Гектор Шульц

Семья

Глава первая. Настя.

– Насть! Братьев покорми!

Громкий крик мамы заставил меня вздрогнуть и поспешно убрать тетрадь в стол. Я давно научилась понимать по интонациям её голоса, что произойдет в ближайшее время. А если она найдет тетрадку, то мне конец. Однако годы, прожитые вместе с ней в одних стенах, научили хитрости и осторожности.

У моего ящика было двойное дно. Сделала, пока мама с отчимом были на рынке, а мелкие в школе. Помимо моей тетрадки с мыслями там лежало немного денег, накопленных за время подработок, пара писем от Ваньки из деревни и мои кассеты с музыкой. Музыку тоже приходилось прятать, как и все, что маме «не нравилось»…

– Настя, блядь! – на этот раз крик куда громче. Визгливее. Страшнее.

– Настя – блядь. Настя – блядь, – ехидно повторил влетевший в комнату Матвей. А следом за ним в дверном проеме появился и Андрей. Мои братья.

– Насть, кушать хочется, – тихо буркнул Андрей, а Матвей, подойдя ко мне, гадко улыбнулся и резко схватил за грудь, сдавив так сильно, что в глазах набухли слезы. Я сдержала и крик, и удар. Стоит поднять на него руку и мне придется простоять в углу на коленях пару часов, а то и больше, если мама не в настроении.

– Пошли, – поморщилась я и, помассировав грудь, подтолкнула Андрея в сторону выхода из комнаты. Матвей уже умчался на кухню, чему я была только рада.

Ну а на кухне меня ждала мама. Она сидела за столом, разгадывала кроссворд и пила кофе. Когда я вошла, она даже не подняла на меня взгляд, зато улыбнулась и ласково потрепала по голове Матвея, который прильнул к её бедру.

– Кушать хочешь, сына? – спросила она. Брат кивнул, и мама наконец-то на меня посмотрела. – Ну! И чего стоишь? Забыла, где суп лежит?

– Помню, мам, – тихо ответила я, подходя к холодильнику. Открыв его, я с трудом вытащила огромную кастрюлю горохового супа, которую водрузила на плиту. Механизм кормления братьев был отработан годами, и я могла бы проделать все это с закрытыми глазами, не разлив ни капли супа. Зажечь конфорку, поставить на нее большую металлическую тарелку с холодным супом, через пять минут помешать, еще через три минуты попробовать и снять с огня. Потом нарезать хлеб, разлить суп по тарелкам и усадить братьев за стол. Младшенький всегда обедал без капризов, а вот с Матвеем приходилось возиться. Гаденыш, казалось, только и ждал, чтобы устроить мне очередную пакость. То швырнет в меня подмоченным хлебом, то тайком плеснет суп на пол, а пока я вытираю лужу, стукнет ложкой по голове. Стоит огрызнуться, как он сразу начинал ныть, а дальше по классике: мама размахивается, моя голова трещит от удара, во рту металлический привкус, а в глазах блестят слезы.

– Чайник поставь, – добавила мама, когда я усадила братьев за стол. Матвей скорчил мне рожу, но я равнодушно хмыкнула и повернулась к плите, услышав, как она уговаривает брата скушать ложечку. Со мной так не нянчились. – Давай, Мотя. Кушай. Будешь большой и сильный космонавт.

– «Психопатом он будет», – подумала я, ставя чайник на огонь. Затем повернулась к маме и спросила: – Что-то еще надо, мам?

– Уроки сделала?

– Да.

– Полы помыла?

– Да.

– Отец придет, одежу его постирать не забудь, – чуть подумав, сказала она. Я кивнула и ушла из кухни, пока еще чем-нибудь не озадачили. Отчим придет с работы в семь вечера, а значит можно доделать алгебру. Маме нельзя говорить «нет» – это я уяснила давно, поэтому на все вопросы отвечала «да». Но так было не всегда.

Вернувшись в комнату, я снова вытащила тетрадку из тайника. У многих в детстве был дневник, и я не исключение. Правда мой дневник разросся до трех тетрадей, каждая по девяносто шесть листов, зато полностью вмещал всю мою жизнь. Почти всю, конечно. В первом воспоминании, которое я записала в тетрадку, мне было семь лет. Первый раз, когда мама подняла на меня руку.

*****

– Сука! – рявкнула она и, размахнувшись, влепила мне подзатыльник. Рисунок, лежащий на столе, расплылся и на бумагу упали слезы. – Это что?

– Паровозик… – жалобно протянула я, пытаясь вытереть слезы с листа бумаги. Получилось плохо, поэтому следом прилетел второй подзатыльник. Рука у мамы была тяжелой.

– Вот рисунок в книжке! – слюни летят мне в ухо, но я, не замечая их, сгорбилась, ожидая еще одного удара. – Это паровозик! А у тебя, прости Господи, хуйня какая-то! Дебилы рисуют лучше!

Подзатыльник. Слезы. Рисунок, превращающийся в мокрое, размазанное месиво. Утром учительница спросит, почему рисунок такой мятый. Я совру и отвечу, что пролила воду. Врать я буду часто. Учителям, друзьям и себе. Себе врать больнее всего, но и эта боль со временем притупляется.

Я нарисовала еще пять паровозиков, но маме ни один из них не понравился. Голова гудела от ударов, глаза чесались и покраснели, а рисунки, все как один: мятые, влажные и некрасивые. В итоге решено было оставить первый паровозик, которому досталось сильнее всего: сопли, слюни, слезы. Еще и безуспешные попытки от всего этого избавиться.

Но мама не успокоилась. Она заставила меня два часа писать имя и фамилию в черновике, пока буквы не стали ровными и красивыми. Затем я подписала рисунок, пусть и вздрагивая изредка, ожидая еще одного подзатыльника и крика «сука». Но так тоже было не всегда.

Когда мама была в настроении, она рассказывала мне о детстве. Моём детстве. Порой улыбалась, когда вспоминала, как папа приезжал забирать её и меня из роддома. Но её голос грубел сразу же, стоило перейти к моей нелюбимой части. Когда ушел отец.

Нет, он не умер. Просто ушел. Одним январским утром собрал вещи, покидал их в чемодан и, оставив на кухонном столе клочок бумаги с запиской, исчез из моей жизни. В Грязи много таких: брошенных, одиноких и озлобленных.

Мама поменялась не сразу, а может я просто ищу ей оправдание. Сначала были попытки осознать, подстроиться и начать жить дальше, но они в итоге сошлись к тому, что мама до утра сидела с тетей Таней, нашей соседкой, на кухне. Они звенели стаканами, иногда смеялись, а утром маме всегда было плохо. Тогда я не понимала, что происходит. Понимание пришло гораздо позже.

Сначала мама просто огрызалась на мои вопросы. Могла обругать, но никогда не била. Не знаю, чем её так взбесил мой паровозик, но она словно с катушек слетела. А я плакала и не понимала, что сделала не так.

– Можно и лучше сделать, – фыркнула мама, когда я подписала рисунок и убрала его в портфель. Я ничего не ответила. Просто кивнула и пошла умываться. Ну а увидев себя в зеркале в ванной, снова разревелась. На этот раз тихо. Мне еще не раз придется плакать тихо, чтобы мама не услышала. Потому что, если живешь в Грязи, то должен быть сильным. Не важно, пацан ты, или девчонка.

Грязь – это не город, хотя я бы поспорила с этим утверждением. Грязь – это район города, в котором я живу. Не самый плохой, есть еще Речка и Окурок, куда даже днем забредать не рекомендуется. Во времена Советского Союза туда ссылали химиков, дебоширов, хулиганов и прочую шпану. В Грязи этого добра тоже хватало, но, по крайней мере, днем можно было гулять относительно спокойно. За исключением весны. В это время года Грязь словно с ума сходила. Отовсюду вылезали онанисты, наркоманы, буйнопомешанные и им подобный сброд. Однажды я шла со школы через парк и увидела, как в кустах стоит странный мужик. Он, не мигая, смотрел на меня и дрочил. Я испугалась, помчалась домой со всех ног, а когда влетела в квартиру, то увидела, что мама трясется на кровати, сидя на тощем мужике. Вместо сочувствия и помощи я получила кулаком по скуле, а потом еще три дня не могла нормально сидеть, потому что жопу неплохо так исполосовали ремнем, когда мужик ушел и мама сорвала свою злость на мне.

Со временем я привыкла к странным обитателям Грязи. Извращенцы в парках больше не пугали, местные наркоманы обходили стороной, стоило схватить с земли камень и злобно на них рявкнуть. Конечно, были и исключения, но в целом Грязь не самое плохое место для жизни, если смотреть на другие районы.

Мы жили в неплохом месте, как мне казалось. Рядом с домом был парк, а через сто метров от него небольшой пруд, в котором когда-то водились утки. Уток в начале девяностых сожрали бомжи. Мы с Катькой, моей подружкой, жившей по соседству, видели, как они ловят пернатых, потом ловким движением сворачивают им шею и суют в мешок.

– Хочешь жить – умей вертеться, – философски ответила тогда Катька. У неё всегда была наготове какая-нибудь умная мысль, чем Катька постоянно пользовалась. Такая мелочь, как утки, её не волновали, что она успешно доказала, вернувшись к игре в «классики».

Я любила гулять по нашему парку, любила сидеть под покосившейся ивой на берегу пруда. Не смущал меня даже каркающий мужик, бегающий голым на другом берегу. На районе и не такое бывает, да и пруда куда спокойнее, чем дома.

Папа получил квартиру, как только переехал из Сибири на юг. Он знать не знал, во что превратится красивый район, поэтому, как и все остальные счастливчики, просто радовался. Хрущевка по адресу: улица Ленинцев, дом восемнадцать, была копией других хрущевок, но выгодно выделялась тем, что окна одной стороны дома выходили на парк и на далекий пруд. Папе достался один из лучших вариантов. Угловая двушка, где кухня и гостиная с балконом выходят в парк, а комната во двор. Ну а когда я родилась, то комната, ожидаемо, стала моей. Правда, ненадолго.

Меня назвали Настей, в честь отцовской мамы, которую я никогда не видела. Об отце у меня осталось только одно воспоминание. Он берет меня на руки, подкидывает вверх и заразительно смеется. От него пахнет сигаретами, железом и чем-то сладким. Приятный запах. Я помню его до сих пор.

От отца мне достались глаза – большие и голубые, а также нос и губы. Мама частенько упоминала это, когда была не в настроении. Когда я была маленькой, то её слова меня расстраивали, а потом стало плевать. Как и на многое другое.

– Сучьи глаза, – ворчала она, смотря на меня сверху вниз. Я молчала, потому что знала – скажу слово и последует удар. Иногда молчать было легко, а порой невыносимо. Слезы застилали глаза, но слезы лучше боли. Да, рука у мамы была тяжелой. – Нос жидовский. Моего ничего нет…

Поначалу меня это оскорбляло, а потом я стала этому радоваться. Больше всего на свете я боялась стать похожей на мать. Как внешне, так и внутренне.

– Да, Настюх, мамка у тебя та еще гнида, – качала головой Катька, если попадала на концерты, которые устраивала мама, а их она устраивала постоянно. Я, конечно, вскидывалась, оскорблялась, но Катька махала рукой, ехидно улыбалась и добавляла. – Скоро в подвал тебя посадит. На цепь, как псину безродную.

– Ничего не посадит, – тихо отвечала я, однако в душе такой уверенности не было. Кто знает, что придет маме в голову в следующий раз.

Катька Сухова – моя лучшая подруга. И единственная. Мы жили в одном доме, только я на четвертом этаже, а Катька на втором. Это не помешало нам протянуть нитку, по которой мы обменивались записками, когда родители ложились спать.

С Катькой я познакомилась в семь лет, когда ко мне на улице пристал странный мужик. Он постоянно щурился, тер нос и предлагал мне конфету, если я ему кое-что покажу в подъезде. Лицо у него было серым, словно всю кровь откачали, а губы – мокрые и мерзкие, паскудно улыбались. Тогда я была наивной и верила людям, поэтому с радостью согласилась, не испугавшись откровенно ублюдской рожи. Мама меня конфетами не баловала, а тут дядька предлагал целую горсть долгоиграек. Настоящее богатство для девчонки моего возраста.

Понятно, что конфет я не получила. Дядька зажал меня в углу, у спуска в подвал, а потом расстегнул штаны. Хорошо хоть трусы спустить не успел. А все из-за соседской девчонки, которая в этот момент спускалась по лестнице с пакетом черешни. Она на миг замерла, перехватила мой испуганный взгляд, а затем нахмурила брови. Не испугалась, не заорала, не заплакала. Просто нахмурилась и сжала кулачки.

– Мой папка тебе пизды ща даст, – дерзко сказала она, без страха смотря на мужика. – Вчера он одного такого поймал, а потом палкой ноги сломал.

– Что? – переспросил мужик, ничего не понимая. Я боялась лишний раз двинуться, поэтому с мольбой уставилась на девчонку. Та сделала шаг в нашу сторону и изогнула бровь.

– Я ща заору, и он выскочит. Вон из-за той двери. Выскочит и отпиздит тебя до кровавых ссак, – девчонка указала пальцем на обитую дерматином дверь. Я знала, что она врет. Там жил не её отец, а полупарализованная бабка, которую я жутко боялась. Бабка частенько стояла в дверном проеме, когда я возвращалась с улицы и, страшно завывая, пыталась что-то сказать. Мама говорила, что она когда-то была учительницей. Хотя, если бы она выскочила, дядька точно бы пересрался.

– Я… это… – мужик судорожно застегнул штаны на пуговицу и попятился к выходу из подъезда. Девчонка гадко усмехнулась, а потом набрала в грудь воздуха, словно и правда собралась орать. Мужик побледнел и, выбив плечом дверь, выскочил на улицу.

– Ссыкло, – буркнула девчонка и подошла ко мне. – Пойдем на улицу?

– Пойдем, – кивнула я, а потом виновато посмотрела под ноги. На полу расплылась лужа. – Я описалась.

– Высохнешь. Меня Катя зовут. А тебя?

– Настя.

– Ты же с четвертого, да? – спросила она. Я кивнула. – Понятно. Черешню будешь?

Худенькая, смуглая, белобрысая, с длинным носом и маленькими черными глазками, Катька тем не менее излучала такую силу, какой у меня никогда не было. Порой мне казалось, что это не я её встретила, а Катька сама решила появиться в моей жизни. Но я была не против. Дети нашего двора меня избегали. Из-за моей мамы. Та могла выйти на улицу, позвать меня, а потом на глазах у всех наорать, обозвать блядью и шалавой, и уйти домой, как ни в чем не бывало. Только Катька, впервые столкнувшись с моей матерью, смерила её внимательным взглядом, поджала тонкие губы и покачала головой. Она думала я не услышу, что она скажет, но я услышала. Короткое и грубое слово, которое я произнести никогда бы не решилась. «Сука».

Вместе с Катькой в моей жизни появились новые краски. Назвать Катьку неугомонной мало. Это был кролик из рекламы батареек, только вместо батареек у неё был портативный ядерный реактор. В восемь лет она избила девчонку из соседнего двора, когда та, проходя мимо, попыталась отобрать резиновый мяч. К Катьке тогда участковый приходил, да только не особо-то и помогло. В обиду себя Катька никому не давала. Мне порой казалось, что она ничего не боится. Ни наркоманов, ни извращенцев, ни наших старшаков, которые пытались на неё залупнуться. К тому же Катька никогда не мыслила, как ребенок. Она говорила по-взрослому, думала по-взрослому, вот только любила иногда подурачиться.

Именно Катька в восьмом классе посоветовала мне записывать свои переживания в дневник, а когда я попыталась отказаться, стукнула кулаком в плечо. Кулаки у нее были маленькие, жесткие и до одури болючие.

– Пиши, Настька, – сказала она мне как-то раз, когда мы сидели у пруда после школы. Катька курила, а я задумчиво смотрела на зеленоватую, пахнущую болотом воду. – Пиши о всей хуйне, что у тебя в жизни творится.

– Зачем? – попыталась отмахнуться я, бросая камушек в пруд, но Катька так просто не сдавалась.

– Блядь, Насть, – устало вздохнула она. – Серьезно? Зачем? Ты себя давно в зеркало видела? У тебя ж круги под глазами, как у нарика. Синяки на руках. Ты, как тень, по школе ходишь, а после школы домой особо и не спешишь. Чо ты думаешь, я не знаю

– Так заметно? – с тоской спросил я. Катька, затянувшись сигаретой, кивнула.

– Я хоть и давно у тебя дома не была, но что-то подсказывает, там все еще хуже стало. Отвечаю, если б твоя мамка меня не выгнала, я бы ей втащила.

– Ты Матвея ударила, – робко улыбнулась я, вспомнив, за что мама запретила Катьке появляться у нас дома.

– Ой, блядь. Ударила, – фыркнула она. – Этот гондон меня за сиську ущипнул, еще и ржать начал. Да и не ударила, а леща прописала. От леща никто не сдыхал еще. Тебя, либо, сильнее лупят.

Я промолчала, потому что Катька была права. Она прищурилась и посмотрела вдаль. На другом берегу пруда скандалили незнакомые нам алкаши. Один свалился в воду, заставив подругу сухо рассмеяться.

– Ты не думай, Насть, что я дура. Я все вижу и слышу, – тихо сказала Катька. – Бабки на лавке вашей семейке кости моют будь здоров. Мне-то со второго этажа все слышно. Еще и пидор этот мелкий, Мотя ваш. Поднимаюсь вчера домой, а он в ящики почтовые ссыт. Меня увидел и писькой вертеть начал. Ему сколько лет? Или он просто ебанашка?

– Наверное, – кисло улыбнулась я. – Только что мне твой дневник даст? Думаешь, от меня так просто отстанут?

– Не, – поморщилась Катька. – Но полегчает точно. Когда все говно на бумагу изливаешь, сразу на душе хорошеет. Помнишь, меня Сидорчук в том году попытался бросить? К Локтевой клеиться решил.

– Ага.

– Тяжко мне было. Ну я по наводке мамкиной подруги и начала дневник вести.

– Помогло? – спросила я. Катька чуть подумала и кивнула.

– Помогло. Но потом я Лёшке все равно пизды дала после школы. Ишь, блядь, удумал бросать меня. Вот тогда полегчало основательно. Но это я. У тебя другая ситуация.

– Если мама найдет дневник… – я не договорила и, побледнев, отвернулась. Катька все поняла, вздохнула и, сев на корточки, обняла меня.

– Родная, – прошептала она. – Чем я тебе помочь-то могу? Ну, хочешь мамке твоей бревном по башке дам, когда она вечерком с магазина возвращаться будет?

– Нет, – рассмеялась я. Катька всегда могла поднять настроение. Грубыми шутками или простой нежностью, которой мне так не хватало.

– Нычку сделай, – хмыкнула она, закуривая еще одну сигарету. – Где дневник никто не найдет. Так и тебе спокойнее будет, и мамке твоей. И пиши, пиши, пиши. Может, потом в суд на них подашь. За это… как его… плохое отношение.

– Ты же знаешь, что не подам, – пожала я плечами. Катька снова кивнула.

– Ага. Знаю. Слишком уж сильно тебя поломали, родная. Вот и говорю – пиши. Пока не доломали окончательно.

– Попробую, – вздохнула я и, поднявшись с корня дерева, торчащего из земли, отряхнула джинсы. – Кать?

– Чего?

– Спасибо, – Катька скривила губы, потом обняла меня и легонько похлопала по спине. А я еле сдерживалась, чтобы не зареветь. Не получилось. Катька лишь кашлянула и обняла покрепче. Подруга, ближе которой у меня никого нет.

Вечером мама меня отпиздила. Не ударила. Не избила. Отпиздила. Как собаку, которая своровала кусок мяса. А виной всему порванные колготки.

Я сидела в своей комнате, читала «Ревизора» Гоголя, заданного по литературе, и не догадывалась, что тихий вечер обернется кошмаром. Два дня назад в школе была дискотека, куда я с трудом отпросилась и то, только на три часа. Мама запретила мне надевать юбку и колготки, обозвала «шалавой» и швырнула в меня джинсы. Я их ненавидела всей душой, потому что в джинсах приходилось ходить всюду. Школа, дни рождения родственников, магазин. И все время в одних и тех же джинсах. Катька уболтала меня спрятать в рюкзак юбку и колготки, чтобы переодеться в туалете, а я согласилась. Как оказалось, зря.

– Настя, блядь! Это что такое? – крик мамы заставил желудок болезненно сжаться, а сердце пустилось в галоп. Как и всегда, стоило ей повысить тон хоть немного. За дверью послышались её шаги и гаденький смешок Матвея, который от нее не отставал, если дело доходило до того, чтобы устроить мне взбучку.

– Мам… – я не договорила, потому что дверь распахнулась от сильного удара и в мою комнату влетела мама с перекошенным от ярости лицом. В руке она сжимала мои колготки и стоило увидеть их, как меня затрясло.

– Где ты порвала колготки? – тихо спросила мама, нависая надо мной. Я облизнула сухие губы и попыталась хоть что-нибудь ответить. Не получилось. Изо рта вырвалось только малопонятное сипение. – Еще раз спрашиваю. Где ты порвала колготки?

– Я не знаю… – ответила я. Мама кивнула, потом растянула колготки и показала мне небольшую дырку. Закусив губу, я вспомнила, как ударилась ногой о парту на школьной дискотеке.

– Сука! – прошептала мама и схватилась за сердце. Она часто так делала. Из-за её спины выглянул Матвей. На лице брата застыла ехидная улыбка, а глаза горели от радости. – Отец, значит, деньги тратит, покупает ей шмотки, а она вон что. Где шлялась?

– Нигде, мам. Правда, – я заплакала, но мои слезы её лишь сильнее раззадорили. Она зашипела и, схватив меня свободной рукой за волосы, потянула на себя.

– Шляешься, значит? Пиздой светишь? Шалава! – первый удар был неожиданным и неболезненным.

– Мам, не надо. Больно.

– Надо! Где ты шлялась, сука? Отвечай!

– На дискотеке была, – выдавила я из себя. Мама вздохнула, а потом принялась меня хлестать колготками. По лицу, по спине, по рукам. Не обращая внимания на стук соседей по батарее, на смех Матвея, который радостно гоготал позади нее, на мой крик. Отчаянный и жалкий.

– Шалава! Тварь! Сука! – приговаривала она после каждого удара. – Вся в папку своего. Кобелину! Гнида!

Она била сильно, широко замахиваясь, но удары колготками выходили не такими болезненными, потому что колготки были тонкими и почти невесомыми. Тогда мама стала бить ладонью и тут пришла боль. Жгучая и тяжелая. Я пыталась закрыться от ударов, вырывалась, просила перестать, но удары становились сильнее.

Когда же мама прекратила, то я еще какое-то время пролежала на кровати, свернувшись калачиком. Горели щеки, горели руки, горела спина. Я знала, что завтра выскочат синяки и придется снова идти в школу в водолазке с высоким горлом, чтобы их скрыть. Все это было уже не раз.

– Никаких тебе новых вещей, сука, – шумно дыша, сказала мама, швыряя в меня колготки. – Будешь в этих ходить. Хочешь штопай, хочешь выкинь. Но новых ты не получишь. Ишь, удумала. Дискотеки, сиськи-письки. Учиться надо, а не пиздой своей светить. Вон у Шиковых дочка… той еще блядью оказалась. Десятый класс, а дитя в пузе принесла. Какой теперь институт.

Я молчала, надеясь, что она успокоится и уйдет.

– Уроки сделала? – жестко спросила она. Я коротко кивнула, но маму мой ответ не удовлетворил. – Бегом в ванную. Умойся и назад. Проверю, что ты там сделала. Послали же мне шалаву, прости Господи.

– Хорошо, – тихо ответила я и, скользнув ужом, бросилась в туалет. Матвей помчался было за мной, но я успела закрыть дверь перед его носом и, упершись ногой в косяк, заплакала.

Спать я легла далеко за полночь. Мама не успокоилась, пока не проверила всю домашку. Дважды отвесила мне подзатыльник, заметив помарки в тетради по физике. И в качестве наказания заставила учить стихотворение. Правда, когда я его выучила и подошла к ней, то последовало стандартное:

– Выучила?

– Да, мам.

– Спать иди.

Я никогда не рисковала. Если она говорила учить стихотворение или отрывок из текста, то я старательно учила. Иногда могла учить всю ночь, а утром получала все тот же ответ. И пусть она никогда это не проверяла, я почему-то знала, что стоит мне раз схитрить и не выучить, как она обязательно проверит. И тогда снова боль, слезы и беззвучный крик в подушку, которого никто не услышит.

В школе я Катьке и словом не обмолвилась о колготках и ночной проверке домашки. Но что-то мне подсказывало, что Катька знает. Она молчала, а когда смотрела на меня, то всегда закусывала нижнюю губу, словно раздумывая – лезть или не лезть. Лишь взглядом скользнула по водолазке и, стащив тетрадь по физике, принялась скатывать домашку.

– Как ты здесь хоть что-то понимаешь? – фыркнула она, возвращая тетрадь. – Все эти формулы, цифры… Еще и Шептун так говорит, что хуй поймешь, что он вообще сказать пытается.

– У меня выбора нет. Я должна понимать, – тихо ответила я, убирая тетрадь в сторону. Катька кивнула и, посмотрев на Шептуна, нашего учителя физики, помотала головой.

– Херово, что выбора нет. Выбор он у каждого должен быть. Особенно у тебя, родная.

– Соловей! Сухова! Закончили разговоры, – перебил её учитель. Катька льстиво улыбнулась, но, когда Шептун отвернулся, показала ему средний палец, вызвав смешки у соседних парт.

На большой перемене мы с Катькой пошли на улицу. Катька, чтобы покурить, а я, чтобы просто подышать свежим воздухом. Правда, завернув за угол, мы столкнулись со старшаками из нашего класса – Кислым, Лимоном и Митяем.

Они, не обращая на нас внимания, прессовали школьного изгоя – Стасика Белоусова. Стасик – тихий и неконфликтный – частенько становился их жертвой, да и параллельные классы тоже порой подключались.

– Ты, таракан ебучий, – грубо рявкнул Митяй, хватая Белоусова за грудки. Катька говорила, что Стас и правда похож на таракана – рыжий, тощий, с длинными руками и ногами. Я же видела всего лишь забитого мальчишку, в глазах которого плескался ужас. – Хули ты мне калькулятор не дал? Если я парашу словлю, я тебя отхуярю, отвечаю.

– Батарейка села, – тихо попытался оправдаться Стасик, но старшаки его не слышали. Вернее, не захотели услышать. – Правда села.

– Пиздит, – заявил Кислый, двинув Стасу в плечо кулаком. – Я видел, как он щелкал по кнопкам.

– Я правду говорю, – голос у Белоусова дрожал, а я, на миг остановившись, вдруг увидела в нем себя. От внимания Катьки это тоже не укрылось. Она вздохнула и, подойдя к Митяю, положила тому руку на плечо.

– Чо доебались до него?

– Тебе не похуй, Сухова? – не оборачиваясь, спросил Митяй. Крупный, короткостриженый, с прокуренным голосом, он пугал меня. Грубостью, силой и злобой, которая бурлила в нём.

– Не похуй, раз спросила, – в голосе Катьки прорезался металл и Митяй, ехидно улыбнувшись, отпустил Белоусова, после чего повернулся к нам. Он возвышался над Катькой, как настоящий великан, но её это не пугало. Её вообще ничего не пугало.

– Калькулятор, сука, зажал, – рассмеялся Митяй. Кислый и Лимон синхронно кивнули, подтверждая слова вожака. Но Катька хмыкнула и повернулась к Стасу.

– Дай, – тот понял все без лишних слов и, покопавшись в пакете, вытащил оттуда старенький калькулятор. Катька нажала пару кнопок, поджала губы и с вызовом посмотрела на Митяя. – Ну? Не пашет он.

– Блядь, Сухова, – дернул плечами Митяй. Он, как и многие, почему-то тушевался перед Катькой, а я откровенно завидовала её храбрости и наглости. – Тебе реально объяснять надо?

– Отвали от него, Мить. Ну, правда. Заебали пацана, – тихо бросила Катька. Митяй вздохнул, посмотрел ей в глаза и махнул рукой. Затем повернулся к белому, как мел, Белоусову и сказал:

– Чеши, баклан. Бабам за тебя заступаться приходится.

Стас кивнул и, схватив дрожащей рукой калькулятор, вприпрыжку помчался ко входу в школу. Митяй правда быстро потерял к нему интерес и снова повернулся к Катьке.

– Чо, Сухова. Может погуляем как-нибудь?

– Может и погуляем, – задумчиво ответила та и взяла меня за руку. – Пойдем.

Тогда я еще не знала, что Митяй к десятому классу превратиться в настоящего урода, а бедному Белоусову придется прятаться от него по всей школе. Не знала и Катька, но, как и всегда, быстро свела все воедино. И Стаса, и мой испуганный вид, и черную водолазку.

– Чо случилось? – коротко спросила она, когда мы зашли в укромный уголок за школой, где можно было курить без риска запалиться.

