– Вряд ли, – мягкий и неконфликтный Колумб даже вздрогнул, когда до него дошел смысл сказанного. – На этот клуб даже братки не залупаются.

– Хуй их знает, – Кир сплюнул на асфальт и протянул руку. – Мих, дай сигу.

– На, – я протянул ему пачку и кивнул Олегу, когда наши взгляды пересеклись. Тот на миг стушевался, а потом, как обычно, отвернулся. – Хе, снова выебывается.

– Забей уже, блядь, – ругнулся Кир. – Самому тошно. Братан же был, пока не заговнился. Ладно, чо играете сегодня, Толь?

– Каверы, само собой, – хмыкнул Колумб. – Эх, Леськи нет. Она любит «Рамонов».

– А куда Леська пропала? – поинтересовался Кир. Я пожал плечами, а потом неслабо удивился, когда Колумб ответил:

– В Европе сейчас. На неделе с ней созванивались, говорит, что все пучком.

– Ясно. О, зацени. К нам идут, – ехидно улыбнулся Кир, когда стайка скинов направилась к нам. Олег незаметно испарился, а мы и не заметили, куда он ушел.

– Здорово, пацаны, – поздоровался один из них, самый высокий. Он с интересом осмотрел каждого, задержавшись только на Колумбе. Толик, обвешанный феньками и браслетами с ног до головы, заметно смутился.

– Здорово, – с вызовом ответил ему Кир.

– Есть курить?

– Есть, – кивнул я. – Одну?

– Парочку дай, – улыбнулся лысый и добавил, когда я вытащил из пачки две сигареты и протянул ему: – А вы, типа, нефоры, да?

– А ты типа доебаться решил? – грубо в лоб спросил Кир. – Типа по шмоту непонятно? Типа ты читать не умеешь? Вон на афише написано, что сегодня концерт кавер-группы.

– Чо ты дерзишь? – тут же зацепился второй скин, пониже и поплечистее. Кир засопел и сжал кулаки.

– Слышь, пацаны. Идите отсюда, а? Не мешайте культурно отдыхать. За нас у Шамана спросите, – поспешил вмешаться я, но скины рассмеялись.

– Шаман не наш старшой, – ответил высокий и без предупреждения ударил Кира в висок. Тот рухнул, как подкошенный, а лысый вытер об куртку кастет.

– Зови наших! – рявкнул я Колумбу и, пихнув его в сторону двери в клуб, с ноги зарядил высокому в живот.

И тут же упал на асфальт, когда по голове приложили чем-то тяжелым. В глазах сразу вспыхнули черные пятна, а рот наполнился железным привкусом. Кир, лежащий рядом, застонал и пошевелился. И умолк, когда ему врезали ногой по ребрам.

Я снова ударил ногой, пусть и лежа, и один из лысых, чертыхаясь, тоже упал рядом. Мне прилетело в голову берцем, а потом и в живот, однако я успел вовремя сжаться в комок.

– Сука! – прохрипел тот, кого я свалил. Он занес надо мной ногу и неожиданно улетел в кусты, когда в него врезался Шарик, басист и друг Колумба. На высокого набросился Дим Димыч, а я получил возможность подняться и осмотреться.

– Вставай, – буркнул я Киру, пытаясь поднять его. Тот застонал, и я увидел, что под ним блестит лужица крови. – Блядь!

– Нормально все, – отмахнулся Кир и, пошатываясь, все же встал на ноги. Он оскалился и, разбежавшись, помчался в месившуюся толпу. Я как-то пропустил момент, когда к лысым прибыло подкрепление, а затем охнул, получив по спине резиновой дубинкой.

– Блядь, свои же, мужики, – бросил я, повернувшись и увидев охрану клуба. Те, надо отдать им должное, сориентировались быстро.

– Чужие кто? – с акцентом спросил один из них.

– Лысые, – ответил я и заржал, неизвестно почему. Охрана кивнула и тоже ломанулась в толпу, отвешивая пиздюлины и своим, и чужим.

– Живой?

Услышав Иркин голос, я улыбнулся и повернулся к ней.

– Живой. Башку немного поцарапали, – хмыкнул я, вытирая окровавленную руку об куртку. Бледная Лялька, насупившись, вцепилась в меня и всхлипнула. – Все нормально, Ляль. Ты чего?

– А где Кир? – спросил бледный Жаба. Но несмотря на страх, он держал в руке палку и был готов пустить её в ход.

– Месится, дурной, – ответил я, махнув рукой в сторону драки. Оттуда доносились крики, ругань и редкие призывы мочить чурок, прерываемые резиновыми дубинками охраны. – По башке получил и один хуй полез.

– А то ты его не знаешь, – хмыкнула Ирка, помогая мне усесться на лавочку. Я поискал глазами Балалая и, не найдя его, вздохнул. – Все нормально?

– Ага. Это лысые. С ними Олег тут рядом терся. А сейчас съебал куда-то, – ответил я и, закурив сигарету, поморщился, когда желудок скакнул к горлу и меня затошнило. – Блядь.

– Воды лучше выпей, – Жаба протянул мне поллитровую бутылку и с тревогой посмотрел на драку. Правда, расслабился, когда в отдалении послышались звуки сирен, становящиеся все громче и громче. – Менты!

– Шухер! – заорал кто-то в толпе, и вся драка резко рассосалась. Лишь два охранника, тоже получившие пиздюлей, растерянно вертелись на месте.

К нам уже хромал Димыч, таща на себе ржущего, как лошадь, Кира. Он сбросил его на лавку и, отдуваясь, покачал головой.

– Пиздец ты дурной, Солёный, – хмыкнул он, присаживаясь рядом. Димыч вздохнул и пояснил, увидев, что мы на него вопросительно смотрим: – Он одного лысого на асфальт уложил и давай ширинку расстегивать. Дурной, говорю же.

– А хули он… – пьяно проворчал Кир. Адреналин уходил, и он, ожидаемо, поплыл.

– Погнали в клуб, пока нас не приняли, – сказал я. – Кир, идти можешь?

– Могу. Но недолго, – честно признался тот. Дим Димыч снова вздохнул и взвалил Кира на себя. – От души, братка.

– Меня только не обоссы, – ругнулся Димыч. – А то я тебе сам пизды дам.

Тем вечером Лялька от меня не отходила ни на минуту, а вот Лаки устроила Киру концерт, но в итоге покачала головой и тоже принялась обрабатывать синяки и ссадины водкой. Кир, наблюдая за ней, глупо хихикал, а потом отрубился, когда мы положили его на кровать.

– Хватило, блядь, ума, – проворчала Лаки, выбрасывая в ведро ватные диски.

– Да, ладно, Оль. Он тут не при чем, – вступился я. – Лысые его по голове шарахнули, когда он не ожидал, а дальше… ну, перемкнуло. С кем не бывает?

– Со мной не бывает, – сурово ответила Олька. – И с Иркой не бывает. И пиздани только, что мы бабы.

– Скины что-то совсем берега попутали, – вздохнул я. – Когда такое было, что у клуба доебывались? Тем более того, которым Абрек владеет.

– Ребята из тусовки Светы Кри тоже говорили, что до них скины доебываются, – вставила Лялька. Кри и её компашка были нашим предметом для шуток, потому что пёрлись по «Tokio Hotel» и прочей дребедени, но стебы были добрыми.

– Сейчас до всех доебываться начали, – припомнил Дим Димыч. – Мне за волосы в универе предъявили. Хули я волосатый, как баба.

– А ты?

– А я чо? – пожал плечами Димыч. – По ебалу дал. Вопрос в другом, Мих. Лысые нас никогда не трогали, а тут как с цепи сорвались. Кислого вон компашку почти на фарш пустили.

– Панки-то, блядь, им чем не угодили, – удивился я.

– Хуй его знает. Ща все опять на хатах и вписках собираться начнут, – Дим Димыч опрокинул внутрь себя стопку водки, поморщился и кивнул головой. – Ладно, хуй с ними. Я спать. Буданите завтра в девять, если не сложно.

– Не сложно, – кивнул я. – Тоже в универ надо заехать.

– Заебись, – зевнул Димка. – Тогда вместе поедем. Спокойной ночи, братушки и сестрички.

Лаки ушла спать к Киру, Ирка, чуть подумав, поехала домой на такси, Жаба свернулся в кресле рядом с Димычем, а мы с Лялькой заняли диван на летней кухне. Лялька, не отходившая от меня ни на шаг и очень молчаливая, расслабилась только тогда, когда мы легли и она, по привычке, положила голову мне на грудь.

– Испугалась, маленькая? – тихо спросил я. Лялька шмыгнула носом, и я почувствовал, что она улыбается.

– Немного, – ответила она. – У тебя голова в крови была и сам бледный, как Олька.

– Все нормально. Максимум сотряс небольшой, – хмыкнул я и, потянувшись, взял со стула сигареты. – Киру больше досталось.

– Кастетом его приложили? – спросила она. Я кивнул. – Уроды.

– Забей. Кира и не так пиздили, – усмехнулся я и, притянув Ляльку к себе, поцеловал. – Но ты очень трогательно обо мне заботилась.

– Иди ты в жопу, – рассмеялась она, а потом погрустнела.

– Что такое? – спросил я, ощутив слезы на груди.

– Ничего, – через силу улыбнулась она. – Просто взгрустнулось. У меня последнее время настроение ни к черту.

– Поделишься? – я лукаво усмехнулся и запустил руку ей под футболку. – Или можем…

– Нет! – резко отпрянула она, заставив меня вздрогнуть.

– Иди сюда, – прошептал я, снова притягивая её к себе. – Прости. Ну, дурак.

– Нет, это я дура, – истерично хохотнула она. – Просто день насыщенный был. Давай лучше просто полежим.

– Конечно, солнце, – кивнул я и, закурив две сигареты, одну протянул ей по привычке.

– А расскажешь мне сказку? – тихонько спросила она.

– Сказку? – хмыкнул я, но увидев два блестящих глаза, смотрящих на меня в ожидании, сдался. – Ладно. Будет тебе сказка.

– А про кого? – хихикнула Наташка, разом забыв о том, что случилось секундами ранее.

– Про… зайца, – задумался я. – Его звали…

– Жора?

– Да, Жора. Жора был красивым зайцем, – улыбнулся я, почувствовав, как Лялька прижалась ко мне и её дыхание выровнялось. – Ну, знаешь такой, серенький. Грудка белая, а уши черные.

– А глаза?

– А глаза? Хм, серые. Да, серые.

– Как у тебя?

– Как у меня, – снова улыбнулся я. – Ты слушать будешь, или тебе по жопе дать?

– Буду, – хохотнула Лялька. – Рассказывай.

– Жора был красивым зайцем, и нравилась ему одна зайчиха. Анжела. Заяц Жора в нее, можно сказать, был влюблен. Пиздец как влюблен. Снилась она ему, в мысли постоянно приходила, и все такое, – продолжил я. – Но Анжела на Жору не смотрела, что бы Жора ни делал. Он ей и цветы тайком таскал, и травку вкусную. Нарвет утром и к дому Анжелы притащит, а сам в кустах сидит, на глаза ей попасться боится. А Анжела эта, значит, блядовитая была.

– Миша!

– Чего? Сказка такая, что поделать. Анжела со всеми зайцами леса встречалась, а на Жору даже не смотрела. Однажды Жора набрался смелости и решил Анжелу на свидание пригласить. Пришел он к её дому, в дверь постучал, а когда Анжела открыла, вручил ей цветы и на свидание позвал. Только Анжела той еще сукой… то есть, нехорошей зайчихой была. Прости, солнце. Высмеяла она Жору перед всеми зайцами и сказала, что он е… глупый и наивный. Расстроился Жора и побрел прочь от дома Анжелы, освистываемый и оплевываемый остальными зайцами.

– А дальше? – тихо спросила Лялька, когда я взял паузу на перекур.

– Жора немножко погрустил, выпил с другом банку вина и решил повторить попытку, но уже с другой зайчихой. Хм… Алисой. Но Алиса Жору тоже послала к х… То есть, отшила, – рассмеялся я, когда Наташка пихнула меня локтем в живот. – Так и бродил Жора от одной зайчихи к другой и везде получал отказ и насмешки. То уши его им не нравились, то грудка белая, то лапы слишком длинные, то глаза дурацкие.

– Жора сдался?

– Нет, конечно. Все поменялось, когда Жора послушал группу «Manowar». И так, блядь… прости, прости… И так проникся Жора музыкой, что взмолился он металическим богам, чтобы они одарили его харизмой и силой. Смилостивились боги метала и даровали Жоре желаемое. И тут случилось чудо! Заметили Жору зайчихи из другого леса. Стали они толпами за Жорой ходить и к е… любви его склонять. С кем-то Жора соглашался, кого-то игнорировал, потому что стал уверенным в себе зайцем, а не тюфяком, как раньше. Стала за Жорой и Анжела бегать, да на свидания его зазывать, только Жора её на… отшил, как и она его. И стал Жора жить-поживать, метал слушать, вино пить и не тужить, пока не встретил одну зайчиху. Махонькую такую и нервную немножко, – я улыбнулся, когда Лялька прыснула со смеху.

– Красивую?

– Очень. Шерстка у нее черная была, а на хвосте красная, – я погладил Ляльку по голове. – И метал она любила так же, как и Жора. И тогда забыл Жора о других зайчихах, потому что милее этой крохи не было никого. Конец.

– Хорошая сказка. Лучше той, что ты нам с Лаки на крыше рассказывал, – через пару минут сонно пробормотала Наташка. – Но хорошо, что Жора нашел ту махонькую зайчиху, да?

– Конечно, солнце, – улыбнулся я и чмокнул её в макушку. – Спи давай.

– Когда-нибудь я тебе свою сказку расскажу, – вздохнула Лялька. – Только она очень грустная будет.

Балалай объявился на следующий вечер, когда мы, разделавшись с дневными делами, отдыхали в гараже. Правда, когда Олег вошел внутрь, то удостоился лишь молчания, только Кир выдавил из себя ехидную улыбку по привычке. Наташка с Иркой наградили Олега недовольными взглядами и тоже промолчали, когда он взял табуретку и подсел к нам. Потом снял с головы кепку, и мы увидели, что его волосы немного отросли.

– Лысину больше не полируешь? – спросил Кир, нарушив тишину.

– Не. Заебался, – коротко ответил Олег и, посмотрев на замотанную голову Кира, улыбнулся. – Как помесились?

– Заебись вообще, – бросил я. – Киру кастетом прилетело, меня тоже отоварили.

– Ночь прекрасно прошла. С блевотиной и стонами, – меланхолично добавила Лаки, заставив Олега вздохнуть.

– Бля, да не знал я, что они кинутся, – тихо сказал он. – Я ж чего, знакомых встретил, подошел потрещать, потом они сказали, что пойдут сигарет стрельнут, а я домой попер. Ночью уже Шаман написал, что лысые из соседнего района нефоров отпиздили у клуба.

– Ну, кто кого отпиздил, это вопрос. А ты чего пришел? – хмыкнул Кир. – Типа совесть заела?

– Типа волнуюсь, блядь, за вас, – съязвил Балалай, заставив Кира улыбнуться. – Братаны все-таки.

– Угу. Ебало тоже поэтому воротишь, когда нас видишь? – мрачно спросила Ирка, закуривая сигарету.

– Нет, – Олег помялся. Было видно, что ему тяжело. – Я что пришел… Хочу прощения попросить. Как мудак себя вел.

– Факт, – кивнул Жаба. – Как редкостный мудак.

– Пизды б тебе дать, – буркнул Кир и поморщился, когда слишком резко пошевелился. – Да вот обосрусь, боюсь, если встану.

– Короче, я был не прав. Простите. И ты, Мих, тоже прости, если сможешь, – Олег поджал губы и, достав из кармана пачку, вытащил сигарету и зажигалку. – В городе сейчас какая-то хуйня творится. Все как с ума посходили.

– Ты про лысых? – спросил я. Олег кивнул в ответ. – Да, вчера терли за эту тему. Что Шаман говорит?

– Залетные это, – ответил Балалай. – Сейчас много компашек образовалось. Есть прям отбитые на всю башку. Есть типа нашей, адекватные. А эти вроде с Горы. Они тут на вещевом рынке еще побузили недавно. Гукам пизды дали и шмот попортили. Шаману тоже предлагали вписаться, но он отказался. На выборы идти хочет.

– Слышали, – вздохнул я и повернулся к Киру. – В Москве, вон, говорят, тихо. Всех лысых поразогнали.

– А мы будто в прошлом веке застряли, – кивнул Кир. – Ладно, похуй. Ща старшие порешают, и все. Абрек вон своих приведет, так весь город на уши поставят.

– Да, – бросил Олег. – По этому поводу я тоже пришел. Не гоняйте по одиночке. Лучше компашкой и в светлое время. Сейчас такие концерты, как вчера в клубе, снова пойдут. Шаман сказал, что на Окурке такой хуйни не будет, и пацанам велел всех залетных лысых гнать нахуй отсюда.

– Хоть что-то умное сказал, – фыркнул я, заставив Олега улыбнуться. – Ну, за предупреждение спасибо, конечно. Только у многих работа и учеба еще.

– Хотя б носите с собой что-нибудь, – вздохнул Олег. Я чуть помялся, переглянулся с Иркой и Киром, а потом спросил:

– Ты залетать еще будешь?

– Если пустите.

– Хуйню не неси только, – хохотнул Кир и мотнул головой в сторону холодильника. – Бери пиво. Жаб, там есть еще?

– Было, если ты все не выжрал, – буркнул Ромка.

– Я раненый. Мне можно.

– Ты раненым родился, – вставил Олег. Ирка, рассмеявшись, кивнула. – Ну чо, мир?

– Мир, – проворчал я, пожимая протянутую руку. – Бери пиво и садись, потрещим. Тут много новостей, пока ты с лысыми Адольфу письку лизал.

– Ничо я не лизал никому, – вскинулся было Олег, но потом расслабился, когда все зашлись в диком ржаче.

Чуть позже, когда мы вышли проветриться на улицу, Балалай, разомлев от выпитого, обнял меня и, шмыгнув носом, похлопал по спине. Мне тоже было неловко. Обида вроде еще гнездилась внутри, но и дуться на Олега я больше не хотел. Через многое прошли, чтобы так просто перечеркивать старую дружбу.

– Прости, Мих, – шепнул он мне на ухо. – Ну, за пиздюлину ту, и за то, что наговорил. Сейчас понимаю, что прав ты был.

– Радостно, что понял, – буркнул я и тоже похлопал его по спине. – Ну, все, будет, братка. Отлипни, а то тебе Лялька пизды даст. Подумает, что лысые – геи и пацанов нормальных совращают.

– Иди ты, – рассмеялся Олег и, присев на чурбан у гаража, закурил. – Тебе признаюсь, Мих. Я с этой темы не слезу. Шаман во власть идти хочет. Тупые драки и замесы с гуками – этим пусть пиздюшня занимается и залетные. У нас другие планы.

– Знаю, – кивнул я, подсаживаясь рядом. – Макс рассказывал. Ты только в мутное не лезь, Олег.

– Не, – отмахнулся он. – Чо я, дурак что ли?

– Еще какой, блядь, – улыбнулся я. – Нас главное не забывай.

– Буду залетать. Мы сейчас на неделю в Москву едем. Там съезд наших будет. Вернусь, расскажу. Шаман хочет деньги на центр реабилитации нариков выбить.

– Хорошая тема.

– Ага, тоже так думаю. А то весь город от этой дряни уже задыхается. Мы тут пару притонов накрыли, Мих, так там дети, блядь, сидят, прикинь? – зло выдохнул Олег, сжав кулаки. – Ты вот сам подумай, братка, что с ними будет? Разнесли мы притон, и что? Они ж в другой пойдут, потом еще в один, и снова, и снова, пока не сдохнут. А так у них по крайней мере шанс выбраться из этого говна будет. Я тут в одном гадюшнике одноклассницу встретил…

– И? – подтолкнул я, когда Олег замолчал. Он поиграл желваками и мотнул головой.

– Первая школьная любовь, Мих. Я ей стихи писал, цветочки дарил. А тут влетаем, значит, с пацанами в притон… А она на матрасе вмазанная сидит. Высохла вся, страшная, как ебало Солёного. Слюни текут, ужас. Вонища, блядь… Пацаны меня еле оттащили, когда я главного там пиздил. Не оттащили, убил бы, нахуй. Нормальная девчонка же была, Мих. Библиотекарем стать хотела. А тут пацан её в армии вскрылся. Она и покатилась. Сколько таких там, поломанных жизнью. И хули им делать? Идти в другой притон и снова вмазываться? А так хоть что-то…

– Надеюсь, получится, – кивнул я, положив руку Олегу на плечо. – Главное, чтобы Шаман от идей своих потом не отказался.

– Не откажется. Он горит этим. Хочет город вычистить от всей дряни, – хмыкнул Олег. – Та хуйня, что в молодости была, отходит. Ну, чистота расы и прочее. Сейчас важнее другая чистота. Нам точно важна. Тебя зазывать не буду. До своих принципов сам рано или поздно дойдешь. У каждого своя дорога, братка.

– Это верно, – снова кивнул я и, затянувшись душистым дымом, спросил: – Ты чист?

– Как стекло. Даже не дую, – ответил Олег. – А что?

– Прав ты. Мир меняется, мы меняемся. Ладно, погнали к нашим, треснем пивка, как в старые добрые. О, заодно заценишь, как Кир теперь ходит. Он, как по башке получил, прям танцует. Левой ногой пишет, правой зачеркивает…

Глава восьмая. Взросление.

Лето 2007 выдалось жарким. Еще в июне палящее солнце выжгло к чертям собачьим всю зелень, растопило асфальт и выгнало народ на речку и за город. Но у некоторых из нас была своя жара: универ и экзамены. И если Кир спокойно мог свалить со знакомыми купаться и пить пиво, то остальные с головой погрузились в учебу. Лаки погрязла в философах и религиозных учениях, Жаба в архитектуре, я до утра сидел над конспектами по органической химии, Лялька учила физику, а Ирка ломала голову над высшей математикой.

Мы выдохнули только в конце июля, когда собрались на хате у Дим Димыча и ярко отпраздновали еще один переход во взрослую жизнь. Да так, что Димыч чуть свой диплом в сортире не утопил на радостях. Лишь я нет-нет да и косил взгляд на запертую спальню родителей Димки, ожидая, что дверь откроется и к нам выйдет Леська.

– Нет, брат, – улыбнулся Дим Димыч, перехватив мой взгляд. – Не приедет она.

– Так заметно? – криво улыбнулся я, доливая в стакан коньяк.

– Ага, – кивнул он и, вздохнув, добавил: – Леська ща в разъездах по Европам. Работы, говорит, жопой жуй. Некогда. Но на новогодние праздники обещала приехать.

– Понятно, – ответил я и, закурив сигарету, откинулся в кресле. Дим Димыч чуть подумал, а потом просиял, словно вспомнив, что-то важное.

– Слушай, Мих, а ты что делаешь на этих выходных?

– Да ничего вроде. Отдыхать буду, – пожал я плечами. – Может, на речку сгоняем компашкой. Солёный вон шоколадный, блядь, как Пьер Нарцисс. А мы как вши бледные. А что ты хотел?

– Да мы тут с Катькой хотим к Лешему на выходных сгонять. В лесок. Он избу себе построил на берегу озера. Дикий край, Миха, прикинь? Природа, шашлычки, водочка, гитарка. Красота же. Я о чем. Может, вы с Лялькой впишетесь? Катьке скучно не будет, да и мы сможем спокойно погудеть. Обмоем дипломы, так сказать.

– Искуситель, блядь, – проворчал я и, повернувшись, нашел Наташку, после чего крикнул. – Ляль! Пойди сюда, пожалуйста.

– Ась? – спросила она, подсев к нам. Я вкратце рассказал о предложении Димки, и Лялька широко улыбнулась. – Конечно, поехали. Я от духоты этой с ума сойду скоро.

– Ну и славно, – ответил Дим Димыч, шлепнув себя по коленке ладонью. – За это надо выпить!

Субботним утром мы погрузились с Лялькой в машину Дим Димыча и под орущего из динамиков Кипелыча свалили из расплавленного города. Два часа нормальной дороги, еще час раздолбанной, и мы подъехали к озеру, где стояла избушка Лешего, хотя избушкой этот домик мог назвать только сам Леший.

Двухэтажный домик, зеленый двор, несколько хозпостроек у ближнего края леса, старенькая «Нива» зеленого цвета, доставшаяся Лешему от отца, и серебрящаяся водная гладь совсем рядом. Сам хозяин уже спешил к нам, веселя девчонок внешним видом. Леший, судя по всему, дрова рубил, потому что насквозь мокрая футболка, вся в стружке, небрежно висела на левом плече, а торс блестел от пота.

– Запахнись, Лёня, – широко улыбнулся Димыч, выходя из машины.

– Нехай глядят на нормального мужика, – пророкотал Леший и обнял нас с Димкой по очереди. – Как добрались?

– Спеклись, блядь, в машине, – пожаловался я. Леший улыбнулся и махнул рукой на озеро.

– Так пойдите освежитесь. А я пока с дровами закончу, – он повернулся к Катьке и Ляльке и указал рукой на дом. – А вы, бабоньки, дуйте в дом и переодевайтесь. Комнат свободных много, берите любые. Вер!

– А? – откликнулась из дома жена Лешего. Она вышла на крыльцо, и я невольно улыбнулся. Вера была под стать мужу. Крепкой и высокой деревенской бабой. Такой, что коня на скаку поленом убьет.

– Покажи девчатам, куда вещи кинуть…

– Ну, что, погнали, Дьяк? Кто последний, то лох! – усмехнулся Дим Димыч и резко сорвался с места, на ходу сбрасывая с себя одежду. Я покачал головой, улыбнулся и бросился за ним.

Прохладная вода сразу освежила тело и голову. Рядом плескался Димыч, похожий на большого волосатого тюленя, а потом в озеро влетели и наши девчата. Как и полагается, с визгом и криками. Лялька сразу повисла на мне, причем на её лице горела такая искренняя и радостная улыбка, что я невольно залюбовался. Димыч развлекался тем, что пугал Катьку. Он нырял и хватал её под водой за ноги, а потом, утащив вниз, выныривал и заходился диким ржачем.

Накупавшись, мы выбрались на берег и развалились на зеленой травке прямо на берегу. Солнце, сияющее в небе, сильно припекало, поэтому меня ожидаемо разморило. Очнулся я лишь в тот момент, когда Димыч, заручившись поддержкой девчонок, набрал на дне жидкой грязи и вывалил все на меня. Последовал второй заход в озеро, а потом на берег вышел Леший и сказал, что пора обедать. На миг я вспомнил детство и деревню. Бабушку, которая звала нас с папкой кушать. Горячий борщ, в котором ложка стояла, настолько густым он был. Холодная самогонка, которую бабушка наливала отцу. Широкий ломоть хлеба, натертый солью и чесноком. И мелкий я, дрыгающий ногами в нетерпении, когда мне разрешат выйти из-за стола.

– Ну, будем, – коротко сказал Леший, поднимая стопку водки. Мы подняли свои и, чокнувшись, выпили. – А теперь налетай, пока горячее.

– Блин, Вер, какой суп-то шикарный, – изумился я, когда проглотил первую ложку. Вера тихонько засмеялась и кивнула, благодаря за похвалу. Леший тоже расплылся в улыбке.

– Свое все. Картоха, лучок, грибочки, мясо, – сказал он, шумно орудуя ложкой. – Потому и вкусно.

– Лёнь, ты как такое место умудрился-то найти – спросил я, когда мы снова выпили и перешли к жареной картошке с грибами. – Ладно, ебеня, но красиво как. Лес, озеро.

– Бандюк тут местный землю выкупил, – улыбнулся Леший. После обеда его лицо раскраснелось, а водка добавила словоохотливости. – Дачи строить хочет на другом берегу. Для друзей своих. Меня ему товарищ посоветовал. Встретились, поговорили, выпили. Он и предложил свой дом тут построить, помочь обещал.

– Не бесплатно же? – тихо спросила Лялька, чуть напрягшись.

– Нет, конечно. За порядком присматривать надобно, друзей его в лес водить на охоту, да по грибы. Мол, зажрались они там в городе, а так – новое что-то, отдых на природе и все дела.

– Неплохо, – кивнул я. Лялька тоже расслабилась, заставив меня улыбнуться. – Наташка поди решила, что ты тут неугодных топить будешь.

– Враки! – возмутилась она и хихикнула, когда мы с Лешим рассмеялись. – Ну тебя.

– Так что мы тут домик построили, до города недалеко, если что. Места тихие. С осени тут стройка начнется, а там уже я работать начну, – закончил Леший. Он давно поел и сейчас просто сидел на стуле, огромный, как медведь, сплетя на груди могучие руки. – Так, вы доедайте, и пойдем баньку готовить. А девчата пока отдохнут.

– У тебя и банька есть? – удивился Дим Димыч.

– Все как людей, – усмехнулся Леший. – Но такой баньки ни у кого нету. Сами увидите.

Леший не соврал. Я выскочил из бани спустя десять минут и скачками понесся к озеру вместе с Наташкой. Дим Димыч и Леший, сидящие возле небольшого костерка, огласили ночную тишину своим хохотом, а когда мы вылезли и присоединились к ним, еще долго усмехались.

– На, кроха, выпей, – пробасил Леший, протягивая Наташке металлическую кружку, над которой поднимался пар. – Спать будешь, как младенчик.

– Спасибо, – кивнула Лялька и сделала осторожный глоток, после чего изумленно посмотрела на улыбающегося Лешего. – Вкусно как!

– Чаёк мой, – гордо пояснил он. – Сам завариваю. Травы там всякие нужные, все своё, из леса. Давай, Миха, тоже пригуби.

– Ох, крепкий, – поморщился я, сделав внушительный глоток. Но несмотря на крепость, я почувствовал те самые «травы», о которых говорил Леший.

– В городе такого не попьете, – улыбнулся Дим Димыч, обнимая Катьку. – Лёнька на попойках всегда его заваривал. Утром встанешь, башка трещит и на части разваливается, а чай его выпьешь и через десять минут огурцом. А если перепить, то обосрешься. Лобок как-то переборщил…

– Ну шо ты пиздишь, – добродушно хмыкнул Леший. – Лобок обосрался потому, что огурцы соленые молоком запил. А потом чаем сверху шлифанул. И не моим, а твоим. Пьете дрянь всякую.

– Димыча память уже подводит, – кивнул я. – Скоро ослепнет и тоже будет под себя сраться.

– Иди ты в жопу, – рассмеялся Димка и, вздохнув, посмотрел на звездное небо. – Красиво у тебя тут, Леший.

– Красиво, – согласился тот. – Иногда о времени вообще не думаешь. Сидишь, на небо смотришь, и хорошо.

– Хорошо, – протянула Лялька, прижавшись ко мне. Она зевнула и рассмеялась, увидев мою улыбку. – Пойду я спать, наверное.

– Да мы все пойдем, – Димыч тоже зевнул, запуская цепную реакцию.

– Жопа ты, – зевнул и я, после чего поднялся с бревна и с хрустом потянулся. – Доброй ночи, народ.

– Доброй, – нестройно протянули все.

Но стоило лечь в кровать, как сон моментально убежал. Из окна тянуло ночной прохладой и пахло лесом и землей. Перевернувшись на бок в пятый раз, я в итоге вздохнул и вылез из-под одеяла. Затем, взяв сигареты, на цыпочках вышел из комнаты и, спустившись по лестнице, отправился на свежий воздух.

Костер уже догорел, но угли еще светились красным. Поэтому я уселся рядом и протянул к жару ладони. Затем вытащил из куртки фляжку с коньяком, которую мне подарила Лялька, и сделал глоток. Сигарета же и вовсе настроила на философский лад. Не хотелось ничего делать. Хотелось просто сидеть и смотреть на звезды. Думать о чем-нибудь прекрасном. Хмыкнув, я достал телефон и включил аську. Пролистал по привычке контакты и замер, увидев Леськин ник. Он по-прежнему горел красным, как и все дни до этого.