– Ты о чем?

– Насть. Я серьезно. Чо случилось? – вздохнула Катька, закуривая сигарету. Чуть подумав, я осторожно оголила предплечье и показала ей внушительный синяк. Катька в ответ присвистнула, выпустила дым в небо и покачала головой. – Пиздец.

– Ага, – согласилась я.

– А я думаю, чего тебя так повело при виде Белоусова. За что?

– Колготки порвала.

– Ты или она?

– Я. На дискотеке, – устало ответила я.

– Сука, – буркнула Катька. – Из-за колготок так отхуярить… Насть, это нездоровая хуйня. Ты же понимаешь?

– Да, – робко улыбнулась я, но Катьку это неожиданно выбесило.

– Ну и хули ты смеешься? – рявкнула она, а потом выругалась, заметив, как я вздрогнула. – Блин. Прости, родная… Слушай, может в ментовку заяву написать?

– Участковый приходил уже, – отмахнулась я. – Соседи вызывали. Да я сама виновата, Кать. Не уследила, колготки порвала, отчим деньги потратил…

– Насть! – раздраженно перебила меня Катька. – Ты себя слышишь? Это колготки три копейки стоят. Хули тут такую ценность разводить, будто ты трусы золотые порвала? Нахера ты оправдываешь эту суку?

– Это моя семья, – пожала я плечами и, выдержав тяжелый взгляд подруги, добавила. – Все равно ничего не поделать уже. Надо просто меньше косячить.

– В жопу тебя! Я сама ментов вызову тогда. Настя, это не дело. Тебя пиздят, как сидорову козу, за такую мелочь, что аж смех и слезы, – воскликнула Катька. Я снова покачала головой, и подруга выругалась.

– Не надо никого вызывать, – я поежилась, сглотнула тягучую слюну и с мольбой посмотрела на Катьку. – Что, если… что, если, она узнает, кто вызвал. Ты представляешь, что со мной будет?

– Догадываюсь, – кивнула Катька. Она затушила сигарету об стену и, повернувшись ко мне, вздохнула. – Обещай мне одно. Нет, две вещи.

– Какие?

– Если у тебя появится шанс свалить, то ты свалишь. И еще. Если эта тварь снова тебя изобьет, ты мне скажешь об этом, идет? – спросила она и, поджав губы, уставилась на меня в ожидании ответа. – Обещай, Насть. Обещай!

– Хорошо, – ответила я. – Обещаю.

– Ты ж моя хорошая, – проворчала Катька и, обняв меня, погладила по голове. Она не знала, что я совру ей. Совру обязательно. Потому что до одури боюсь маму.

Вернувшись домой, я облегченно выдохнула, когда меня встретила тишина. На кухне нашлась записка, где говорилось о том, что мама с отчимом поехали на рынок за продуктами. Значит, у меня было еще три часа. Потом надо было сходить в садик за Андрейкой и на обратном пути забрать из продленки Матвея. Но это неважно. Я смогу побыть дома одна целых три часа. Так много… и так мало одновременно.

Сначала я искупалась. Долго и старательно намыливала, а потом терла жесткой мочалкой тело. Наслаждалась горячими струями воды, не боясь, что мама войдет в ванную и начнет орать. Долго вытиралась махровым полотенцем, словно желала продлить момент такого редкого одиночества. Но время таяло, а сделать еще надо было много.

После душа я помыла грязную посуду, которая дожидалась меня в раковине на кухне. Замочила в тазике рабочую одежду отчима. Налила из кастрюли в большую металлическую тарелку суп и поставила обратно в холодильник. Братья, придя из школы, точно захотят есть, а если я замешкаюсь, то Матвей обязательно пожалуется маме, что я его голодом морила. И еще что-нибудь выдумывает, чтобы мне точно досталось.

Когда я закончила и посмотрела на часы, то не смогла сдержать улыбки. Еще полтора часа. Можно достать плеер из-под матраса и послушать музыку. Можно почитать. Или просто насладиться тишиной, такой редкой и оттого вдвойне ценной. Но на душе скреблись кошки, словно я забыла о чем-то важном. И это важное сразу же всплыло в голове словами Катьки: «Пиши, Настька. Пиши о всей хуйне. И нычку сделай».

Задумавшись, я обвела взглядом комнату и улыбнулась, посмотрев на письменный стол, за которым делала уроки. Отчим недавно ремонтировал шифоньер и у него в кладовке остались несколько листов фанеры, из которой получится сделать двойное дно в одном из моих шкафчиков. Хмыкнув, я приступила к делу. Благо, что инструменты нашлись в кладовке, как и фанера, нужная для тайника.

Конечно, места в тайнике было маловато. Но туда легко можно спрятать толстую тетрадку и даже не одну. Ну а если места будет мало, то никто не мешает приподнять фальшивое дно, увеличив размер тайника. Когда я закончила, то от волнения даже рассмеялась. Правда пришлось похлопать себя по щекам. Дурацкое суеверие, но я побаивалась, что смех без причины заставит меня пролить слезы. Мама часто это повторяла.

Затем я сходила в гостиную и открыла дверцу шкафа, где лежали школьные принадлежности. Мне мама покупала обычные тетрадки, но я знала, что где-то там, в глубине, лежат и «общие» тетради на девяносто шесть листов. Найдя одну из них, я навела в шкафу порядок, постаравшись разложить принадлежности так же, как они лежали до этого. Мама может заметить, а рисковать я не собиралась.

Вернувшись за стол, я раскрыла тетрадь и замерла. Что писать? Как писать? Искренне или наоборот, умалчивая о самом сокровенном? А вдруг мама найдет? Но Катька говорила, что дневник надо вести искренне. Словно это немой друг, который никому не расскажет твои тайны, даже если его будут пытать. Но перебороть страх оказалось сложно. В голове возник образ кричащей мамы, которая размахивала найденным дневником. Я знала, что потом этим дневником меня отлупят, но страх ненадолго отступил, когда я взяла ручку.

Чистый лист в клетку манил и притягивал, а я неожиданно поняла, как много хочу рассказать этой тетрадке. Сколько хочу выплеснуть на эти страницы, не пугаясь грязи и не боясь ничего. Сердце билось, как безумное. Губы пересохли, да и в груди горел огонь, словно я собиралась сделать что-то противоестественное, страшное и унизительное. Непросто оказалось излить душу, но я убеждала себя, что надо это сделать.

Раз за разом повторяла Катькины слова, собиралась с духом, уходила на кухню попить воды и нервно смотрела на часы, которые равнодушными щелчками отсчитывали конец тишины и одиночества. Вздохнув, я снова взяла ручку, разгладила лист и, наклонившись над тетрадью, написала:

«Меня зовут Настя и мама меня ненавидит».

Глава вторая. Семья.

Многие семьи на районе были странными. Даже Катькину можно было назвать странной, однако мне всегда казалось, что моя семья – особенная. В плохом смысле этого слова.

Я жила одна с мамой до семи лет, пока в нашей семье не появился мужчина. Впервые я увидела его при странных обстоятельствах. В тот день у нас отменили последний урок, и я радостная помчалась домой. Правда наткнулась по пути на извращенца, который, не стесняясь, дрочил на меня из кустов. Радость улетучилась быстро, и на смену ей пришел страх. Остаток пути до дома я одолела за пять минут, ни разу не остановившись, чтобы перевести дух. Влетела в квартиру и увидела в коридоре большие черные ботинки, которых раньше не было. Всю обувь папы, которую тот не забрал, мама давно выбросила. Но страшнее всего были звуки, доносившиеся из гостиной. Я слышала, как мама стонет, а потом побледнела, когда к её стонам добавились и мужские.

Войдя в гостиную, я увидела, что голая мама скачет на тощем мужике, а тот мнет её сиськи и плотоядно скалится. Прошло немного времени, прежде чем меня заметили. А когда заметили, мама заорала. Мужик испуганно юркнул под одеяло, я бросилась на кухню и охнула, когда в спину прилетел мамин тапок, больно ударив между лопаток.

Затем мама, закутавшись в халат, оттащила меня за руку в комнату, а когда вернулась, то ударила кулаком по скуле и сильно избила ремнем. Так сильно, что мне три дня было больно сидеть. На жопе до сих пор остались шрамы, которых я всегда жутко стеснялась.

Этот мужик вернулся через неделю. Он пришел в гости нарядным, пахнущим одеколоном и даже принес торт. Мама к его приходу тоже нарядилась. Она была красивой женщиной, неудивительно, что мужики слюни глотали, когда мы шли в магазин и из магазина, а тут сама себя переплюнула. Но я наотрез отказывалась понимать, что она нашла в дяде Игоре. Пока не повзрослела, чтобы понять.

Его звали Игорь. Игорь Романович Степанцов. Он был старше мамы на четыре года, но выглядел так, будто старше лет на десять, а то и больше. Худой, нескладный, с длинными руками и кривыми ногами, он словно сошел с карикатуры в газете. Серые глаза, тонкие потрескавшиеся губы и нос с горбинкой. Волосы у него были черными, но в них поблескивали белые нити. Когда я перешла в восьмой класс, он полностью поседел.

Дядя Игорь работал на хлебзаводе, которым владели коммерсы, благодаря чему и зарплата была хорошей, и её никогда не задерживали, чего нельзя сказать о других соседях. Катькин отец порой зарплату не получал по полгода, и её мама частенько прибегала к нам, чтобы перезанять немного денег.

Да, деньги у нашей семьи были, но я их почти не видела. Мне не давали на карманные расходы, а список покупок составляла мама и она же решала, что, когда и зачем нужно покупать. Тем не менее мама всегда носила золото, да и дядя Игорь частенько радовал её приятными подарками, а потом стал жить с нами и из дяди Игоря превратился в отчима.

Поначалу он был неплохим человеком. Порой мог напиться после получки, если мама ему разрешала. Но напившись, никогда не буянил. Только глаза у него странно блестели, когда он смотрел на меня. Потом он вздыхал, улыбался и отправлялся спать в «темную». Мой папа, до того, как уйти, расширил кладовку и сделал там полноценную комнату, где мама любила дремать днем.

Была одна черта в его характере, которую я не любила. Он молчал. Молчал, когда мама начинала меня бить. Молчал, когда она орала на меня из-за помарок в тетрадях. Молчал, когда она хлестала меня ремнем, потому что я вышла ночью попить воды и увидела, как она сосет ему хер. Понятно, что мама тоже держала его в ежовых рукавицах, но я порой надеялась, что он однажды сломается и заступится за меня. Однако этого так и не произошло. Дядя Игорь молчал, а то и вовсе уходил на балкон или на улицу, пока мама не уставала «учить меня жизни».

До восьмого класса мама раз в год уезжала в санаторий, который ей оплачивал отчим. И эти две недели становились раем для меня. Нет, работу по дому никто не отменял, но я, по крайней мере, могла спокойно заниматься своими делами, не боясь, что в комнату влетит мама с очередной претензией, что её «сука-дочь» сделала что-то не так.

В течение этих двух недель уроки мне помогал делать дядя Игорь, если я вдруг с чем-то не справлялась. Первый раз это ввергло меня в ступор. Не потому, что он меня избил. А потому, что объяснил, как и что делать простым человеческим языком. Но со временем я привыкла не расслабляться. Ведь мама все равно вернется, а значит вернется и все остальное: побои, ругань и боль. Правда и отчим в итоге изменился, превратившись в того, кого я возненавижу.

Через год, после того, как дядя Игорь стал жить с нами, родился Матвей. Мой брат. Поначалу я этому только порадовалась. Думала, наивная, что мама переключит свою «любовь» на него. Кто ж знал, что любовь и правда в ней проснется. Только не ко мне, а к Матвею. Тогда я не представляла, какого гондона исторгла на свет мамина манда. Тощий, как отец, с такими же кривыми ногами. Только голова была большой и неровной, а глаза мамины – черные, блестящие и злые.

Матвей всегда был странным. Он постоянно капризничал и плакал, а когда подрос, то начал удивлять странными заскоками. Однако маму это не смущало. Она в сыне души не чаяла, сюсюкалась с ним, читала ему сказки на ночь. Когда Матвей болел, она не отходила от его кровати ни на шаг. Когда болела я, ей было плевать. Хорошо хоть таблетки давала. Лишь утром спросит невзначай, даже не смотря в мою сторону:

– Не сдохла? Иди посуду мой. И брату не забудь молоко погреть.

Ей было насрать на меня. Но не на Матвея.

Когда Матвею стукнуло семь лет, и он отправился в школу, я перешла в восьмой класс. Мы часто пересекались на переменах, да только радости от этого я не испытывала. То он одноклассника ногой по яйцам лупит, то над девчонкой издевается. А однажды Матвей домой жабу притащил. Поймал в пруду у дома, посадил в пакет и притащил домой.

Я тогда уроки в своей комнате делала и не обратила внимания на беготню брата по квартире. То, что его лучше не трогать, я давно уяснила и лишь один раз нарушила правила, когда Матвей залез в мой стол и, вытащив кассету с любимой музыкой, раздолбал её молотком на моих глазах. Я шлепнула его по жопе, но он поднял такой вой, что влетевшая в комнату мама подумала, будто сына убивают. За это я получила половником по рукам и простояла всю ночь в углу на коленях, а утром еле доковыляла до школы и путанно объяснила медсестре, что сломала два пальца, упав с лестницы. То, что пальцы мне сломала мама, я не стала говорить. Даже Катьке.

Тогда Матвей поймал в пруду жабу, принес её домой и разделал в ванной кухонным ножом, после чего, влетев в мою комнату, вывалил останки и кишки на меня и мою кровать. Когда мама вернулась из магазина, я рассказала ей об этом и как же неожиданно было увидеть на её лице улыбку гордости.

– Ученый мой, – потрепала она Матвея за щеку, не обращая внимания на потроха. – Врачом станет.

– Хочу космонавтом! – рявкнул тот и, отпихнув руку матери, убежал в гостиную. Я, глотая слезы, сидела на стуле и с ужасом смотрела на испачканную кровать, убирать которую, естественно, предстояло мне.

Со временем проделки Матвея начали меня пугать. Только мама все посмеивалась и продолжала сюсюкаться с братом, не замечая, что тот превращается в ебаного психа.

Матвей часто закатывал истерики. Ругался, лез драться. Мог разорвать мою книгу или, взяв фломастеры, изрисовать учебник. Наказание за это получала, естественно, я. Потому что не убрала свои вещи и поэтому сама виновата.

Но однажды ночью, когда Матвею было девять, я проснулась от странного шуршания возле моего стола. Нащупав ночник и нажав на кнопку, чтобы включить свет, я еле сдержала крик, когда свет наконец-то загорелся. Матвей, с дебильной улыбкой на лице и безумным взглядом, стоял у кровати. В его руке были зажаты мои трусы, которые он периодически подносил к носу и шумно нюхал.

– Настя – блядь! – прошептал он, пока я с ужасом думала, что делать: звать маму или вырвать трусы и выгнать брата из комнаты. Несмотря на то, что я теперь спала в «темной», Матвею никто не запрещал заходить в неё, когда ему захочется. Тогда я об этом никому не рассказала. Только записала в дневник, вот только легче от этого не стало.

У Матвея вообще была нездоровая тяга ко мне. Он любил хватать меня за грудь и сдавливал так больно, что аж слезы из глаз лились. Подглядывал, как я купаюсь, и ловил настоящий кайф от того, что мама меня лупит. Но для мамы он все равно оставался «сыночкой». Ему прощались любые истерики, исполнялись любые капризы и, если я вдруг повышала на него голос, наказание следовало моментально.

Когда он родился, меня переселили в «темную» спальню. «Сыне нужно солнышко», – как сказала тогда мама. Я была этому только рада. Бессонные ночи выматывали, а орал Матвей часто. Но все же мама иногда выгоняла меня из кровати посреди ночи, чтобы я понянчилась с братом, который не мог уснуть. Ей было плевать, что завтра у меня контрольная или что я плохо себя чувствую. Матвей был всегда на первом месте. Даже когда родился Андрей, ничего не изменилось.

Андрей – мой младший брат. Он родился через три года после Матвея, но я сразу же поняла, какие они разные. Если Матвей орал, как резанный, то Андрейка был на удивление тихим и мирно посапывал в кроватке. Даже когда у него начали резаться зубки, он хоть и плакал, но делал это нехотя. Словно так надо, а не потому что ему больно.

Младшенький был копией мамы. Внешне, конечно. Это подмечали все знакомые, заставляя маму гордо улыбаться. Характером же Андрей был похож на отца – такой же тихий, неконфликтный. Правда он мог иногда взбрыкнуть, запустить в стену стакан с чаем или наорать на того, кто стоял рядом. Мама на его поведение тоже закрывала глаза, а когда братья ссорились, заставляла меня разнимать их. В одну из таких ссор Андрей воткнул мне вилку в бедро. Он разозлился на Матвея, который втихаря разукрасил его раскраску и испортил фломастеры, и поэтому кинулся в драку. Старший просто отпихнул его, но Андрей не успокоился. Он схватил вилку со стола и, если бы я не вмешалась, воткнул бы её брату в глаз. Однако успокоить его не удалось и вилка, ожидаемо, воткнулась в мою ногу. Тогда мама, наверное, в единственный раз, отлупила обоих братьев. Сначала дала по жопе Андрею, а потом досталось и Матвею, который бился в припадке, пока мама лупцевала его ремнем по жопе. Чуть позже, когда я вернулась в свою комнату и забралась в кровать, то впервые за долгое время засыпала с улыбкой. Этому не могла помешать даже ноющая от боли перебинтованная нога.

В остальном Андрейка был куда спокойнее Матвея. Он не потрошил лягушек, не нюхал мои трусы, спокойно обедал и даже иногда помогал мне с домашними делами. Мы с ним вместе мыли посуду. Вернее, мыла я, а он, стоя на маленькой табуретке, вытирал все чистым полотенцем, прежде, чем убрать посуду в шкаф.

Мама не могла на него нарадоваться, однако же Матвея почему-то любила больше. К счастью, Андрейка на этом не зацикливался. Он всегда ко всему относился спокойно, лишь изредка позволяя себе взорваться, да и то, если Матвей принимался его доводить. Но больше всего на свете он любил, когда я читала ему сказки на ночь. Он усаживался в кровати, скрестив ноги, подпирал подбородок кулачком и с таким серьезным лицом слушал истории, что я порой не могла сдержать улыбки. Иногда он задавал вопросы, на удивление умные и здравые, а я с удовольствием ему отвечала. Даже несмотря на проказы Матвея, который хулиганил до тех пор, пока я не уходила. Только при маме старший елейно улыбался и лежал спокойно под одеялом, пока я читала сказки.

– Насть, а Колобок, он что – дурак? – спросил Андрей меня однажды, когда я в сотый раз перечитывала ему любимую сказку.

– Почему? – удивилась я, закрывая книгу.

– Ну, – замялся он. Затем вздохнул и пожал плечами. – От бабы с дедом ушел. Зачем он ушел?

– Баба с дедом его бы съели.

– Не, – поморщился Андрейка, чуть подумав. – Он же говорящий. Кто ж хлеб говорящий есть будет? Может баба с дедом его били, Насть? Как мама тебя…

– Потому что Настя – блядь, – оскалился Матвей. Он прыгал на кровати, но, когда увидел, что на его выкрик никто не обратил внимания, надул губы и залез под одеяло.

– Не знаю. Может и так, – хмыкнула я и, наклонив голову, посмотрела на слишком уж серьезного брата.

– А почему он зайке, волку и медведю не дался? Они же тоже его съесть хотели. А он убежал от них. Только лиса его слопала.

– Боялся их, наверное, – ответила я. – Думал, что умнее. А лиса оказалась хитрее.

– Не, – снова махнул рукой Андрей, заставив меня улыбнуться. – Баба с дедом его съесть хотели, как ты сказала. И медведь, и волк, и зайка, и лиса.

– А ты как думаешь? – тихо спросила я. Андрейка посмотрел на меня и поджал губы. – Мне правда интересно. Расскажи.

– Его все съесть хотели, Насть. А он убегал. Да устал убегать. Вот и сдался, – серьезно ответил он, по привычке подпирая кулачком подбородок. Затем Андрей вдруг посмотрел на меня и, встав с кровати, подошел ближе. А потом, не успела я удивиться, обнял. Осторожно, словно боялся причинить боль.

– Насть, а ты не убежишь? Ну, чтобы тебя тоже не съели? – спросил он. Даже Матвей замер, приоткрыв рот и ковыряясь пальцем в носу.

– Нет, Андрейка. Не убегу, – тихо ответила я, поглаживая его по спине. Андрей кивнул, шмыгнул носом и забрался под одеяло.

– Хорошо, – пробубнил он и, повернувшись к стене, зевнул. – Спокойной ночи, Насть.

– Спокойной ночи, – вздохнула я и, убрав книгу сказок на полку, выключила свет. А потом, дойдя до своей комнаты, легла в кровать и расплакалась в подушку. Как и всегда тихо, чтобы никто не услышал.

Но чем старше становился Андрей, тем более замкнутым он становился. Его эмпатию словно высосали досуха. Он равнодушно смотрел, как мама меня отчитывает, уходил в свою комнату, если крики становились громче и дело доходило до избиений, и равнодушно хмыкал, если заставал меня плачущую в ванной комнате.

Я бы соврала, если бы сказала, что ненавидела каждого члена моей семьи. Была еще бабушка Лена, мать дяди Игоря. Пусть она была мне неродной, но зато я искренне её любила и радовалась, когда мама отправляла меня к ней.

Жила баба Лена в Блевотне – частном секторе, который давно оккупировали наркоманы, цыгане и прочий сброд. Порой я удивлялась, идя по раскисшей от дождя дороге к её домику и рассматривая другие дома: грязные, неряшливые, страшные. Домик бабы Лены был другим. Чистеньким и ухоженным. От него так и веяло теплом и уютом. Даже отмороженные блевотнинские уроды обходили его стороной, словно боялись запачкать своей скверной. К тому же бабу Лену любили.

Однажды к ней на участок залез вмазанный ублюдок и, схватив лопату у сарайчика, принялся бить стекла, орать и безумно смеяться, пугая нас с бабушкой. Через пару дней к домику бабы Лены подъехала красная шестерка, откуда выбрался пузатый мужик с черной, колючей бородой. Он обошел машину, открыл багажник и вытащил из него ночного гостя, изрядно побитого. Я тогда ночевала у бабушки и хорошо помню его лицо, хоть это и сложно было назвать лицом. Вместо него была жуткая восковая маска: глаза заплыли, кожа бурая, в страшных гематомах, а половины зубов нет. Баба Лена лишь головой покачала, когда бородатый мужик отвесил нарику поджопник и тот улетел в кусты крыжовника.

– Рома, ну что ты? – вздохнула она, подходя ближе.

– Этот к тебе ломился, мать? – вопросом на вопрос ответил мужик. У него были колючие, злые глазки, а еще от него пахло потом и чем-то тошнотворно сладким.

– Этот, этот. Что ж ты его так отделал-то, милок? – снова посетовала баба Лена, на что мужик рассмеялся и махнул рукой.

– Это разве отделал? Бурый немного, но в дверь пролазит.

– Чай будешь, Ром?

– Давай, мать, – кивнул мужик, а потом повернулся к избитому, который с трудом выбрался из кустов. – Слышь, уёба? Вставай и пиздуй к машине. В салоне стекла лежат. Приступай к работе.

– Так я же… – нарик не договорил, потому что мужик вдруг скрежетнул зубами и похлопал себя по груди. Я понятия не имела, почему избитый так перепугался, но он рысью кинулся к машине, а уже через секунду тащил в наш двор стекла и инструмент. Позже бабушка рассказала, что это за таинственный Рома посетил нас тогда. Им оказался местный торгаш «хмурым», а избитый был его клиентом, пусть и залетным.

Да, бабушку любили. Это я сразу поняла, потому что и меня в Блевотне никто и никогда не трогал. Может виной всему дядя Рома, который частенько заезжал к бабушке, а может и сама бабушка, которой никто не мог отказать. Да и как ей отказать?

Баба Лена была милой старушкой, которая словно сошла со страниц книги со сказками. Маленькое лицо, покрытое сеточкой морщин. Добрые голубые глаза и теплая, обезоруживающая улыбка. Не знаю, почему, но даже Матвей при ней переставал беситься и худо-бедно вел себя, как нормальный ребенок.

Порой мама уезжала с дядей Игорем на море, а нас отдавала бабушке. Ну а если с собой на море забирали моих братьев, то счастью моему не было предела.

– Настёна, вставай, – мягкое прикосновение к плечу. Бабушкина рука теплая и шершавая. Но я, открывая глаза, улыбаюсь. С кухни пахнет жареными пирожками, заливается соловьем на плите чайник, а на улице щебечут птицы и солнце заполняет спальню ярким, теплым светом. Первые дни самые радостные. Потому что знаешь, что не нужно нестись на кухню и мыть посуду. Не надо собирать братьев в школу и сад. Не надо бояться, что тяжелая рука мамы опустится на голову, наполняя её звоном и болью. Будет только бабушкина маленькая ладошка, которая погладит волосы. Будет улыбка, добрая и понимающая. Будет прекрасный день, потому что по-другому быть не может.

Я улыбалась, сладко потягивалась и вставала безо всякого сожаления. Нужно насладиться этими днями, пока они не закончились.

Днем я помогала бабушке в огороде. Мы пропалывали грядки, вырывали сорняки, а потом бабушка доверяла мне поливку. Надо было достать из сарая зеленый шланг, размотать его и подключить к крану, а потом можно и поливать, зажимая дырку на конце шланга пальцем, чтобы струя долетела до самого края грядок. И так пока бабушка не позовет обедать.

Борщ она варила наивкуснейший. К нему обязательно сало из морозилки и теплый хлеб, за которым бабушка ходила рано утром на пекарню у входа в Блевотню. Когда я заканчивала и собирала остатки борща со дна тарелки хлебом, бабушка всегда заваривала чай с душистыми травами. Волшебный чай, согревающий душу и сердце. Ну а после обеда она отпускала меня на речку, которая находилась недалеко от её домика. Отпускала спокойно, потому что знала, что со мной ничего не случится. А если и пристанет какой-нибудь залетный, так соседи сразу же отобьют у него все желание.

Речка на Блевотне странная. Узкая, неглубокая и грязноватая. Но я любила её. Любила уйти подальше от пляжа, где купались местные, расстилала полотенце и бежала купаться. Купалась долго, пока губы не синели, а потом грелась на солнышке и, улыбаясь, мечтала, чтобы этот день не заканчивался. Забавно, но именно на речке я нашла еще одного друга.

Мне было десять, когда мама с дядей Игорем решили поехать на море. Они взяли Матвея с собой, а меня сплавили бабушке, чему я была только рада. Мама была беременна Андреем и её настроение постоянно менялась, что чаще всего сказывалось на мне. Поэтому, когда мне сообщили, что я три недели проведу у бабушки, я постаралась скрыть эмоции. Однажды уже обожглась, за что получила ушат говна на свою голову и привычный подзатыльник.

– Чего лыбишься? – недовольно спросила мама, собирая чемодан. – Дома говном намазано?

– Нет, мам, – тихо ответила я, надеясь, что она успокоится. – Просто по бабушке соскучилась.

– Ага, как же. Соскучилась. Ссы в глаза – божья роса, – фыркнула мама, но быстро вернулась к сборам, не забывая ворчать себе под нос. – Лишь бы лентяйничать…

После того, как мама собрала чемодан, она выдала мне список книг на лето, велев прочитать первую десятку. Хорошо, что у бабушки большая библиотека была, но мама не знала, что эти книги я уже прочитала. За неимением других развлечений приходилось только читать, а если на мамин окрик ответить, что читаешь заданное в школе, то можно получить лишние два часа спокойной жизни. Поэтому я не спешила радоваться, состроив максимально равнодушное лицо. Ну а когда меня наконец-то отправили к бабушке, дав денег на автобус, я помчалась на остановку быстрее ветра.

Провозившись до обеда в огороде, я отпросилась у бабушки на речку и, переодевшись в купальник, взяла с собой полотенце, два пирожка с картошкой и бутылку воды.

– Ой, торопыга, – рассмеялась бабушка, когда я случайно выронила пирожок и, побелев от страха, вжала голову в плечи. – Иди, одевайся. Я соберу все.

– Спасибо, ба, – улыбнулась я. Как же сложно было привыкнуть к тому, что тебя не били, если ты что-то роняла. Но и привыкать к этому я не собиралась, зная, что все рано или поздно вернется на круги своя.

Однако, придя на речку и найдя свой укромный уголок, я удивилась, увидев там незнакомого белобрысого пацана, на вид моего ровесника. Тот лежал на зеленой травке, закрыв глаза, а мокрая кожа наглядно говорила о том, что он недавно вылез из воды.

Закусив губу, я вздохнула и, развернувшись, осмотрела берег. Но всюду, куда ни кинь взгляд, на траве загорали местные. Поэтому я плюнула и, достав из пакета полотенце, расстелила его, после чего спрятала под ним пирожки и воду.