– Миш, ты чего не спишь? – я вздрогнул, услышав Лялькин голос. – Прости, не хотела пугать.

– Все нормально. Задумался просто, – улыбнулся я и подвинулся, чтобы она села. – Ты чего тут бродишь?

– Тоже не спится. Вроде иззевалась вся, а как в кровать легла, так все, – Лялька поежилась и благодарно улыбнулась, когда я снял куртку и накинул ей на плечи.

– Леший предупреждал, что с непривычки бодряк можно словить, – зевнул я и, притянув Наташку к себе, чмокнул в щеку. – Не холодно?

– Не. Хорошо наоборот, – промурлыкала она, обхватывая мою руку. Я заглянул в её глаза и увидел в них привычную грусть.

– Ты чего? – тихо спросил я. Она пожала плечами и вздохнула.

– Да так. Мысли всякие. Что теперь делать, куда идти. Столько предложений, ужас. В интернет залезла, аж удивилась.

– Махонькие физики всем нужны, – рассмеялся я, заставив и её улыбнуться.

– Наверное, – хмыкнула она и снова загрустила.

– Наташ, в чем дело? – вздохнув, спросил я.

– Да дома проблемы, – ответила она неопределенно и махнула рукой. – Забей.

– Не могу, – упрямо мотнул я головой. – Ты вообще ничего не рассказываешь. Но я-то вижу.

– Что видишь? – испуганно спросила Лялька, изменившись в лице. Я обнял её и улыбнулся.

– Много чего. Но жду, когда ты сама расскажешь.

Лялька отстранилась и, вытащив из кармана куртки пачку сигарет, закурила.

– Я тебе, помню, сказку обещала, – тихо сказала она, выпуская колечко в звездное небо. – Сейчас расскажу.

– Давай, – улыбнулся я, но Наташка на улыбку не ответила. Она словно боролась сама с собой, а потом, уставившись на тлеющий костер, заговорила.

– Папка умер, когда мне семь было, – начала она, покусывая губы. Я попытался обнять её, но Лялька покачала головой. – Мамка недолго горевала. Через год, как положено, она домой нового мужика привела. Петра Александровича. Да, он так представился, а потом оказалось, что его только так и надо называть. Сначала все нормально было. Петр Александрович заходил к нам в гости, не слишком часто, ссылаясь на работу. А работал он бухгалтером в нефтяной конторе на севере, только удаленно. Иногда срывался, конечно, и уезжал на две недели, а иногда и на месяц-два. Всегда с подарками возвращался, – отстраненно улыбнулась Лялька. – То книжек привезет, то сладостей, то варенья из шишек, то маме серьги золотые. Года три он так наскоками появлялся, со мной всегда милым и добрым был. А потом они с мамой расписались. Я тогда так радовалась, Мишка. Мама все сомневалась, боялась, перепроверяла чувства. А как она улыбалась, когда мы застолье наконец-то устроили. Я давно её такой не видела. Меня, понятно, на ночь соседям сбагрили, а утром, когда я домой вернулась, увидела, как Петр Александрович на кухне чай пьет. В трусах.

– Бывает, – улыбнулся я, но Лялька осталась серьезной. Она продолжала изучать взглядом и говорила монотонно и быстро, словно пыталась побыстрее закончить.

– Я удивилась, конечно, – продолжила Лялька. – А он широко улыбнулся, подозвал к себе и конфету из ящика достал. Потом на колени себе посадил и сказал, что отвезет нас с мамой на море. Представляешь? Я море тогда только по телевизору видела. Наша речка так, мелочь. А тут море… И мы поехали через три дня. На целую неделю, представляешь?

– Ага, – кивнул я, внимательно наблюдая за Лялькой. В ее глазах набухли слезы, но голос пока оставался таким же ровным.

– Эта поездка – единственное счастливое воспоминание. На миг мы были настоящей семьей. Петр Александрович покупал мне кукурузу на пляже, когда гуляли по городу – сладкую вату. Фрукты, какие хочешь и в любых количествах. Шоколадки… – Лялька кашлянула и искоса посмотрела на меня. – А однажды я поранилась на пляже. На стекло наступила. Он меня в номер на руках отнес, ранку промыл, обработал там все и бинтом замотал. И еще два дня потом на спине своей катал, когда мы гулять ходили и у меня нога болела. Я так не хотела возвращаться, но пришлось. Петр Александрович тогда сказал, что мы на следующее лето еще раз поедем. Только за границу. Много ли ребенку надо, в самом деле. А через год он меняться начал. Мне тогда двенадцать было.

– Все нормально? – спросил я, когда Лялька вдруг замолчала. Она, закусив губу, кивнула и взяла у меня из рук фляжку с коньяком. – Если…

– Нет, я расскажу, Миш. Только не перебивай, хорошо? – попросила Лялька и я, кивнув, тоже сделал глоток коньяка. Почему-то внутри зрела уверенность в грядущем пиздеце. – Я как-то после школы домой пришла. Мама на работе была, а Петр Александрович дома. Сидел в трусах на кухне и читал книжку. Он еще сигареты такие странные тогда курил. Со сладким дымом. Когда я пришла, он что-то засуетился резко. Спросил, не голодна ли я, даже чай сделал. А потом… – Лялька сбилась на секунду, прочистила горло и опустила голову. – А потом затащил меня в комнату и начал трогать.

Я промолчал, хотя от гнева моментально закипела кровь. Пришлось стиснуть зубы и побороть желание обнять Наташку. Ей сейчас не объятия были нужны, а тот, кто выслушает. И я слушал, несмотря на тот пиздец, что творился у меня в душе. Каждое её слово вбивалось в сердце, словно ржавый гвоздь. Но я слушал, как и обещал.

– Он начал меня трогать, а потом вдруг убежал из комнаты, когда я заплакала. Позже я нашла его в туалете, где он дрочил. Я тогда не понимала, что он делает. Хули требовать от двенадцатилетней девчонки, у которой еще игры и подруги в голове, – грустно улыбнулась Наташка, истерично колупая ногтем бревно, на котором сидела. – Потом он подошел ко мне и даже извинился. Сказал, что случайно все получилось, и попросил маме не говорить. И я промолчала. А через неделю он пришел ко мне в комнату, когда я спала, и снова начал трогать. Я снова промолчала. Испугалась до ужаса и несколько дней потом рыдала в подушку, боясь, что он снова придет. Мама и не догадывалась, что он делает. А я боялась. Просто боялась сказать ей. Но это еще не конец, Мишка. Через два года его намеки стали очевиднее. Он мог шлепнуть меня по заднице, когда я заходила на кухню, чтобы сделать себе чаю перед школой. Мог зайти в ванную, когда я купалась. Еще и орал, если я запиралась на щеколду. Но хуже всего были его глаза, – Наташку передернуло, и она, подавшись вперед, плюнула в тлеющий костер. – Жадные, блядь, глаза. Он смотрел на меня с такой жадностью, что страшно становилось. Когда они с мамой устраивали посиделки с гостями, я всегда сваливала к подругам. Знала, что он придет ночью. И простым «трогать» точно не ограничится. Конечно, он пытался запретить мне ночевать у подруг, но хуй там плавал. Чем старше я становилось, тем сильнее становилось желание сбежать из дома. Жалко было только маму. А после выпускного она меня тоже разочаровала. Я тогда перебрала неслабо и домой пьяная заявилась. Заблевала коридор и послала нахуй Петра Александровича. Этот гондон ко мне ночью пришел. Думал, что я в отключке. А я так заорала, что, наверное, весь дом перебудила. Когда мамка в комнату влетела, он в уголке стоял и боялся. Первый раз я увидела страх в этих жадных глазах. Естественно, я рассказала маме, как он меня трогал, как потом дрочил в туалете, как ходил в мою спальню по ночам, – Лялька скривилась и заплакала. – А она не поверила. Сказала, что я просто пьяная пиздаболка. Что ревную её к нему, вот и выдумываю всякое. И ушла. Просто, блядь, ушла спать дальше. Хорошо, что ему хватило ума тоже уйти. А я только убедилась в том, что нахуй никому не нужна. Ты не представляешь, как я хотела получить комнату в общаге, когда поступила в универ. Но не повезло. Свободных не было. Их отдали льготникам и деревенским. Я хотела снять квартиру, да где денег найти. Тут или учись, или пиздуй полноценно работать. И я решила дотерпеть. Не знала только, что у Петра Александровича совсем крышу сорвет нахуй. Помнишь тот концерт «Каннибалов», когда ты вытащил меня из толпы? Я тогда из дома съебалась, когда он меня чуть не выебал. Когда у него не получилось, он меня просто избил. Но бил избирательно. Так, чтобы синяков не было. В итоге я у мамки деньги спиздила, к тетке пришла и попросила место в поезде, чтобы на концерт сгонять. Ну а вернувшись, я мамке прямо сказала, что пока этот уебок дома, я ночую у друзей. Хвала богам, что он уезжал часто в командировки. Тогда я возвращалась и могла спокойно спать в своей комнате, зная, что этот извращенец меня не выебет. Пару раз мы пересекались, он извинялся, но хуй там плавал, Мишка. Однажды он меня в подъезде зажал и палец в пизду засунул. Я тогда даже заорать не смогла, парализовало от страха, – скрипнула зубами Наташка. – После того случая я из дома ушла. С концами. Кантовалась то у тебя, то у Кира, то у своих друзей. Таскала с собой сумку с вещами и молчала. Изредка только в гости заходила, чтобы маму проведать. И то уточняла, дома ли Петр Александрович. Такая вот сказка, Миш. Ты первый, кому я её рассказываю.

– Больше он тебя не тронет, – через пару минут тишины ответил я. Закурив сигарету, я глубоко затянулся и посмотрел на небо. Интересно, на этих далеких звездах такая хуйня тоже случается? Или лишь человек настолько ебанутый? – Обещаю, Наташ. Можешь у меня пока жить. Мамка, думаю, не против будет.

– Спасибо, – вымученно улыбнулась она, и я заметил, что лоб Ляльки блестит от пота, настолько тяжело дался ей рассказ. – Я хотя бы выговорилась. Не представляешь, как тяжело это в себе держать.

– Не представляю, – согласился я и, обняв её, отхлебнул коньяка из фляги. – Пойдем спать?

– Не. Я сейчас не усну.

– Значит, посидим вдвоем. Столько, сколько нужно, – вздохнул я, обнимая Наташку за плечи.

Когда мы вернулись и Наташка поехала к Вике и Колумбу, у которых сейчас жила, за вещами, я, пользуясь моментом, набрал Киру. Тот ответил не сразу, и судя по голосу, не только мы хорошо отдохнули на природе.

– Бля, Дьяк, – простонал он. – Девять утра. Ты охуел вообще?

– Помощь твоя нужна, – буркнул я, стоя на балконе и выкуривая третью сигарету подряд.

– Чо случилось? – без шуточек спросил Кир и выругался, видимо, врезавшись ногой в стол. – Блядь! Больно-то как, сука…

– Типа одного надо отпиздить. Один не справлюсь, бздливый он и съебаться может, да и я берега попутать могу, – ответил я.

– Чо за тип? – чуть подумав, ответил Кир. Его голос звучал приглушенно. Не иначе поставил телефон на громкую связь и спешно одевался.

– Лялькин отчим.

– Нихуя себе струя, – присвистнул Кир и голос стал громче. – Чо случилось, брат? Говори.

– Не могу, – вздохнул я. – Наташке обещал.

– Похуй. По хуйне ты меня бы беспокоить не стал, – хмыкнул он. – Где встречаемся?

– Давай вечером у её дома. Часов в девять. Адрес запомнишь?

– Блядь. А хули я тогда одевался, – ругнулся Кир и, выслушав адрес, буркнул: – Ладно. Подвалю. Увидимся.

– Увидимся, – ответил я и убрал мобильник в карман. Затем, докурив, я заглянул в кладовку, вытащил из нычки свой кастет и, одевшись, вышел из дома. Я знал, где живет Лялька, а вот как выглядит Петр Александрович, нет. Надо было исправить этот недостаток.

В шесть вечера я был у Лялькиного дома. Перед этим я отдал ей ключи от своей квартиры, чмокнул в щеку и, позвонив, предупредил мамку, сказав, что Наташка немного поживет с нами. Мама без проблем согласилась, а я знал, что с Наташкой они сразу найдут общий язык. Но сейчас меня волновало другое.

Лялька жила в Грязи, таком же отбитом районе, как и наш. Но днем туда худо-бедно можно было соваться. Естественно я видел, какими заинтересованными взглядами меня провожает местная гопота, но то ли рожа у меня была сильно злая, то ли им было лень, но до меня так никто и не доебался. Даже несмотря на то, что я шел в косухе с торбой за спиной и с привычной цепью на бедре.

Мне отчасти повезло, потому что квартира, где жила мать и отчим Наташки, находилась на первом этаже, поэтому я занял место на лавочке напротив и стал ждать. Однако ждать пришлось час, прежде чем дверь в подъезд открылась и на улицу вышла мать Наташки с высоким черноволосым мужиком. Я сразу понял, что это и есть Петр Александрович собственной персоной. А еще я понял, почему Наташкиной матери похуй на дочь. Она была в дичайшее говно и, если бы ее не поддерживали под руку, точно бы ебнулась.

Парочка, не обращая на меня внимания, весело ворковала у подъезда, пока возле них не остановилось такси, в которое они, собственно, и загрузились. Тут я чертыхнулся. Хуй знает, во сколько они вернутся и насколько пьяными. А мне хотелось поговорить с этим уродом по трезвяку.

Через два часа к подъезду подвалил и Кир, которого я сначала не узнал. Он надел черный балахон и накинул капюшон на голову так, что лица было почти не видать в сумерках. А когда он подошел ближе, я в который раз удивился. Кир был трезв, как стекло.

– Как оно, братка? – спросил он, пожимая руку.

– Ждем, – коротко ответил я. – Свалили они на такси куда-то часа два назад.

– Блядь, – ругнулся Кир, доставая сигареты. – В порожняк скатались получается?

– Подождем, – мотнул я головой. – Торопишься?

– Не, ты чо. Вечер свободен, особенно для такого, – колко усмехнулся он и наклонился ко мне. – Чо там за мутная тема с отчимом Лялькиным, Мих?

– Ты мне веришь? – вопросом на вопрос ответил я. Кир, почти не задумываясь, кивнул. – За дело его отпиздить надо.

– Сильно?

– Очень сильно.

– Ладно. Своих в обиду не даем, – вздохнул он и присел рядом на лавку. Мы посидели в тишине еще два часа, пока к нам не подвалило пьяное тело и не попыталось стрельнуть сигаретку. Телу не повезло. Мы с Киром были не в настроении.

– Здорово, пацаны! – промычал жирный, неопрятного вида мужик. Мы промолчали и проигнорировали протянутую руку, заставив жирного напрячься. – Не местные, что ли? Не признали?

– Ты, блядь, чо, Кустурица? – зло бросил я, – чтобы тебя узнавать? Пиздуй дальше, а.

– Слышь! – возмутился жирный. Он еле стоял на ногах, и от него за километр разило перегаром. – Ты тут у любого за Кота спроси. Подтвердят, что я ровный…

– Ну так и пиздуй, пока кривым не стал, – буркнул Кир, закуривая сигарету. Пламя зажигалки ненадолго осветило его лицо, и жирный попятился.

– Иди, иди, – поторопил я жирного, увидев, как во двор заезжает машина.

– Не, ну рубасов писят хоть… – жирный не договорил, потому что Кир коротко врезал ему по печени, заставив мужика осесть.

– Заебал, – пояснил он и кивнул в сторону подъехавшей машины. – Наш?

– Наш, – кивнул я, смотря, как Лялькина мать пытается выбраться из такси. Отчим же был куда трезвее, чему я мысленно порадовался. Он прищурился и посмотрел в темноту, правда, тут же расслабился, когда до него донесся пьяный стон Кота. Судя по запаху ровный пацан обосрался.

– На первом этаже света нет, – шепнул мне Кир, когда парочка с трудом открыла дверь в подъезд. – Баба на мне, мужик твой.

– Пихни её просто в квартиру и все, – буркнул я, поднимаясь с лавочки. – Потом им займемся. Погнали!

Мы следом за парочкой влетели в подъезд. И вовремя, потому что отчим Наташки уже открывал дверь. Дальше сработали чисто. Кир, отпихнув мужика, толкнул мать Ляльки в коридор и захлопнул дверь, а я, заломав мужику руку, заставил того нагнуться и врезал коленом по подбородку.

– Кхы… – выплюнул он что-то белое на пол, а мы уже тащили его наверх, к техническому этажу, пока он не оклемался. Тут нам снова повезло, потому что дверь на чердак была открыта, и мы без проблем затащили туда мужика.

– Заткнись, пидор, – рыкнул я, когда мужик попытался вырваться и вяло взбрыкнул ногой.

– Вы офиблись! – прошипел он. Лунный свет, падавший на его лицо, делал мужика похожим на мертвеца.

– Петр Александрович? – уточнил Кир и, хрустнув шеей, улыбнулся, когда мужик кивнул. – Значит, не ошиблись.

– Молоденьких любишь, пидорас? – скрежетнул я зубами. Мужик побледнел еще сильнее, а в глазах загорелся животный ужас. И тут же погас на мгновение, когда кулак впечатался в скулу. – Она же ребенком, блядь, была!

– Не ори, – предупредил Кир. Он чуть пошатнулся, когда до него дошел смысл сказанного, а потом, размахнувшись, врезал мужику ногой по яйцам. – Гондон, блядь!

Петр Александрович упал, а мы, не сговариваясь, обрушили на него всю свою ненависть. Я от того, что мне рассказала Лялька, а Кир от того, что услышал сейчас. Мои удары были короткими и злыми. Кир бил с оттяжкой, широко замахиваясь. Били мы его долго и остановились, как только выдохлись. Но Киру этого было мало. Он вытащил из кармана свою серебристую «бабочку», стянул с Лялькиного отчима штаны и приставил лезвие к хую. Петр Александрович противно затрясся и даже напустил лужу, однако Кир руки так и не убрал.

– Еще раз тронешь Наташку, я тебе отрежу хуй и заставлю сожрать его, – зло прошипел Кир. – Понял, блядина?

– Кивни, сука, – я снова врезал по ненавистной роже, заставив мужика кивнуть. – Вякнешь кому, полезешь в залупу, попытаешься у Наташки что-то выяснить, я тебя найду и порежу. Усёк?

– Да, – прохрипел мужик.

– Погнали, – кивнул я Киру. Тот брезгливо посмотрел на Лялькиного отчима и, вздохнув, поплелся за мной.

На Окурок мы возвращались в полном молчании и окольными тропами, чтобы не столкнуться с ментами. Я себе сбил костяшки на правой руке, а у Кира просто была страшная рожа, из-за чего его постоянно тормозили патрули. Лишь в гараже, где кроме нас никого не было, Кир спросил:

– Это правда?

– Что именно? – уточнил я, заваливаясь на диван и протягивая Киру бутылку пива. Тот сделал глоток и поморщился.

– То, что ты этому хую говорил.

– Правда, – кивнул я, закуривая сигарету. Кир тоже закурил.

– Пиздец.

– Ага, – я повернулся к нему и добавил: – Не проболтайся, что знаешь. Наташке и так тяжело.

– Само собой, братка, – вздохнул он. – Только она не глупая. Сама поймет.

– Все равно молчи. Так лучше будет, – я запустил пятерню в волосы и задумчиво посмотрел на тлеющую сигарету. – Знаешь, зачем я тебя позвал?

– Знаю – криво улыбнулся Кир. – Ты б его ебнул. Наглухо.

– Ага, – хмыкнул я и добавил: – Но сдержался. Взрослею, видать.

Естественно Наташка сразу догадалась, кто отпиздил её отчима. Она тихо зашла на кухню с телефоном в руке и молча на меня посмотрела. Перевела взгляд на мою перевязанную руку и поджала губы. Потом кивнула и, присев на табуретку, прижалась к моему плечу.

– Все нормально? – спросил я, прихлебывая горячий чай из своей кружки с логотипом «Gorgoroth». Кружку мне когда-то подарила Леська, приехав из Питера.

– Больно? – спросила она, кивнув на руку.

– Нет, – покачал я головой. Она снова кивнула и как-то грустно вздохнула.

– А ему?

– Ему больно, – снова кивок и еле заметный румянец на щеках.

Глава девятая. Конец братства.

В октябре Шаман добился своего. Ему выделили деньги на центр реабилитации и отдали под это дело старое здание дворца культуры на Речке, где жил Олег. Многие из шамановских пацанов подключились к работе в этом центре, включая Балалая. Он заявился в гараж, сияя от радости, а потом рассказал, что затея удалась.

– Короче, там будет все нужное оборудование, психологов сейчас ищем, Шаман меня в Питер в декабре посылает на еще один съезд. Оказывается, таких центров много по стране, прикиньте? – улыбнувшись, рассказал он. – Обменяемся опытом, возможно, кто-то из спецов к нам на время переедет.

– А смысл в этой хуйне, если притонов один хрен жопой жуй? – спросил Кир, закуривая сигарету.

– Притоны наш молодняк навещает, – усмехнулся Олег, а потом серьезно добавил: – Нам обычные барыги нахуй не сдались, братка. Нам кто покрупнее нужен. Их и ловим.

Балалай не врал. Недавно в городской газете вышел материал, где один местный торгаш попал за решетку, потому что организовал свою сеть. Шаман скооперировался, что небывалое дело для скинов, с ментами, и торгаша накрыли. Конечно, были мысли, что его просто слили, чтобы действительно крупные оставались у дел, но и такая победа придавала уверенности.

– Вы хоть в курсе, что на Окурке притонов не осталось? – спросил Олег. Лаки, улыбнувшись, покачала головой. – Так вот. Их нет. Все разнесли. Даже на промке нашей, где мы тусили раньше. Тут Чингиз своей дрянью торговал, а как его покровителя закрыли, так сразу слился. Наши пацаны к нему домой заявились, чтобы профилактическую работу провести, а там только трупак его с иголкой в вене лежит. Передознулся, пидор, и сдох.

– Молодца, братка, – усмехнулся я. – Смотрю, серьезно прям все у вас.

– Конечно серьезно, – возмутился Олег. – Я сам на этой хуйне сидел, знаю, что бывает. Поэтому и хочу извести всех уебков под корень. Шаман тоже. У него сестренка от дряни загнулась, поэтому для него теперь это дело принципа. Меня он, кстати, поэтому в Питер отправляет. Типа, я на личном примере расскажу, как у нас дело обстоит. Потом Воронеж, Новгород и другие города.

– То есть ты теперь в разъездах постоянно будешь? – спросила Ирка. Олег кивнул. – Ну, тоже правильно. Чо тут жизнь гробить. Надо дальше идти.

– Тоже так думаю. А вы что? Какие планы? – спросил он.

– Я в Сибирь после нового года, – ответила Ирка. – Новые месторождения разрабатывать. Зарплату неплохую дают, жилье. Там еще перспектива в Москву свалить на управленческую работу, но это потом. Ща опыта бы поднабраться.

– Бля, далековато, – хмыкнул Олег. – Сама-то хочешь?

– Конечно, блядь, хочу! – воскликнула Ирка и рассмеялась. – Страну хоть посмотрю. Не все ж тут киснуть. Фею вон с собой возьму, и дернем после праздников.

Фея – Иркина половинка – нашу компашку побаивалась, была скромной и тихой. А когда все же появлялась на тусах, то от Ирки ни на шаг не отходила, что веселило всех без исключения.

– Я на год тоже тут. Сейчас в архитектурной конторе знаний наберусь, а потом хочу в Питер махнуть, – буркнул Жаба. Он давно грезил Питером, поэтому его ответ никого не удивил. Только Кир нахмурился и еле заметно покачал головой. – Лена в марте туда едет, а я в сентябре планирую.

– Что-то все по съебам, – хмыкнул Кир и закурил сигарету.

– Ну а хули? Сидеть, как ты, на жопе ровно? – хохотнула Ирка. Мы тоже улыбнулись. Кир же посмурнел, но ругаться не стал.

– А если и так? Я тут родился, вырос, вас вот встретил. Хули мне куда-то там нестись? – ответил он. – На завод вон мамкин ебарь устроит, и заебись.

– Мечта, – съязвил я. Кир поморщился и показал мне кулак. Лялька, молчавшая до этого, тихо вздохнула.

– Я с Колумбом и Викой в Европу поеду. В следующем месяце, – сказала она, заставив меня открыть рот от удивления. – Прости, что не сказала. Они мне сами недавно предложили.

– Поворот, однако, – оскалился Кир, наблюдая за моим лицом. – Дьяк вон аж жопой полыхнул, хоть и не признается.

– Я думал, что мы съедемся, – нахмурился я. – Обсуждали же. Я вон и работу почти нашел, при универе.

– Ира права, – вздохнула Лялька. – Чего тут киснуть? Сраный город со сраными людьми.

– Э! – возмутился Кир. – Ты чего буровишь, Ляль?

– Да не о вас речь, – отмахнулась она. – Просто заебало меня все тут. Хочу развеяться. Колумб хочет по европейским клубам со своей бандой покататься, может, контакты набьет. Только английский он нихуя не знает, как и все остальные. Шарик только что-то там промычать может. А я в совершенстве владею, хорошо, мамка в свое время настояла. Ну и Вика еще беременна, мало ли там помощь какая нужна будет. Прости, Миш. Не готова я еще, чтобы съехаться.

– Ладно. Потом перетрем, – буркнул я и взял со стола пачку сигарет.

– Ну а ты что, Мих? – спросил Олег, прервав неловкую паузу.

– Хуй знает, братка, – вздохнул я. – Планировал в универ на работу пойти, а теперь вот думаю, нахуй это надо.

– Ну, пиздец. Ты еще съебись, и вообще шоколад, – ругнулся Кир. Он помотал головой, когда Лаки что-то тихо ему сказала, и сжал кулаки. – Говном вам тут намазано…

– Ну а что? – тихо спросил я его. – По-твоему, идти за мечтой хуево? Жаб вон в Питер влюбился. Хуль ему наш Окурок, где из архитектуры только поебанные хрущи стоят? Или ему лучше за копейки тут въебывать и продолжать в гараже пивас хуярить? Странно ты мыслишь, Кирюха.

– Да, блядь, – снова взвился Кир. – Мы с детства вместе, вместе вон угорали, веселились, а теперь все съебываются. Давай, Олька, скажи, что и ты сваливаешь!

– Увы, да, – тихо ответила Лаки. – И ты знаешь. Мы говорили на эту тему.

– Говорили. Тебя хуй убедишь, – зло бросил он. – Можно подумать во Франции этой пиздато все так?

– Может и нет. Но возможность поработать в национальном архиве упускать не стоит, – мягко ответила Лаки. Она улыбнулась, увидев удивление на наших лицах. – Я давно с ними переписку вела. В том месяце ездила знакомиться, а потом они мне приглашение прислали. Это же сокровищница истории. Как от этого отказаться?

– Да все правильно, – кивнул я. Кир зло хрустнул кулаками. – Солёного вон с собой возьми. Пусть воздухом французским подышит и говниться перестанет.

– Предлагала. Ответ тебе известен, – вздохнула Олька.

– Ну да. Ну да, – кивнул я. – Кир, ну серьезно, хуль ты выебываешься?

– Мне здесь хорошо, – буркнул он, отодвинувшись от Лаки. – А вы валите. Пиздуйте, куда хотите.

– Педовку-то не врубай, а? – поморщилась Ирка. – Как дитё, блядь, малое. «Валите, пиздуйте».

Кир не ответил, лишь его глаза злобно блеснули. Отчасти я понимал его. Тут он был лидером нашей компашки, на районе его уважали и гопари, и другие нефоры. Халтуры, на которую он изредка подписывался, хватало и на шмотки, и на бухло, и на жизнь. Еще и бабка парализованная получала хорошую пенсию, с которой Кир тоже что-то имел. Но тут его авторитет пошатнулся, когда выяснилось, что у его друзей есть свои мысли, мечты и желания. И он не желал этого признавать. Даже Жаба, над которым Кир подтрунивал, и который заглядывал ему в рот, решился уехать. Потому что понимал, как и остальные, – его дальнейшая жизнь зависит только от него. Только Кир отказывался это принимать, и пока все радостно делились своими планами, он злобно зыркал по сторонам и глушил бухло.

– Чо, Жаба, будешь в Питере дома строить? – с издевкой спросил он, выдув уже восьмую бутылку пива. Жаба на миг напрягся и осторожно ответил:

– Не дома. Районы.

– Один хуй. А чо не здесь?

– Здесь время замерло, – буркнул Жаба, переглянувшись со мной.

– Ты чего? Доебаться решил до него? – улыбнувшись, спросил я. Но попытка разрядить ситуацию не удалась. Кир скрежетнул зубами и поднялся с дивана. – Э! Угомонись, братка. Хули бесоебишь?

– Отъебись, Дьяк, – бросил он и наклонился над Жабой, после чего похлопал того по голове. – Ну, ну. Потом один хуй приползешь обратно в наш сраный город. Хули думаешь, там тебя за человека считать будут?

– Кир! – повысил я голос, но Кир не отстал. Я видел, как в его глазах разгорается злоба. Остальные тоже притихли, с тревогой наблюдая за ним.

– Архитектор, блядь, – пьяно пробормотал Кир. – Ты – Жаба с Окурка. Им и останешься. С вечно грязной башкой, вылупленными глазами и сыкливым характером. Понял?

– Понял, – кивнул Жаба и, поднявшись, помахал остальным рукой. – Я домой, пока.

– Ром, да ладно. Он бухой просто, – ответил ему Олег.

– Ничо не бухой! – рявкнул Кир и пихнул Жабу в спину. – Пиздуй отсюда. Не брат ты нам больше.

– Хуйню не неси, а? – мрачно сказала Ирка. – Ты тут, блядь, теперь решаешь, кто брат, а кто нет?

– И ты не брат, лесба ебаная! – зло бросил Кир, заставив Ирку покраснеть.

– Пошел ты нахуй, Солёный, – заорала она и тоже поднялась со своего места с намерением ебнуть Кира по роже.

– Ребят, хватит! – встряла Лялька. – Это не смешно уже?

– Отчего же, – улыбнулся Кир, скривив губы. – Еще как смешно. Охуенные все такие. Геологи, еб вашу мать. Архитекторы. Химики. Ну простите убогого.

– В пизду, – махнула рукой Ирка. – Я эту хуйню слушать не буду. Подожди, Ром. Вместе пойдем.

– Пиздуйте, пиздуйте. Думаете, плакать кто будет? – хохотнул Кир и, дойдя до стола, взял в руки бутылку водки. Не успел я его остановить, как он высадил с горла полбутылки. – Сам, блядь, пить буду. Отъебись, Дьяк. Пиздуй, вон, к своей Ляльке. Может, перестанет тебе мозги ебать насчет папаши своего. Эка невидаль… Выебал.

– Что ты сказал? – побледнела Наташка и, вспыхнув, посмотрела на меня. – Ты ему рассказал?

– Ага. Мы твоего папку отпиздили, – рыгнув, ответил Кир. – Дьяк один хуй чо сделает. Петух, блядь.

– Уймись, Кир, – поморщился я.

– Не затыкай мне рот, – оскалился тот и сжал кулаки. В его глазах плескалось только бухло. И ненависть, которую он сейчас выплескивал на остальных. – Свалить решили? Валите. А ты к папке своему пиздуй, малая. Нехуй тут ловить.

– Он. Мне. Не. Папка! – зарычала Наташка и, схватив пустую бутылку, запустила её в Кира. – Мудак!

– Да, мудак, – вздохнул он. – Вы-то пиздатые все. Как чо, так ко мне бежали. А как нарисовалось чо, так съебывать.

– Он в говно, Мих, – покачал головой Олег. Кир тут же на него уставился мутными глазами.

– От он. Трезвенник. Когда ширялся, то ничо? А теперь стоит тут, хороший, за ЗОЖ топит. Лицемеры ебаные. Все вы.

– Нахуй, – бросил я и, схватив свою торбу, взял Наташку за руку. – Пошли.

– Идите, – грустно вздохнула Лаки. – Я побуду с ним.