– Привет, – я вздрогнула, услышав чуть хрипловатый, но веселый голос, и, повернувшись, увидела, что пацан сидит на травке и смотрит на меня с улыбкой.

– Привет, – осторожно ответила я, готовая схватить полотенце, пакет и убежать, если понадобится. Но мальчишка, подмигнув, отвернулся и снова лег на траву. Я немного расслабилась и, пожав плечами, скинула с себя шорты и майку, после чего с разбегу вбежала в воду. Вода была прохладной, еще не успела окончательно прогреться, но мне было все равно. Нырнув, я через мгновение всплыла и, повернувшись к берегу, увидела, что пацан снова уселся и теперь смотрит на меня. Почему-то мне стало неловко, поэтому я еще раз нырнула, а потом поплыла к берегу.

– Ты бабы Лены внучка? – спросил он, когда я уселась на полотенце и достала бутылку воды.

– Ага. А ты откуда знаешь? – поинтересовалась я. Мальчишка рассмеялся, чисто и беззаботно, и я неожиданно рассмеялась в ответ.

– Так я через три дома от неё живу, – ответил он. Я, пользуясь моментом, внимательно его рассмотрела. Высокий, коренастый, загорелый. Руки длинные, а лицо детское и наивное. Глаза зеленые, как трава, на которой он лежал. Но куда сильнее меня поразила его улыбка. Она была доброй, в отличие от улыбок остальных жителей Блевотни. Те улыбались скупо, пряча зубы, а глаза настороженно следили за каждым твоим движением. Мальчишка же улыбался просто так. Потому что ему хотелось улыбаться.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Ваня. А тебя?

– Настя.

– Будем знакомы, – улыбнулся он и я улыбнулась в ответ.

Ну а через полчаса мы уже болтали, как давние друзья. Ванька рассказал, что живет в Блевотне с рождения, папка его металл грузит на вокзале, а мама полы моет в школе. Я, неожиданно для себя, тоже рассказала ему о своей семье. За исключением самого сокровенного.

– Получается, что у тебя уже братка есть и еще один на подходе? – спросил он. Я кивнула в ответ. – Круто. Я бы тоже хотел братку, а мамка против. Говорит, что меня хрен прокормишь, куда еще один рот.

– Веселого мало, – вздохнула я, вспомнив истерики Матвея. – Никогда не знаешь, кого мама родит.

– Это да, – согласился Ванька, а потом замолчал, когда я достала из пакета пирожок. Мне хватило взгляда, чтобы увидеть, КАК Ванька смотрит на мой пирожок. Казалось, что он вообще его впервые видит.

– Держи, – улыбнулась я, протягивая ему пирожок. Ванька мотнул головой и демонстративно сморщил нос, но тут же сдался, когда я вытащила из пакета второй.

– Спасибо, – ответил он и не успела я моргнуть, как он проглотил пирожок, не жуя, и погладил себя по животу. – Ох, баба Лена вкусные пирожки делает. На Пасху всегда к ней ходим, да на колядки тоже. Хорошая она.

– Очень, – кивнула я. – Ты обсох?

– Ага, а что?

– Погнали купаться.

– Погнали, – рассмеялся Ванька и мы, хохоча, бросились к речке.

Теперь, если меня отправляли к бабушке, я радовалась вдвойне, потому что в Блевотне меня ждал Ванька. Так же, как и меня, он принял и моих братьев. Его не смущали ни проделки Матвея, ни закрытость Андрейки. Ванька никогда не позволял себе лишнего, даже если Матвей начинал кидать в него говном или грязью. Усмехнется, погрозит пальцем, вытрет грязную майку и забудет через секунду. А вот маму мою он побаивался.

Когда Ванька впервые с ней столкнулся, то сразу же получил в лицо поток говна, потому что не справился с велосипедом и нечаянно влетел в забор бабушки. К его несчастью, у калитки стояла мама. Она как раз приехала к бабушке за закрутками и заодно меня забрать, а Ванька спешил попрощаться.

– Долбоеб что ли? – ругнулась она, выронив пакет с моими вещами. Мне предстояло тащить две сумки с закрутками, которые были куда тяжелее пакета, но маму это, как обычно, не волновало.

– Простите, – стушевался Ванька, слезая с велосипеда. – Колесо в яму попало.

– Носиться не надо, как угорелый. Шмель-чи в жопу ужалил? – буркнула мама, поднимая пакет с земли. Ванька кивнул и робко улыбнулся.

– А Настя дома?

– А тебе чего от неё надо? – окрысилась мама и прищурила глаза.

– Просто попрощаться. Она же уезжает сегодня, – вздохнул Ванька, от волнения пощипывая седушку велосипеда пальцами.

– Ой, попрощаться, – рассмеялась она. – Жених что ли?

– Нет, – покраснел мальчишка. – Просто друг.

– Ага. Просто друг. Знаем таких друзей. Лыбятся, а потом херой своей в лицо тычут…

Я видела и слышала их разговор. Как раз стояла у окна, дожидаясь, пока бабушка вытащит из погреба банки с соленьями. Стояла и давилась слезами, потому что видела, как Ванька вжимает голову в плечи, как садится на велосипед и медленно катит в сторону речки. Вздохнув, я покачала головой и, вытерев мокрые глаза, помогла бабушке вылезти из погреба. Мама еще долго припоминала мне Ваньку.

– Узнаю, что ебешься с кем, удавлю! – мрачно сказала она мне вечером, когда мы приехали домой. Откуда десятилетней девчонке знать, что такое «ебешься»? Но я знала. С мамой быстро всему учишься. Даже если не хочешь.

*****

Как только я пошла в школу, то мама, как она всегда говорила, «начала готовить меня к жизни». Расшифровывалось это просто: я должна была носиться по дому, как Золушка. Поначалу список домашних обязанностей был небольшим, но с каждым днем он разрастался все больше и больше. Если же я что-то делала не так, сразу же следовало наказание. С этим было строго.

– Через пиздюлину всегда быстрее доходит, – сказала мама, когда я, заливаясь слезами, смотрела на прожжённую утюгом дыру в своей школьной блузке. Только плакала я не из-за блузки, а из-за того, что мама отхлестала меня шнуром от утюга. Кожа на спине вспучилась и горела, но маме, как обычно, было плевать. На этом она не успокоилась и положила на гладильную доску мою юбку. – Вперед и с песней. Пока не научишься.

Ну а когда родился Матвей, а потом и Андрей, список обязанностей увеличился. Теперь мне необходимо было учитывать и братьев. Уроки начинались в восемь утра, но я вставала в шесть. Неважно, болела или нет. Исключений не было. Сначала я шла на кухню и ставила чайник, потом шла в туалет и умывалась. К тому моменту чайник закипал, и я отправлялась будить мелких. Андрей вставал без проблем, только потормоши за плечо, а вот Матвей скулил, отбрыкивался, мог резко выбросить кулак и ударить в глаз, но услышав, как ворочается в кровати мама, тут же поднимался с гаденькой ухмылкой и шел в туалет.

Пока братья умывались, я наливала им чай, не забывая о том, чтобы разбавить кипяток холодной водой. Делала два бутерброда с колбасой и сыром, а себе намазывала на хлеб масло. Мама считала, что девочке нельзя есть колбасу и сыр, иначе она вырастет жирной. Поэтому я и завтракала куда скромнее братьев. Конечно, мысли о том, чтобы сделать себе нормальный бутерброд, были, однако я до одури боялась, что мама заметит. Поэтому с тоской смотрела, как братья уминают бутерброды с колбасой и сыром, а потом приступала к своему куску хлеба с маслом, иногда посыпая его сахаром, пока никто не видит.

После завтрака я одевала братьев, собирала рюкзак, и мы выходили из дома. Первым делом заводили Андрея в садик, а потом шли в школу. Иногда я опаздывала, если Матвей начинал беситься. Он мог упасть на асфальт, а потом ревел белугой, отказываясь идти в школу. Отчим смеялся и называл это «асфальтной болезнью». Со временем я приноровилась закидывать брата на плечо и, под смешки прохожих, тащила в школу.

После школы мне надо было зайти в магазин за свежим хлебом. Вчерашний хлеб Матвей ел только утром, а вот на обед обязательно нужен был свежий. Единственная радость, что компанию мне обычно составляла Катька, из-за чего я возвращалась домой гораздо позже. Но и тут выкручивалась, говоря маме, что стояла в очереди или ждала, пока машину разгрузят.

Вернувшись домой, я была должна подмести, вымыть полы и вытереть пыль. Не так и страшно, если мама не заставляла убираться в серванте. Там стояла её гордость – наборы фарфора и хрусталя, к которым пыль липла, как мухи к говну. Каждую тарелку или вазу надо было протереть влажной тряпкой, потом вытереть насухо и отложить в сторонку. Затем протереть стеклянную полку и поставить все обратно. Времени это занимало много, потому что тарелки были скользкими. Однажды я случайно разбила одну тарелку. Мама схватила осколки и с силой запустила их в меня. Один осколок порезал щеку, и я получила еще один шрам, напоминающий о том, что надо быть внимательнее.

После уборки я шла в ванную и замачивала в большом тазу рабочую одежду отчима. Лишь после этого мне разрешалось пообедать. Ела я быстро, потому что день был расписан буквально по минутам, а если замешкаешься, то мама сразу напомнит об этом. Ремнем или кулаком.

После уборки и обеда я садилась за уроки. Понятно, что успеть все сделать за пару часов, дико сложно, поэтому, если задавали много, то я делала часть, а часть оставляла на вечер, когда семья укладывалась спать. Если мне никто не мешал, то уроки я доделывала к часу ночи и ложилась спать.

Закончив с частью уроков, я одевалась и шла забирать братьев из садика и школы. Стало чуть полегче, когда Матвей перестал посещать продленку, но с другой стороны и хуже, потому что он приходил домой вместе со мной. Хорошо, если гулять убегал, а то мог и ко мне начать приставать, если ему скучно было.

Забрав братьев, я возвращалась домой, грела суп и кормила их. Потом мыла посуду и, либо шла в свою комнату, либо, что случалось реже, уходила гулять с разрешения мамы. Если она была не в настроении, то улица отменялась и мне подкидывали еще дел: погладить одежду, сходить в магазин или помочь с готовкой. Готовить еду мама не доверяла никому. Разве что заставляла меня все подготовить: почистить картошку и лук, отварить курицу и общипать мясо с костей, сделать рассол для мяса. Ну а потом, если её настроение чуть улучшалось, меня отпускали погулять. Я быстро одевалась, выбегала из квартиры, заходила за Катькой, и мы шли либо в парк, либо к пруду. Ну или шлялись по району: забредали в книжный, чтобы поглазеть на новинки, изучали видеокассеты в прокате и просто гуляли, болтая обо всем.

*****

Закрыв тетрадь и спрятав её в тайник, я вздохнула и откинулась на стуле. В груди снова заскребли кошки, словно я что-то забыла. Но я знала правду, хоть и не признавалась себе. Катька, прочитай она вдруг мои записи, сразу же бы ткнула меня мордой в главную ошибку. Я сглаживала все свои переживания. Не писала о них так, как чувствовала. И от этого было очень паскудно на душе.

Я хмыкнула и, чуть подумав, достала плеер. Есть еще час, чтобы отдохнуть. Писать больше не хотелось. Вместо облегчения воспоминания принесли боль. Но Катька говорила, что так часто бывает. Мол, ты борешься с собой, врешь и не желаешь говорить правду. Но со временем воспоминания станут более искренними и на душе сразу полегчает. Однако сейчас мне могла помочь только музыка.

Мама не любила то, что я слушаю. Катька мне как-то дала пару кассет. На одной был «Blackmore's night», который я сразу полюбила, а на второй «Король и Шут». Однажды мама увидела, что я слушаю плеер и, подойдя ко мне, выдернула наушник из уха, чтобы послушать самой. К счастью, я в тот момент слушала «Blackmore's night», поэтому она просто кивнула и, поворчав, что есть нормальная музыка, а не это говно, ушла. Если бы в плеере был «КиШ», то одной проповедью я бы не отделалась.

Поэтому музыку я предпочитала слушать либо ночью, когда в мою комнату точно никто не войдет, либо в те моменты, когда была одна дома. Правда чаще всего меня пробивало на слезы, когда я слушала музыку. Особенно «Blackmore's night». Красивые мелодии и мягкий вокал выворачивали душу наизнанку похлеще всяких дневников, а я, давясь слезами, беззвучно шевелила губами, подпевая белокурой Кэндис.

Вздохнув, я достала плеер, воткнула в уши наушники и нажала на кнопку. А потом закрыла глаза и унеслась в свои фантазии.

Вечером мама меня снова ударила. Большой ложкой, которой поливала жиром мясо в духовке. Моя вина. Я должна была следить за мясом, но задумалась о своем и чуть не спалила его. Когда мама влетела на кухню, я сидела за столом, уча стихотворение, которое задали на дом по литературе. Её не остановило, что я делала уроки. На меня сразу обрушился шквал говна.

– Блядь, Настя. Ты тупая? – заорала она, выключая плиту и беря со стола прихватку. Вытащив противень, мама скрежетнула зубами и, развернувшись ко мне, влепила подзатыльник. Я не успела сгруппироваться и поэтому ударилась лбом об книгу. Хорошо хоть книга смягчила удар. Об стол было бы больнее.

– Мам…

– Хули, «мам»?! Я тебе что сказала? За мясом следить! А ты ебалом щелкаешь, как и всегда. Чуть не сгорело. Свинины хорошей сейчас хрен найдешь, отец вон постарался, принес…

– Настя – блядь, – прогудел из коридора Матвей. Правда он сказал это тихо. Знал, гаденыш, что мама может и ему леща дать.

– Чего сидишь? – снова рявкнула она. – Тарелку давай. Сейчас сгорит все. Господи, ну что за бестолочь, а?

– Прости, мам, – виновато ответила я, шмыгнув носом. Но вместо прощения получила наказание. Мама схватила ложку, которой поливала жиром мясо, и, размахнувшись, врезала мне ей по лицу. Капли жира брызнули на стены, на стол и на книгу, которую я не успела убрать. В глазах тут же блеснули слезы, но маму они лишь раззадорили.

– Не думает голова, расплачивается жопа, – фыркнула она. – Нечего тут сырость разводить. Хорошо, что я успела.

– Я уберу, – тихо сказала я, беря противень и ставя его в раковину. Мама покачала головой и вышла из кухни. Я закусила губу, чтобы не разреветься и взяла в руки тряпку. А затем, вздохнув, включила холодную воду и принялась мыть грязный противень, счищая ногтями пригоревшее мясо.

– Бестолочь, – протянул Матвей. Он больно ущипнул меня за задницу, а когда я развернулась, показал мне язык. Не знаю, чем я думала, но внутри будто что-то лопнуло. Я размахнулась и стеганула ублюдка тряпкой по руке. За что сразу же поплатилась.

Пока вся семья ужинала на кухне, я стояла в углу на коленях. Сердце ходило ходуном, в груди горела обида, а под майкой наливались кровью ссадины, оставленные ремнем. Мама не церемонилась и, когда воющий Матвей бросился к ней, схватила первое, что попалось под руку. Ремень отчима. Широкий, плотный, тяжелый. С большой металлической бляшкой. От этой бляшки кожа вспучивалась, потом краснела и чуть ли не лопалась. Но боль от обиды была сильней.

Я промолчала, когда пробежавший в свою комнату Матвей вытер об мою майку грязные руки и украдкой саданул кулаком в шею. Я промолчала, когда мама в очередной раз проходя мимо, задела меня бедром, словно меня не было. Я промолчала, когда отчим, не обращая внимания, включил телевизор и уселся в кресло слева от меня. Я промолчала, как и всегда. Стоит мне ответить, как приходит боль.

Мне разрешили покинуть угол только перед сном. Естественно, ни о каком ужине и речи не шло, да я и не хотела. Дождавшись, когда мама пойдет укладывать братьев, я быстро забежала в туалет и включила горячую воду. Стянула с себя майку, повернулась и, посмотрев в зеркало, скривилась. На спине отчетливо виднелись бурые, отливающие синевой полосы.

Вздохнув, я сначала застирала в холодной воде майку, а потом замочила её в тазу. Вытащила из стопки чистого белья, которое еще не успела убрать, новую майку и отложила её в сторону. Включила горячую воду и вымыла голову, изредка морщась от боли, когда горячая вода попадала на спину. И лишь после этого, обмотав голову полотенцем, позволила себе тихо поплакать.

Я долго не могла уснуть. Горела спина, гудела голова, болело сердце. Я слышала храп отчима и сопение мамы. Они спали, а я зависла во тьме, не чувствуя кровати. Была только боль. Тупая и ноющая.

Встав с кровати, я на цыпочках подошла к двери и осторожно её закрыла. Затем наощупь нашла выключатель ночника и включила его. Желтый свет больно резанул по глазам, но я резко вытерла слезы и села за стол. Выдвинула шкафчик, убрала фальшивое дно и вытащила тетрадку с ручкой.

Мысли бешеным потоком крутились в голове, а я пыталась связать их воедино. Боль, обида, ненависть, ярость… страх. Они просились наружу, просились вырваться из плена, и я отпустила их. Ручка забегала по бумаге и кривые буквы начали складываться в слова. Слова в предложения. Предложения в то, что я так отчаянно пыталась скрыть от самой себя.

Я посмотрела на лампу и мотнула головой. Катька была права. Надо писать. Писать обо всём, что со мной творится. Честно и правдиво. Не боясь, что кто-то найдет эту тетрадь и прочтет, что в ней написано. Сейчас мне было плевать. Я просто хотела хоть с кем-нибудь поделиться своей болью. И пусть это обычная тетрадка в темно-синей обложке.

Успокоившись, я глубоко вздохнула, сосчитала до десяти, разгладила лист и, наклонившись, написала.

«За что меня так ненавидят»?

Глава третья. Изменения.

В девяносто восьмом году по нам ударил дефолт. Поначалу мама и отчим хорохорились, пытались шутить и говорили друг другу, что справятся. Я как раз перешла в девятый класс, но их тревог еще не понимала. Вот Катьке и её семье было худо. Зарплату, которую задерживали на заводе, вообще перестали платить и Катькиной маме пришлось тащить на блошиный рынок вещи из дома, чтобы было на что купить еды.

– Хуево, что еще сказать, – буркнула Катька, когда мы после линейки и уроков отправились за угол школы. Она закурила сигарету и, вздохнув, меланхолично пожала плечами. – Но что делать. Мамка пошла работать, я тоже пойду.

– Школу бросишь? – удивилась я. Катька поперхнулась дымом и рассмеялась.

– Не, ты что. Ну, брошу и что это даст? На трассу идти стоять и дальнобоям огрызки полировать? Девчонка одна в музыкалке предложила после школы газеты продавать. Но я, наверное, к Лёшке в цех пойду. Им в столовку помощник повара нужен.

– Блин, фигово, – расстроилась я, поняв, что Катьку теперь буду видеть редко. Но та, словно угадав мои мысли, похлопала по плечу.

– Выше нос, родная. Там два дня только работать. У меня ж музыкалка еще. Так что не бзди. Будем видеться.

– Ага, – хмыкнула я, не понимая, что дефолт и безработица коснется меня.

Через два месяца, в ноябре, отчима выгнали с хлебзавода. Он попался на том, что таскал муку. Его, как и многих, сгубила жадность. Он и двое других работяг из цеха решили не мелочиться и ночью загнали на территорию завода машину, чтобы набить её заранее припасенной мукой. Их накрыли сразу, как только машина покинула завод, ну а утром помятый дядя Игорь вернулся домой и сказал, что его уволили. Начальство решило не подавать заяву в милицию. Учли его заслуги, да и сами понимали, что не от хорошей жизни рабочие стали тянуть муку с завода, поэтому дело спустили на тормозах.

Поначалу он, как и прежде, хорохорился, а потом запил. Вместе с мамой. Они сидели на кухне, звенели стаканами и негромко разговаривали. Порой это продолжалось до утра. Только мама быстро выбралась из депрессии, а вот отчим нет-нет, да припадал к бутылке, а потом долго буравил мутным взглядом стену, размышляя о своей судьбе.

Сначала мне казалось, что ничего толком и не изменилось. Обеды и ужины были обильными. Братья завтракали бутербродами с колбасой и сыром, а мама, задрав подбородок, снисходительно слушала соседок у подъезда, которые делились своими переживаниями.

Потом появилась нервозность. Мама начала вспыхивать, как спичка, по любому поводу. Иногда доставалось и младшим братьям. Пусть словесно и не так жестко, как мне, но доставалось. Отчим пил водку на кухне, листал газету с объявлениями и, тяжело вздыхая, откладывал её в сторону, после чего закуривал папиросу.

В школе учителя постоянно мне говорили о том, что я курю. Но я не курила. Табаком провоняла вся моя одежда, волосы и, казалось, даже кожа. Я начала мыть голову утром, перед школой, но это не спасало. Вонь намертво впечаталась в меня и, если бы я по-настоящему закурила, никто об этом не догадался.

К домашним обязанностям добавился еще и отчим. Он стал неряшливым, мог неделю ходить в одном и том же белье, а я, сдерживая рвотные позывы, стирала его засранные трусы и носки. После школы, я кормила не только братьев, но и его, а дядя Игорь, как сидел на кухне, смоля папиросы, так и продолжал сидеть, размышляя о своей собственной глупости, приведшей его на дно. Но однажды он все-таки подал голос. Я как раз мыла посуду, пока семья обедала. Я всегда ела после них, потому что места за столом мне не хватало.

– А чего б Настьке работать не пойти? – задумчиво спросил он, выпуская в форточку вонючий дым. Я замерла с мокрой тарелкой в руке и, повернувшись, удивленно на него посмотрела. Отчим кашлянул, оценивающе осмотрел меня и добавил. – Кобыла вон какая вымахала.

– Кто её куда возьмет, – махнула рукой мама, потягивая кофе. – Бестолочь. Дома-то с трудом справляется.

– На мясокомбинат бабы нужны, – ответил отчим, чиркая спичкой. Кухня снова потонула в клубах дыма, а Матвей демонстративно закашлялся. – Пельмени лепить.

– А мужчины не нужны? – тихо спросила я и вздрогнула, когда поняла, что сморозила. Отчим нахмурился и сжал кулаки, но я боялась другого. Что мама сейчас встанет и накажет меня. Однако она промолчала и задумчиво глотнула кофе.

– Мужиков там своих хватает, – буркнул он. – Хрен сгонишь оттуда. Мясо таскать можно, зарплату вроде платят без задержек. Да и устроиться туда сложно, если у тебя пизды нет.

– Пизды нет, – хохотнул Матвей, проливая суп на пол. – А Настя – блядь. У Насти есть.

– Мотя, ну что ты, – пожурила его мама, а потом повернулась ко мне. – Вытри. Отец дело говорит. Туго нам сейчас, доча…

Я поперхнулась и вытаращила глаза, когда до меня дошел смысл сказанного. Нет, меня не удивило, что меня гонят на работу. Удивило другое. Мама уже давно не называла меня дочей. Кажется, она и сама поняла, что сболтнула лишнего, потому что поджала губы и зло посмотрела на меня. Вздохнув, я отвернулась и продолжила мыть посуду, чувствуя кожей прожигающие меня взгляды. Я, как обычно, не понимала, что за меня уже всё решили. Слова, сказанные отчимом, заставили маму задуматься.

Сначала намеки были прозрачными. То утром на кухонном столе обнаружится газета с объявлениями, раскрытая на странице «Работа». То отчим невзначай обмолвится, что в ПТУ нужна уборщица на полставки. То мама начнет тяжело вздыхать, подсчитывая оставшиеся в кошельке деньги. Прямо мне никто и ничего не говорил, но я знала, чего они хотят добиться. Сопротивляться помогала лишь усталость. Я понимала, что если буду работать после школы, то скоро сдохну. Свернусь калачиком в своей постели и больше не проснусь. Только мама этого не понимала. Хотя бы поняла, что одними избиениями своего не добьется.

В девятом классе стало полегче. Может виной всему дефолт, а может мама просто постарела, но била она меня не так часто. Только за серьезные проступки, а за мелочь ограничивалась подзатыльниками и оскорблениями. Но я, на самом деле, была благодарна судьбе за это.

Вдобавок к этому я наконец-то стала самостоятельно делать домашку. Мама сосредоточилась на Матвее, который учился абы как, отчиму на меня было плевать, поэтому я спокойно решала уравнения, готовила доклады или читала книги, не боясь, что на затылок опустится мамина рука и раздастся ругань. Я не знаю, как она не отбила у меня тягу к знаниям, хотя, как мне всегда казалось, очень старалась это сделать.

Больше всего я не любила математику, а потом пришел черед и алгебры. Не потому, что ничего не понимала. Потому, что мама контролировала, как я решаю примеры и задачи. Стоило сделать одну ошибку, как сразу же следовал подзатыльник. Сильный и неожиданный. На тетрадный лист черновика капали первые слезы, а к концу вся тетрадь размокала. Даже чистовику доставалось, если я случайно делала ошибку или помарку.

Объяснять мама не умела. Задачи она находила смехотворно легкими и ожидаемо бесилась, когда я не могла их решить. Вместо разбора и объяснений следовал удар. К концу занятий с мамой я уже ничего не понимала. Казалось, что дай мне детскую задачку, я и её не смогу решить.

Мама злилась, когда я начинала плакать. От боли, от обиды, от отчаяния. Удары становились такими сильными, что я буквально билась головой об стол.

– Икс в квадрате минус четыре равно нулю, – зачитывает мама. Затем делает паузу. Я чувствую горячее дыхание на своей шее, тупо смотрю в учебник и пытаюсь решить. Но боюсь. Боюсь, что сделаю что-то не так и получу подзатыльник. – Ну!

– Нужно… – язык гуляет по пересохшим губам, а голова занята не уравнением, а ударом, который обязательно случится.

– Ну? Что нужно? – мама начинает терять терпение. Но это только цветочки. Мы только начали делать домашку. Дальше будет хуже и я знаю это.

– Нужна формула?

– Какая формула?

– Для нахождения корней?

– Ты меня спрашиваешь или ты знаешь?

– Знаю… – мямлю я, втягивая голову в плечи. И прилетает подзатыльник. За то, что я трачу мамино время.

– Господи, да решай ты уже! – рявкает она. – Простое же уравнение, сука!

Я записываю на листочке решение, с надеждой смотрю на маму и вижу, как в её глазах бесятся черти. Неправильно… Удар, боль, обида и слезы, падающие на листок бумаги.

– Неправильно, бестолочь! – кричит мама, заставляя меня скукожиться. В висках пульсирует боль, закушенная губа кровоточит, наполняя рот железным привкусом. – Ты тупая, сука?

– Нет, – дрожа, отвечаю я.

– Тупая! Все же просто! – отвечает она и, схватив ручку, подвигает к себе листок. Затем, нервно чиркая ручкой, решает уравнение. – Вот! Просто! Поняла?

– Да, – вру я, но мама на этом не успокаивается. Она кивает на учебник. Осталось еще пять уравнений, которые мне надо решить.

Закончив с алгеброй, я достаю из рюкзака другие учебники. Русский язык, физика, химия… А мама сидит рядом и ждет, когда я решу, чтобы все проверить. К концу занятий голова раскалывается, глаза болят, а сердце неровно бьется в груди. Но я понимаю, что это еще не конец.

Когда мама уходит укладывать спать братьев, я снова открываю учебник по алгебре и пытаюсь понять тему. Несмотря на боль, слезы и раскалывающуюся голову. Потому что знаю, если не пойму, то завалю контрольную и получу двойку. А если получу двойку, то буду зубрить весь учебник алгебры наизусть, а потом меня отлупят ремнем и привяжут на ночь к батарее. Потому что я – тупая сука, неспособная понять «простые» уравнения.

В девятом классе мама оставила меня в покое и уроки проверяла изредка. Разве что по-прежнему орала, если я получала тройку. Ну а если двойку… то меня ждал кошмар. Мама не делала различий по предметам. Я должна была хорошо учиться по всем. Включая музыку, труды и физкультуру.

Если же я вдруг получала двойку, то сразу же бежала к учителям и со слезами на глазах просила дать мне шанс исправить прямо сейчас, пока двойка не попала в дневник. Кто-то шел мне навстречу и позволял её исправить, а кто-то занимал принципиальную позицию и дома меня ждал Ад. Лишиться ужина и простоять в углу всю ночь – это было самым легким наказанием. Обычно к этому добавлялась боль.

За первую двойку меня отлупили ремнем. Мама специально намотала его на руку так, чтобы свисала бляшка. До сих пор помню эту бляшку, как и мое тело, на котором красовались шрамы, оставленные ей. Металл рассекал кожу, оставлял уродливые гематомы и ломал мою душу. Смешное, как и грустное, было в том, что двойку я получила за залитую слезами тетрадь. Поэтому мама так злилась, если я плакала во время работы над домашкой.