– Я тоже, – чуть подумав, ответил Олег. – Хуй знает, чо он тут наделает.

– Нахуй пошли, няньки, блядь, – Кир отпихнул Лаки в сторону и, шатаясь, зашагал к двери гаража. – Сам дойду. Нет у меня братьев больше…

– Пусть идет, – махнул я рукой. – Пизды получит, может, мозги на место встанут.

– Не встанут, – покачал головой Олег и присел на диван. – Нормально же сидели.

– Все когда-то меняется, – сказала Лаки, отряхивая платье. В её глазах была грусть, а губы немного тряслись. – Каждый делает выбор.

Вернувшись домой, я рассказал Наташке, как попросил Кира помочь. Как проговорился, не справившись с эмоциями. Объяснил, почему позвал его с собой. Наташка кусала губы и молча слушала.

– Я ничего ему не рассказывал, – повторил я, закуривая сигарету. – Ты не веришь?

– Верю. Только что это меняет, – криво улыбнулась она. – Теперь все знают.

– Не все мудаки, как Кир, Наташ, – вздохнул я. – Тебе никто слова не скажет. У каждого какая-нибудь хуйня была в жизни.

– Такой не было, – она блеснула глазами и резко вытерла слезы. – Поэтому я хочу поехать с Колумбом и Викой.

– Побег – это не выход, Ляль, – покачал я головой. – Давай психолога найдем, походишь к нему. Вдруг поможет?

– Нахуй. Второй раз вспоминать я не хочу, – отрезала она.

– Побег – не выход, – снова повторил я.

– Знаю, – вздохнула она и прижалась ко мне. – Я ебанутая, Миш. Ты не представляешь насколько.

– Ну, не такая ебанутая, как Кир, – ответил я, обнимая её. – Но мы справимся. Обещаю.

Лялька промолчала. Лишь коротко кивнула и снова вытерла глаза.

Но братство Окурка рушилось на глазах, и я ничего не мог с этим поделать. Первым ушел Жаба. Он не стал ждать год, занял у Лаки денег на первое время и свалил в Питер через две недели после того разговора в гараже. Мы встретились в кафешке возле универа, куда он нас позвал. Всех, кроме Кира, который перестал отвечать на звонки и куда-то пропал.

– Эх, Ромка, – пьяно пробормотала Ирка, обнимая Жабу. Тот тоже прилично залил за воротник и, улыбнувшись, обнял её. – Ты не теряйся хоть. Питер – это хорошо, но нас-то помни.

– Вас забудешь, да, – буркнул он и рассмеялся. – Как устроюсь, адрес пришлю. Ну, почту мою вы знаете. Из аськи пока не удаляюсь. Оль, я верну все, честно. Как устроюсь.

– Забей, – махнула рукой Лаки, поднимая бокал с вином. – Пусть у тебя все получится.

– Ты пацан умный, справишься, – улыбнулся я и похлопал его по плечу. – А если чо – звони. Мы всегда впряжемся за братана.

– Рад это слышать, – кивнул он и как-то грустно обвел всех взглядом. – Странно все это…

– Жизнь не стоит на месте, Жаб, – перебил его Олег. – Иди вперед и не сомневайся. Тебе всегда был пендель нужен. Вот мы тебе его и даем. А на Кира забей. Протрезвеет и сам приползет, долбоеб хуев.

– Я хотел его позвать, а он трубу не берет.

– Да он всех игнорирует, – кивнула Лаки. – Обиделся хуй пойми на что.

– Ладно, – улыбнулся я. – Мы тут не грусть наводить собрались, а Жабу провожаем. В добрый путь, братан!

– В добрый! – хором закричали все, заставив Жабу порозоветь от смущения. Он уехал рано утром с вокзала, куда мы тоже пришли его проводить.

Лаки уехала через месяц. Мы толпой проводили её в аэропорт, но она еще долго оглядывалась и пыталась выхватить в толпе Кира. Потом грустно улыбнулась и обняла каждого из нас.

– Сырость развела, – буркнул я, когда Олька всхлипнула. – Готы не плачут.

– Еще как плачут, – улыбнулась она. – Берегите себя тут. И за дураком этим приглядите.

– Приглядим, – соврал я. Кира после того вечера в гараже никто не видел. Лишь Олег как-то раз обмолвился, что заметил его на рынке, покупающим картошку. Но тот, увидев Балалая, рванул через дорогу и исчез.

– Найдемся, Олька, – кивнул Олег, тоже обнимая Лаки. – Выкопай давай там какой-нибудь ебейший манускрипт, от которого французы охуеют и дадут тебе квартиру на Елисейских полях.

– Береги себя, баба моя, – Ирка чмокнула Лаки в щеку и тоже улыбнулась.

– И ты тоже, голуба, – рассмеялась Олька. Потом еще раз обвела взглядом спешащих на регистрацию людей и грустно вздохнула. – Не пришел.

– Да стоит наверняка где-нибудь в углу и пялится, – фыркнул я, пытаясь отвлечь подругу от грустных мыслей. – Как в дрянной мелодраме. Ладно, беги, Оль. А то сейчас все на сырость изойдут.

После Нового года, который мы традиционно встречали на хате Дим Димыча, наша компашка потеряла Ирку. Она с Феей улетела в Сибирь и долго прощаться не стала. Обняла каждого напоследок, чмокнула меня в щеку и потрепала Ляльку по голове. Прослезился только Димыч, испытывающий к Ирке странную любовь.

– Эх, такая девка, – любил он повторять, выдув пару бутылок коньяка.

– Не светит тебе, братка, нихуя, – авторитетно заявил я, смотря, как Ирка болтает с Лялькой.

– Рыцарь никогда не бросит штурмовать замок, – пафосно изрек увлекшийся ролевками и реконструкцией Дим Димыч. – Сложнее штурм – ценнее добыча.

– Ну, ну, – хмыкнул Олег. – Мечтай в одну руку, сри в другую, брат. Угадай, какая заполнится быстрее?

– Не грусти, Димка, – Ирка крепко обняла бородача и помахала нам рукой. – Найдемся!

– В добрый путь, Ириш! – ответили мы ей. И снова Кира не было рядом.

В феврале 2008 мне позвонил Балалай и, перебив, сказал срочно нестись на Речку. Я медлить не стал и, вызвав такси, поехал по указанному адресу, оставив Ляльку дома. В последнее время она стала сама не своя. Приступы хандры и депрессии усилились, а я не знал, как ей помочь. Не помогали ни фильмы, ни музыка, ни тусы у наших общих знакомых. Наташка ходила по дому букой и сутками залипала в телефоне, не обращая ни на что внимания. Но сейчас меня заботил только Балалай, голос которого был слишком взволнованным.

Когда я выбрался из машины возле старого дома на окраине Речки, то ко мне сразу направился Олег. Рядом с ним шел незнакомый мне парень, тоже, как и я, неформального вида. Когда они подошли, я увидел, что у незнакомца странно выгнута спина, будто горб, но судя по всему, парня это не смущало.

– Здорово, братка, – Олег протянул мне ладонь, и я крепко пожал её. – Знакомься, братан из моего района. Раньше тусили вместе.

– Серый, – представился горбатый.

– Миша, – кивнул я и повернулся к Олегу. – Что случилось?

– Мне тут пацаны наши, ну, шамановские, адрес притона скинули. Я как вошел и увидел, что там, сразу тебе набрал…

– Бля, Олежа, давай без лирики, – поморщился я. Серый улыбнулся.

– Короче, Кир там.

– Чего? – вылупил я глаза. – Уверен?

– Да. Вмазанный. Наглухо, братка.

– Еблан, блядь, тупорылый, – выругался я и достал из кармана пачку сигарет.

– Я помогу. Это мафоновская точка. Он тут дрянью барыжит, – вставил Серый. – Вам тут пизды могут дать, а меня знают и не тронут.

– Ладно. И на том спасибо, – кивнул я и повернулся к Олегу. – Давно он тут?

– Судя по виду, да.

Когда мы зашли в подъезд и поднялись на второй этаж, то сразу стало понятно, что здесь очередной притон. Повсюду валялись шприцы, мусор и раздавленные окурки. Воняло мочой, говном и чем-то тошнотворно сладким.

Олег пнул сидящего возле двери обдолбанного пацана и, когда тот сфокусировал на нас взгляд, сказал:

– Открывай.

– Сотка вход…

Олег наклонился и отвесил пацану затрещину. Тот протер глаза и попятился.

– Открывай, – повторил Балалай. Пацан кивнул и, кое-как поднявшись, открыл нам дверь, после чего юркнул в сторонку, чтобы не мешать.

Внутри квартиры воняло еще сильнее, чем в подъезде. Одного взгляда, брошенного в сторону кухни, хватило, чтобы меня вывернуло наизнанку. На столе куча разного говна, а под столом спала голая страшная баба, обнимавшая тощего мальчонку лет четырнадцати. От вони заслезились глаза, и я отвернулся. Олег, увидев их, поморщился.

– Хозяйка хаты, – пояснил он. – Дыши через рот, братка. Полегче будет.

– Сарай, блядь, – мрачно буркнул Серый и тут же вышел вперед, когда в коридор ввалились два тела. – Э, пацаны. Свои, расслабьтесь.

– Рыченко, ты, бля? – прищурился один, с вылупленными глазами. – Хуль пришел?

– По делам. У Мафона спроси, если интересно, – холодно улыбнулся Серый. Но лупоглазый сразу потерял интерес.

– Лады, проходите, тогда.

– Пиздец, – прошептал я, протискиваясь боком в гостиную. Олег и Серый за мной.

Кира я увидел сразу. Он лежал у балкона на обоссанном матрасе. Рядом жгут, пакет с мусором, пустая пачка из-под дешевого печенья. Глаза обдолбанные и пустые, как и глаза тех, кто валялся рядом с ним.

Там были и мои ровесники, и ребята помладше, и взрослые. Были прилично одетые и те, на ком висело рваньё. Меня начала душить злоба. Захотелось подскочить к каждому, схватить за грудки или вломить пизды. Наверное, то же самое чувствовал Олег, когда громил с пацанами очередной притон.

– Братка! Эй, слышишь меня? – Олег опустился на корточки и похлопал Кира по щеке. Тот лениво посмотрел на друга и попытался улыбнуться.

– Ба… ла… лай, – пробурчал он и так же нехотя посмотрел на меня. – Ми… ха.

– Ага, – вздохнул я, присаживаясь рядом. – Пошли домой, Кир.

– Не… нахуй, – выдохнул он. Олег скривил губы и неожиданно отвесил Киру леща. – А…

– Хуй на, дебил. Вставай, блядь, давай, – ругнулся он и рывком поднял Кира на ноги. – Мих, помоги. Он тяжелый, пиздец. Серёг, вызови такси к дому, не в падлу.

– Окей, – хмыкнул Серый и отошел в сторонку. Мы с Олегом, подхватив Кира под руки, потащили его в коридор. Кир не сопротивлялся. Только что-то мычал, пердел и в итоге обоссался.

– Еб твою мать, Солёный, – фыркнул Олег, когда вляпался в кучу какого-то говна. – Если я подцеплю какую-нибудь хуйню, я тебя отхуярю до синевы подзалупной, отвечаю. Хуй же отмоешься теперь, Мих…

– Нахуй… поди, – пьяно рассмеялся Кир. Но мы с Олегом упрямо тащили его к выходу.

Естественно, таксист полез в залупу, когда увидел, кого ему предстоит везти. Но Олег быстро сунул тому тройную сумму за поездку, и проблема была решена. Погрузив Кира на заднее сиденье и подстелив ему под голову пакет, Олег повернулся к таксисту и спросил:

– Знаешь, где новый центр реабилитации? – таксист кивнул. – Вези туда быстро.

– Если заблюет…

– Вези, блядь, дебил! – рявкнул я. – Не видишь, хуево пацану. Заблюет – помоем.

Еще через пару часов мы сидели с Олегом в подсобке центра и пили спирт. Балалая там хорошо знали, поэтому, как только он вылетел из машины, его уже встречал десяток людей. Кира забрали и увезли в один из кабинетов, а мы, отходя от визита в притон, отправились в подсобку, где один из знакомых Олега выдал нам бутылку спирта, бутылку воды и два стакана.

– Нахуя он так? – спросил у меня Олег, опрокидывая внутрь стакан. Он поморщился, закусил лимоном, который нашелся в холодильнике, и вздохнул.

– Дурак потому что, – буркнул я, чиркая зажигалкой и подкуривая сигарету. – Решил либо, что мы его бросаем. Дебила кусок. Ему, чо, много надо, чтобы вмазаться. Матери на него давно похуй, где он там и с кем шляется. Я заходил пару раз, так она плечами жмет и все. Блядь, Олег. Почему все по пизде пошло, а? Нормально ж все было.

– Не, братка. Не нормально, – мотнул головой Олег. – Мы себе цель нашли, а он нет. Оттого и бесился постоянно. Злился, что мы лучше, чем он.

– Ему тут помогут? – спросил я и тоже выпил. Спирт, пусть и разведенный, обжег горло и наполнил голову жаром.

– Постараются, – уклончиво ответил Балалай и пояснил, когда я поднял бровь: – От него зависит, Мих. Мы сюда всех привозим, кого в притонах находим. Кто-то на поправку идет. А кому-то это нахуй не надо. Сам же понимаешь, нашего желания мало. Ты не представляешь, сколько народу обратно в это болото возвращается. Наши их лечат, обувают, одевают, кормят, а они снова туда же. Потому Шаман и хочет жестко с этими пидорами бороться. На последней сходке он готов был нахуй всех послать, когда ему сказали на некоторые точки не залупаться. Мол, люди там серьезные и такой шухер им не нужен. Деньги, блядь, важнее, понимаешь?

– Ага, – кивнул я и, чуть подумав, повертел в руках телефон. – Нашим будем говорить?

– Не стоит, думаю, – хмыкнул Олег. – Сорвутся же, приедут. Да толку-то. Лучше мы его попробуем вытянуть. Психолога подключим, пусть мозги ему проветрит, идиоту, блядь. А притон тот снесем, нахуй. В пизду запреты. Шаман поддержит, уверен. Видал того пацаненка с бабой на кухне?

– Ага, видел.

– Она его за дозняк продавала. Любому желающему. Мы подключились, пиздюка в органы опеки отдали, так он съебался. Обратно к маме, блядь… Знаешь, братка, я порой сомневаюсь. Помогать им или жечь этих блядей каленым железом. Как думаешь?

– Не знаю, – честно ответил я. Олег, чуть подумав, вздохнул.

– Вот и я не знаю, – хмыкнул он и разлил спирт по стаканам. – Будем.

– Будем, – я выпил и тоже закусил лимоном.

Весной универ отправил меня в Москву на конференцию молодых химиков, которая продлилась три дня. Толком погулять по городу не удалось. Я морально вымотался, устал и дико хотел спать. Понемногу в голову стали закрадываться мысли, что я занимаюсь не тем. Химия, некогда любимая в школе, стала костью в горле, и я занимался ей только ради того, чтобы содержать себя и Наташку. Даже в поезде я не мог уснуть, понимая, что завтра снова на работу, снова торчать над пробирками и слушать сплетни старых бабок, которых университетское руководство почему-то не увольняло, хотя у них давно песок из пизды сыпался.

Ирка, позвонившая мне на второй день конференции, сразу уловила недовольство в моем голосе. У нее, наоборот, все было хорошо. Она носилась по Сибири, как буйная важенка, заводила знакомства и в ус не дула. Я не стал ей рассказывать про Кира, сказав только то, что с ним все в порядке. То же самое говорил и Олег, если ему кто-нибудь звонил. Лишь Лаки сразу просекла пиздеж, о чем и сообщила мне в привычной ей меланхоличной манере.

– Я догадывалась, что он снова вмажется, – вздохнула она, когда я рассказал, как мы вытаскивали Кира из притона. – И я предупреждала его.

– Он просто дурак, Оль. Тебе ли не знать.

– Нет, Мишка. Он не дурак. Он конченный дебил, – хмыкнула она. – Я звала его с собой. Предлагала варианты, чем ему заняться. Но хуй там плавал. Ты знаешь Кирилла не первый день. Я тоже. Он сделал свой выбор, мы сделали свой.