Потом к ремню добавились и другие наказания, о чем мне больно вспоминать до сих пор. Мама могла затащить меня в ванную, включить холодный душ и поливать ледяной водой, пока я истерично рыдала, пытаясь выбраться из ванной. Она могла разорвать мои любимые книги, считая их виной за то, что я получаю плохие оценки. Это приучило меня хорошенько прятать личные и ценные вещи. Однажды мама выгнала меня на балкон. Все бы ничего, но на улице был мороз. Не такой сильный, к моему счастью. Когда она соизволила меня впустить в квартиру, я была на грани обморока, а потом слегла с пневмонией. Отлежаться мне дали только три дня и как только температура немного спала, заставили вернуться к домашним обязанностям. Хоть контакты с братьями запретили и то хорошо. Но даже тогда, горя от температуры в своей кровати, я все равно старалась найти оправдания маме. И самое страшное в том, что находила их.

– Уроки сделала? – спрашивала мама вечером, когда укладывала мелких спать и заходила в мою комнату.

– Да, мам, – отвечала я, откладывая книгу в сторону.

– Проверять надо?

– Я все сделала. Правда, – бледнела я. Мама давно научилась читать меня, поэтому знала, когда я говорю правду, а когда вру. Она хмыкала, кивала и уходила спать. Но стоило получить двойку, как совместная работа над домашкой сразу же возвращалась. К счастью, как только я перешла в девятый класс, то двойки почти не получала. Я не собиралась терять такой подарок, поэтому старалась получать только хорошие оценки. Учителя хвалили меня за усердие и ум, вот только они не знали, какой была цена.

*****

Во вторник, третьего ноября девяносто восьмого, когда я проснулась и зашла на кухню, то удивленно вздрогнула, увидев там маму и отчима. На столе стояла пустая бутылка, два стакана, тарелка с нехитрой нарезкой, которую почти всю съели, и, конечно же, газета объявлений. Воняло перегаром и потом, не справлялась даже открытая форточка.

Мрачный отчим злобно на меня посмотрел, а потом отвернулся, словно я сделала что-то не то. Мама тоже была помятой и поморщилась, когда я поставила чайник на огонь и пошла умываться. Ну а когда я вернулась, то пришлось готовить завтрак на троих. Мама запрещала мне пить кофе, говоря, что я легковозбудимая, а сейчас сама подвинула мне банку.

– Насть, у нас с деньгами туго, – без лишних предисловий сказала мама. Отчим чуть покраснел и опустил глаза, но я уловила мимолетную улыбку. Я промолчала и сделала глоток кофе. Мама прищурила глаза и в них блеснул злой огонек. – Скажешь что-нибудь или тебе настолько насрать на семью?

– Нет, мам. В смысле, я знаю, что денег нет.

– Знать мало, – хмыкнула она. – Вчера серьги в ломбард сдала. Скоро детей кормить нечем будет.

– Я могу газеты пойти продавать, – набравшись смелости, ответила я. Мама покачала головой. – Катькина подружка их продает, говорит, что можно немного заработать.

– Немного нам не надо, – фыркнул отчим. Его язык заплетался, а глаза были мутными. Он с трудом пытался на мне сфокусироваться. – Новый год вон скоро, у пацанов обувь прохудилась, да и у тебя вон экзамены на носу. Подмазать надо, сама понимаешь.

– Я могу сама экзамены сдать… – мама, услышав это, хрипло рассмеялась. Обида заворочалась в груди, но я её удержала. Впервые мама разговаривала со мной на равных. Тогда мне так казалось.

– Сама, ха! Слышал? – она повернулась к отчиму и снова захохотала. Правда, утерев глаза, вернула серьезность. – Я бабке вчера звонила. Соседка её тебя на мясокомбинат устроит. Не лупи глаза! На полставки. Ну и в ночь иногда, если надо.

– Мам, у меня же школа, да и дома… – я снова не договорила, потому что мама хлопнула ладонью по столу.

– Надо! – жестко ответила она. – Ты вон жила, как сыр в масле каталась, пока отец работал. Книжки тебе, одежда, ела за одним столом. А теперь выебываешься?

– Ненадолго это, – вставил отчим. – Встану на ноги, работу найду. Туго сейчас, Настюха. Помочь надо. Я б и сам пошел, да не берут.

– А тебе самой как? Семья последний хуй без соли доедать будет, – устало буркнула мама, а потом рыгнула, заставив меня поморщиться. – Так хоть работать пойдешь, денег и себе, и нам заработаешь…

Мама никогда не врала, но я все равно не поверила собственным ушам. Неужели у меня будут карманные деньги? Даже у Катьки были, как и у моих одноклассников. Одна я с тоской смотрела, как они покупают себе сосиску в тесте в столовой. Школьные сосиски были такими вкусными, что сметались с подноса сразу же, стоило поварам их выставить. Но денег на них у меня не было, потому что деньгами заведовала мама и она решала, что мне купить.

– Себе? – осторожно переспросила я. Мама кивнула. – Хорошо, мам.

– Тогда одевайся. Поедем на мясокомбинат. Как раз на сегодня договорились встретиться. В школу я потом записку напишу, – я пропустила мимо ушей её слова, а если бы немного подумала, то поняла. Поняла, что все равно пойду работать, даже если откажусь. Выбора меня лишили еще в утробе.

Мясокомбинат мне не понравился. Еще в холле я почувствовала запах крови и мяса.

Мы с мамой сидели неподалеку от входа, у двери с табличкой «Отдел кадров», и ждали, когда нас вызовут. Мимо туда-сюда сновали люди. Все, как один, с усталыми и суровыми лицами, согнутыми спинами и потухшими глазами. Кто-то из них шел с работы, а кто-то на работу. Даже женщины были такими: крепкими, усталыми и неулыбчивыми.

– Настя? – спросила толстая тетка в синем платье и голубой теплой жилетке. Когда я кивнула, она мотнула головой и пригласила внутрь. Мама пошла со мной, на что тетка вопросительно подняла бровь и хмыкнула.

В отделе кадров пахло кофе и пылью. За столами сидели похожие одна на другую тучные женщины, перебирали толстые папки и негромко переговаривались. Вдоль стен стояли грязно-желтые шкафы, заставленные все теми же папками. Часы над столом тетки, которая пригласила нас войти, показывали половину одиннадцатого.

– Анастасия Соловей, так? – спросила тетка, когда мы присели. Я кивнула.

– Да, здравствуйте.

– Меня зовут Галина Кирилловна, – она повернулась к маме и спросила. – А вы?

– Мать её, – устало ответила мама. – Валентина Станиславовна.

– Очень приятно, – дежурно ответила тетка и, взяв бумагу со стола, подтолкнула её ко мне. – Так, тебя порекомендовала Лида с полуфабрикатов. Ладно. В каком классе учишься?

– В девятом, – тихо ответила я.

– Подрабатывала где-нибудь?

– Нет, – ответила за меня мама. – Дома сидела. На шее.

– Заметно, – буркнула тетка, смерив маму раздраженным взглядом. – Так, ставка для ученика пятьсот пятьдесят в месяц. Работа с трех до восьми, получасовой обед, два перерыва. Два дня работаешь, два отдыхаешь.

– Пойдет, лишь бы дома не сидела, – снова встряла мама. Тетка поиграла желваками, потом гадко улыбнулась и кивнула в сторону двери.

– Выйдите.

– Что? – побагровела мама.

– Выйдите и дайте мне поговорить с девочкой.

– Я её мать…

– А я работник отдела кадров. О зарплате вы узнали? Узнали. О графике? Узнали. Либо подождете в коридоре…

– Но…

– Либо выметайтесь обе. Без вас желающих хватает, – зевнула она и уставилась в потолок. Мама скрежетнула зубами, но все-таки вышла. Галина Кирилловна вздохнула и покачала головой. – Что за люди, а?

Я промолчала, но грубая тетка, неожиданно улыбнувшись, махнула рукой.

– Ладно, – бросила она. – Смотри. В цех на полуфабрикаты нужен ученик. Будешь способной, поставим на машину. Там прибавка положена, сто рублей.

– Хорошо, – покраснела я. Таких денег у меня никогда не было, поэтому голова пошла кругом.

– Работа тяжелая, – вздохнула тетка. – Уверена, что справишься?

– Да, Галина Кирилловна, – кивнула я. – С деньгами туго, а дома братья маленькие.

– Угу. Поэтому мамка тебя на работу отправила, а не сама пришла, – я снова покраснела, понимая, что она права. Только я никогда бы не посмела так сказать в глаза маме. – Ладно. Пройдешь инструктаж по технике безопасности, одежду получишь и вперед. Когда готова выйти?

– Сегодня? – робко предложила я. Тетка, к моему удивлению, понимающе улыбнулась и кивнула.

– Сегодня. Да, детка… Видать и впрямь туго у вас. Хорошо, оформим этим днём, – ответила она и, взяв со стола бланк, вписала в него мои имя и фамилию. – Отправляй мамку домой и иди на второй этаж. Кабинет двести сорок второй. Там спросишь Петра Андреича и отдашь это.

– Спасибо, – я взяла бланк и улыбнулась. – Хорошего вам дня, Галина Кирилловна.

– Ох, если бы, – вздохнула та, поджала губы и кивнула мне. – Беги.

Мама равнодушно хмыкнула, когда я сказала, что выхожу уже сегодня. Мельком посмотрела на бланк, который мне выдали, и, развернувшись, отправилась к выходу. Я же, смущаясь и робея, пошла к лестнице на второй этаж. Показала охране бумажку и те меня пропустили через вертушку, попутно указав направление. И не зря, потому что мясокомбинат больше походил на лабиринт. Огромный и жуткий.

Я нашла двести сорок второй кабинет и Петра Андреевича, усталого мужичка лет пятидесяти с кудрявой порослью на голове, который внимательно меня выслушал и кивнул на стул, который стоял рядом с его столом. Затем я выслушала лекцию о технике безопасности, поставила подпись в журнале и вопросительно уставилась на мужичка. Тот охнул, виновато улыбнулся и снял трубку телефона.

– Алло, Лид? Петр. Зайди ко мне, пожалуйста. Да, новенькая. Ученица. Куда там, – рассмеялся он и добавил. – Школьница. Зелёная совсем. Жду.

Затем он позвонил в отдел кадров.

– Галь? Да, я. Оформляй Соловей. Да, нашел. Пока.

Через десять минут дверь открылась и в кабинет вошла смуглая женщина в белом халате, белых штанах и черных ботинках. На голове у нее была повязана белая косынка. Несмотря на белый цвет, на одежде хватало грязных пятен: бледно-розовых и желтых. Мне женщина напомнила Бабу-Ягу, которую я видела в книжке сказок, взятой в школьной библиотеке давным-давно.

Густые брови, уставшие серые глаза навыкате, тонкие губы и длинный, острый нос крючком. Но, когда женщина, увидев меня, улыбнулась, сходство с Бабой-Ягой пропало. Улыбка была доброй, пусть и немного усталой.

– Привет, – поздоровалась она.

– Здравствуйте. Меня Настя зовут.

– Лидия Ивановна. Можешь звать Лидой, – кивнула она и повернулась к Петру Андреевичу. – Закончили? Могу её забрать?

– Ага, – отмахнулся мужичок, перебирая бумаги на столе. – Сходи с ней за формой только.

– Пошли, Настён. Найдем тебе одежу, – улыбнулась Лида и подтолкнула меня к выходу из кабинета.

– Ты, значит, бабки Ленки внучка? – спросила она, пока мы шли по длинному коридору за формой.

– Да. А это вы… – я не договорила, потому Лида кивнула.

– Я, кто ж еще. Баб Лена ко мне подошла, да спросила про работу. Я сказала, что бабы нам всегда нужны. Только не думала, что школьницу прислали. А мамка твоя чего? Работает?

– Нет, она за братьями присматривает.

– Вон что, – хмыкнула Лида, внимательно на меня посмотрев. – А тебя, значит, работать отправила.

– Да. Я после школы буду приезжать, – ответила я и добавила то, чему меня мама научила. – С деньгами туго, тёть Лид.

– Какая я тебе тётя, – рассмеялась та. – Просто Лида. И кончай «выкать». У нас тут народ простой. Да, чего я. Сама убедишься.

– Простите. Ой, прости, – теперь и я рассмеялась, когда Лида ущипнула меня за бок.

– Уже лучше, – кивнула она и, остановившись перед зеленой дверью, пропустила меня вперед.

Толстый мужик с золотым зубом дал мне комплект рабочей формы: такой же, как у Лиды, халат, белые, свободные штаны, косынку и ботинки. Было видно, что ботинки уже кто-то носил, но я не придала этому большого значения. Главное, что на работу взяли.

Затем Лида отвела меня в цеховую раздевалку, нашла свободный шкафчик с замком и подождала, пока переоденусь, но, когда я вышла к ней, не сдержалась и рассмеялась. А я, глупо хлопая глазами, не понимала, что её так развеселило.

– Ой, Настюха. Ну, дурында, – охнула она. – Ты чи сменку не брала с собой?

– Сменку? – переспросила я, краснея от смущения. Лида подошла ко мне и, положив руку на плечо, улыбнулась.

– Сменку. В цеху холодрыга же. А ты халат и штаны на голое тело напялила. Вон аж сосцы торчат, того и гляди халат порвут, – ответила она и, склонив голову, внимательно меня осмотрела. – А синяки чего на руках?

– Да… это так, – отмахнулась я. Лида кивнула и поджала губы.

– Ладно. Надень пока под форму свою одежу. Поставим на что-нибудь полегче, чтобы не запачкалась. А завтра со сменкой приходи. Без теплой одежи застудишь все. И письки, и сиськи.

Вздохнув, я снова отправилась переодеваться и очень скоро убедилась, что Лида была права.

Меня поставили не на пельменный автомат, а на фасовку. Другие женщины, в одинаковых белых халатах, засыпали в машину пельмени, а я скидывала запакованные в «чебурашку» – квадратную тележку-чан, которые были в каждом цеху – и, как только чебурашка заполнялась, отвозила её в морозилку.

С непривычки я потянула спину, потому что тележка была тяжелой, так еще и одно колесо у нее постоянно заклинивало, что не облегчало работу. Пока я отвозила чебурашку в морозилку, мое место занимала другая женщина, но стоило вернуться, как она вновь вставала за фасовочную машину. Чебурашки заполнялись так быстро, что через пару часов я устала и вспотела несмотря на холод, еще и дышала так, словно пять километров пробежала.

Лида, проходя мимо, увидела, что я вот-вот рухну без сил рядом с чебурашкой, подбежала к фасовщицам и наорала на них.

– Совсем, блядь, ума лишились? Она ж дитё еще! – рявкнула она. Женщины виновато потупились, а одна из них улыбнулась мне. – Отдыхать хоть ей давайте. Еле ноги волочит. Гляньте вон, помрёт неровен час.

– Все хорошо, Лид, – ответила я и, натянув перчатки, снова принялась кидать в чебурашку фасованные пельмени. – Просто не привыкла еще. Но я привыкну, правда.

Лида лишь улыбнулась и, погрозив кулаком смеющимся фасовщицам, ушла, а я, наполнив чебурашку, покатила пельмени в морозилку.

В обед фасовщицы пригласили меня за свой стол, а потом к нам подсела Лида и высокий мужик с обвислыми усами. Чуть позже я узнала, что он был подсобником, но его частенько забирали в другие цеха. Звали его Коля. Он молчал, глупо улыбался и иногда смеялся каркающим смехом, если рабочие начинали сально шутить.

Лида рассказала мне как-то, что Коля был дурачком. Мать его умерла, а он чуть по миру не пошел, когда его дом попытались отобрать цыгане. Но Лида и другие соседи взяли Колю под своё крыло, потом устроили на мясокомбинат подсобником, где он и работал без малого пятнадцать лет. Меня он сразу полюбил, потому что я не смеялась над ним, если он случайно опрокидывал чебурашку или пердел, таща на рохле тяжелый поддон с полуфабрикатами. Он был тихим и неконфликтным. Всегда улыбался и был готов прийти на помощь любому, кто попросит.

После обеда Лида забрала меня с собой на пельменный автомат и принялась понемногу обучать. Сначала я подвозила к машине фарш и тесто, а потом смотрела, как Анька – улыбчивая девушка с оттопыренными ушами, торчащими из-под косынки – закидывает фарш в автомат. Мне объясняли устройство, рассказывали, какие кнопки и за что отвечают, а потом отправили смотреть на тестомес и фаршемешалку.

На фаршемешалке работала Вера – молчаливая женщина, от которой очень знакомо пахло. Принюхавшись, я покраснела, почувствовав запах перегара. Но по лицу Веры нельзя было сказать, насколько сильно она пьяна. Я же была новенькой, поэтому предпочитала молчать. Кто знает, вдруг это норма, что работник напивается прямо на рабочем месте.

Вера работала молча, лишь недобро скользнула по мне глазами, когда Лида привела меня к ней. Я встала рядом и принялась наблюдать, как Вера закидывает мясо в лоток, где на бешеной скорости вращался вал и острые ножи измельчали все, что попадало в мешалку. Вера мне ничего не объясняла и сделала вид, что меня вообще не существует. Да я и не была против. Наоборот, так как-то проще.

Грохот и скрежет машины понемногу дурманил голову и вгонял в транс. Теперь я не удивлялась, почему Лида, да и остальные ходят с берушами. Проработать двенадцатичасовую смену в таком шуме сложно. Порой кажется, что еще секунда и мозг вытечет из уха, сделав тебя овощем на всю оставшуюся жизнь. А еще я думала о маме. Она никогда не работала и вряд ли бы протянула хоть одну смену в цеху полуфабрикатов. Либо вытерпела, а потом бы умирала две недели, лежа на диване…

От мыслей меня отвлек дикий крик. Я вздрогнула, когда на лицо плеснуло чем-то теплым. Машинально провела рукой по щеке и посмотрела на ладонь, испачканную красным. На моем халате тоже были красные брызги, а крик становился все сильнее, пока не оборвался на истеричном визге. Я, вытаращив глаза, смотрела, как к машине бегут со всех ног Лида и Анька, а затем, посмотрев на Веру, побледнела. Её рука по локоть была в лотке, куда скидывали мясо. Машина больше не скрежетала, но вокруг была кровь: на полу, на стенах, даже на потолке. Лида, пихнув меня в сторону, подлетела к Вере. Я не слышала, о чем они говорили. В ушах звенел протяжный писк, а желудок ходил ходуном. Анька куда-то убежала, на её позеленевшем лице застыл ужас, а я стояла в стороне и смотрела на ладонь, испачканную в крови Веры.

Меж тем Лида перетянула жгутом руку женщины и краем глаза посмотрела на меня. В её глазах блеснула жалость, она хотела мне помочь, но не могла бросить Веру. Это я понимала, пусть и продолжала испуганно смотреть на неё. Когда Вера снова закричала, я блеванула. Нехитрый обед, съеденный в столовой, заляпал ботинки и штаны, но я этого не заметила. Еще один рвотный спазм… Голова закружилась, а перед глазами поплыли красные круги. Я прислонилась к стене, и только потом услышала голос Лиды. Он дрожал, но был громким и сильным.

– Девчонку уведите! Быстро, блядь! Где врач, ёб вашу мать?

– Идет! – крикнула ей Женя. Она стояла на пульте пельменного автомата и подошла только сейчас. – Анька за ним пошла же.

– Пойдем, Насть. Пойдем. Не гляди туда. Не надо, – пробасил Коля, подходя ко мне. По его лицу было непонятно, испуган ли он. Наоборот, показалось, что такие ситуации для Коли – норма. Он отвел меня в подсобку, где рабочие гоняли чай на перерывах и курили, налил горячего чая и сунул в руку гнутую металлическую кружку с розовым поросенком и названием мясокомбината. Я машинально сделала глоток и с трудом сдержала очередной спазм. Коля вздохнул и осторожно обнял меня, а я, выронив кружку, разрыдалась и прижалась к нему.

Не помню, сколько я просидела в подсобке, но часто слышала громкие голоса, доносящиеся из цеха. Изредка в подсобку забегал кто-то из рабочих и, высадив за две затяжки сигарету, убегал обратно. На меня не обращали внимания, но оно и понятно. Там были проблемы поважнее, да я и не надеялась на сочувствие. В голове клубился туман, а желудок то и дело подкатывал к горлу. Хорошо, что он был пуст, а то и подсобке бы досталось.

Однако через час, когда чай в моей кружке остыл, в подсобку вошла Лида. Я взглянула на неё и удивленно открыла рот. Лида словно постарела лет на десять. Бледная, лоб в испарине, халат в крови, а руки трясутся. Она подошла к столу, достала из ящика пачку сигарет и, чиркнув зажигалкой, глубоко затянулась. Потом растерянно посмотрела на меня и её глаза, подернутые поволокой, резко расширились.

– Блядь, Настя, – ахнула она, подбегая ко мне. Затем присела на корточки и заглянула в глаза. – Давно ты тут сидишь?

– Не знаю, – тихо ответила я. – Коля отвел, вот и сижу.

– Дебилы, – ругнулась она, а потом хлопнула себя ладонью по колену. – Ладно, сама хороша. Бросила тебя совсем.

– Я нормально, – соврала я. Сердце до сих пор стучало, как сумасшедшее, а в ушах звучал крик Веры. – Правда, Лид.

– Ага, вижу. Зеленая, как крыжовник, – фыркнула Лида, снова затягиваясь сигаретой. Она выпустила дым к потолку и покачала головой. – Как ты?

– Нормально.

– Это я уже слышала. А если правду?

– Мне страшно, – ответила я. Губы затряслись и на глазах выступили слезы. Я утерла их рукавом, забыв о том, что тот испачкан в крови. Лида не стала ничего говорить. Скинула грязный халат, села рядом и обняла меня. Как Коля. Вот только её объятия были нежнее. Я перестала сдерживаться и снова заревела. Лида молчала и гладила меня по голове. Я чувствовала, как бьется её сердце. Ровно и спокойно. Только руки немного тряслись, заставляя пепел падать на пол.

– Отдохни, – сказала она, когда я приняла душ и сняла грязный халат. – Я понимаю, каково тебе сейчас. Поэтому не торопись на работу. С мастером я решу. К тому же завтра комиссия придет.

– Спасибо, – тихо ответила я, теребя в руках шапку. Затем, вздохнув, спросила. – Можно идти?

– Конечно, глупенькая. Сама доедешь? – улыбнулась Лида. Улыбка вышла неживой, натужной.

– Да, – кивнула я. Затем, попрощавшись, медленно пошла к выходу из цеха. На глаза попались капли крови на полу и меня снова замутило. Однако я сдержалась и ускорила шаг. Дико хотелось на свежий воздух.

Не помню, как я доехала до дома, как поднялась по лестнице и позвонила в дверь. Не помню, как вошла в коридор и как разделась. Очнулась я лишь тогда, когда мама, рявкнув, влепила мне пощечину.

– Чего так долго? – спросила она, скрестив руки на груди. Я подняла на неё глаза и пожала плечами. Мама проворчала что-то под нос, а потом добавила громче. – Слышала от соседок, что там у вас стряслось. Живая хоть, баба та?

– Наверное. Я не видела, когда её отвезли, – ответила я, садясь на стульчик в коридоре. Ноги стали ватными, а к горлу подкатил ком. – Я рядом с ней стояла. Помню только, как она кричала, а её рука в машине торчала. И кровь повсюду…

– Бестолочи везде. Либо специально сунула, чтобы деньги выбить с комбината, – буркнула мама, проигнорировав мои слова. – Поделом ей.

– Мне на завтра выходной дали. Чтобы я отдохнула, – добавила я и вжала голову в плечи, когда мама резко развернулась и с ненавистью на меня посмотрела.

– А ты устала? – вкрадчиво спросила она. Обычно за этим следовал удар, поэтому я напрягла ноги, чтобы не упасть со стульчика, если она все-таки ударит. – Ну оторвало какой-то дуре руку. Что теперь? Неделю страдать и плакать? Завтра после школы поедешь на комбинат.

– Мам… – слезы снова побежали по щекам, но на маму они не действовали.

– А жрать мы что будем через месяц, а? Об этом подумала, тварь? Господи, ну что за сука! – воздела она руки к потолку. Я молчала, молясь лишь о том, чтобы она меня не била. – Я в твои годы на заводе работала. Холод, жара – не важно. Я после школы переодевалась и шла на завод.

– Мам, мне страшно… – снова попыталась объяснить я. Мама покачала головой, заставив меня замолчать.

– Это не страшно. Это жизнь. Привыкай или сдохнешь. Бездарям в этом мире делать нечего. Они всегда уходят первыми, – ответила она и, запахнув халат, указала рукой на дверь в ванную. – Умойся пойди. Рожа опухла, воняешь. А потом полы помой и за уроки садись. Катька твоя принесла домашнее задание.

– Мам, можно я полежу немного? Отдохну.

– На том свете отдохнешь, – отрезала она и, подняв меня со стула за руку, пихнула в сторону ванной комнаты.

Закончив с полами и уроками, я с трудом забралась в постель, укрылась одеялом и свернулась калачиком. Сердце бьется неровно, а в ушах по-прежнему крик Веры. Надрывный и отчаянный. Я закрыла глаза и моментально уснула. Несмотря на ломоту в мышцах после тяжелой смены, несмотря на нервы и страх. Отключилась сразу и впервые не видела никаких снов.

На следующий день, после школы, я села в автобус и поехала на мясокомбинат. Прошла через охрану, показав временный пропуск, поднялась на четвертый этаж и поплутала в лабиринте одинаковых бесконечных коридоров, пока не нашла раздевалку. Молча зашла, переоделась и на выходе столкнулась с Лидой.

По ней было видно, что спала она плохо. Под глазами мешки, кожа бледная и помятая. Лишь глаза все те же. Суровые и чуть усталые.

– Ты чего тут забыла? – спросила она, уперев руки в бока. Я пожала плечами и неловко улыбнулась.

– Работать пришла.

– Я ж сказала, чтобы ты отдохнула, – помотала головой Лида. Затем приоткрыла рот, наклонила голову и прищурилась. – Мать на работу погнала?

– Работать надо, Лид. Деньги нужны, – покраснев, ответила я. Лида проглотила ругательство, вертевшееся на языке, обняла меня за плечи, и мы вышли из раздевалки.

– Деньги… не все упирается в деньги, Настька, – хмыкнула она, пока мы шли по коридору в цех. – Ладно. Сегодня пойдешь в колбасный, будешь на фасовке стоять. Там несложно, девчата помогут освоиться.

– А ты?

– У меня комиссия, – кисло улыбнулась Лида, поправив косынку.

– Тебя накажут? – осторожно спросила я, боясь обидеть человека, который был ко мне добр.

– Нет, что ты, – фыркнула она. – Накажут! Ишь надумала. Нет… Я же не мастер цеха. Его накажут, скорее всего. А я так… рассказать, как все было.

– Хорошо, – я смутилась и поправилась. – В смысле, хорошо, что тебя не накажут.

– Смешная ты, малявка, – усмехнулась Лида, открывая дверь в колбасный цех. – Ладно, пошли познакомлю с девчатами.

Как Лида и обещала, меня поставили на фасовку сосисок. Работа не пыльная, нужно всего лишь поправлять упакованные сосиски и следить, чтобы не было брака. Бракованные я скидывала в стоящую рядом чебурашку, которую по мере заполнения отвозила к началу линии, где вдвоем с фасовщицей, вскрывала упаковку и высыпала сосиски на ленту, чтобы их запаковали снова.

Несмотря на то, что работа была не такой уж и тяжелой, я все же быстро устала. Ныла спина, тряслись с непривычки ноги, да и постоянный холод донимал. Тут почему-то было холоднее, чем в цеху полуфабрикатов. Но все же я быстро втягивалась и даже обменивалась шуточками с фасовщицами, которые работали куда быстрее. Однако никто из них не упрекал меня, не гнал и не пытался обидеть. Они понимали, что любому новенькому нужно время, чтобы обвыкнуться.

Вечером, придя со смены, я приняла душ и долго терла себя мочалкой. Но колбасный запах будто намертво въелся в кожу. По крайней мере мне так казалось. Даже дворовые собаки почуяли его и провожали меня до подъезда, виляя хвостами и думая, что я угощу их вкусняшкой.

Как только я вышла из ванной, мама сразу напомнила о домашних делах. Сначала я почистила овощи для супа и разделала мясо, потом вымыла полы и вытерла пыль. Затем замочила грязную одежду в тазу и наконец-то отправилась делать уроки. Правда закончила их делать поздней ночью, когда все уже спали.

Хмыкнув, я потянулась, с наслаждением распрямляя натруженную спину, и достала из тайника дневник. Взяла ручку, раскрыла тетрадь и на миг задумалась, с чего бы начать. Тихо тикали часы над кроватью и слышался храп отчима, а в голове кружились мысли. Много мыслей, но одну я успела ухватить. Она давно не давала мне покоя, а мама моментально зверела, если я спрашивала. Ручка забегала по бумаге и на глаза привычно навернулись слезы:

– «Почему папа так и не вернулся, чтобы спасти меня».

Глава четвертая. Боль.

Боли было много. Физической и душевной. До одиннадцатого класса ни один день не обходился без боли. В какой-то момент я к ней привыкла. Как к молчаливому врагу, который по привычке шпыняет тебя кулаком в спину. Больно, но не смертельно.

До девятого класса мама частенько меня била. За помарки в тетради, за забытую посуду в раковине, за «тупость», как она сама говорила. Сначала это были просто удары рукой, а рука у мамы тяжелая. От этих ударов на коже оставались синяки, которые сходили мучительно долго. Из-за этого я практически не носила футболки с коротким рукавом, предпочитая длинный. Или водолазку, которая скрывала еще и синяки на шее. Чтобы я не вырывалась, мама хватала меня одной рукой за шею, а другой лупила. Ладонью, кулаком, ремнем, проводом от утюга и всем, что попадется на глаза. Однажды даже Андрейкиной пластмассовой лопаткой, разбив мне пальцы на руках, которыми я пыталась прикрыть лицо.

Но чем старше я становилась, тем более изощренными становились наказания. Полчаса на балконе в мороз – это мелочь. А вот простоять четыре часа в углу на горохе, куда страшнее. Поначалу кажется, что все не так и страшно. Стоишь на коленях. Да, больно, но терпимо. Однако через десять минут становится больно. Еще через десять – мучительно больно. А потом ты просто сходишь с ума, отсчитывая каждую секунду. Только вот стоять надо еще три часа, как минимум. Нельзя шевелиться, нельзя стонать, ничего нельзя. Ты должна осознать свой проступок. Хреново правда получалось, потому что все мысли занимала тупая, ноющая боль от впившихся в кожу и кости сухих горошин.

Матвей любил смотреть, как меня наказывают. Он чаще всего ошивался рядом, скалился, когда мама меня била и странно угукал, если я стонала от боли. Ну а если меня ставили на горох, то гаденыш садился рядом и буквально пожирал глазами мое лицо. Мама на эти звоночки внимания не обращала, а зря. Нормальный ребенок никогда не будет упиваться страданиями других. Тем более страданиями родных.

Андрей, когда меня наказывали, сразу замыкался в себе. Хмурил брови, поджимал губы и уходил в спальню с книжкой в руке. Однажды я закричала, когда мама перетянула меня ремнем по спине за то, что я рассыпала сахар. Андрейка поморщился и закрыл уши ладонями, а Матвей радостно угукнул. Его глаза заблестели. Но не от жалости, а от удовольствия. Андрей же хмурился и молчал. Словно хотел что-то сказать, но не мог. Младшенький был неплохим ребенком, но слишком уж замкнутым. Правда один раз он меня удивил, когда я стояла на горохе в углу. Андрей дождался, когда в гостиной никого не останется, подошел ко мне и ладошками осторожно разровнял горох так, чтобы он не впивался мне в колени. Затем отошел в сторонку, внимательно осмотрел дело рук своих и, удовлетворенно хмыкнув, отправился в комнату с книгой. Потом я слышала, как он плакал, когда мама, увидев, что я стою не на горохе, ударила меня кулаком по спине. Я должна была по полной отработать наказание.

Ночью Андрейка прокрался в мою комнату и оставил на столе конфету-долгоиграйку. Я спала и не слышала, как он вошел, но догадаться было несложно. Кто еще мог положить конфету, как не младшенький? Утром он внимательно за мной наблюдал, а когда я, одеваясь в школу, развернула хрустящий фантик и сунула конфету за щеку, улыбнулся. Улыбнулся и вновь превратился в замкнутого мальчишку, которого не трогают чужие страдания.

Но помимо физической боли, была и другая боль. Порой мама, устав меня лупцевать, принималась промывать мне мозги. Она была хорошим оратором, всегда умела найти и подчеркнуть минусы. Да так, что я после этой промывки чувствовала себя последним говном, недостойным жить с ней под одной крышей. Со временем она перестала меня бить, срываясь лишь изредка, зато копания в моей голове удвоились.

– Как с тобой еще поступать-то? – устало спросила она. Я сидела за кухонным столом, в глазах были слезы, а рука болела сильнее обычного. Войдя в раж, мама ударила меня скалкой, которой я раскатывала тесто. А все из-за того, что заготовки для пирожков получались слишком тонкими. То, что я первый раз этим занималась, ей было плевать. Как и на многое другое.

– Не знаю, – тихо ответила я, стараясь её лишний раз не злить.

– Не знаю, – передразнила мама, самостоятельно раскатывая тесто. – Вот как надо. А ты? Лишь время потеряла, гадина. Кому ты такая криворукая нужна-то будешь? Картошку чистишь абы как, квадраты получаются. Так и не напасешься на тебя продуктов. Стираешь через жопу. Да, да. Кто отцу одежу рабочую засрал? Я что ли? Чего сидишь, глазками хлопаешь? Сказать нечего?

Мне было что сказать, но я бы этого никогда не сделала. Стоит сказать хоть слово против, как боль вернется. По мнению мамы, я должна была слушать и запоминать. Да только что бы я ни делала, все было не так. А уж добрых слов я почти не слышала. Даже когда решила сделать сюрприз маме на день рождения и приготовила торт. Этот торт она выбросила в помойку, сказав, что я положила слишком много крема, а от крема жиреют и сердце болит. Я тогда проплакала полночи, а когда пошла в туалет умыться, то увидела, как Матвей пожирает торт прямо из мусорного ведра и ехидно скалится, увидев, что я на него смотрю. Ну, хоть кому-то он понравился.

– Ты думаешь, я тебя просто так наказываю? Что мне нравится, да? – продолжала мама. Она на миг замолчала и мотнула головой в сторону сковородки. – Масло разогрей.

– Хорошо, мам, – кивнула я и, взяв сковороду, налила туда масло.

– Куда ты столько льешь?! – рявкнула она, отвешивая мне очередной подзатыльник. – Меньше надо. Господи, ну что за ребенок. Мало того бестолочь, еще и вредит, будто нарочно.

– Я же не нарочно, мам, – всхлипнув, ответила я. Но ей было все равно.

– Ага. Суп кто пересолил вчера так, что жрать без слез невозможно? Убить тебя мало, да разве ж полегчает. Не дочь, а пидорасина какая-то. Ладно тесто, его перекатать можно, а суп? На кастрюлю сколько продуктов ушло. Про мясо молчу, дорогущее. Чего смотришь? Сама его жрать и будешь теперь.

– Можно же новый сварить, – тихо предложила я, на что получила скалкой по пальцам и, ойкнув, замолчала.

– Заработай сначала на новый, – крикнула мама. – Новый сварить, ишь чего удумала. Новый я сама сварю, а этот сожрешь весь до последней капли.

Вот только не я пересолила суп, а Матвей бухнул в кастрюлю половину солонки и, смеясь, убежал. Я попробовала водой разбавить, да только хуже стало. За это мама меня отругала, а потом заставила съесть две тарелки супа, не запивая водой. И я ела, боясь отказаться. Потому что знала, что меня снова изобьют и накажут.

Со временем у мамы появился новый способ «мотивировать» меня. Нет, она не хвалила и не благодарила. Она фыркала и в щепы разносила то, что я делала. Будь это торт, пирожки, вымытый пол, убранная комната или рисунок.

Однажды я снова захотела сделать ей сюрприз на день рождения. Специально для этого заходила к Катьке после уроков, и она час в день учила меня играть на гитаре одну песню. Мамину любимую. «Эти глаза напротив» Ободзинского.

Катька помогла мне с аранжировкой, мы долго разучивали аккорды, а потом я потихоньку начала учиться играть. И успела как раз ко дню рождения. Специально нарядилась, взяла у Катьки гитару и спрятала у себя в комнате. А потом, когда семья уселась за праздничный стол, вышла и спела. Вот только вместо слез радости, благодарностей и аплодисментов, меня наградили молчанием.

Мама, прищурившись, покусывала губы. Отчим наливал себе водки в стакан и не обращал на меня внимания. Андрейку больше занимала книжка, а Матвей пытался засунуть в нос горошину. Я покраснела от смущения и тихо ушла в комнату, чтобы убрать гитару, а когда вернулась за стол, то мама наконец-то соизволила открыть рот.

– И что это было? – спросила она, усмехнувшись. Я покраснела и опустила голову.

– Подарок.

– Можно было и получше, – фыркнула мама, наклоняясь к Матвею и вытаскивая у того из носа горошину. – Сына, а если задохнешься? Дурной совсем?

– Не, – хрюкнул тот и неожиданно чихнул. Я скривилась, увидев, что сопля из его носа улетела в мою тарелку с пюре и котлетой, к которой я так и не притронулась. Мама увидела, что я скривилась, но истолковала по-своему.

– Чего рожу-то кривишь? Бренчать ума много не надо, а вот с выражением спеть – потрудиться придется. Да и какая из тебя певица. Мычишь там что-то и как овца блеешь.

– Во, во, – буркнул отчим, цепляя на вилку хрустящий огурчик. – Нет бы что хорошее спела. Душевное, из шансона.

– Это же подарок, – прошептала я. На глаза навернулись слезы и стало как-то гадко на душе. – Я месяц училась, мам.

– Хуево училась, – отрезала она. – Говорила, что медведь тебе на ухо наступил, так не верила. Второй раз говорю.

– Настя – блядь. Настя – блядь, – завыл Матвей. Он сидел с Катькиной гитарой на диване и лупил, что есть мочи по струнам.

– Отдай, Моть. Это не моя гитара, – побледнела я и бросилась к нему. – Катька меня убьет, если поломаешь.

– Ничего не поломает. Пусть играет… – буркнула мама, правда гитару забрала, когда одна из струн лопнула и секанула Матвея по руке, из-за чего тот заревел и умчался в комнату. – Одни проблемы из-за тебя, сука. Унеси это нахуй из дома! Слышишь?

– Струна…

– Унеси, блядь! – рявкнула она так громко, что Андрейка, сидящий за столом, снова поморщился и закрыл уши ладонями. – Еще раз увижу тебя с гитарой, неделю синей ходить будешь. Певица хуева.

Я отнесла гитару Катьке и та, открыв дверь, все поняла, стоило ей заглянуть мне в глаза. Катька перебила меня, когда я попыталась объяснить, что струна порвалась, отложила гитару в сторону, а потом обняла. Крепко, но нежно.

– Забей, родная. Это просто струна, – криво улыбнулась Катька. – Да и менять их пора уже.

– Просто струна, – повторила я и, пожав плечами, отправилась домой. Не из-за порванной струны я плакала, а из-за слов, которые мне сказала мама.

Можно было и получше. До сих пор меня клинит от этих слов. Может, мама и правда пыталась меня так мотивировать, да только наоборот отбивала всю охоту что-то делать. Она придирчиво проверяла мои поделки, а потом выносила вердикт, который разбивал мне сердце. Раз за разом.

– Это, блядь, что? – устало спросила она, когда я принесла ей поделку, которую мы делали с классом на уроке ИЗО – грибную полянку. На зеленом кусочке пластилина жались друг к другу три маленьких грибка. Два с коричневыми шляпками и один мухомор.

– Мы на уроке делали, мам, – улыбаясь, ответила я. Поделка мне нравилась. Мало того, что я за нее пятерку получила, так еще и учительница похвалила перед всем классом. – Мне пять поставили…

– Ага. А мухомор зачем? Он же ядовитый, портит все. И кто так грибы лепит, а? Второй класс, а лепишь на уровне детсада для дебилов, – вздохнула мама и, повертев поделку перед глазами, смяла её в уродливый ком. – Могла бы и получше постараться.

Ей было плевать, что я потом полночи рыдала в спальне и не могла уснуть. Перед глазами то и дело появлялась грибная полянка в маминой руке, которая через секунду превращалась в некрасивый пластилиновый ком. Но плакала я тихо, чтобы мама не услышала. Как начала в детстве, так и привыкла. А потом научилась плакать с абсолютно сухими глазами. Вместо меня плакал от боли мой внутренний искалеченный ребенок.

Со временем я привыкла не показывать маме то, чем занимаюсь. Она не знала, а значит не было истерик, ругани и боли. Катька очень удивилась, когда я подошла к ней через неделю после дня рождения мамы и попросила продолжить заниматься со мной гитарой. Потом понимающе кивнула и улыбнулась.

– В принципе, ничего сложного, – сказала она, когда мы сидели в её комнате. Я завидовала тому, как выглядит Катькина комната. На стенах висели постеры из журналов, вырезки и большие плакаты. В уголке стоял магнитофон, на котором можно слушать диски. Об этом я могла только мечтать. Мама и отчим не подпускали меня к музыкальному центру, объясняя тем, что я обязательно что-нибудь сломаю. Вот и приходилось слушать музыку на стареньком кассетном плеере. Хорошо хоть Катька подкидывала что-нибудь новенькое. Сама она любила злой панк – грязный, быстрый и яростный. Я же предпочитала мягкий фолк, под который любила дремать, представляя, как гуляю по сказочным мирам. Катька быстро ухватила мое настроение и стабильно поставляла кассеты, ничего не требуя взамен.

– Это тебе не сложно, – улыбнулась я, глядя, как Катька ловко перебирает пальцами, играя «Зеленые рукава».

– Ну, да. Я ж в музыкалке с детства, – хохотнула она. – Но не бзди. Научишься.

Катька не соврала. Мы начали с азов, нотной грамоты и теории музыки. Учителем Катька была отменным, правда морщилась, когда я лажала, но не ругала и предпочитала хохотать. Потом пошли легкие песенки: «Антошка» и «В траве сидел кузнечик». Затем классические пьесы и классика рока, адаптированная под акустическую гитару.

Мама иногда спрашивала, где я шляюсь, а я говорила, что мы гуляли с Катькой по парку или сидели у пруда. Она не догадывалась, что я учусь играть на гитаре, а если бы узнала, то был бы очередной скандал. Скандалов мне и так хватало.

*****

Перед новогодними праздниками я сломала на мясокомбинате руку. Катила чебурашку в морозилку, а мне навстречу ехал Коля, таща на рохле тяжелый поддон с заморозкой. Он врезался в меня, а когда я упала, то сверху на меня посыпались коробки с замороженными котлетами, пельменями и другими полуфабрикатами. Как итог: на лбу две лиловые шишки, спина в ссадинах и левая рука с закрытым переломом.

Когда я пришла домой, мама на меня наорала. Мне было так плохо, что я пропустила её крики мимо ушей и, шатаясь, пошла в комнату. Взяла паспорт из стола и, пытаясь не блевануть, отправилась в больницу. Мама пошла со мной, не забывая орать на всю улицу, какая я бестолочь.

– Специально сломала, – рычала она, не обращая внимания на удивленных людей, которые оборачивались нам вслед.

– Мам, мне плохо… – простонала я, придерживая сломанную руку здоровой. Мама не обратила на мои слова внимания. Как обычно.

– Устала, да? Спина болит? А у отца не болела, когда он на хлебзаводе вкалывал, чтоб ты, пизда, ни в чем не нуждалась? Гипс наложат и завтра попиздуешь обратно! – фыркнула она, грубо меня встряхивая. Боль прострелила от руки в голову, наполнив рот привкусом блевотины. Меня начало знобить, еще и мама кричала, изредка дергая за плечо, если я сбивалась с курса. – Бабка завтра соседке позвонит. И если она скажет, что ты сама виновата, ты, сука, у меня кровью ссать будешь.

– Я не специально! – неожиданно заорала я. Внутри снова что-то лопнуло. Будто мое безграничное терпение, похожее на шарик, наткнулось наконец-то на холодную иглу ненависти. Мама испуганно шарахнулась в сторону, а я заплакала, не обращая внимания на прохожих и боль.

– Ладно, пошли, – неожиданно стушевалась мама, беря меня под руку. Более бережно, чем раньше. – И не ори. Дома поговорим.

Я закусила губу и прокляла свой поступок. Мало мне сломанной руки…

В больнице мне сделали рентген, дали обезболивающее, а потом наложили гипс. Все это время я просидела, как овощ, буравя усталым взглядом стену. Доктору приходилось несколько раз задавать мне вопросы, чтобы получить ответ. Хорошо, что мама сидела в коридоре, а то и к этому бы прицепилась.

После осмотра мне выдали больничный на две недели, когда я сказала, что хожу в школу и подрабатываю на мясокомбинате. Доктор кивнул и сказал, что я должна прийти на новый осмотр, когда больничный закончится и там будет видно, продлять его или нет. Я не стала ему говорить, что этим больничным могу себе только жопу подтереть. Мама все равно меня отправит завтра в школу, а после школы надо будет ехать на мясокомбинат. Так и получилось.

Правда, когда мы пришли домой, мама сказала мне лечь в кровать, а сама сделала мне чай и даже расщедрилась на два бутерброда с вареной колбасой. Я, открыв рот, смотрела, как она заносит бутерброды с чаем в комнату и ставит их на стол.

Меня не заставили мыть полы, вытирать пыль и идти за братьями в садик и школу. Мне дали отдохнуть. Впервые в жизни. Но я, лишь только голова коснулась подушки, моментально отключилась. Рука болела, но плевать. Бывало и больнее.

Утром я естественно отправилась в школу. Рука рукой, а напряженные глаза мамы и отчима, которые буравили меня, пока я неуклюже ставила чайник на огонь, говорили о многом. Если я вдруг решусь взбрыкнуть, меня попросту разорвут, да и вчерашний адреналин давно уже испарился, превратив в прежнюю послушную собачку. На миг на лице отчима даже мелькнуло разочарование. Мама наверняка ему рассказала о моем вчерашнем крике, и он готовился прочесть мне очередную нудную проповедь.

Когда я вышла из квартиры, то по привычке проверила почту и очень обрадовалась, увидев на конверте Ванькину фамилию. Он редко мне писал, но опять же по моей просьбе. Письмо могла найти мама и устроить концерт, обозвав меня шалавой и потаскухой, хотя в письмах ничего такого не было.

Мы с Ванькой просто обменивались впечатлениями о прочитанных книгах, советовали друг другу музыку, да строили планы на лето, когда мама с отчимом отправится на море, а меня отвезут к бабушке. С Ванькой мне было спокойно. Он был моим другом. Таким же, как и Катька. И его, и меня это полностью устраивало. Сам Ванька давно встречался с соседской девчонкой, которая на меня смотрела волком, но потом обвыклась и даже ходила с нами на речку, где мы, хохоча, резвились в мутной воде. Когда я перешла из восьмого класса в девятый, у нас с Ванькой случился один серьезный разговор.

– А папка твой так и не объявился? – тихо спросил он, мусоля во рту сорванную травинку. Наташка, его подружка, отправилась за лимонадом, и мы смогли немного поболтать о личном. Правда я не думала, что Ванька поднимет эту тему. Я рассказала ему о многом. О том, что мама меня не любит и иногда бьет. О том, что ей на меня плевать, как и на мои успехи. И до кучи пожаловалась, что отца так больше и не видела, хоть и надеялась частенько, что он вернется и заберет меня с собой из этого Ада.

– Нет, – ответила я. – Он, как ушел от мамы, когда я была маленькой, так больше и не приходил. Не звонил и не писал.

– Странно это все, – Ванька почесал мокрый от пота лоб и, достав сигарету из штанов, лежащих рядом, закурил.

– Почему?

– Ну, у меня ж оказывается тоже братка есть, – глупо улыбнулся он, заставив меня удивиться. – Ага. Я тоже охренел, когда папка нам с мамкой об этом рассказал. Гулял он на Окурке бабу одну, ну, до мамки еще, а потом они расстались, с бабой этой. Родила она пацана, значит. На два года меня старше. Пацан вырос и мамку свою спросил, мол, «а где папка»? Та и рассказала ему все, что знала. А дальше пацан пошукал, да моего папку нашел.

– И что? – осторожно спросила я, когда Ванька замолчал. – Отказался от него?

– Не, ты чо, – рассмеялся он. – Наоборот, принял. Сели они с ним, выпили, да поговорили, как мужики. Папка-то сам ни сном, ни духом, что у него еще один сын есть. Так что без обидок обошлось.

– Повезло, – кисло улыбнулась я и легла на мокрое полотенце. – Я о своем ничего не знаю.

– А если мамку спросить?

– Спрашивала. Орёт только. Еще ударить может, если часто спрашиваю.

– И ты вообще ничего не знаешь?

– Имя только, – хмыкнула я. – Отчество-то в свидетельстве о рождении записано. Вот это и знаю. Михаилом его зовут.

– А фамилия у тебя разве не его? – нахмурился Ванька. Я помотала головой в ответ. – Мамкина?

– Ага. Она, как только он ушел, сразу на развод подала и старую фамилию себе вернула. Ну и мне переписала тоже.

– Хреново, – вздохнул он и пояснил. – У мамки сестра в паспортном столе работала. Коны остались. Была б фамилия, можно и поискать. Сможешь дома в документах полазить? Наверняка мамка твоя не все выбросила.

Я побледнела, услышав его предложение. У мамы была отличная память. Она помнила все, включая сущие мелочи вроде того, как стояли бутылки с алкоголем в баре, и как лежали в шкафу школьные принадлежности.

– Не знаю, надо ли это, – пожала я плечами. – Папа ушел, значит, были причины. Если бы хотел, то нашел бы меня.

– Ну, смотри, – хмыкнул Ванька. – Если найдешь чего, то можно и попробовать. Не обещаю, что получится, но так хоть спокойнее будет.

– «Будет ли»? – подумала я, но вслух не сказала. Ванька правда хотел помочь. Он не хитрил, не пытался разбередить старые раны.

Но Ванькины слова все равно заставили меня задуматься и принесли боль. Не физическую, душевную.

Я не знала отца, да и воспоминание о нем было только одно. Однако, каждый раз засыпая после маминой взбучки, давясь слезами и беззвучно крича в подушку, я раз за разом задавала себе один и тот же вопрос: почему отец не вернулся, чтобы спасти меня.

Вряд ли мама стала такой после его ухода. Вряд ли он просто так бы исчез. Значит, были причины и как же я хотела их узнать. Конечно, никто не давал гарантий, что мой папа не такой, как мама. Но в душе теплилась надежда на лучшее. Я видела другие семьи. Видела, как в них относятся к детям. Видела и завидовала тому, что дети получают ласку, а не подзатыльник или ремень. Я пыталась несколько раз узнать у мамы об отце, но всегда нарывалась только на зуботычину.

– Не угомонишься никак, да? – спросила мама, отвесив мне подзатыльник. Голова дернулась так сильно, что аж зубы лязгнули, но её это только повеселило. – Чего он тебе дался, козёл этот?

– Просто интересно, – тихо ответила я, присаживаясь рядом. Но на достаточном расстоянии, чтобы мамина рука меня не достала. – Ты не рассказывала о папе…

– И не собираюсь. Есть у тебя отец уже. Вон, Игорь. А в следующий раз спросишь, ремня дам, – предупредила она, беря с тарелки зефир. Я жадно сглотнула слюну и нехотя отвела взгляд. Зефир мне тоже было нельзя. От него портились зубы и росла жопа, как говорила мама. Матвей с Андреем почему-то сладости лопали без проблем. Мама мой вздох поняла по-другому. – Ну, что еще? Ушел он, что говорить. Может тебя увидел, пересрался и ушел. Ребенок – это же не игрушка. За ним глаз да глаз нужен. А он только и делал, что игрался. Поиграет и на работу свалит, а я с тобой сиди. Сиськи, каши, пеленки, говны выгребай. А оно мне надо было, это все?

– Не знаю, – осторожно ответила я, когда мама замолчала. Она бросила в мою сторону недовольный взгляд и вздохнула.

– Тебе-то откуда знать, балда. Соплёй была, когда он убёг. А я говорила, нахрена мне… – мама осеклась и посмотрела на меня. Потом замахнулась, а когда я отпрянула, вжав голову в плечи, ехидно рассмеялась. – Уроки сделала?

– Да.

– Пошли, проверю. Хватит мне тут душу наизнанку выворачивать. Без тебя тошно.

Больше я не пыталась выведать у нее хоть что-нибудь об папе. Но Ванькины слова о том, что дома могут быть документы, не давали мне покоя. Настолько сильно, что у меня отключился инстинкт самосохранения. Даже Катька покачала головой, когда я рассказала ей об этом, пока мы прогуливались вокруг пруда после школы.

– Дурная ты, Насть, – фыркнула Катька, выслушав мои бредовые идеи залезть в ящик с документами. – А если она тебя поймает за этим делом? Пизды даст, или убьет, что тоже невесело. Оно тебе надо?

– Да, – тихо, как и всегда ответила я, когда кто-то повышал на меня голос. Катька знала об этом, но порой забывалась.

– И нахуя? – коротко спросила она.

– А вдруг есть возможность к нему переехать, Кать? – вздохнула я и резко вытерла ладонью глаза. Катька снова вздохнула, а потом обняла меня.

– А если нет, ты себе снова сердце разобьешь, родная, – шепнула она мне на ухо.

– Я люблю маму, – кивнула я. – Но не понимаю, почему она меня не любит…

– Не любит? – удивилась Катька, на миг отпрянув. – Да она тебя, блядь, ненавидит, Насть. Я ни одной такой суки в жизни не видела, чтобы ребенка своего до синевы пиздила. А видела я всякое.

– Ей одной тяжело было, – пробормотала я. – Да я маленькая на руках.

– Ты себя-то слышишь? – осторожно спросила Катька, заглядывая мне в глаза. – Насть, ау! Проснись! Вылези из сказки. Хватит искать ей оправдания. Почему мои родаки меня не лупят, хотя регулярно косячу, а?

– Потому что любят, – виновато улыбнулась я. Катька поджала губы и помотала головой.

– Нет. Просто они отдают отчет в том, что делают. У Наташки Лялиной из третьего подъезда тоже отца нет. Мамка с отчимом живет и что? Есть, конечно, свои тараканы, но её никто пальцем не трогает, потому что ребенок еще. Ребенок может накосячить, может отчудить, но пиздить его за это проводом от утюга бред, Насть. Нездоровая эта тема, отвечаю.

– Поэтому я и хочу папу попробовать найти, – вздохнула я. – У меня есть надежда, Кать. И если я не найду, то эта надежда так и останется надеждой. Я устала. Устала от боли, криков и наказаний. Слышишь?

– Слышу, родная, слышу, – кивнула Катька, снова обнимая меня. – Ты только не плачь, а то я тоже зареву.

– Не буду, – шмыгнув носом, ответила я, потом отстранилась и посмотрела на подругу. В её жестких черных глазах я всегда видела доброту и жалость. В маминых глазах была только ненависть.

У меня появился шанс залезть в шкаф, где хранились документы. И пусть я внутри отчаянно трусила, но желание найти отца перевесило. Случилось это в мой выходной, когда я пришла со школы, придерживая руку в гипсе здоровой рукой. На днях мне дали зарплату, из-за чего мама и дядя Игорь ночью весело звенели стаканами, попутно составляя список покупок на Новый год.

Открыв дверь, я вздрогнула, столкнувшись в коридоре с отчимом. Позади него одевалась мама, а на полу лежали свернутые челночные сумки. Я осторожно протиснулась вперед и снова вздрогнула, когда мама рявкнула:

– Куда ломишься, дура? Дай одеться сначала.

– Прости, мам.

– Не мамкай. Мы с отцом на рынок, – перебила она меня, застегивая сапоги. – А ты пропылесось, пока нас не будет. Оценки выставили?

– Да, – кивнула я и покраснела. От внимания мамы это не укрылось. Она вздохнула и тихо спросила:

– Сколько? – речь шла о тройках и за каждую мама устраивала мне разнос.

– Две. По физике и геометрии, – поморщилась я, ожидая удара. Но удар не последовал. Наоборот, мама хмыкнула, а потом заставила меня открыть рот от удивления.

– Ладно. Можно было и лучше. Хоть ты и та еще бестолочь, да в том году хуже было, – ответила она. В прошлом году я получила три тройки, поэтому не понимала, как на это реагировать. – Братьев забрать не забудь.

– Хорошо, мам, – я закрыла за ними дверь и, морщась, с трудом сняла с себя ботинки. Я всегда донашивала мамину обувь, потому что у нас был одинаковый размер ноги. Матвею и Андрею покупали новую, а я, сидя ночью, вырезала острыми ножницами стельки, чтобы заменить стоптанные мамой. Но как только мама и отчим ушли, в голове вспыхнула шальная мысль. Я поняла, что вот он – мой шанс залезть в шкаф с документами и поискать что-нибудь, связанное с отцом.

Прождав двадцать минут, я вздохнула и, подойдя к шкафу, открыла дверцу. Внутри все так же лежали диски с любимой музыкой мамы и отчима, который слушал модный в то время шансон, счета за квартплату, шкатулки с украшениями и прочие мелочи. Но меня интересовала картонная папка, где мама хранила семейные документы: свидетельства о рождении, паспорта, документы на квартиру.

Отодвинув шкатулку, я вытащила папку, задев диски, которые рассыпались по полу. К счастью ни один из кейсов не разбился, иначе мне надавал бы по шее уже отчим, который слишком ревностно относился к своим вещам. Поставив диски обратно, я уселась на полу и, раскрыв папку, углубилась в изучение документов.