– Жестко.

– Жестко, – согласилась она. – Если ты думаешь, что мне не тяжело и я не переживаю, то ошибаешься. Я давно поняла, что его не изменить. Только вы пытались постоянно, а ему это нравилось. Нравилось быть центром компашки. А когда компашка посыпалась, он первым сломался. Я чувствую, что ты тоже на грани, Миш. Борись, как бы плохо ни было. Не дай жизни и городу сломать себя.

– Наверное ты права, Оль, – криво улыбнулся я, смотря в окно поезда на пролетающие поля. – Спасибо.

– Звони мне, если почувствуешь себя плохо, – предупредила она. – Серьезно. Я всегда на связи для вас.

– Хорошо. Береги себя, – ответил я и нажал отбой. А в голове всплыли давно забытые слова Леськи.

«Будет и плохое, Мишка. А потом темнота» …

Вернувшись из командировки домой, я удивленно замер в центре гостиной. Кровать была не застелена, на кухне в раковине лежала грязная посуда, а цветы на подоконнике поникли, словно их давно не поливали.

Хмыкнув, я закурил и открыл кладовку. Наташкина сумка была на месте, как и её личные вещи. Не было только зубной щетки и самой Ляльки. Вздохнув, я набрал её номер, но услышал лишь длинные гудки. Ночевала у подруги, или Вика с Колумбом вернулись?

– Олеж, а ты ко мне не заглядывал, пока я в Москве был? – спросил я, набрав номер Олега и дождавшись, когда тот ответит.

– Раз заходил, никто дверь не открыл. Хотел у тебя инструменты взять. Ирка попросила матери её помочь, а что?

– Да не, все нормально, братка. Давай, созвонимся.

– Давай, – ответил Олег, и послышались короткие гудки. Положив телефон на прикроватную тумбу, я присел на край дивана и закурил еще одну сигарету. Конечно, Лялька могла и правда к подругам свалить, не предупредив, но в груди начал разгораться огонек сомнений. Уж что-что, а цветы свои капризные она никогда не забывала полить.

Не пришла Лялька и на следующий день, хотя знала, что я вернусь из командировки. Звонки по её знакомым тоже ничего не дали. Последнее время Лялька не выходила из дома и ни с кем не встречалась. Колумб все еще был в Европе, поэтому к ним она никак не могла слинять.

Подождав до вечера, я оделся и вышел на улицу. Постоял чуть у подъезда, потом хмыкнул и набрал номер такси.

– Ленинцев, восемнадцать, – сказал я таксисту адрес и, откинувшись на спинку, уставился в окно, пока машина неслась по проспекту к дому Лялькиной матери.

Я сел напротив подъезда на ту самую лавочку, где мы с Киром когда-то поджидали Наташкиного отчима и снова закурил. Я видел окна их квартиры, на кухне горел свет, а форточка была открыта. Стемнело быстро, а я все так же сидел на лавочке, не рискуя войти и позвонить в дверь пятьдесят седьмой квартиры. А потом увидел Наташку.

Она зашла на кухню, одетая в тот темно-синий халатик, который я ей подарил на Восьмое марта. Я видел, как она, улыбаясь, ставит на огонь чайник. Потом закуривает сигарету и подходит к окну. Я сидел в тени, и с яркой кухни меня точно не было видно, однако чувствовал себя, как детектив-неудачник из сраных нуарных фильмов.

Наташка заварила чай, и тут на кухню вошел знакомый мне черноволосый мужик. Её отчим. Он тоже улыбался, а потом провел рукой по спине Наташки и ущипнул её за задницу. Но та в ответ громко засмеялась и легонько, словно шутя, отпихнула мужика в сторону. Побледнев, я чуть не свалился с лавочки, когда Наташка прильнула к мужику и, привстав на цыпочки, жадно его поцеловала. Он поднял её и подсадил на стол, после чего развязал поясок халатика. Я скрипнул зубами, выбросил окурок и, спрыгнув, направился в подъезд. Пять ступеней, коричневая дверь с цифрой «пятьдесят семь», звонок, трель, скрежет замка.

– Здравствуйте. Чем могу помочь? – вежливо поздоровался мужик, открыв мне дверь. Я успокоил дыхание и процедил:

– Позови её.

В его глазах снова мелькнул ужас. Он узнал мой голос и попятился в коридор. Послышались звуки шагов, и я увидел Наташку. Она, остолбенев, смотрела на меня, а я, нахмурив брови и закусив губу, на неё. Затем, глубоко вдохнув, тихо сказал: – Оденься и выйди. Надо поговорить.

– Миш…

– Не заставляй меня входить, – чуть повысив голос, ответил я. Наташка переглянулась с отчимом и, кивнув, накинула на себя черный бомбер с нашивкой «Dimmu Borgir». Еще один мой подарок.

На улице мы десять минут простояли молча. Наташка куталась в куртку, а я курил и смотрел в окно её квартиры. Отчим маячил на кухне и то и дело выглядывал, чтобы проверить, все ли хорошо.

– Ты напиздела, да? – хрипло спросил я. Наташка, спрятав глаза, коротко кивнула. – Давно вы третесь?

– Да, – тихо ответила она. Я сжал кулаки и шумно выдохнул. – Я не знала, как сказать, Миш.

– Он тебя не ебал, да? То, что ты мне заливала у Лешего, обычный пиздеж, так? – спросил я. Она мотнула головой.

– Я влюбилась в него еще в седьмом классе. Его это пугало, хотя я видела, как он смотрит на меня. Но он был верен мамке. Однажды, когда я зашла к ним в спальню голая, он чуть не сбежал. Даже записку оставил на столе. Но не сбежал. Остался.

Я молчал, смотря поверх её головы и еле сдерживаясь, чтобы не заорать.

– Я тоже перестала лезть к нему, хоть и дико ревновала, когда слышала, как они с мамкой ебутся в спальне, – равнодушно продолжила Наташка. – А после выпускного он пришел ко мне в комнату. Мамка чуть не спалила нас тогда, но обошлось. Хотя она подозревала. Стала выгонять меня из дома, обвинять, орать. Я тогда психанула, спиздила деньги и в Москву на концерт поехала. Там с тобой познакомилась и с остальными. Понимала, что неправильно все это, пыталась стать нормальной девчонкой, пыталась полюбить тебя и полюбила.

– Пиздеж, – процедил я. Наташка грустно улыбнулась и покачала головой.

– Нет, не пиздеж. Можешь не верить, но я тебя правда полюбила. И мучилась от ревности, когда приходила в гости и видела, как они обжимаются.

– Понятно, – вздохнул я. – И выдумала ту сказку, блядь. Слезы еще твои… А я повелся. Кира потащил с собой.

– Прости, – пожала плечами Наташка. – Мне просто хотелось наказать его. За то, что определиться не может. Зачем ему моя мамка? Я же лучше… Не помогло. Я один хуй любила и ревновала, мучила и себя, и тебя, а потом поняла, что только его и люблю. Сейчас он решился подать на развод, понимаешь? Мы будем вместе.

– Нет. Не понимаю, – я закурил сигарету и посмотрел на небо. В голове был форменный бардак, и сердце скакало как безумное. – Все это – ебаный цирк какой-то.

– Прости, – снова извинилась она и, вздохнув, отвернулась. – Я заеду за вещами завтра.

Я не ответил. Чиркнул зажигалкой, подпалив потухшую сигарету, развернулся и пошел прочь, качая головой.

– Не занят? – коротко спросил я, позвонив Олегу у своего подъезда.

– Не-а. Пивчанский вот пью и футбик смотрю, – рассмеялся он. – Что-то случилось?

– Не. Подтягивайся ко мне. И захвати бухла побольше, – вздохнул я.

– Мих, чо случилось? – насторожился Олег.

– Все путем, братка. Возьми мне пару коньяка на твое усмотрение, – выдавив улыбку, ответил я.

– Лады. Минут через тридцать буду, – хмыкнул Олег и отключился.

Мы просидели до утра на кухне, наебениваясь, как в старые добрые времена. От всего братства осталось только два человека. Не было Жабы, который варил нам пельмешки на вписках. Не было Лаки, которая меланхолично фыркала, когда мы, увлекшись, принимались чудить. Не было Ирки, которая могла двинуть в глаз Киру, если тот переходил границы. Не было Кира, который сейчас лежал в центре реабилитации и боролся с дрянью в своей голове. Не было Ляльки, чья актерская игра оставила в моем сердце обугленную дыру. Только мы с Олегом сидели на кухне, пили коньяк, вспоминали былое и слушали «Nocturnal Mortum» и «Butterfly Temple», шелестящие из старого кассетника на подоконнике.

– Чо случилось, Мих? – снова спросил Олег, когда мы выбрались под утро на балкон и курили, смотря на раскинувшийся под нами парк. – И не пизди про «все нормально». Я не слепой. С Лялькой чо не поделили?

– Ага. Но на это уже похуй, дружище, – хмыкнул я, затягиваясь и выпуская дым к небу.

– Понятно, – буркнул Олег и, перегнувшись, смачно харкнул вниз. – Чо делать будешь?

– Уеду, наверное, – пожал я плечами, заставив Олега присвистнуть.

– Все так серьезно? – тихо спросил он. Я кивнул.

– Лаки не зря сказала, что чувствует, будто я на грани. Я устал, Олеж. Этот год меня походу добить решил. Не уеду – сломаюсь.

– Понимаю, брат. Самого такие мысли посещают. Но я сейчас, веришь или нет, в своей тарелке. Мы в кои-то веки правым делом заняты. Шаман, вон, на Москву идти собирается. Партию свою организовывать.

– О, как, – удивился я.

– Ага. Если получится, я помощником при нем буду, а там другие возможности. Может, получится всю эту заразу искоренить, – кивнул он. Я улыбнулся и похлопал Олега по плечу.

– Знаешь, а я ведь до последнего не верил, что ты всерьез проникся. Думал, очередные зигующие и вся хуйня.

– Не, то уже в прошлом, братка, – благодушно улыбнулся Балалай и покраснел. – Начали с протеста, а закончили этим. Шамана неплохо перекрыло, когда сестренка его ушла. И он, и те, кто остался, понимают, что пиздюлинами мир не исправишь. Его самим менять надо.

– Много-то вас осталось?

– Не. Из старых только Готик. Нафаня в другую бригаду ушел, когда Шаман от национализма отходить начал. Пауль тоже слился, а я поддержал Шамана. Сам в этом дерьме, что и его сестра, варился. Кир вон до сих пор борется.

– Как он?

– Молчит, – задумчиво ответил Олег. – Я заезжаю к нему порой. Он к стенке еблище отвернет и сопит. Но ребята говорят, что он старается. Тяжело ему, конечно, но старается. Не говорит только ни с кем. Один ест, один на терапию ходит, всегда один. В саду часто возится, почти до ночи.

– Дай ему время, Олеж. Кир – пацан гордый. А тут еще и на себя обида большая, – вздохнул я. – Даст судьба – свидимся еще и поболтаем. Ты уж пригляди там за ним, на всякий.

– Ну а ты чо? Куда и когда? – спросил Олег, когда мы вернулись на кухню и, разлив коньяк по стаканам, выпили.

– Дела порешаю сейчас, с мамкой поговорю и рвану. Не знаю куда. Да и неважно, на самом деле, – честно ответил я. Олег кивнул и задумался.

– Ну, номер мой у тебя есть. Свидимся, братка.

– Свидимся, – улыбнулся я и вновь наполнил стаканы коньяком. А затем негромко запел, подпевая старой песенке из кассетника.

– Мы рубились вместе мечами.

Мы молились вместе богам.

Мы уходили в поле ночами,

И приносили жертвы волкам.

– Нечего плакать нам о смерти,

Сядем пить пиво в первых рядах.

Рядом с богами – рядом с бессмертьем,

Мы умираем, смерти смеясь! – закончил Олег, хлопая ладонью по столу, и мы, рассмеявшись, обнялись.

Через месяц я один стоял на перроне и ждал прибытия поезда. Олег, как обычно, уехал по делам Шамана, Кир лежал в центре реабилитации, а остальные разъехались раньше меня. Рядом со мной компашка рэперов тоже провожала друзей на поезд. Те веселились, орали и передавали друг другу сиську с пивом. Улыбнувшись, я вспомнил, как мы, будучи такими же, собирались на концерт «Каннибалов».

Мамка, конечно, поплакала чуть-чуть, но я успокоил её, сказав, что просто хочу развеяться и отдохнуть. Из универа я уволился без проблем, отработав две недели, а Олег, понимая, что мне тяжело, почти каждый вечер заезжал в гости, пока его не похитила работа. Наташку после того разговора я так и не увидел. Она тихо исчезла из моей жизни, и лишь дыра в сердце нет-нет, да начинала побаливать, когда я натыкался на что-нибудь, связанное с Лялькой.

Вещей у меня было немного. Старенький плеер, который я не решился выбросить, все также был заряжен старым добрым металом и висел на поясе под курткой. Отцовские берцы были надраены кремом, старая косуха приведена в божий вид, а в торбе со скалящимся Крисом Барнсом лежали две майки на смену, светлые джинсы, носки и разная мелочь.

Вздохнув, я достал свой старенький телефон и включил аську. Какие-то контакты еще зеленели, висело сообщение от Дим Димыча, который извинялся, что не смог приехать. Но я задумчиво смотрел на пять красных ников: Кир, Жаба, Лаки, Ирка, Лялька. Лишь ник Олега еще горел зеленым, но я не знал, на сколько хватит его «батарейки». Взгляд выхватил и ник Леськи, тоже красный. Улыбнувшись, я открыл чат с ней и, чуть подумав, написал:

«Ты была права. Плохое было. Была и темнота. Но я надеюсь, что обещанное тобой хорошее тоже будет».

Отправив сообщение, я убрал телефон в карман и, поправив торбу, неспешно пошел к поезду, который прибывал на первый путь.

Эпилог.

Семь лет спустя. Май 2015 года.

Родной город за семь лет ничуть не изменился. Разве что постарел немного: асфальт потрескался сильнее, фасады домов стали более ветхими, да новых лиц прибавилось. Я не собирался возвращаться, но что-то кольнуло в груди, когда я решился взять отпуск, и, почти не задумываясь, купил билет на поезд домой.

Домой… Забавно, но я уже не считал этот город своим домом. Разве что наша старенькая квартирка все так и стояла пустой на Рязанском проезде. Мамка после моего отъезда решилась уехать к тетке в деревню, да так там и осталась. Я навещал её периодически, возвращаясь в Москву откормленным и загорелым. За квартирой же присматривала тетя Лена, Иркина мать. Но я не стал заходить к ним за ключами. У меня были свои. Нашлись в ящике с хламом съемной квартиры, куда я их засунул семь лет назад.

Я постоял у подъезда, не решаясь войти, и выкурил пару сигарет, а потом улыбнулся, увидев на кирпиче рядом с дверью знакомый почерк. Мой почерк. И надпись: «Кир, Ирка и Дьяк = братаны». Даже на облупившейся лавочке виднелись артефакты прошлого, в это самое прошлое меня возвращавшие: «Лаки и Кир = секс». «Жаба – лох». «Олег сосет хуи» и прочая чепуха, нацарапанная ножом на старых досках.

– Ой, Миш, ты что ли? – прищурившись, спросила меня сморщенная, как пожухлый гриб, бабка. Присмотревшись, я с трудом узнал в ней бабу Катю.

– Привет, баб Кать. Да, я, – улыбнулся я, подходя ближе. – Как вы тут?

– Да что нам будет? Живем, – как-то добро улыбнулась она, рассматривая меня. – Ты вон гляди, вытянулся, вырос. Как мама? Пропала куда-то.

– В деревню к тетке уехала. Квартира пустой стоит. Думали сдавать, да кому тут оно нужно. Смотрю, тихо тут стало, – хмыкнул я, поднимая голову и смотря на пустые окна.

– Ох, да, Мишка. Половина-то померли уже, а новых мало приезжает, – покачала головой баба Катя. – Ладно, пойду до магазина. Хлебушка купить надо.

Я кивнул и, проводив её взглядом, решился войти в подъезд.

Наша квартирка встретила меня звенящей тишиной. Не гремела на кухне кастрюлями мама, не дымил в кресле папиросой отец. Перекрыты были краны с водой и газом, кровать родителей аккуратно застелена, а в шкафу, на самом видном месте, стояла фотография. Братство Окурка, 2001 год.

Я открыл краны, наполнил чайник водой и поставил на газ. Затем высыпал в кружку с логотипом «Gorgoroth» оставшийся с поезда пакетик с быстрорастворимым кофе и залил все кипятком. Сел на табуретку, закурил сигарету и задумался. Мысли и воспоминания обрушились на меня, как снежный ком, вызвав комок в груди и слезы, застывшие в уголках глаз.

Я долго ходил по квартире, перебирая старые вещи и копаясь в ящиках. Вот стопка журналов «Dark City», половину из которых я так и не вернул Жабе и Олегу. Вот болванки, которые мне когда-то записывала Ирка. Подарок Лаки – египетский крест, который я так ни разу и не надел. Мой старый «Сименс», цепь и пара колец-черепов из нержавейки, пожелтевшие и смятые билеты на концерт «Каннибалов». Старая записная книжка. Вся моя жизнь.

Хмыкнув, я достал свой телефон и, покопавшись в записной книжке, нашел номер Олега. Чуть подумал, а потом нажал на значок «зеленой трубки». Через мгновение послышались длинные гудки, прервавшиеся знакомым, чуть хриплым голосом.

– Аллё.

– Олеж, ты?

– Ага. С кем имею честь беседовать? – вальяжно бросил Олег, заставив меня рассмеяться.

– С Дьяком имеешь честь беседовать, – ответил я и улыбнулся, когда Олег запнулся, а потом заорал в трубку.

– Миха, ты? Бля, не узнал! Номер-то незнакомый.

– Да старый пропал давно. Я вот недавно только записную книжку с вашими телефонами нашел, – признался я. Мою старую «Нокию» отжали темной ночью бутовские гопари, дав мне некислых пиздюлей и сломав пару ребер.

– Ну дела, братка. А я думал ты все, зазнался, – с укоризной ответил Олег. – Ты ж как уехал, то все. Набираю тебе как-то, а там «абонент не абонент».

– Да сам сглупил, – хмыкнул я. – Пытался потом номер восстановить, да хуй там плавал. Ты сейчас где? В городе?

– Нет, в области, – ответил Олег. – Завтра приеду. Надо в центр заглянуть. А ты чо, домой решил вернуться?

– Отпуск себе устроил, – криво улыбнулся я. – Ну, если захочешь, можем встретиться.

– Ты ёбу дал? – с обидой сказал он. – Конечно хочу. Я тебя сколько не видел? Лет семь, да? Ну, да. Короче, братка, давай я завтра наберу.

– Да сразу заваливай, – перебил я его. – Адрес помнишь?

– Обижаешь, – усмехнулся он, а потом тихо спросил: – А может, к Киру заглянем?

– К Киру? – удивился я и тут же покраснел от смущения. Хорошо, что Олег этого не видел.

– Ну да. Он при центре работает. Короче, подъезжай завтра к трем в центр. Я уже там буду. Там и попиздим. Сейчас встреча, братка, уже вон мозги ебут, – устало вздохнул он.

– Добро, Олеж. До завтра тогда, – кивнул я и нажал отбой. Потом, чуть подумав, перенес остальные контакты из записной книжки в телефон, а саму книжку сунул в рюкзак. Хорошо, что важная привычка записывать номера еще куда-нибудь не пропала. Я повертел телефон в руках и, хмыкнув, отправил некоторым контактам одинаковое сообщение: «Привет, это Михаил Дьяконов. Это мой новый номер».

Через пять минут мне позвонила Ирка и сразу же обрушила на мои уши поток мата вперемешку с нормальными словами. Я лишь улыбался, не имея возможности даже слово вставить. Ирка поорала еще минут десять, а потом взяла паузу, чтобы отдышаться.

– И я рад тебя слышать, – усмехнулся я.

– Рад он, блядь, – проворчала она. – Ух, повезло тебе, что это телефонный звонок. Я б из тебя Сатану нахуй выебла, дурогон. И куда ты пропал? Мы уж тут думали, что все…

– Я в Москву уехал, – ответил я, повторяя рассказанное Олегу. – Там у меня телефон отжали. Пытался восстановить, да хуй там получилось, короче. А сейчас домой вот приехал в отпуск и книжку записную нашел с вашими номерами. Хуй знает, правда, живые или нет, но я решил отписаться.

– И правильно сделал, – буркнула Ирка. Мне было слышно, как на фоне что-то гремит и грохочет, но Иркин голос был слышен хорошо. – Лаки только номер сменила вроде. Она в Питере сейчас, но я ей перешлю твой контакт. Пусть тоже пизды тебе даст.

– Злая ты, Сидоренко, – рассмеялся я и тихо добавил: – Соскучился по вам, не представляешь, как.

– А уж мы-то как соскучились, – съязвила она. – Если не убьем при встрече, то покалечим обязательно.

– Как жизнь, Ириш? – спросил я, возвращая Ирку к разговору.

– Бьет ключом, братка, – хмыкнула она. – Мы все там же. Сибирь изучаем и разрабатываем. Мне предлагали в Москву свалить, да это же скучно, пиздец. Бумажки эти перебирать, совещания какие-то ебаные. А тут свежий воздух, люди честные, работы жопой жуй. Даже Кристинка привыкла.

– Фея с тобой еще? – удивился я.

– А куда она денется? Для местных, правда, дико поначалу было. Но когда я одному бригадиру по ебалу дала за шуточки и еще парочке долбоебов мозги вправила, смирились.

– И что, терпят?

– Терпят. В мою бригаду честь попасть, – похвасталась она, заставив меня улыбнуться. – А ты чего да как?

– Химика из меня не получилось, – ответил я. – Надоело все это. В Москве первое время менеджером работал, квартиру снял, а потом камеру себе купил. И с головой в фотографию провалился.

– И как оно? На хлеб с маслом хватает?

– И с икрой тоже, – улыбнулся я. – Заказов много. И на репортажку, и на ню, и на простые портреты. А тут решил себе отпуск устроить. Ну и приехал в родные пенаты.

– Слушай, я в командировку в Москву поеду. В июле. Если не свалишь куда, то давай пересечемся, – предложила Ирка.

– О, я с радостью. Давай. Номер сохрани.

– Это уж ты не проеблань в очередной раз, – съязвила она и грустно вздохнула. – Пиздец ты, конечно, Миха. Семь лет, блядь. Ни привета, ни ответа. Мы чо только не думали… Ладно, свидимся надеюсь, получишь тогда пиздюлей реальных. А сейчас работа ждет.

– Береги себя, – улыбнулся я.

Лаки позвонила утром, а через час и Жаба. Я по традиции выслушал ругань, а потом смог худо-бедно объясниться с друзьями. И Олька, и Жаба, услышав, что Ирка будет в Москве в июле, сказали, что тоже заедут в гости. Но удивило меня другое. Никто из них так и не упомянул Кира.

Я подъехал к реабилитационному центру ровно в три, как и обещал. Олег уже ждал на крыльце и, когда я выбрался из такси, широко улыбнулся и помчался ко мне, вызывая недоуменные взгляды сотрудников, которые курили на ступеньках.

Он изменился. Исчезли джинсы, берцы и черный бомбер. Вместо них меня встретил простой цивильный мужик в хорошем костюме и начищенных до блеска туфлях. Лишь глаза выдавали того самого Балалая, проскальзывала в них иногда знаменитая чертовщинка.

– Вот он, явился во плоти, хоть хуй колоти, – рассмеялся Олег, обнимая меня и осматривая жадным взглядом. – Подкачался ты, что ли, братка?

– Есть немного, – улыбнулся я.

– И разрисовался,  – хмыкнул он, скользнув глазами по моим татуировкам. Затем улыбнулся и снова обнял. – Миха, бля. Сколько лет, сколько зим.

– Здорово, Олежа, – я покряхтел, когда он слишком сильно меня сдавил. – Ну, будет, брат. Будет.

– Отъебись. Дай любовь выплеснуть.

– Люди смотрят.

– Нахуй людей, – рассмеялся он и наконец-то отпустил меня. – Волосы, смотрю, не сбрил.

– Не, привык к ним, – ответил я и, достав пачку, закурил сигарету. Олег присоединился ко мне, вытащив портсигар. – Кудряво живешь, Балалай.

– Не могу обычные сигареты курить, – пожаловался он. – Братаны тут подогнали машинку для самокруток и табак. Так раз попробовал, и все. Другое теперь курить не могу. Ну, рассказывай.

Я коротко рассказал о своей жизни в Москве. Олег жадно слушал, кивал и почти не перебивал. А потом пришел его черед делиться новостями. И их, как я и ожидал, оказалось много.

Шаман добился своего и пролез в областную думу, перетянув за собой и старых друзей. Балалай получил место зама и сейчас носился по городу и области с инспекциями всего и вся. С остальными он поддерживает контакт, но встречаются они редко. А насчет меня вся компашка думала, что я зажрался и забыл старых друзей. Я не винил их. Сам виноват. Мне и отвечать.

– Мы чего только не думали, – сказал мне Балалай, когда мы шли по коридорам центра. Пахло чистотой, лекарствами и свежезаваренным кофе. Проходя мимо подсобки, где мы с Олегом глушили спирт, я невольно улыбнулся. – Ирка говорила, что ты просто чердаком поехал после Ляльки. Ага, мы в курсе, чо там случилось у вас. Встретил её с мужиком каким-то старым, ну я и подошел узнать. Она скрывать не стала, что интересно. Жаба тебя тоже искал, нашли только твое ИП, писали на адрес, да никто не ответил. Ну и страничку твою вКонтакте нашли, дохлую на тот момент.

– Бля, – почесал я лоб. – Это товарища моего адрес. Я когда в Москву приехал, он меня прописал у себя на время. Сам он где-то на морях живет, а в хате бабка его старая. Ну да ладно. Чего сейчас об этом говорить.

– Короче, братка, мы думали, что ты реально крышей поехал из-за Ляльки. Я ж видел тебя тогда, – хмыкнул Олег. – Сам не свой, глаза потухшие.

– А Кир что? – перевел я разговор с неприятной темы на другую. – Ты говорил, что он тут работает.

– Ага. По хозяйству, – улыбнулся Олег, открывая дверь и выходя во внутренний дворик. – Сейчас сам увидишь. Кир, глянь кто нас навестил!

Увидев Кира, я криво улыбнулся и кашлянул. В груди снова набух комок, а слезы навернулись на глаза. Все потому, что Кир изменился. Очень сильно.

Кир возился в саду, трамбуя лопаткой землю в цветнике. И вздрогнул, когда услышал голос Олега. Повернулся, посмотрел на меня, протер глаза и улыбнулся. А потом, подскочив, обнял и сжал в объятиях.

– Миха, – прошептал он, а я улыбался, обнимая его.

Кир изменился. Сильно похудел, согнулся, кожа на руках обвисла. Исчезли длинные волосы, а из глаз почти пропал дерзкий блеск. Он словно угасал и был похож на тающую свечку. Ту самую, из моего сна… Олег, стоя рядом, не встревал. Лишь робко улыбнулся, когда Кир всхлипнул.

– Будет, братка, – хрипло ответил я и похлопал его по спине.

– Я думал, что ты меня ненавидишь, – тихо сказал он и, отстранившись, посмотрел в мои глаза. – Думал, что так и не придешь.

– Хуйню не неси, – улыбнулся я. – Все мы тут набесоёбили изрядно, Кир. Пойдем покурим, что ли?

– Пойдем, – он подхватил меня под руку и повел за собой. Олег, перекинувшись с кем-то парой слов, пошел за нами.

Мы расположились в небольшой беседке в центре сада. Кир явно смущался и прятал глаза, а его руки не могли найти покоя. Но в итоге он расслабился, когда Олег, наблюдая за его телодвижениями, рявкнул:

– Бля, ну хорош уже смущаться. Будто, блядь, Папа Римский к тебе на поклон пришел. Это ж Миха.

– Балалай дело говорит, – усмехнулся Кир и посмотрел на меня. – Знаю, знаю, братка. Хуево выгляжу. Все дрянь эта виновата. Если б не Олежа, хуй знает, чо было бы.

– Я расскажу? – спросил Олег у него и когда Кир кивнул, вздохнул. – Короче. Заразу он какую-то подцепил в том притоне. Лечили его долго. Олькин отец подписался, Шаман откуда-то доктора выдернул. Сейчас вроде получше стало…

– Тяжко мне было, – хмыкнул Кир, беря у меня из пачки сигарету. – Думал, сдохну, Мих. Дышать нормально не мог, голова раскалывалась, и кровь будто кипела, как смола. Пиздец в общем. Но ребята тут хорошие. Никто и слова не сказал, начали вытягивать. То процедуры какие-то, то Наталья Ивановна…

– Психолог наш, – подсказал Балалай. Кир кивнул и продолжил:

– Ага. Короче, говна у меня, братка, внутри на целый остров набралось. И физического, и душевного. Я чего вас избегал всех… Стыдно было. За то, что говном таким был. Обидел друзей, жизнь проебланил.

– Живой пример загубленной молодости, – фыркнул я, заставив Кира рассмеяться.

– Ага. Сет Путнам, блядь. Но Наташа потом вытянула все это, помогла смириться. Олежку, когда пришел, я попросил тут меня оставить. Боялся, что снова… ну, на хмурого сяду. Иногда пиздец просто, аж на стену лез. Сейчас попустило, правда. Ну и чо… Стараюсь не сидеть на шее, помогаю, чем могу.

– Ты вот знал, что у него талант плотничать и столярничать есть? – усмехнулся Олег и кивнул, когда я удивленно покачал головой, а Кир покраснел от смущения. – Беседка, где мы сидим. Это он её выстругал.

– Ого, – хмыкнул я. – Надо было тебе давно пизды дать, Кир.

– Надо было. Жаль, что не слушал вас, – ответил он. – Олег и этот центр… они спасли меня, считай. Вот я и пытаюсь им за добро хоть как-то отплатить. Но вот в глаза вам посмотреть… Тяжко это, братка.

– Знаю, – кивнул я, закуривая еще одну сигарету. – Хорошо, что допер. Может навестим тебя теперь все вместе.

– Не надо, – криво улыбнулся он. – Не хочу. Пусть помнят того Кира, старого. А не развалину, которая сидит перед тобой.

– Ну, блядь, опять завел свою шарманку, – фыркнул Олег. – Солёный, я тебе пизды дам, отвечаю. Похуй всем, как ты выглядишь. Или ты думаешь, мы такие уебки поверхностные?

– Нет, Олеж, – улыбнулся Кир. – Просто не хочу. Стыдно мне еще.

– Хуй с тобой, – махнул рукой Олег и посмотрел на меня. – И так постоянно. Ирка как-то раз приехала, так он знаешь куда заныкался? На крышу, блядь. Сидел там два дня, пока не нашли и не сняли. Альпинист хуев.

Я не ответил. Просто придвинулся к Киру поближе и обнял за плечи. Тот кивнул, сморщился и шумно вздохнул.

– Не держи на меня зла, братка, – тихо сказал он, а потом улыбнулся. – Помните, как мы бухали как-то у меня дома, и Дьяк перебрал с вином, а потом бабку мою заблевал.

– Забудешь такое, – рассмеялся Олег, а я покраснел, вспомнив тот конфуз. – И фразочку твою ту помним тоже, когда тебя Сашка отшила, потому что страшный.

– Забудешь такое, – синхронно сказали мы с Киром и рассмеялись.

В июле Кира не стало. Он ушел тихо и с улыбкой во сне. Поэтому вместо встречи в Москве мы все вернулись домой, чтобы проститься с ним. Олег, встретивший нас, предупредил, что это может быть слишком тяжело, но никто не пошел на попятный. Даже Жаба, который нахмурил брови и зло посмотрел на Балалая, словно тот сморозил чушь.

Киру нашли место под единственным деревом на кладбище, где мы однажды выслеживали готов, чтобы дать им пизды. Это было до того, как Кир познакомился с Лаки и изменил свое мнение насчет «ночных жителей» нашего города.