Вот свидетельства о рождении Матвея и Андрея, корочка механика дяди Игоря, аттестаты и мамин диплом. Хмыкнув, я раскрыла его и увидела, что мама, оказывается, училась в политехническом и закончила его в тот год, когда родилась я. Об этом она тоже никогда не рассказывала, да я и не спрашивала, боясь лишний раз к ней обратиться. Еще корочки дяди Игоря… И тут я удивилась. Он, оказывается, мог работать и механиком, и сантехником, и даже электриком. Странно, обычно он даже розетку починить не мог и маме приходилось вызывать электриков из ЖэКа.

Вздохнув, я продолжила изучать документы дальше и, наткнувшись на еще одно свидетельство о рождении, замерла. Зеленая обложка с серпом и молотом. Это могло быть и мамино, и отчима, и моё. Затаив дыхание, я открыла свидетельство и улыбнулась, увидев свою фамилию.

– Соловей Анастасия Михайловна, – тихо прочитала я. – Отец: Свиридов Михаил…

Отчество было зачеркнуто синей ручкой. Так сильно, что подрали даже бумагу, но я смогла разглядеть.

– Антонович, – закончила я и, прижав свидетельство к груди, снова вздохнула. Правда сердце скакнуло к горлу, а потом закружилась голова, когда я услышала позади себя мамин голос.

– Вот сука, – прошипела она, хватая меня за волосы и поднимая с пола. Извернувшись, я увидела мамино перекошенное лицо и качающего головой отчима. Он закурил папиросу и отправился на кухню, оставив меня с мамой наедине. Но не успела я испугаться сильнее, как мама резко ударила меня ладонью по щеке. – Сука. Сбежать захотела? К ублюдку этому?

– Мама, не надо! – закричала я, но мама была в ярости. Она снова хлестанула меня по щеке, а потом царапнула руку ногтями, когда я попыталась вырваться.

– Тварь… – шипела она, таща за собой к дивану. – Пизда ебучая. Интересно ей. Ишь ты…

– Валь, ты это… – отчим не договорил, потому что мама наорала и на него.

– А ты рот закрой! Без тебя разберусь! Иди на улицу и жди, – дядя Игорь послушно затушил папиросу в пепельнице, натянул шапку на голову и выскользнул из квартиры. Единственный, кто мог остановить маму, сбежал. Мои глаза наполнились слезами, но, как обычно, маму это разозлило лишь сильнее. – Плачешь, сука? Страшно?

– Да-а, – протянула я. Пощечиной мама разбила мне губу.

– Ничего-о, – сипло дыша, кивнула она, вертя головой в разные стороны. – Я отобью у тебя охоту нос куда не надо совать. Шалава.

Первым, что попалось ей на глаза, оказалась скакалка Андрея. Тот в последнее время полюбил её и то и дело носился по комнате, прыгая, как безумный зайчонок. Мама схватила скакалку, намотала на руку и ударила меня.

Грудь и ухо обожгло, а через секунду пришла боль. Еще удар. Скакалка обвивает здоровую руку, а я, словно время застыло, вижу, как кожа вспучивается и краснеет. Мама хлещет яростно, не смотря, куда попадает. Достается и груди, и ногам, и лицу. Она отбрасывает скакалку и хватает ремень отчима, который всегда висит на спинке дивана. Потом переворачивает меня на спину и начинает бить. Злобно, быстро, не целясь. Кожа горит и трещит от хлопков, а мама бьет и бьет, попутно приговаривая.

– Вот тебе. Вот тебе, сука. Сбежать хочешь? Вот тебе! Неблагодарная тварь! Мы ей все, а она вон…

От боли кружится голова, немеют пальцы и сводит судорогой ноги. А мама бьет и бьет.

– Ох! – мама выдохнула и отбросила ремень. Потом села на край дивана и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Я, застонав, попыталась встать, но все тело болело так, словно по нему лошади пробежали. Мама плакала, а я, мыча, пыталась подползти к ней, чтобы обнять. Стыд ушел. Остался только страх. Но не за себя.

Мама схватилась за сердце и жадно хапнула ртом воздух. Отпихнула мою руку, которую я положила ей на колено. Я, сжав зубы, упрямо подползла к ней и, собрав остатки сил, обняла. А потом вздрогнула, когда её рука коснулась моей головы. Не так, как всегда. Грубо и небрежно. А мягко и нежно, как и должна прикасаться мама.

– Мам, – промычала я. Она не ответила. Только мотнула головой. – Мам, не плафь…

Распухшие губы коверкают слова. Язык еле ворочается во рту, а воздух со свистом вырывается через нос.

– Ма… – мама, не дослушав меня, встала с дивана, подняла с пола ремень и, не глядя, махнула рукой в сторону ванной.

– Рожу умой. И в комнату бегом. Вылезешь из комнаты сегодня – отлуплю, как сидорову козу.

Когда она ушла, хлопнув дверью, я с трудом сползла с дивана и, хромая, поплелась в ванную. Открыла дверь, включила свет и, посмотрев в зеркало, замерла. Там была не я. Там было чудовище. С заплывшим глазом и разбитым сердцем.

Я осторожно сняла с себя майку, а потом поморщилась, когда горящая кожа с трудом отлипла от ткани. Повертев майку, я задумчиво посмотрела на пятна крови, после чего машинально включила холодную воду и взяла в больную руку кусок мыла. Гипс немного раскрошился и осыпался на пол, но сейчас он меня не волновал. Я застирала майку в холодной воде, потом замочила её в тазу с белизной и, повернувшись к зеркалу спиной, выгнула шею. Только лишь для того, чтобы закусить губу, увидев, во что превратилась спина. Но и остальным частям тела досталось. На животе след от ремня. Рука похожа на колбасу, перетянутую бечевкой, как и ноги. Над губой кровоточащая ссадина…

Поморщившись, я взяла вату и пошла на кухню, где в холодильнике лежала перекись, а потом, смочив вату, как могла обработала спину, не обращая внимания на жжение. После порки я его почти не почувствовала.

Вернувшись в гостиную, я мельком посмотрела на диван, уняла дрожь и, опустившись на колено, принялась собирать документы. Подняла свое свидетельство о рождении, осторожно положила его в папку и, завязав тесемки, убрала все в шкаф, после чего отправилась в комнату.

Там я села на кровать, включила ночник и посмотрела на свои руки. Они дрожали, но слегка, все еще помня жалящие прикосновения резины и кожи. Странно, но мне не хотелось плакать. Не болело сердце, не было кома в груди. Было одно лишь равнодушие.

Я легла и подтянула к себе ноющие ноги. Адреналин отпускал, боль, хоть и была сильной, не причиняла дискомфорта. Голова была такой ясной, что я даже подивилась. Не было привычных мыслей. Не было ничего. Одна пустота. Звенящая и бесконечная.

Дома пахло ёлкой и мандаринами, которые отчим где-то урвал. Соседи готовились к встрече нового года, а я лежала на кровати, подтянув ноги к груди и молчала, смотря в стену. Внутри, под сердцем, всплакнул мой внутренний искалеченный ребенок, но я мысленно приставила палец к его губам, и он замолчал. Понял, что не стоит этого делать. Не сейчас.

Затем я вздохнула, с трудом слезла с кровати и села за стол. Задница тоже болела, но я должна была открыть тайник и вытащить тетрадку в темно-синей обложке. Открыть её и наорать словами на чистые страницы, выпуская скопившуюся внутри меня боль.

Пальцы не слушались меня, пока я пыталась снять с ручки колпачок. Они ныли, словно я била кулаками в бетонную стену. Простая шариковая ручка слюдяно поблескивала в свете ночника… Красивый блеск. Странно, что я раньше его не замечала. Наверное, мама что-то во мне сломала, когда влепила пощечину, разбившую губу и наполнившую голову звоном. А может просто пришло время мне сломаться. Катька часто говорила, что однажды я сломаюсь. Сломаюсь резко, без предупреждения. Тогда прежняя Настя умрет и родится новая Настя.

Я раскрыла тетрадь и осторожно написала дату. Корявые цифры пляшут, словно убежать хотят. За них мне бы точно влетело, напиши я так в чистовик по алгебре. Но эту тетрадь никто не увидит. И так просто я её никому не отдам, пока сама не захочу.

Вздохнув, я подняла взгляд и посмотрела в потолок. Побелка чуть потрескалась, но кого это волнует, кроме меня. Засыпая с ночником, я всегда представляла, что трещины – это дороги. Дороги, ведущие в прекрасные миры, где нет боли, зла и насилия. Где мать целует детей в щеку перед сном, поправляет одеяло и поет им колыбельную. Где братья и сестры любят друг друга. Где есть другая Настя. Улыбающаяся и счастливая. А не тот урод, что, сгорбившись, сидит за столом и рассматривает трещины на потолке. Нет. Не трещины. Дороги… Дороги в другие миры, где есть те же люди, но с другими судьбами. С счастливыми судьбами, а не той, что досталась мне. Почему-то я была уверена, что в мире много таких, как я. Избитых и униженных. И я очень надеялась, что однажды им попадется другая дорога, в конце которой их будет ждать счастье.

Сглотнув липкую слюну, я прислушалась к тишине. К тишине, которой мне порой не хватало, чтобы подумать, поплакать или просто помечтать. Помечтать о чем-нибудь хорошем. Плохого и так было достаточно в моей жизни. Странно, но только сейчас я поняла, что сама могу выбирать дорогу, по которой пойду. Будет она грустной и страшной, или все же легкой и счастливой. На миг забылись побои, ушла боль, да порка перестала казаться такой страшной.

Я улыбнулась, склонилась над тетрадью и размашисто написала:

– «Так много дорог… Но как найти ту самую».

Глава пятая. Взросление.

Девяносто девятый начался не так уж весело, как я хотела. После маминой истерики я почти все каникулы провела дома. Мне запретили гулять, запретили бегать к Катьке и даже на балкон выйти было нельзя, потому что там меня могли увидеть соседи.

Мама перестаралась, когда лупцевала меня скакалкой и ремнем. Проснувшись первого января, я по привычке отправилась в туалет. Посмотрела на себя в зеркало, потрогала синяки, еще не начавшие желтеть и тяжело вздохнула. Последствия порки сходили нехотя, словно старались оставить как можно больше напоминаний о себе, но я не расстраивалась. Конечно, было жаль просидеть все каникулы дома и пушистый новогодний снег видеть только в окно.

Катьке, заходившей за мной, мама говорила, что я заболела гриппом и сейчас лежу в кровати. Я слышала Катькин резкий голос, порывалась выйти в коридор, но понимала, что этим только снова спровоцирую маму, которая и так меня игнорировала.

После порки, когда она с отчимом вернулась с рынка, то не обмолвилась со мной ни словом. Даже в спальню не зашла, чтобы проверить, как я себя чувствую. А я лежала под одеялом и ждала. Ждала, что она хотя бы заглянет, посмотрит, проворчит под нос ругательство и уйдет. Но она так и не зашла.

Сначала я подумала, что про меня забыли. Я слышала, как родные накрывают на стол, звенят тарелками и разговаривают. Слышала телевизор, который смотрел отчим. Галдел в своей комнате Матвей. Только Андрей попытался заглянуть в мою комнату, но мама так на него рявкнула, что брата как ветром сдуло. Он, увидев меня тридцать первого, открыл рот, чтобы задать вопрос, потом нахмурил брови, мотнул головой и ушел в комнату. На миг мне показалось, что в его глазах блеснули слезы.

Семья встречала новый год, а я сидела в комнате, держа в руке тарелку с оливье. На столе стоял стакан воды и лежал кусочек хлеба. Мне не дали присоединиться к столу, поэтому я встречала девяносто девятый в одиночестве, под светом старого ночника. Конечно, в груди ворочалась обида, но такая маленькая, что я без усилий её придушила. Мне было плевать на праздник, который обошел меня стороной. Хоть оливье дали и то хорошо.

В гостиной слышался смех, звучали старые песни из телевизора и хохотали братья, разворачивая подарки. Я подняла голову и посмотрела на часы над кроватью. Десять минут первого. Новый год наступил.

– Не хочу машину! Хочу космонавта! – заорал неожиданно Матвей. Я услышала тихий голос мамы, успокаивающий его, а потом и отчима.

– Дед Мороз тебе завтра принесет, – ответил он. Его язык заплетался, но в голосе был смех и радость.

– А Насте он подарок не принес? – спросил Андрей. Мама вздохнула, а я затаила дыхание, чтобы услышать ответ.

– Плохим детям он подарки не приносит, – ответила мама.

– А Настя плохая? – снова спросил младший. Снова вздох и раздражение в голосе.

– Да, Настя плохая. Иди за стол, пока курочка не остыла. Бегом, бегом.

– «Настя плохая», – подумала я, ковыряясь в салате. Такая плохая, что ей даже жареная курица вместо подарка не положена. Такая плохая, что со сломанной рукой ходила на мясокомбинат, чтобы заработать на праздничный стол и подарки. Настя плохая. Плохая.

Вздохнув, я доела оливье, которого мне положили одну ложку, поставила тарелку на стол и глотнула воды. Затем забралась под одеяло и вытащила из-под матраса «Полые холмы» Мэри Стюарт. Еще раз прислушалась к веселью в гостиной, скривила губы и открыла книгу. Лучше погрузиться в волшебный мир, чем оставаться в этом.

За день до конца каникул синяки наконец-то сошли. О порке напоминал разве что бледный тонкий шрам над верхней губой. Да и то, если хорошенько присмотреться. Мама тоже меня осмотрела утром, удовлетворенно хмыкнула и вручила список покупок.

– Купишь все и сразу домой, – приказала она. – Нечего по морозу шляться.

– Хорошо, мам, – тихо ответила я, натягивая свитер. – Можно я в библиотеку зайду?

– Зачем? – прищурилась она.

– Книги сдать. И новое взять почитать.

– Обойдешься. Сдай и все. Сейчас школа начнется, да и работу никто не отменял, – покачала она головой, делая глоток кофе.

– Хотя бы одну. Вечером-то после работы можно? – попросила я. Мама скривилась и нехотя кивнула.

– Ладно. И сразу домой.

Выйдя на улицу, я вдохнула морозный воздух и улыбнулась, смотря на ярко-голубое небо. С непривычки закружилась голова, да и легкие обожгло свежим воздухом так сильно, что я закашлялась. А потом снова улыбнулась, когда услышала позади голос Катьки.

– Ну, наконец-то. Явилась во плоти, хоть жопу колоти, – фыркнула она, а потом, рассмеявшись, обняла меня. – Привет, родная.

– Привет, – улыбнулась я. Правда тут же ойкнула и показала зажатый в руке список покупок. – Мне в магазин надо.

– Погнали. Мне тоже. Сиги кончились, – кивнула Катька, а потом тихо добавила. – Я уж боялась, что они тебя убили.

– Что? – нахмурилась я.

– Что-что. Убили, говорю, – хмыкнула подруга, беря меня под руку. – Я думала, если ты в школе не появишься, ментов вызвать. Болела?

– Ага.

– Чем? – спросила Катька, заглядывая мне в глаза. Вздохнула, увидев, что я покраснела, и покачала головой. – Так и знала, блядь. Снова били?

– Немного, – соврала я, а потом, остановившись, повернулась к ней. – Не надо, Кать…

– Что не надо? – в её голосе появились металлические нотки, а глаза недобро полыхнули огнем. – Не надо ментов звать?

– Ничего не надо, – кивнула я. – Ни ментов, ни проверок. Это моя семья. Сама разберусь.

– Нахуя я тебя слушаю? – вздохнула Катька, уловив в моем голосе что-то, чего раньше не слышала. – Ладно. Что на Новый год подарили?

– Тарелку салата и стакан воды, – рассмеялась я, когда Катькино лицо вытянулось.

– Гонишь, да?

– Нет.

– Балуют тебя, Настюха, – подыграла Катька. – Аж салат дали.

– А тебе? – спросила я. Катька отмахнулась и сменила тему. Но я поняла почему. Не хотела меня расстраивать. Ей дарили настоящие подарки, как и другим, нормальным детям. Лишь уроды, вроде меня, ничего не получали. «Настя плохая», – снова всплыли в голове слова мамы. Я вздохнула и, ускорив шаг, поравнялась с Катькой.

После магазина мы зашли в библиотеку, которая находилась неподалеку от моего дома. Катька осталась на улице покурить, пока я сдаю книги и выбираю новые. Ольга Васильевна, библиотекарь, знала меня хорошо, поэтому стоило войти, как на её морщинистом лице сразу появилась улыбка.

– Здравствуй, Настенька.

– Здрасьте, теть Оль, – улыбнулась я, подходя к стойке и выкладывая книги. Правда тут же покраснела и добавила. – Простите, я просрочила немного. Заболела просто.

– Да, ладно, – махнула рукой старушка. – А я-то думаю, чего не забегаешь. Обычно ты ж книжки глотаешь за пару дней, а потом за новыми бежишь.

– Не до книг было, – вздохнула я. Ольга Васильевна кивнула и указала рукой на полку с платными книгами.

– Новое приехало. Недавно только. Будешь брать что-то? – я жадно осмотрела книжный шкаф и поджала губы, вспомнив мамины слова. Затем вытащила из кармана пару монет, оставшихся с проезда на работу, и положила на стойку. Старушка улыбнулась и, посторонившись, пропустила меня к полке, чтобы я могла выбрать то, что захочу.

Когда я вышла из библиотеки, Катька, пританцовывая, закуривала третью сигарету. Увидев меня, она фыркнула и покачала головой. Я же, показав ей язык, прижала к груди «Волкодава», которого давно хотела почитать, да его постоянно забирали, опережая меня.

– Нормальные девки деньги на шмот тратят, а ты сказки покупаешь, – пошутила Катька. – Пошли? Чуть манду себе не отморозила.

– Нормальные девки в мороз не юбки носят, а штаны, – парировала я и, взяв Катьку под руку, медленно пошла домой.

Возле подъезда Катька остановилась и снова смерила меня внимательным взглядом. На секунду её глаза расширились и в них появился холодок.

– Шрама у тебя не было, – тихо сказала она, прикасаясь к нему пальцем. Я дернулась в сторону и пожала плечами. – Прости, родная.

– Все нормально, – ответила я, крепче сжимая книгу.

– Нет, Насть. Не нормально, – помотала головой Катька. Я вздохнула, но на подругу мой демонстративный вздох не подействовал. – Нечего вздыхать. Сначала синяки… теперь шрамы. Дальше что? Табуретки у подъезда, еловые ветки и оркестр?

– Нет, – покраснела я, поняв, куда клонит Катька. Та поджала губы и изогнула бровь, готовясь к очередному моральному втыку.

– Да. К этому все и идет. Бабки рассказывали у подъезда, как ты орала… – ответила она, заставив меня вздрогнуть. – Мамка твоя потом пизданула, что ты себе на ноги кипяток вылила случайно. А мне сказала, что ты гриппом болеешь.

– Кать…

– Что «Кать»? – буркнула она, а потом махнула рукой. – Я ж вижу, что ты сама на себя не похожа. Тебя пиздят все сильнее и сильнее. Долго это продолжаться будет?

– Больше меня не будут бить, – тихо ответила я. Катька, открыв рот, тут же его захлопнула и недоверчиво на меня посмотрела.

– Точно?

– Точно, – кивнула я и робко ей улыбнулась. Катька покачала головой, ругнулась и, вытащив пачку, закурила. Её родители были не против, что дочь курит. Катька сама однажды зашла на кухню, бросила на стол сигареты и сказала, что с этого дня курит. А на все возмущения парировала так, что я потом долго хохотала, когда она мне рассказала. «Вот когда станете белыми и пушистыми, тогда и будете мне говорить, что делать. Я курю и чо?».

– Ох, родная, – вздохнула подруга, чиркая зажигалкой. – Нездоровая это все хуйня. Нездоровая.

Сплюнув, Катька выбросила зажженную сигарету в урну и, пихнув меня в спину, вошла в подъезд. А я, идя за ней, улыбалась. Хоть кому-то на меня не плевать. Катька правда волновалась. Врать она не умела, да и не стала бы. Тем более, мне.

На удивление, оставшиеся полгода до конца девятого класса, да и половину десятого мама меня не била. Могла изредка отвесить подзатыльник, но и то, будто бы сдерживалась. Даже Матвея стала гонять, если тот ко мне лез. Я не знала причин такой неожиданной смены настроения, но в душе лишь порадовалась. Впервые за все время я смогла прийти весной в школу в блузке с коротким рукавом и буквально светилась от счастья.

На работе тоже было спокойно. Лида постепенно начала меня ставить с собой в пару на пельменный автомат и даже пару раз дала постоять за пультом. Изначально мне казалось, что это самая легкая работа в цеху, но после того, как сама попробовала, мнение поменялось. Лида, стоя на возвышении, контролировала всю линию и, как мне думалось, весь цех. После того, как предыдущего мастера уволили за инцидент с Верой, Лиду, ожидаемо, поставили на его место, но она и тогда не отказалась от простой работы, частенько занимая место оператора.

Лида не кричала на меня, когда я случайно жала не ту кнопку, не обзывалась и не швырялась в меня замороженными пельменями. Вместо этого она ставила линию на отдых и еще раз подробно объясняла, что и как надо делать, пока у меня не стало получаться. Остальные работницы посмеивались, наблюдая за нами, да и я сама стала улыбаться куда чаще.

– Дочка у неё была, – улыбнулась Таечка, рослая, тучная женщина, которая встала после Веры на фаршемешалку. В ночную смену мы сидели в подсобке и гоняли чаи, пока Лида побежала к кладовщикам за заказом на сборку. Новенькая Наташа поинтересовалась у остальных о причинах любви Лиды ко мне, но все почему-то сразу замолчали. Только Тая решила ответить. Она работала в цеху давно и знала все о тех, с кем работала.

– Дочка? – удивилась Наташа, отхлебывая горячий чай из кружки. Таечка кивнула.

– Настина ровесница. Лидка тогда только в цех устроилась, ученицей. Работала, как коняга, за десятерых, а после смены домой еле ползла. А дома у нее не только дочка-школьница, но и мужик-раздолбай. Синячил, руки распускал, лодырничал, а Лидка его любила. Все ему прощала. Он дома сидит, пузо нажирает, а она здесь – рохли тягает и жопу морозит. Так вот. Летом Лидка на работе в ночь осталась, а утром, как обычно, домой. А там…

– Что там? – испуганно спросила Наташа, когда Тая замолчала.

– Что-что, – фыркнула Анька, вытирая лоб косынкой. – Белку её долбоёб поймал, да дочку Лидкину того… Наглухо.

Я побледнела, услышав это, да и Наташке стало неловко за заданный вопрос. Но Тая похлопала девушку по плечу и улыбнулась.

– Не хлопай глазами. Лидка нам сама потом рассказала. Когда в цеху дневала и ночевала. После того… ну… квартиру она продала, да в Блевотню съехала. Все думали, что она следом уйдет. Высохла вся, бедная. Одни глаза остались. Но нет. Выкарабкалась, оклемалась. А тут Настёна в цех пришла. Вот и накрыло Лидку.

– Чего лясы точим? – весело крикнула Лида, открыв дверь. В руке была зажата накладная, а значит, пора за работу. – Пошли, бабоньки. Пошли. Дома чаи гонять будем.

– Ты чего тихая такая? – спросила Лида, когда я стояла на пульте и следила за линией. Я робко улыбнулась и пожала плечами. – Вон, что. Рассказали, значит? Ну, сучки. Нашли, чем дитя пугать.

– Это правда, Лид? – вопрос был задан осторожно, но Лида все равно дернулась. Почти незаметно, но я заметила.

– Правда, – вздохнула она и, погладив меня по голове, улыбнулась. – Ну, дело это давнее, да ничего уже не попишешь. Ты лучше за лентой следи. А то вон Анька халявничает…

– Ничо не халявничаю! – возмутилась Анька, услышав, что сказала Лида. Правда, увидев, что та улыбается, махнула рукой и тоже рассмеялась. – Ну вас. Дурынды две.

Вернувшись домой, я не успела раздеться, как мама позвала меня на кухню. Когда я вошла, там была не только она, но и отчим. Он сидел за столом, листал журнал и смеялся над анекдотами. За полгода дядя Игорь округлился, появился живот, да и на щеках играл румянец.

– Зарплату не дали? – спросила мама, не успела я зайти на кухню.

– Нет, – помотала я головой, наливая воды из-под крана. – Завтра или послезавтра дадут.

– Ладно, – хмыкнула мама. Я же, вспомнив о том, что хотела спросить, повернулась к ней, чем снова вызвала недовольство.

– Мам, а можно мне с зарплаты две кассеты на плеер купить? – тихо спросила я. Мама вылупила глаза и приоткрыла рот, став похожей на лягушку. Отчим, услышав мой вопрос, прыснул в кулак и покачал головой.

– Какие кассеты? – недовольно процедила она.

– У нас в магазине продаются, – улыбнулась я. – «Blackmore’s night» и «Акустический альбом».

Я сознательно умолчала о «Короле и Шуте», зная, что мама это не одобрит. Первый альбом, который мне подарила Катька, я прятала в тайнике рядом с дневником и слушала только тогда, когда семья засыпала. «Акустический альбом» я услышала у Катьки и буквально в него влюбилась, но подруга редко давала его мне, поэтому ближайшей мечтой было заиметь собственную кассету.

– Опять бесовские твои песни, – вздохнула мама, заставив меня нахмуриться. – Братья в лагерь поедут летом, деньги нужно копить. Да и остальное… не знаю, куда все распихать, чтобы хватило. Ты еще с кассетами своими.

– Ты же говорила, мам, что с зарплаты будешь мне деньги давать, – губы задрожали, а от обиды слезы выступили на глазах.

– Да, ладно, Валь. Пусть купит, чо ты, – вмешался неожиданно отчим. Не успела я осознать сказанное, как он добавил. – Работает же. Пусть купит. Кассеты копейки стоят.

– Ладно. Как получишь деньги, сходим за кассетами твоими, – буркнула мама и махнула рукой. – Помойся иди. Воняет, ужас просто. Тухлятину пакуете, что ли?

Радость от того, что мама согласилась купить мне кассеты, быстро исчезла. Каждый раз она говорила, что от меня воняет, стоило только переступить порог. Несмотря на то, что я мылась после смены в общем душе, мне приходилось еще раз купаться, когда я возвращалась домой. И ладно, если Лида меня ставила в колбасный цех. Но в полуфабрикатах нечему было вонять. Пот я смывала в душе, однако все равно воняла, по словам мамы.

Когда я вернулась из душа, мама и отчим собрались в магазин. Мне выдали список дел, не забыв напомнить о том, что надо забрать братьев у соседей, куда они отправились на день рождения. Я вздохнула и, кивнув, закрыла за ними дверь. Маме было плевать, что у меня экзамены на носу, к которым надо готовиться. Плевать, что я устала после смены и просто хочу отдохнуть. Домашние дела не терпели отлагательств.

Заварив чай, я быстро перекусила хлебом с маслом, потом поставила на огонь кастрюлю и сунула туда два жирных окорочка, которые размораживались в раковине. Пока кастрюля закипала, я быстро пропылесосила, затем открыла форточки, чтобы проветрить квартиру. Осталось вымыть полы и с этим было сложнее всего. Спина и так болела из-за тяжелой смены, а после мытья полов вообще отваливалась. Если мамы не было дома, я чуть-чуть отдыхала, сидя на диване, а потом занималась оставшимися делами. Но и это еще не все.

Дождавшись её из магазина, я забирала пакеты, тащила на кухню и разбирала их. После этого, если было нужно, чистила картошку, морковку и лук. Расщепляла на волокна вареное мясо для второго, пока мама делала с Матвеем уроки. И только после этого мне разрешалось заняться своими делами.

Обычно я делала уроки, пока мама не звала ужинать. Приходила на кухню, забирала свою тарелку и хлеб, после чего шла обратно в комнату, где в одиночестве ела. Места за кухонным столом всем не хватало, поэтому после рождения Андрейки, я ела в комнате или дожидалась, пока поест семья.

Поужинав, я снова шла на кухню и мыла посуду. Если к тому моменту корзина для грязного белья наполнялась, приходилось идти стирать. Грязную одежду Матвея и отчима нужно было замачивать перед стиркой, остальные вещи я стирала сразу, если они были не сильно грязными. Стиральная машина у нас была. Старенькая, с крышкой сверху, но была. Однако мама всегда заставляла меня стирать руками. «Девочка должна уметь стирать руками», говорила она. А я с ней соглашалась, не смея спорить.

Но даже несмотря на усталость, я засыпала с улыбкой на лице. Вдруг завтра правда дадут зарплату, и я пойду в магазин за кассетами.

Зарплату мне и правда дали. Как обычно, пятьсот пятьдесят рублей. После смены я летела домой, как на крыльях. Прохожие, смотря мне вслед, крутили пальцем у виска. Один мужик ругнулся, когда я случайно в него врезалась, но меня ничто не могло остановить. Магазин закрывался в десять, а значит, можно успеть купить кассеты и даже послушать их перед сном. Надо только успеть.

– Мам, зарплату дали! – радостно воскликнула я, влетая на кухню. Мама смерила меня равнодушным взглядом и сделала глоток кофе из любимой чашки.

– И? – спросила она. – Мы сходили с отцом в магазин уже. Оставь на столе, я уберу.

– Но, ты же говорила, что мы в магазин пойдем, – удивленно ответила я, вытаскивая деньги и кладя их на стол, как сказала мама. – За кассетами.

– Шило в жопе колется? Уймись! – рявкнула мама, а потом снисходительно добавила. – Ладно. Сейчас оденусь и сходим.

– Я сама могу сходить, – улыбнулась я, протягивая руку к деньгам. Но мама была быстрее и накрыла их своей ладонью.

– Ты сама посрать не можешь, чтобы не изгваздаться, – буркнула она. – Впарят тебе говно, будешь потом ныть, что обманули. Оденусь и пойдем.

– Хорошо, мам, – кивнула я. Радость от предстоящей покупки кружила голову.

В магазин я влетела первой, а мама, качая головой, шла за мной. Даже продавец, худощавый паренек с кольцом в ухе, удивившись, не сдержал улыбку. Мое сердце бешено застучало, когда глаза нашли нужные мне кассеты.

– Здравствуйте. Можно «Акустический альбом» и… – я не договорила, потому что мама положила руку на плечо.

– Подожди, – поморщилась она и, взяв с прилавка кассету, внимательно её осмотрела. – Что это за хуйня?

– «Король и Шут», – улыбаясь, ответил продавец, подумав, что вопрос задали ему. – Хороший альбом. До сих пор раскупают быстро, еще и друзьям советуют.

– Оно и видно. Черт зубастый на обложке, – хмыкнула мама, бросая кассету на прилавок. С лица продавца медленно сползла улыбка. Он пожал плечами и убрал кассету обратно на стенд. Я еще не понимала, что произошло, поэтому повернулась к маме.

– Ты же обещала… – мама снова меня перебила и ткнула пальцем за спину продавца.

– Вот! Это хорошая музыка, а не твое дерьмо, – ответила она, когда передо мной положили кассету «Modern Talking. The best». – Тебе же нравилось в детстве. Вон и песни все классные. Включите, а?

– Хорошо, – кивнул паренек, снисходительно улыбнувшись, и через пару мгновений по магазину разлилась слащавая песенка «Cheri, cheri lady».

– Вот, – повторила мама и улыбнулась. – Не то, что ваши нехристи с рожами ублюдскими. «Арабесок» ей дайте еще…

Паренек хмыкнул, смотря на меня, а потом положил перед мамой нужную кассету. Она повертела кассету в руках, а потом кивнула. Правда перед этим злобно зыркнула в мою сторону, увидев слезы в глазах.

– Эти берем, – сказала она, двигая к продавцу кассеты. Мое сердце замерло на секунду, а потом ухнуло вниз, заставив голову закружиться.

– Нечего дерьмо всякое слушать, – говорила мама, пока мы шли домой. Я плелась позади нее. Настроение было напрочь испорчено, в глазах слезы, а губы дрожат. Лишь мама этого старательно не замечает. Она идет вперед, разговаривает со мной, но я несу в руках кассеты, которых не хотела, и не слушаю её.

Дома кассеты у меня забрали. Мама сразу же поставила «Арабесок» на музыкальном центре и принялась подпевать дебильной песне «Midnight dancer». Отчим тоже хлопал ладонью по колену, улыбался и качал головой в такт музыке.

– Эх, ностальгия… – протянул он, затягиваясь папиросой. – Умели раньше музыку делать, а, Настюха?

– Ага, – пробормотала я, наливая в стакан воды. – Умели…

В груди бурлила злость. Я злилась на маму за обман. Злилась на себя, за то, что промолчала. Злилась на ебанутых «Арабесок», которые заставляли маму улыбаться. А потом внутри что-то лопнуло. Снова. Так уже было.

Злость исчезла и на смену ей пришло равнодушие. Я не хотела, чтобы мама видела мои слезы. Не хотела, чтобы Матвей, угукая, носился рядом, щипая за жопу. Не хотела, чтобы они радовались, смотря на мои муки.

– Мам, можно я к Катьке спущусь? – тихо спросила я. Мама удивленно подняла бровь, и я поспешила добавить. – Мне у неё книгу по литературе взять надо. Заодно мусор выброшу.

– Ага, знаю. Будете потом час лясы точить, – фыркнула мама, но в итоге сдалась. – Ладно, иди. Через пятнадцать минут, чтобы дома была.

– Хорошо, – кивнула я. Затем накинула куртку, схватила ведро с мусором и выскочила за дверь.

Катька, открыв дверь, вылупила глаза, увидев меня, но быстро сориентировалась, крикнула, что это к ней, и вышла на площадку, прикрыв за собой дверь. Она удивленно посмотрела мусорное ведро, которое я поставила рядом с собой, потом перевела взгляд на меня и кивнула.

– Выгнали? Даже еды дали? – спросила она. Я, поперхнувшись, рассмеялась, как и Катька, которая расслабилась и хлопнула меня по плечу ладонью. – Ты чего так поздно?

– Кать, у тебя деньги есть?

– Чего? – нахмурилась Катька, но потом мотнула головой и добавила. – В смысле, сколько надо?

– Десять рублей, – подруга вздохнула, покачала головой и улыбнулась.

– Блядь, Настя. Хули ты так пугаешь-то? Я-то думала.

– Я отдам, Кать. Правда.

– Хуйню не неси. Отдашь, когда отдашь, – буркнула она и, скрывшись в квартире, вышла через минуту, протянув мне два пятака. – Точно хватит?

– Ага, – улыбнулась я. – Спасибо.

– Не за что, – рассмеялась Катька, а потом крикнула, когда я весело поскакала вниз по лестнице. – Ведро забери, дурная!

Через десять минут, я вернулась домой, а в кармане куртки лежал «Акустический альбом» Короля и Шута, который я слезно выпросила у паренька, который закрывал точку и собирался домой. Ну а дома я поняла, что чуть не спалилась. Мусор-то я выкинула, но вернулась без книжки, за которой якобы ходила. Хорошо, что мама мыла Матвея в ванной в этот момент.

Скинув куртку в коридоре, я переложила кассету в карман и, пройдя мимо отчима, вошла в комнату. А там, включив ночник, осторожно сняла с кассеты пленку и позволила себе минуту, чтобы полюбоваться обложкой.

Где-то внутри бурлил холодок, что я поступила неправильно. Обманула маму. Обманула семью. Но холодок быстро сгинул, потому что радость была сильнее. Я получила то, что хотела, и эта мысль грела мне сердце. Даже мой внутренний искалеченный ребенок улыбнулся. Я почувствовала это. Не его радость. Я чувствовала, что он гордится мной.

Когда семья легла спать, я дождалась храпа отчима, потом сходила на кухню за водой и, удостоверившись, что мама спит, вернулась в комнату, чтобы послушать кассету. Приподняла матрас и вытащила плеер, который прятала от Матвея, потом достала кассету и, включив, улыбнулась, услышав любимую мелодию.

«…И ты попала!

К настоящему колдуну,

Он загубил таких, как ты, не одну!

Словно куклой и в час ночной,

Теперь он может управлять тобой!

Всё происходит, как в страшном сне.

И находиться здесь опасно мне»! – подпевала я, шевеля одними губами. А потом замолчала, осознав, о чем пою.

Это же песня о моей жизни, в которой есть и темный, мрачный коридор, по которому я вынуждена красться. И колдун, управляющий мной, как безвольной куклой.

Губы задрожали, а следом заколотилось и сердце. Я выключила плеер, подтянула к груди ноги и беззвучно расплакалась. Я держалась, сколько могла, и теперь сорвалась. Ругала себя последними словами и плакала. Я обманула маму, чтобы пойти и купить себе эту кассету. Обманула. Я не купила её, а фактически украла, заняв у Катьки деньги, которые были нужны моей семье.

– «Нет»! – возмутился мой внутренний голос. Он был зол и буквально кричал. – «Ты заработала на эту кассету. Не смей себя принижать. Не смей».

– Я обманула… – прошептала я, но легче от сказанного не стало.

– «Нет», – снова ответил голос. Теперь он был мягким и нежным. – «Обманули тебя».

– Меня… – вздохнула я и, вытащив кассету из плеера, убрала её в подкассетник, а потом и в тайник, где её никто не найдет. Ни злой колдун, ни мама, которая этим колдуном и была.

*****

Летом братьев отправили в лагерь. Мама мотивировала это тем, что Матвей устал после школы и ему нужен свежий воздух. Ради этого она даже залезла в долги, набрав недостающую сумму. Андрей, естественно, поехал с ним, а меня отправили на неделю к бабушке Лене. Причем мама и отчим обменивались такими красноречивыми взглядами, что даже тупой бы понял, зачем они это делают. Денег на море не было, поэтому они быстро раскидали детей, чтобы устроить себе хотя бы одну неделю отдыха.

В день отъезда я собрала вещи в рюкзак, но он все равно остался полупустым. В него я сложила плеер, свои кассеты, белье на смену и дневник. На работе мне тоже дали отпуск, а деньги, положенные за него, мама забрала себе, выделив мне десять рублей. Она не знала, что два месяца назад меня поставили на пельменный автомат и прибавили сто рублей к зарплате. Эти деньги я старательно прятала в тайнике. Только в другом. В коридоре висела моя старая куртка, из которой я давно выросла. Она висела в углу, укрытая телогрейкой отчима, и шансов, что мама найдет её и решит обыскать карманы, было мало.

Я долго собиралась с духом, чтобы сделать это – утаить часть зарплаты от мамы. Я боялась многого: что она найдет мой тайник, что бабушке расскажет Лида, что она сама придет в отдел кадров, чтобы уточнить, почему дочери платят так мало. Но давняя обида победила.

Только получив зарплату, я забрала из неё сто рублей и, свернув, спрятала во внутреннем кармане старой куртки. Сейчас там лежало уже двести рублей – бешеные деньги, которые я, однако, не могла потратить, боясь, что мама спросит, откуда у меня обновки. А она обязательно спросит.

Неделя у бабушки пролетела так быстро, что я глазом моргнуть не успела. Ванька и Наташка, прикатившие на велосипедах провожать меня, тоже грустили. А бабушка, смахнув слезу с щеки, улыбнулась и обняла меня. Я же шла на остановку, будто автобус оттуда повезет меня не домой, а на каторгу. Впрочем, так оно и было.

Я зашла в подъезд, поднялась на четвертый этаж и нажала на кнопку звонка, несмотря на то, что у меня был ключ. Не хотела повторять прошлых ошибок, когда сразу вошла в квартиру и увидела, что мама трахается с отчимом, забыв о том, что я должна вернуться от бабушки. Тогда мама снова отлупила меня ремнем, пока дядя Игорь гадко смеялся на кухне, заправляя майку в штаны. В этот раз я лишь мысленно поблагодарила собственную внимательность, когда растрепанная мама в халате открыла дверь.

– Хули ты тут делаешь? – оторопело спросила она, заставив меня удивиться. – Чего от бабки сбежала?

– Так неделя кончилась, – тихо ответила я, переминаясь с ноги на ногу. Мама задумалась, потом ругнулась под нос и посторонилась, пропуская меня в квартиру. Войдя в гостиную, я увидела краем глаза, как дядя Игорь на кухне, чертыхаясь, пытается влезть в одну штанину двумя ногами.

– В следующий раз звони, как домой соберешься, – зевнула мама и, хрустнув шеей, пошла на кухню к отчиму. Я кивнула и, вздохнув, оглядела квартиру, которую, естественно, никто не убирал во время моего отсутствия.

Разобрав рюкзак и переодевшись в домашнее, я закатала рукава и приступила к уборке. Сначала сняла с кровати грязное белье. Оно и правда было грязным: желтые пятна от пота и масла, крошки и куски засохшей курицы. Белье воняла так сильно, что аж глаза заслезились, а к горлу подкатила тошнота. Мама, увидев, что я тащу белье в ванную и морщусь, скривилась и сказала:

– Ой, поглядите. Помощница, блядь. Несет, а сама рожу воротит.

Я промолчала в ответ. Закинула белье в глубокий пластиковый таз, добавила холодной воды и белизны, а потом, набрав горячей в ведро, сунула туда половую тряпку.

Убираться мне пришлось три часа. Под кроватью тоже нашелся мусор: пустая пачка из-под сигарет, два окурка, кусочек мяса и засохший презерватив, который я аккуратно подцепила ногтями и поспешила закатать в туалетную бумагу. Это меня давно не удивляло. Возвращаясь от бабушки, я всегда заставала одну и ту же картину. Растрепанная мама, помятый отчим и грязная квартира, которую мне предстояло убирать. Мама в этот момент демонстративно охала, хваталась за сердце и потягивала кофе, пока я наводила порядки.

Закончив с уборкой, я вышла на балкон, чуть подышала свежим воздухом, пока проветривается квартира и, вздохнув, снова нырнула в привычную бытовуху, выслушав знакомое пожелание «не кривить ебало», пока мою посуду. Радовало только одно. Братья вернутся домой через неделю, а значит можно не опасаться, что Матвей ворвется в туалет, когда ты ссышь, или перекрестит тебя пластмассовой лопаткой Андрея по спине. У Катьки и других моих одноклассников продолжались каникулы, они гоняли на речку, гуляли и ходили на дискотеки у старого дома культуры вниз по улице. А я вкалывала весь день на мясокомбинате, а потом вечером выполняла домашние обязанности. И, добравшись до кровати, падала без сил и моментально засыпала. Снов не было. Была только одна чернильная тьма. Холодная и пустая.

В конце августа мама нашла мой тайник. Не тот, где я прятала дневник и кассеты, а старую куртку, где лежали мои накопления – четыреста рублей.

Получив зарплату, я, как обычно, взяла оттуда сотку и, свернув её, положила в задний карман джинсов, чтобы потом убрать в тайник. Приехала домой, отдала маме деньги, а потом, зная, что она тоже пойдет прятать их в шкаф, отправилась в коридор. И только я сняла старую куртку и сунула руку в карман, чтобы убрать сто рублей в нычку, как позади раздался мамин тихий голос. От этого тона у меня всегда стыла кровь в жилах, а сейчас меня бросило в жар. От стыда.

– Что ты делаешь? – спросила она, подходя ближе и беря мою куртку. Я промолчала, и мама покраснела. Она поджала губы, скрежетнула зубами, а потом резко похлопала ладонью по карманам. И замерла, когда нащупала деньги.

– Мам, я… – я не успела договорить, потому что мама, развернувшись, влепила мне пощечину. Затем, пока я пыталась прийти в себя, вытащила деньги и бросила куртку на пол.

– Игорь! – крикнула она. – Иди сюда!

– Чего? – недовольно проворчал с кухни отчим. Он зашел в коридор и удивленно уставился на деньги, которые мама держала в руке. – Чо это?

– А это наша доча спрятала, – с ненавистью обронила мама. – В норку, блядь.

– Чо? – нахмурился дядя Игорь.

– Крыса наша доча, вот что, – пояснила мама, махнув рукой. – Пока мы последний хуй без соли доедаем, бегаем по соседям, она деньги крысит, шалава.

– Но ты же говорила, что это и мои деньги… – я снова не договорила, потому что мама рявкнула и влепила мне еще одну пощечину. Губа лопнула, наполнив рот кровью.

– Твое, что ты высрешь, блядина! Откуда деньги? – спросила она, пока я пыталась вытереть кровь. Я не ответила, и мама схватила меня за шею, впившись ногтями в кожу. – Деньги откуда, спрашиваю.

– На выходных выходила несколько раз, – жалобно протянула я, утаив, что мне повысили зарплату.

– Вот оно что, – хмыкнула мама. Щеку обожгла очередная пощечина. – Что ж ты за сука такая, а? Неблагодарная блядь. Сейчас я тебя научу уму-разуму. Крыса ебучая!

Мама потащила меня в комнату. Я побледнела, поняв, куда она меня тащит. К дивану, где на спинке все так же висел ремень отчима. Сердце скрутило от боли, а голова закружилась. Я заорала, когда мама вывернула мне руку, пытаясь затащить на диван, а потом, кое-как поднявшись на ноги, отпихнула маму в сторону.

Она отлетела легко, словно пушинка. Открыла от удивления рот, а в глазах блеснула ненависть. Я сжала кулаки и шумно выдохнула, стоя напротив неё. Страха не было. Был один лишь гнев, который я хотела выплеснуть. Такое бывало не раз, когда внутри будто что-то лопалось.

– Ты что делаешь, сука? – прошипела мама, хватая ремень. Я равнодушно на него посмотрела, поджала губы и помотала головой. – Руку на мать поднимаешь, дрянь?

– Не смей, – тихо ответила я, когда мама сделала ко мне шаг. Она остановилась и склонила голову, словно переваривая услышанное.

– Что?

– Не смей. Меня. Трогать, – выдохнула я, смотря ей в глаза. Мама замахнулась, ремень протяжно взвыл, но я задрала голову и добавила. – Если ты сейчас меня ударишь, я уйду. Клянусь!

– Куда ты уйдешь, потаскуха? – прошипела мама, но ремень все же опустила. – Кому ты нужна, прости Господи?

– Никому. Да и плевать. Ударишь еще раз – я уйду, – повторила я, сжав кулаки. Голос окреп, и мама это почувствовала. Она попятилась и растерянно посмотрела на отчима, который, открыв рот, вылупился на меня. – Не смей меня трогать. Никогда!

Мама неожиданно попятилась и села на диван. В её глазах блеснули слезы, а губы дрогнули, словно мы с ней поменялись местами. Я никогда её такой не видела, поэтому злоба и ненависть отступили. Мама заплакала, но тихо и тоскливо.

Я вздохнула и, сев рядом, положила руку ей на плечо. Отчим, увидев это, хмыкнул и, взяв ключи, сбежал на улицу. Он часто так делал, когда мама меня наказывала, а сегодня, получается, я наказывала её? В голове все перемешалось и откуда-то изнутри вылезла жалость. Я никогда не видела маму такой. Растрепанной, жалкой и несчастной. Она уткнулась мне в плечо и шмыгнула носом.

– Прости, – прошептала она. – Прочти, доча.

– Мам… – я кашлянула, потому что на глаза тоже навернулись слезы.

– Я знаю, что я та еще сука, а ты… ты ни в чем не виновата. Тем более в том, что он ушел, – глухо ответила она. Я побледнела, поняв, что она говорит о папе. Впервые она говорила о нем сама, а не потому что я попросила. Мама снова всхлипнула и прижала ладонь к груди. – Ой.

– Мам!

– Все хорошо, – мотнула она головой. Затем отстранилась и вытерла ладонью слезы. Затем посмотрела на меня и робко улыбнулась. – Ты просто его копия. Глаза, нос, губы. Даже волосы его. Моего ничего нет.

– Поэтому ты меня ненавидишь, мам? – спросила я. Она отшатнулась, как от удара и прижала ладони к лицу.

– Нет, Насть. Не тебя. Его. Просто… каждый раз, как посмотрю на тебя, я вижу его. Понимаешь? Прости, доча. Ну, прости дуру старую.

– Мам, ты не дура, – растерянно пробормотала я. Весь запал улетучился, вновь превратив меня в ту Настю, какой я всегда и была. – Ты хорошая. Мам, слышишь?

– Прости, – мотнула она головой и, поднявшись с дивана, положила передо мной деньги. Четыреста рублей, которые нашла в моей куртке. – Вот, возьми. Я не сдержалась, наорала… Мы сами как-нибудь. Правда. Игорю вон с животом плохо, врачи нужны… Я ж молчу, в себе все держу, тебе не говорю. А тут сорвалась… Дура.

– Нет, мам. Возьми, – мотнула я головой, протягивая деньги ей. – Возьми. Я же не знала…

Мама кивнула и, утерев глаза ладонью, отправилась на кухню, оставив меня одну.

Ночью я не могла уснуть. Перед глазами раз за разом всплывал наш разговор. На миг мне показалось, что мама правда была искренней. Я хотела в это верить… но что-то давило на грудь. Сомнения, страх, жалость.

Если она так ненавидит папу, почему должна страдать я? Я не просила быть похожей на него. Не просила избиений и издевательств. «Я же не он. Я – Настя. Я твоя дочь», – кричал в голове мой внутренний искалеченный ребенок. Но крик захлебнулся и пропал, словно его и не было.

Вздохнув, я встала с кровати и села за стол. Достала дневник и ручку. Разгладила лист, чуть подумала и написала то, что волновало меня больше всего:

– «Сегодня мама плакала. Но почему я ей не верю?».

Глава шестая. Выбор.

Одиннадцатый класс. Множество мыслей в голове: куда пойти, как поступить, как жить. Но не у меня, а у моих одноклассников. Катька летом штудировала списки ВУЗов и выбирала, куда пойти, а я сидела рядом с ней и грустила, зная, что завтра и послезавтра у меня смены на мясокомбинате.

Когда я подошла к маме летом с вопросом насчет вышки, то получила то, что ожидала. Ругань, а потом и слезы. После моего эмоционального взрыва, когда мама нашла мою заначку, она правда перестала меня бить. Но насилие не исчезло. Оно стало более хитроумным и опасным, ведь теперь страдало не мое тело, а душа.

– Нечего тебе в институте делать, – отрезала мама, когда я взяла у Катьки сборник для поступающих в ВУЗы и положила перед ней на стол. – Бестолковщина это все. Вот есть у меня диплом и что? Помог? Папка твой перечеркнул все, когда писюном своим кривым тыкать начал абы куда, да тебя заделал.

– Но я же не буду всю жизнь на мясокомбинате работать? – удивилась я, присаживаясь рядом. Мама нахмурилась, как и отчим. Но он предпочитал помалкивать, пока она орудовала своим языком в моей голове. – Тяжело там, да и перспектив никаких.

– А они нужны тебе, перспективы эти? – фыркнула мама. – Зарплата хорошая, не каждый у нас такую получает. А выйдешь на полный день, так еще больше зарабатывать будешь. Там и до мастера дойти можно.

– Катька собирается поступать, да и одноклассники мои тоже, – вздохнула я, теребя в руках брошюру.

– Ага. С крыши прыгать пойдут, ты тоже прыгнешь? – съязвила мама и хлопнула рукой по столу, после чего заглянула мне в глаза. – Туго нам сейчас, доча. У отца вон с животом проблемы, братьев надо на ноги поднимать, да и у меня не так все гладко.

– Я на заочку могу, – сделала я еще одну попытку убедить маму, но та была непреклонна.

– На заочку деньги нужны. Так, хватит. Не потянем мы сейчас твою учебу. Проблемы решать надо, а не по институтам бегать и жопой крутить.

Когда я поделилась с Катькой этим разговором, подруга ожидаемо разоралась. Не на меня, а на мою семью. Катька никогда не стеснялась говорить, что думает, надеясь заразить этим и меня, да только мне мозги промывали куда жестче, чтобы так просто взять и согласиться с ней.

– Ну, тупо это все, родная! – бушевала она, пока мы сидели на берегу пруда после школы. – Сама, блядь, посуди, что твоя мамка хочет. Рабыню она хочет. Которая за ней говны выгребать будет и молчать, если та в край охуеет.

– Там правда все сложно, Кать, – поморщилась я. – Отчим болеет, у мамы мигрень развилась, да и братья никуда не делись. У них школа, а все это стоит денег.

– А ты-то тут каким боком? – фыркнула Катька. – Ты им, блядь, обязана или как?

– Наверное, обязана, – кивнула я. – Меня ж растили, кормили…

– И пиздили, – закончила за меня она. – Что-то отчим у тебя нихуя на больного не похож. Жопа шире плеч, мамон и щеки отожрал.

– У него желудок больной. От таблеток так и расперло, – пожала я плечами. Катька поджала губы и, достав из сумки пачку сигарет, закурила.

– Они тебе на шею сели и ножки свесили, – тихо ответила она. – Чего твоя мамка на работу не пойдет? Мигрень. А до мигрени она чего на жопе сидела? Малые твои чего по дому не помогут? Учеба у них. Так и у тебя учеба была, родная. Ну, посмотри ты правде в глаза.

– Знаю я, – кисло улыбнулась я. – Да только это же моя семья, Кать. Ты не поймешь…

– Не пойму, – вздохнула Катька, присаживаясь ближе и опираясь на мое плечо. – Блядь, я за тебя больше, чем за себя переживаю. А ты заладила: «моя семья, бла-бла-бла». Не давай им хоть так ездить на себе, Насть. Я не вижу, думаешь? Весь дом видит, как они баулы жратвы домой таскают. А отчим твой пузыри алкашам за гаражи носит, пока ты въебываешь на мясокомбинате.

– Просто меня сломали, – очень тихо ответила я. Так, чтобы Катька не услышала и не прицепилась к этому.

– Что?

– Ничего. Домой пора. Мама просила на кухне помочь.

Катька прищурилась, поиграла желваками, потом вздохнула и обняла меня. А я старательно гнала от себя сказанные подругой слова. Потому что понимала, как она права.

Насчет школьных экзаменов я не волновалась. За десятый класс удалось выправить оценки так, что я училась на четверки и пятерки, поэтому в одиннадцатом учителя не сильно зверствовали и даже не орали, если я вдруг тупила на уроке после ночных смен на мясокомбинате.

Правда было грустно слышать, как одноклассники обсуждают, кто и куда пойдет, зная, что меня после школы ждёт мясокомбинат. И пусть там ко мне хорошо относились, я втянулась в работу и могла двенадцать часов простоять за пультом пельменного автомата, в душе я все же понимала, что это не мое. Я любила рисовать, пусть мама и называла мои рисунки «бездарной мазней». Любила играть на гитаре и даже Катька удивлялась, как я так быстро все схватываю. Я даже сочиняла собственные рассказы, пусть и не такие интересные, как в книгах, которые я любила читать. Катька постоянно говорила, что я очень талантлива, но мама, когда я заикалась на тему курсов или кружка, сразу же возвращала меня с небес на землю. На все мои просьбы следовал один и тот же ответ: «Нет». В качестве аргумента приводилась стоимость, сложности, работа, на которую нельзя забивать. Мама всегда безошибочно жалила в нужную точку, из-за чего я чувствовала себя виноватой.

Деньги, которые зарабатывала, я отдавала маме. Даже ту прибавку, что мне давали за работу на машине. Если мне что-то было нужно, то я подходила к маме, просила, а потом доказывала, что мне это правда нужно. Исключений не было.

Если я хотела новую кофточку или юбку, мама закатывала глаза, кивала в сторону шкафа, в котором, по её словам, было полно вещей. Только то, что из этих вещей я давно выросла, во внимание не принималось. То же касалось и карманных денег. Мне сразу сообщали о проблемах со здоровьем, о мигрени, которая мучает маму целыми днями, о братьях, которых надо поднимать. Матвею было десять, Андрей учился в первом классе, поэтому львиная доля моей зарплаты тратилась на них. На одежду, на канцелярию, на учебники, на подарки учителям и на подарки братьям.

Подарки… Я ни разу не получала подарков. Не от Катьки, которая могла мне подарить кассеты, свою старую юбку или пару книг из домашней библиотеки. Подарков от мамы и семьи.

Как только случался мой день рождения, сразу же появлялась нехватка денег, проникновенные разговоры или обычный подзатыльник, если я спрашивала, что мне подарят. Когда мне исполнилось шестнадцать, и я пришла со школы с улыбкой на лице, потому что мне одноклассники подарили набор конфет, я увидела, что Матвей с Андреем режутся в игровую приставку. Еще вчера приставки не было, а мама на мой вопрос закатила глаза.

– В магазине скидка была. Мотя всю душу вынул, как увидел её, – ответила мама, кивая на приставку и братьев, кричащих друг на друга. – Он так смотрел, так смотрел, доча. Ну а что мне делать было? Он такой вой поднял. Зато потом глазки засияли. Всю дорогу улыбался.

– А как же я? – тихо спросила я, присаживаясь на диван. – У меня же день рождения.

– Ой, не последний же раз, – махнула рукой мама. – С зарплаты тебе подарок купим, ладно? Съездим с отцом и купим. Ну ты погляди, как рады-то, а?

Вечером отчим сожрал конфеты, которые мне подарили. Он даже не вспомнил, что у меня день рождения. Выбросил пустую коробку из-под конфет в мусорку и сказал, что в ванной лежит грязное белье, которое надо постирать. Вместо праздничного стола, подарков и поздравлений я два часа застирывала его обоссанные трусы, а потом получила от мамы нагоняй. Потому что забыла прочитать братьям сказку на ночь.

Естественно, с зарплаты я не получила никакого подарка. Мама об этом забыла, а когда я напомнила, наорала и обозвала эгоисткой, которая думает о себе. Вместо подарка они забили холодильник едой, купили братьям игрушки и сходили на застолье к новым соседям. Лишь однажды мама удивила меня.

Восемнадцатого декабря девяносто девятого мне исполнилось семнадцать лет. Я, как и обычно, вернулась из школы, неся в руках коробку конфет. Я знала, что про меня все забудут, поэтому не витала в облаках и не надеялась на чудо. И каким же было мое удивление, когда я, войдя в комнату, увидела на кровати гитару. За спиной стояла мама, а я, потеряв дар речи, пялилась на кровать.