Мы еще долго стояли у креста с венками и молчали, думая о Кире. Я обнимал Лаки, которая смотрела на его фотографию и кусала губы. Ирка с Жабой открыли бутылку водки и разлили её по пластиковым стаканчикам. Дим Димыч и Колумб с Викой тоже постояли с нами немного, а потом ушли, чтобы не мешать.

– Выпьем, – тихо сказал я, поднимая стаканчик. – За Кира.

– За Кира, – тихо ответили мои друзья и, выпив, поморщились. Только Олег, бросив стаканчик в пакет с мусором, вытащил из кармана блокнот и, вырвав листок, что-то размашисто на нем написал. Потом подошел к кресту и положил бумажку рядом, придавив камнем. Мы, увидев, что там написано, рассмеялись. И даже Лаки издала тихий смешок, после чего грустно улыбнулась.

«Не вышел ебалом, стал неформалом. (Солёный)», – было написано на листке. Эта цитатка Кира потом появится на камне, да и мы будем часто её вспоминать.

– Вот так собрались дать пизды Дьяку, а в итоге проводили Кира, – сказала Ирка, когда мы расселись у меня дома и пили водку с пельмешками вприкуску, как в старые добрые времена. – Жаль я этому дураку лично много чего не сказала.

– Каждый из нас ему многое не сказал, – буркнул Жаба. Он, казалось, переживал сильнее всего, и Лаки то и дело, подсаживалась к нему, чтобы утешить. Сам Жаба тоже изменился. Стал куда увереннее в себе и, как сказала Ирка, «симпатичнее».

– Живым говорить это надо, а не ушедшим, – ответил я и, выпив, поморщился. – Ромыч, закинешь еще пельмешки?

– Схуяли я всегда закидываю пельмешки? – рассмеялся он, на что Олег, важно надувшись, ответил:

– Ты их закидываешь с любовью. Пиздуй на кухню! Закусь почти закончилась, – велел он и рассмеялся. А потом охнул и, подскочив, вернулся с журналом «Dark City». – Бля! А помните, Кир сюда фотку свою отправлял?

– Да вот он, – хмыкнула Лаки, тыкая пальцем в фото улыбающегося Кира с гитарой. – «Передаю привет братанам с Окурка, Речки и Грязи. Кто хочет чиркануть – пешите. Солёный». Грамотей, блин. Ему много тогда девчонок написало.

– Я помню, как ты с ним оралась на эту тему, – кивнула Ирка и повернулась к Дим Димычу. – Димка тогда вас еле разнял. Чуть рожу ему не расцарапала.

– Было дело, – улыбнулся Димыч, наполняя стаканы. – Я тогда, блин, всю башку себе сломал, хули Солёный таким интересом у баб пользуется.

– А вот кто его знает, – рассмеялся я. – Теперь это тайна, которую хуй кто разгадает.

– Точняк, – хмыкнул Дим Димыч и поднял стакан. – Ну, за Солёного.

– За Кира, – хором ответили мы и снова выпили.

Декабрь 2015 года.

Зимой мама решилась продать квартиру. Одной ей там было тоскливо, почти все время она проводила у сестры, моей тетки, в деревне, поэтому небольшой семейный совет сел, покумекал и решил квартиру продать, а деньги отдать мне для погашения ипотеки.

Я приехал домой в декабре, чтобы забрать свои вещи и помочь маме с продажей остальных. То, что было нужно, тетка и её муж, дядя Слава, давно уже перевезли к себе. Но я забирал немногое: стопку журналов «Dark City», музыку, некоторые книжки и фотографии. А вытащив из шкафчика старый «Сименс», задумчиво повертел его в руке.

– Тоже продашь? – спросила мама, увидев, что я сижу с телефоном у шкафчика. Хмыкнув, я подключил зарядку и улыбнулся, когда на экран загорелся и появился символ зарядки батареи.

– Кому он нужен? – пожал я плечами. – Оставлю как память, наверное. Раз заряжается, значит, рабочий еще.

– Надо тебе всякий хлам тащить с собой, – проворчала мама, но сделала это по-доброму, с улыбкой на лице.

– Кто бы говорил, – я кивнул в сторону коробок с посудой, на что мама тут же заявила:

– В деревне все пригодится.

– Не жалеешь? – спросил я тихо, когда мы сели на кухне, чтобы выпить чай.

– Нет, – чуть подумав, ответила она. – Много чего тут было, пора уже и отпустить. Да и Катьке одной скучно не будет, пока Слава на вахтах, и тебе деньгами поможем.

– Есть у меня деньги, – буркнул я, прихлебывая чай.

– Лишними не будут, – отрезала мама и, улыбнувшись, взъерошила мне волосы. – Знаешь, а мне нравится, когда у тебя волосы длинные. Раньше, помню, ворчала, что шампуня гору изводишь. А сейчас смотрю, прямо хорошо тебе.

– Не прошло и десяти лет, – рассмеялся я, а потом вздохнул. – Как-то не верится даже, что продаем.

– Иногда надо отпустить, – повторила мама, взяв меня за руку. – Летом-то приедешь? Славка кабанчика забьет.

– Постараюсь, – кивнул я. – Летом работы много, сама знаешь.

– Знаю, – улыбнулась она. – Кто б знал, что химик мой фотографировать будет.

– Мир меняется, и мы меняемся вместе с ним, – ответил я и закурил сигарету.

Новый год я встречал уже в Москве, в своей квартире. Правда, настроения не было, и отказался от приглашений друзей и знакомых провести праздник вместе. Наоборот, накатила какая-то странная усталость. Не хотелось ни работать, ни веселиться.

В итоге я зашел в магазин, купил продуктов для оливье, взял курицу и две бутылки коньяка, на который меня когда-то подсадил Дим Димыч. А потом, приготовив нехитрый ужин, увалился на диван и включил «Властелина колец». Правда, фильм мне посмотреть не дали, потому что в десять по Скайпу мне позвонила Ирка, а потом подключились Жаба, Олег и Лаки. Я соврал друзьям, что буду праздновать, с улыбкой выслушал ворчание Ирки, которая снова зазывала к себе в Сибирь, и поздравил друзей с наступающим новым годом. У Жабы на фоне маячили дети, чем веселили Лаки, которая хохотала, когда в камеру заглядывал сын Ромки, вылитая копия отца.

– Вылитый Рома, – утерев слезы, ответила Олька. Она встречала новый год с друзьями в Питере, и её изредка кто-нибудь отвлекал.

– Особенно когда глаза пучит, – Ирка вытаращила свои глазюки, заставив нас рассмеяться. – Ладно, пойдем Новый год встречать. У нас он раньше. Не теряйтесь, братушки.

– С наступающим, – улыбнулся я, показав в камеру бокал с коньяком, а потом отключился. Тишина непривычно резанула по ушам, а в груди заворочался знакомый комочек. Вздохнув, я встал с дивана и подошел к книжной полке, на которой стояла та самая фотография с подписью Кира. «Братство Окурка. 2001 год». Рядом лежал мой старый «Сименс».

Чуть подумав, я включил его и улыбнулся, увидев заставку – логотип «Каннибалов» на черном фоне. Полистал приложения и, найдя аську, запустил её. Но ничего не произошло. Вместо привычного списка контактов был белый экран и какая-то белиберда из символов.

Мотнув головой, я вернулся к ноутбуку и, чуть повозившись, скачал клиент, вбил логин, пароль и снова улыбнулся, увидев полностью красный список друзей. Судя по всему, аська умерла окончательно. Краснел ник Кира, Олега, Жабы, Лаки и Ирки. Даже Дим Димыч горел красным, хотя он был самым ярым любителем древнего мессенджера. Но тут меня бросило в жар, когда я наткнулся на один зеленый ник. Тот, который давно погас. Вздохнув, я открыл окошко чата и увидел свое старое сообщение:

Дьяк: «Ты была права. Плохое было. Была и темнота. Но я надеюсь, что обещанное тобой хорошее тоже будет».

Под ним был ответ, отправленный через месяц после моего сообщения:

Лиса Патрикеевна: «Будет. Я видела это».

Вздрогнув, я протер глаза, когда из колонок раздался знакомый звук входящего сообщения, и посмотрел на экран:

Лиса Патрикеевна: «Ты пришел».

Лиса Патрикеевна: «Почему ты так долго?»

Я вытащил из шкафчика старую записную книжку, пролистал её и, найдя Леськин номер, на миг задумался, не зная, что делать. Потом снова мотнул головой, отгоняя дурацкие мысли, и, набрав номер, поднес телефон к уху.

– Алло, – тихий и очень знакомый Леськин голос. Я улыбнулся.

– С наступающим, Лисенок.

– Мишка, – улыбнулась она, и в её голос сразу вернулась жизнь.

Январь 2016 года.

Через три часа Леська звонила в мою дверь и, когда я открыл, бросилась мне на шею, чуть не разбив бутылку шампанского, которую держала в руке. Она поставила бутылку на полку, заглянула мне в глаза и улыбнулась. А потом, прижавшись, жадно поцеловала меня в губы.

Я не отстранился. Давно забытое чувство, забытый вкус её губ, забытый запах её духов заставили кровь закипеть, а разум унестись в дальние дали. Я подхватил её, легкую и такую же гибкую, как раньше, а потом понес в комнату.

За окном рвались петарды и кричали люди. Кричала Леська, изгибаясь, когда я ласкал её. Стонал я, сжимая её бедра. Грохотала музыка у соседей сверху. Грохотало и мое сердце, пытаясь проломить грудную клетку и вырваться на волю, подобно плененной птице, увидевшей свободу. Мы любили друг друга жарко и жадно, не обращая внимания на гудящие телефоны и тех, кто хотел поздравить нас с наступившим 2016 годом. Нам нужны были только мы сами.

– Почему ты так долго? – тихо спросила она, когда мы лежали на кровати, мокрые и утомленные любовью. Леська приподнялась на локтях, и её сосок царапнул мою щеку, когда она потянулась за сигаретами. – Заблудился в темноте?

– Ага, – вздохнул я и кивнул, когда она протянула пачку мне. Закурив, я провел ладонью по обнаженной спине Леськи и улыбнулся, услышав томное мурлыканье. – Заблудился, но выбрался. Непонятно только одно…

– Почему я пришла? – хмыкнула Леська, положив голову мне на грудь. Она чуть помолчала и добавила: – Потому что люблю.

– В смысле? – растерянно спросил я, поперхнувшись дымом. Леська улыбнулась и провела ноготками по моему животу.

– А ты не заметил, дурачок. Мы часто не замечаем, что те, кто нам нужен, и так находятся рядом, – ответила она и грустно вздохнула. – Я тоже дурой была. Чего, собственно, жопой вилять стала, когда у нас был шанс. Боялась, наверное.

– Ага, – кивнул я. – Независимый Лисенок влюбился в нефора с Окурка.

– Именно, – ответила Леська. Она сменила позу и, подперев кулачком подбородок, теперь смотрела на меня. – Я любила свою независимость. Любила, когда пацаны за мной, роняя слюни, ходили. А потом встретила тебя. И почувствовала то, чего никогда не чувствовала. Бабушка мне говорила, что я черного человека встречу, которого забыть не смогу. Так и вышло. А я не поверила ей. Не знаю, Миш. Я долго пыталась себя убедить в том, что это не любовь, а… не знаю, влюбленность. Сама тебя отшила, хотя знала, что ты видишь во мне не только бабу для ебли. Димка тоже спрашивал, зачем я себе больно делаю. А я ответить не могла. Тогда, на новый год, когда мы салат готовили, я тебе правду рассказала. Ну, про…

– Помню, – перебил я её, целуя в губы. – Не надо это повторять.

– Спасибо, – улыбнулась она и, перехватив сигарету, жадно затянулась. – Еще хотела признаться, ну, в чувствах своих. Пока не увидела, что ты с маленькой этой мутишь. Лялька, да?

– Лялька, – я поиграл желваками, и Леська это заметила.

– Темнота, – задумчиво сказала она. – Поэтому ты так долго шел.

– Не будем об этом, – криво улыбнулся я, поглаживая Леську по спинке.

– Тогда я решила отстать. Увидела, как вы там на улице веселитесь. Но ты меня тогда снова удивил. Когда на поцелуй не ответил. На кухне, помнишь? – покраснела она, заставив и меня смутиться. – Я пыталась потом, честно, просто дружить. Но каждый раз, слыша твой голос в трубке или получая сообщение, сходила с ума от ревности.

– И решила уехать, – буркнул я, закуривая еще одну сигарету. – Забить на всех.

– Ага. Только нихуя это не помогло, Мишка. Я даже Димычу запретила говорить о тебе, когда он мне звонил. Видно было, что он мнется, но держался. Потом я про Кира узнала. Тоже навестила его. Потом, после вас… Знаешь, а я ведь чуть не уехала на новогодние праздники из Москвы, – улыбнулась она. – Друзья звали с собой на Бали.

– Чего осталась?

Леська поджала губы и неопределенно хмыкнула.

– Что-то подсказало, что лучше остаться. А потом я увидела, что ты в сети. И написала первой, – ответила она. Я притянул её к себе, а потом тихо сказал:

– Жить было бы куда проще, умей люди говорить правду в нужное время. Не было бы тогда никакой темноты…

– Я сказала правду, – ответила Леська, обняв меня.

– Знаю, – улыбнулся я и накрыл её губы поцелуем.

Мы стояли у окна, завернутые в одеяло, и смотрели, как рвутся на улице яркие фейерверки. Фоном негромко играла пластинка «Estatic Fear», и Леська прижималась ко мне, вновь разжигая огонь внутри. Она повернулась ко мне, прижалась к груди, потом заглянула в глаза, и мы снова прошептали друг другу то, что так долго скрывали в своей темноте. Мир в очередной раз начал меняться, а мы просто наслаждались долгожданным теплом.

От автора.

Как и в случае с «Уродами», в «Нефорах» тоже нашлось место реальным историям и событиям, о которых мне поведали друзья и знакомые. Пусть некоторые и покажутся слишком фантастичными и шаблонными, но я верю тем людям, которые поделились ими со мной. Если у кого-то было иначе, то поздравляю. Вам повезло больше, чем некоторым героям этой истории.

«Нефоры» тоже получились жесткими, и я уверен, что многих из вас не раз передергивало во время прочтения. Но такова реальность. Есть нефоры из «Ахумилительных историй», но есть и обратная сторона, о которой мало кто вспоминает, когда речь заходит о прошлом. Грязь и дерьмо вписок, погасшие от наркотиков души (я искренне надеюсь, что отбил все желание хотя бы задуматься об этой дряни), беспорядочный секс, алкоголь, драки, другая сторона неформальной тусовки.

Дьяк – реальный персонаж, разве что погоняло другое, так как человек сам попросил изменить его. Его история взаимоотношений с другом (Киром) и странный любовный треугольник (Дьяк – Леська – Лялька) тоже реальны. Дьяк и Леська и сейчас вместе. Счастливы наконец-то.

Настоящий Олег по-прежнему занят реабилитационными центрами. Пройдя через все этапы, он смог справится с этой «болезнью» и теперь помогает другим. И сейчас, увидев его в реальной жизни, никогда не подумаешь, что этот чуть пухлый мужчина с небольшими залысинами сам когда-то «торчал», носил длинные волосы, а потом увлекся «правыми» настроениями. Хотя в душе он все тот же нефор, что и раньше. Как и все остальные. Жаба, Лаки и Ирка тоже поделились своими воспоминаниями о вписках, отношениях и концертах. Всему этому нашлось место в «Нефорах».

Я благодарен вам за то, что уделили время этой истории. Порой в мерзости и ругани можно найти любовь, дружбу и надежду. Надежду на то, что все будет хорошо. Мы сами меняем этот мир. И будет так, как мы захотим. Помните об этом. Ваш Гектор Шульц.

Content

Гектор Шульц
Нефоры

Copyright

Глава первая. Братство Окурка.

Глава вторая. Не такие, как все.

Глава третья. Лялька и «Каннибалы».

Глава четвертая. «Другие» вписки. «Другие» нефоры.

Глава пятая. Любовь.

Глава шестая. Махач, грязь и «Экзорцизм».

Глава седьмая. Перемены.

Глава восьмая. Взросление.

Глава девятая. Конец братства.

Эпилог.

От автора.