– С днем рождения, доча, – сказала она, положив мне руку на плечо. Я обернулась и поджала губы. Хотелось реветь, но я сдержалась. – Отец вон нашел.

– Спасибо… – прошептала я, обнимая маму. Та вздохнула в ответ и погладила меня по голове.

– Знаю я, что ты к Катьке играть ходишь. Мозоли вон на пальцах, да книжки на столе, – ответила она, кивая на стол. – Только играть будешь, когда нас дома не будет. Иначе я с ума сойду, да и отцу отдых нужен.

– Хорошо, мам. Спасибо, – кивнула я, пропустив её слова мимо ушей.

Когда мама ушла, я взяла гитару и, улыбнувшись, осмотрела её. Старенькая, акустическая гитара. На задней стенке наклейка «Сочи 79». Струны спущены, но это гитара. Моя гитара. Я понимала, что мама скорее всего купила её с рук или у кого-то из знакомых. Но душу грело осознание, что она проявила внимательность и заботу.

Я настроила гитару, как меня учила Катька, и осторожно коснулась пальцами струн. Ну а когда услышала звук, то не сдержала слез. Впервые мама проявила ко мне доброту. Вспомнила о том, что она моя мама, а я её дочь. И от этого хотелось реветь еще сильнее.

На зимних каникулах Катька забежала ко мне, пока мама с отчимом были на рынке, чтобы помочь поменять на гитаре струны. Она принесла свои и велела мне притащить кусачки, а потом сказала то, что снова разбило мне сердце.

– Ну, теперь точно станешь главной панкушкой на районе, – усмехнулась Катька, заканчивая настройку гитары. Она провела пальцем по струнам и удовлетворенно хмыкнула. – Готово, родная. С тебя три пятьдесят.

– Сочтемся, – рассмеялась я, а потом замолчала, когда Катька неожиданно сказала.

– Ха, а гитара-то на Лялькину похожа. Ну, Наташка Лялина с третьего подъезда, – пояснила она, увидев на моем лице удивление. – У помойки валялась. Наташке новую подарили, а ту на помойку вынесли. У нее еще наклейка сзади была… Ох, блядь. Родная, прости…

– Все нормально, – закусила я губу, когда Катька перевернула гитару и все поняла. Да и я тоже. Никто не покупал мне гитару. Мама или отчим шли мимо помойки и увидели её. Вспомнили, что у меня день рождения и забрали с собой, наврав с три короба.

– А я уж подумала, что правда поменялись, – хмыкнула Катька, подразумевая моих родных. – Суки ебаные.

– Да, ладно, – вздохнула я, забирая инструмент. – Нормальная гитара. Спасибо, что хоть такую подарили.

– И то верно, – кивнула подруга. – Чо, гулять пойдем?

– Через час, – ответила я. – Посуду помою и зайду за тобой.

– Давай, – снова кивнула Катька, а я, проводив её, прислонилась к стене в коридоре и поджала губы, не зная, радоваться мне или снова плакать.

Порой мне казалось, что мама и правда пытается меняться. Она могла погладить меня по голове, иногда разговаривала со мной перед сном, спрашивая, как у меня дела в школе. Но потом, словно устав от ношения масок, снова превращалась в прежнюю маму. И тогда возвращались подзатыльники, ругань и оскорбления.

Однажды я долго возилась в морозилке на работе, распихивая полуфабрикаты по ящикам, поэтому ожидаемо заболела. Утром я еле встала, на ватных ногах зашла на кухню и увидела там маму.

– Мам, кажется, я заболела, – поморщилась я, беря стакан и наливая воды из-под крана.

– Глупости не говори, – фыркнула она и, встав со стула, подошла ко мне, после чего пощупала лоб. – Небольшой жар. Где тебя угораздило? С Катькой опять шлялись где-то?

– Я вчера на работе в морозилке была. Пересчитывала полуфабрикаты. Наверное, из-за этого, – ответила я и, присев на табурет, вздохнула. Мне было плохо: лихорадило, дико хотелось пить, да и каждую клеточку тела ломило, словно меня молотком избили. – Можно я дома останусь? Лида разрешит…

– Еще чего удумала, – возмутилась она, доставая аптечку. – Парацетамол с аспирином выпьешь и через два часа пройдет. Пропотеешь и все.

– Мам, но правда плохо, – попытка провалилась. Мама покачала головой и поджала губы. Верный признак того, что она злится.

– Зарплата сегодня?

– Да. Обещали.

– Значит, пойдешь. В школу записку напишу, полежишь пока, а после обеда на работу поедешь.

– Меня сразу завернут и обратно отправят, – возмутилась я, но вспышка забрала последние силы. Голова закружилась, и я чуть не упала.

– Придуриваться только не надо. Обычная простуда. Пей, – она протянула мне таблетки и добавила. – Иди в кровать. Разбужу тебя после обеда.

Но и после обеда мне не полегчало. Голова раскалывалась, горло саднило так сильно, что было больно глотать, а руки ничего не могли удержать. Но мама была непреклонна. Когда дело касалось зарплаты, на второй план отступало все: контрольные, праздники и даже болезни.

Я не помнила, как доехала до мясокомбината, как переоделась и вошла в цех. Хорошо, что меня перехватила Лида и, охнув, увела в подсобку.

– Настя! Ну что ты творишь? – сетуя, она уложила меня на скамью и укрыла телогрейкой. Я вымученно улыбнулась, но Лида вздохнула и покачала головой. – Куда ты поперлась-то с температурой?

– За зарплатой, – тихо ответила я. Меня начало знобить, да так сильно, что аж зубы застучали.

– Дохлым зарплата не нужна, – снова вздохнула Лида и, пощупав мой лоб, скривилась. – Ты горишь вся. Таблетки пила?

– Ага.

– Какие?

– Парацетамол и аспирин, – ответила я. Лида кивнула, подоткнула под меня тулуп и махнула рукой на Аньку, которая вошла в подсобку и открыла рот.

– Бухая? – спросила та, заставив Лиду ругнуться.

– Хуйню не неси. Температура у нее. Если Михалыч будет по цеху гулять сегодня, в подсобку не пускайте. Скажите, травили тараканов.

– Лады, – пожала плечами Анька и, подмигнув мне, вышла.

– Я могу работать, – прошептала я, но Лида покачала головой.

– Можешь, можешь. В себя сначала приди, дурная. А потом работай.

Я всю смену проспала в подсобке. Ни Лида, ни другие рабочие меня не трогали. Только Коля иногда забегал, мялся на пороге, вздыхал и, осторожно прикрыв дверь, уходил. После того, как я сломала руку, он очень трепетно ко мне относился, а тут на него даже жалко было смотреть.

После смены Лида посадила меня на автобус, и я поехала домой. Пассажиры на меня косились всю дорогу, а я, прижавшись горячим лбом к холодному стеклу, дремала. И чуть не пропустила свою остановку, но все же успела выскочить из автобуса и, шатаясь, медленно побрела к дому.

Я тихо вошла в квартиру, с трудом разделась и, войдя на кухню, положила перед мамой зарплату. Затем выпила воды, проигнорировала мамин приказ вымыть полы и отправилась в свою комнату. Легла в кровать и с головой укрылась одеялом, а потом уснула.

Проболела я почти две недели. Болела сильно: меня то скручивал кашель, то знобило и трясло, как припадочную, то я обливалась потом, буквально сгорая изнутри.

Мама иногда заходила ко мне в комнату, приносила воду и таблетки, а потом молча уходила. Братьям запретили подходить к моей комнате, а мне было запрещено её покидать без разрешения. Мама дико боялась, что и остальные заразятся, но им повезло. Когда мне стало получше, то мама снова включила свою старую пластинку. «Денег нет, вот ты проболела, копейки получишь, на что мы жить будем» и все в таком духе. Я молчала, пыталась встать с кровати, но была так слаба, что снова падала обратно в мягкие объятия одеяла.

– Сука такая, – ворчала мама, думая, что я не слышу. Она разговаривала с отчимом, не стесняясь крыть меня матом. – Выебывается больше. Я вижу, что глаза блестят. Здорова она, просто прикидывается. Лишь бы на работу не идти. Захожу вчера, а она музыку слушает и ножкой трясет. Больная, тоже мне…

Больше я ножкой не трясла, боясь снова рассердить маму. Да и музыку слушала только ночью, когда не могла уснуть от того, что ноги крутило от судорог.

*****

Перед экзаменами меня на какое-то время оставили в покое. Мама вспомнила, что хороший аттестат тоже нужен, разрешила взять отпуск на работе на время экзаменов и запретила братьям мешать мне готовиться. Ну а я с чистой совестью брала тетради и шла в читальный зал библиотеки, где до закрытия занималась.

Иногда мне компанию составляла Катька, правда, устав, утаскивала меня погулять, но я была не против. Гулять приходилось подальше от дома, чтобы не столкнуться с мамой или отчимом. Однако мне везло, пусть я и отчаянно трусила, что очень веселило Катьку. Правда и веселье со временем сошло на нет. Я понимала, что если хоть по одному экзамену получу тройку, то мама с меня шкуру спустит. Поэтому частенько отказывала Катьке и подруга, надув губы, занималась вместе со мной.

Катьке было проще. Она договорилась с родителями, что будет поступать на заочку и параллельно работать. Её бабушка работала в университете библиотекарем и, естественно, внучку бросить не могла. Катька и меня зазывала с собой, но я отказывалась, выдумывая нелепые отмазки. Скажи я ей правду, и подруга меня будет клевать, пока ей не надоест, а это ей не надоест никогда.

Экзамены я сдала успешно, получила аттестат и криво улыбнулась, когда меня поздравила и обняла Катькина мама, тетя Алла. Моя мама не пришла, сославшись на мигрень. Когда я уходила на вручение аттестатов, она лежала на диване, охала и прижимала ко лбу мокрую тряпку.

Мои одноклассники радовались, а я стояла в сторонке и, смотря на них, грустно улыбалась. Сейчас они поедут на выпускной, а я отправлюсь домой, потому что мама не разрешила. Завтра они будут спать вволю, а я поеду рано утром на мясокомбинат, зайду в отдел кадров и скажу, что теперь буду работать полную смену постоянно. Послезавтра у них начнется новая жизнь, а моя останется все той же – серой и унылой.

– Деньги им платить, чтобы тебя там выебали, как дуру деревенскую? – фыркнула она, когда я впервые заикнулась о выпускном. – Это раньше танцевали до утра, адресами обменивались, да рассвет встречали. А сейчас нажрутся и давай ебаться, пока не посинеют.

– Кривой пизды дурные дети, – поддакнул отчим, не отрываясь от газеты. Я не стала спорить, налила себе чай и ушла в комнату. Может мама права и мне правда там делать нечего? Есть же дела и поважнее.

На следующий день я приехала на работу и первым делом зашла в отдел кадров. Галина Кирилловна Кириченко по-прежнему сидела там. На первый взгляд, ничего не поменялось, но я увидела, как постарела наш кадровик. В волосах белела седина, губы окружила сеточка морщин, и лишь глаза были все теми же. Жесткими и цепкими.

– А, Соловей! – вместо приветствия гаркнула она. Я улыбнулась и присела на стул. – Ну, какими судьбами? Увольняться пришла?

– Нет, – мотнула я головой. – Аттестат принесла, теперь могу полную смену работать.

– Это хорошо. Народ нужен, – хмыкнула Галина Кирилловна. Я промолчала и подождала, пока она внесет изменения в мой лист. – Готово. Передам мастеру цеха. Так, о зарплате она тебе рассказывала?

– Да.

– Ну, значит, воздух сотрясать не буду, – хохотнула она. – Дуй переодеваться.

– Хорошего дня, – улыбнулась я. Галина Кирилловна серьезно на меня посмотрела и, кивнув, поджала губы. Словно поняла, что для меня этот день хорошим никогда не будет.

– От она! – удивилась Анька, увидев меня в раздевалке. – Насть. Я думала, ты увольняться будешь.

– Куда там. Еще поработаем, – вздохнула я, надевая белый халат и застегивая пуговицы. Анька потерла толстую губу и кивнула.

– Ага. Ладно. Тебя подождать?

– Не, иди. Сама дойду, – улыбнулась я. Но, когда Анька вышла, моя улыбка исчезла, будто ластиком стерли. Я умела быть вежливой. Умела и маски надевать, если нужно, потому что у меня был хороший учитель.

Лида тоже удивилась, когда я вошла в цех и направилась к пельменному автомату. Только, в отличие от Аньки, ничего не стала говорить. Нахмурилась, покачала головой и кивнула мне. Я кивнула в ответ и запустила машину, когда рабочие заняли свои места.

Правда на обеде она перехватила меня в коридоре и, утащив в подсобку, устроила допрос. Сначала я отнекивалась, а потом поплыла, когда Лида грубо меня встряхнула за плечо.

– С твоей-то башкой и в этом клоповнике? – возмутилась она, когда услышала, что я отказалась от вышки. Лида говорила правду. Я частенько рассказывала рабочим всякие интересности, да и быстро все схватывала, когда меня обучали на оператора линии. – Или аттестат плохой?

– Хороший, – пожала я плечами.

– А в чем дело тогда? – спросила Лида. Я промолчала и покраснела от смущения. Мама всегда мне говорила, что нельзя выносить сор из избы. Но Лида все поняла.

– Понятно. Семья против, – вздохнула она и, погладив меня по голове, кивнула. – Ладно, пошли работать, горе ты мое луковое.

Я не смогла сдержать улыбки, да и Лида улыбнулась. Пусть и немного грустно.

С того дня началась моя новая жизнь, хотя, если так посмотреть, она была все той же. Утром я вставала первой, ставила чайник на огонь и будила братьев в школу. Затем шла в туалет и умывалась, после чего делала бутерброды для мелких и завтракала сама. Хорошо, хоть отводить их в школу не надо было. Мой рабочий день начинался в восемь, а до работы ехать сорок минут, поэтому братья ходили в школу сами, а я медленно топала на остановку, где меня подбирал служебный автобус. Автобус для рабочих выделил новый директор мясокомбината и многие ему были благодарны. Правда, когда автобус подъезжал к моей остановке, то был забит полностью и мне приходилось орудовать локтями, чтобы влезть внутрь душного салона и до самого мясокомбината дышать вонью от нечищеных зубов и смесью перегара с блевотиной.

Затем двенадцатичасовая смена, а то и еще два часа, если Лида просила задержаться. Стоя у пульта пельменного автомата, я не заметила, как сама стала автоматом. Меланхолично нажимала кнопки, следила, чтобы Анька не лазила рукой в лоток, где пакеты с пельменями спаивал горячий нож, а потом, дождавшись гудка, шла со всеми в столовую.

Там я обычно брала поднос, изучала меню и, взяв еду, занимала свободный столик. Иногда ко мне подсаживались наши девчата, иногда я обедала с Колей, но чаще всего одна. Медленно колупала вареную перловку с котлетой, потом ела салат из огурцов и помидоров, и, закончив, уходила в цех, чтобы еще немного побыть в одиночестве. Лида понимала мое состояние, поэтому не надоедала. Да и другим сказала меня не трогать. Знала, что со временем я оживу. А я оживать не хотела.

Домой я возвращалась по привычному маршруту, выходя на одну остановку раньше, чтобы просто прогуляться и подышать свежим воздухом. Я шла домой неспешно, никуда не торопясь. Рассматривала окна квартир, в которых горел теплый свет, улыбалась, если видела обнимающихся людей.

Больше всего я любила осень. Тогда я делала большой круг, заходя по пути в парк рядом с домом. Шла по потрескавшимся дорожкам, раскидывала ногами в стороны желтые листья и думала о своем. Когда шел дождь, я позволяла себе чуть поплакать. Но не сильно, чтобы глаза не покраснели. Я не хотела, чтобы мама видела мои слезы и мою боль. На её ворчанье я не обращала внимания, став молчаливой и рассеянной.

Вернувшись домой, я мыла посуду, которая скопилась за день в раковине. Иногда ко мне присоединялся Андрейка и рассказывал, как прошел его день в школе. Я невольно улыбалась, слушая брата, у которого горели глаза. В отличие от Матвея, младшенький любил учиться и поглощал знания, словно отчим водку. Только отстраненность Андрея никуда не делась. Он все так же закрывал ладонями уши, если мама принималась меня отчитывать, и убегал в комнату. Но наедине со мной он улыбался и делился своими победами в школе.

После мытья посуды я готовила ужин. Мама перестала подходить к плите, когда поняла, что я готовлю не хуже неё. Только Матвей корчил рожу и швырялся едой, говоря, что она на вкус, как говно.

Когда мне исполнилось девятнадцать, Матвей начал меня пугать. Ему было двенадцать, но вел он себя, как озабоченный девятиклассник. Когда я сидела в туалете, он мог приоткрыть дверь и подглядывал за мной в щель, думая, что я не вижу. Воровал мои трусы, лазил в моих вещах и однажды я увидела, как он мучает щенка на пустыре за школой. Меня он привычно именовал блядью, когда мама и отчим не слышали. Причем произносил это слово с придыханием, будто ловил от этого странный кайф. Как-то я пожаловалась маме, но та махнула рукой, сказала, что он еще ребенок и проигнорировала странное поведение сына. Андрейка тоже пугался брата.

Младшенький подошел ко мне однажды, когда я мыла посуду и сказал, что Матвей сидит под одеялом и трясется. Вздохнув, я взяла Андрея за руку и отправилась в комнату, сорвала одеяло и увидела, что Матвей дрочит на мою фотографию, которую вытащил из семейного фотоальбома. Он не остановился. Только усмехнулся, нагло смотря мне в глаза, и продолжил «трястись». Мама и это проигнорировала, сказав, что мальчик растет. Отчим заржал и долго подкалывал насупившегося Матвея, что тот ослепнет, если не перестанет.

Учился Матвей плохо и дошло до того, что мама стала делать домашку за него, пока он валялся на кровати и читал комиксы. Я боялась оставаться с ним наедине, поэтому, если такое случалось, запиралась в комнате и ждала, пока мама не вернется с рынка. Матвей жутко скреб ногтями в дверь, а меня еще долго преследовал его глухой голос, повторявший одно и то же:

– Настя – блядь. Настя – блядь.

Но в целом я привыкла к такой жизни и не замечала, как начала таять. Словно восковая свечка, которую обрекли на сожжение во имя высшей цели. Немного помогал дневник, куда я выплескивала свою боль, и музыка. Я вставляла наушники в уши, нажимала кнопку «Play», закрывала глаза и уносилась из этого мира в другой. Более радостный и счастливый.

Серость постепенно завладевала мной. Это подмечала и Катька, с которой мы стали видеться реже. Я работала, а Катька и работала, и училась, возвращаясь домой за полночь. Подмечала Лида, говоря о том, что мне нужен отпуск. Я улыбалась и кивала в ответ на это. Мама уже дала мне ответ насчет отпуска, и он был таким, как я и ожидала.

– Хватит! На том свете отдохнешь, – ответила она и принялась загибать пальцы, перечисляя проблемы, для которых нужны были деньги.

Какие-то радостные мелочи, случавшиеся со мной, тоже растворялись в этой серости, почти не оставляя следа в моей душе.

Однажды я шла домой с работы, как обычно медленно и никуда не торопясь. Рассматривала людей, идущих навстречу и слушала любимый «Blackmore's night» в плеере, думая о своей серой жизни. А потом вздрогнула, когда мне преградили путь два длинноволосых парня. Причем один из них был довольно симпатичным, а второй, выше ростом, походил на гопника, зачем-то одевшегося, как неформал. Я вытащила наушник из уха и сделала шаг назад, пока не осознала, что симпатичный парень протягивает мне три цветочка – розочки, которые еще не успели распуститься.

– Девушка, вы чо такая грустная? – спросил меня высокий. Он улыбнулся доброй, обезоруживающей улыбкой.

– На работе устала, – нехотя улыбнулась я в ответ. – Домой иду.

– Не дело без улыбки домой идти, девушка, – сказал второй и снова протянул мне цветы. – Возьмите и улыбнитесь. Ну её в жопу, грусть эту.

– Может вас обидел кто? – я повернулась к высокому и помотала головой. – Точно? А то мы и пизды можем дать. Как рыцари, типа.

– Блядь, Солёный, – рассмеялся второй и я, неожиданно, рассмеялась тоже. Он повернулся ко мне, приложил руку к груди и извинился. – Вы его простите. Подкатам он только учится.

– Успешно учусь, чо ты буровишь? – возмутился высокий, но потом тоже хохотнул. – Ладно. Не пугайтесь. А цветочки возьмите. Нас тут один кавалер испугался, цветы бросил и бежать. Ну и не бросать же? Хорошие вон. Пусть вам настроение поднимут.

– Спасибо, ребят, – улыбнулась я, беря цветы. Парни переглянулись, хохотнули, а потом, словно заранее сговорились, чмокнули меня с двух сторон в щеки, снова заставив рассмеяться.

– Улыбайтесь, девушка. Ну их все в пизду! Погнали, Дьяк. Поляна ждет! – крикнул высокий. Второй помотал головой, виновато улыбнулся и, дурашливо поклонившись, побежал за другом.

Но стоило вернуться домой, как улыбка исчезла с моих губ. В коридоре стояла мама и её глаза метали молнии. Я вздохнула, положила цветы на табуретку и, сняв куртку, повесила её на крючок. Мама молчала, молчала и я.

– Это что? – хрипло спросила она, кивая на цветы. Я пожала плечами. Ругаться не хотелось, но я решила сказать правду.

– Цветы. Ребята какие-то на улице подарили. Смешные такие, – ответила я, делая шаг вперед. Но мама не двинулась. Скрестила руки на груди и склонила голову.

– Ребята? – спросила она. – Мы тут ждем её, значит. Еда стынет, а она шляется с ребятами. Смешными, блядь.

– Ни с кем я не шляюсь, – возмутилась я.

– На полтона ниже! – прошипела мама. – Взрослая стала, да? Голосок прорезался?

– Ну, правда, мам. Какие-то парни на улице подошли… – я не договорила, потому что мама схватила цветы и швырнула мне их в лицо. Затем сморщилась и осела на табуреточку, держась за голову. – Мам?

– В страшное время живем, – всхлипнула она. – Кто знает, что за парни. Вон на прошлой неделе соседскую девчонку в машину затащили. Все там порвали, бедной. Тоже хочешь?

– Нет, – побледнела я.

– Нет, – передразнила мама и, кивнув, ушла в гостиную, оставив меня стоять в коридоре. А на полу лежали поломанные и растоптанные розы, которым никогда не суждено распуститься. Как и мне, наверное.

Моя жизнь превратилась в день сурка, к которому добавились ежедневные концерты мамы на тему, что денег не хватает. Их не хватало, когда я работала учеником на полставки. Их не хватало сейчас, когда зарплата ощутимо выросла. Мне часто снились кошмары, я не успевала отдыхать и постепенно растворялась в серости…

Поэтому я не удивилась, когда Катька, встретившая меня на проходной мясокомбината, открыла от удивления рот, а потом полезла в сумочку за сигаретами. Я знала, что она увидела. Потухшие глаза, бледная кожа, потрескавшиеся губы и грубые, мозолистые руки, которых не может быть у девчонки. Я даже одета была так же, как когда-то ходила в школу. Мама отказывалась покупать одежду, говоря о том, что старая еще вполне себе ничего. Я стеснялась, но выбора не было. «Ходи в том, что есть. И не выебывайся», – сказала мне мама.

– Да, родная, – буркнула Катька, пока мы шли к остановке. – Заебала тебя жизнь.

– Бывало и хуже, – улыбнулась я, прижавшись к её плечу. Катька вздохнула и тоже улыбнулась. Пусть и несколько натянуто.

– Ты прости, что не появлялась. У меня завалы, пиздец. Работа, потом учеба, потом опять работа. Домой только ночью приползаю.

– Не извиняйся, – тихо ответила я, беря Катьку под руку. Та чуть подумала, а потом кивнула в сторону вывески, переливающейся всеми цветами радуги.

– Пойдем, кофе выпьем? Сто лет тебя не видела, – сказала она.

– Пойдем. Только недолго, – ответила я. Катька поджала губы, но ругательство сдержала. Только добавила сухо.

– Мама?

– Мама, – вздохнула я и, ущипнув Катьку за бок, заставила рассмеяться. – Ты хоть мне мозги не выноси, а?

– Не обещаю, – загадочно ответила та и мы направились к кофейне.

Внутри кафе негромко играла музыка, за столиками сидели влюбленные парочки, официанты ловко сновали между столиками, разнося гостям кофе и сладости. Мы с Катькой заняли место у окна и, пока подруга была в туалете, я рассматривала ночной город и бегущих по своим делам людей. Они торопились домой, а я с радостью ухватилась за Катьку, чтобы хоть как-то скрасить одинаковые вечера. И плевать, что мама снова устроит скандал. Сейчас я хотела хоть чего-то другого, а не бесконечного мытья посуды, готовки и стирки зассанных трусов отчима.

– Народу там, ужас просто. Взяли все и обоссались разом, – отдуваясь, сказала Катька и села напротив меня. Потом взяла меня за руки и заглянула в глаза. – Ну, рассказывай. Как ты?

– Как обычно, – пожала я плечами. – Работаю.

– Знаю, – ехидно перебила меня подруга. – Заходила к тебе сегодня. Мамка твоя открыла. Чисто гусыня, ёбана рот. Скоро в дверь пролезать не будет.

– Кать, – воскликнула я, но Катька махнула рукой и рассмеялась.

– Забей. Она мне сказала, что ты в восемь заканчиваешь. Я на маршрутку и к тебе.

– Блин, автобус!

– Чего? – спросила Катька.

– Автобус служебный пропустила. А деньги не взяла, – ответила я. Губы задрожали от очередного вранья. Мама считала, что раз меня возит служебный автобус, то и деньги на дорогу мне не нужны.

– Не ссы. Домой-то вместе поедем, – вздохнула Катька. – Совсем денег нет?

– Не-а, – протянула я. Катька кивнула и повернулась к официантке, которая подошла к нам. – Здрасьте. Два кофе и два чизкейка вишневых.

– Кать…

– Цыц! Два чизкейка. Потом еще возьмем, если что. Спасибо, – Катька отпустила официантку и повернулась ко мне. – А теперь правду говори. И учти, спиздишь – я узнаю. У меня детектор лжи прям в манду вшит. На раз брехню вычисляет.

Я рассмеялась, а потом, неожиданно для себя, вывалила Катьке все. Отношения с мамой, тяжелый труд, серость и страх. Катька прихлебывала кофе, кивала и слушала меня, не перебивая. Иногда морщилась, когда я рассказывала о пикантных моментах, ругалась тихо под нос и качала головой.

– Да, родная, – вздохнула она, когда я закончила и, стыдясь смотреть подруге в глаза, уставилась на свой чизкейк. Я ела его медленно, растягивая удовольствие и понимая, что долго еще не попробую сладости. – Я знала, что у тебя там концлагерь, но чтобы такой…

– Я устала, Кать, – грустно улыбнулась я. – Чувствую, что таю. Хожу, как тень. Даже музыка больше не радует.

– Да тут и мешок травы не поможет, – фыркнула Катька.

– Денег не хватает. Мама болеет. Отчим…

– Видела я, блядь, как он болеет, – вызверилась подруга, не обращая внимания на вздрогнувших людей по соседству. – К отцу моему бегает на водяру занимать, хуесос. Знала б ты, как меня это бесит.

– Знаю. Да что я могу сделать?

– Яйца отрастить, – ответила Катька. – Ты ж понимаешь, что даже если ты миллионы зарабатывать будешь, твоей мамке все равно будет мало. Она найдет еще тысячу способов, чтобы выебать тебе мозги. Ты не догоняешь, как они хорошо устроились. Ты на мясокомбинате жопу морозишь с утра до ночи, а они за твой счет жируют. Да, да. Не криви лицо, и так страшная.

– Ну, тебя, – рассмеялась я, а потом погрустнела. – Знаю я это все, Кать. Знаю.

– Ты не обижайся, конечно, но она, как клещ. Впилась в тебя и сосет. Да скоро, смотрю, окончательно высосет.

– Я устала, – снова повторила я, отколупывая от чизкейка маленький кусочек. Катька проследила за ложкой, подождала, пока я прожую и хмыкнула.

– Слушай, может ко мне пойдешь?

– Куда? – нахмурилась я.

– В мою контору. Нормальное место. В два раза больше платят. Хоть на себя начнешь деньги тратить, а не на семейку твою ебанутую, прости Господи.

– Не знаю, – протянула я. – А если мама…

– Мама всегда будет против. На то она и твоя мама. Ей удобно, что ты устаешь тут и на выебоны времени не остается. Короче, смотри, – Катька подалась вперед и принялась чертить пальцем по столу. – Я работаю менеджером по продажам. Пятидневка. С десяти до семи. Обед полчаса, но пожрать успеваешь.

– А что делать надо? – осторожно спросила я.

– Продавать. Язык у тебя подвешен, речь грамотная, остальному научат. Наши в тебя влюбятся, отвечаю. Мы технику строительную толкаем. Соответственно зарплата хорошая. Еще и премии дают, если хорошо работаешь. Пацан из моего отдела в том году тачку взял. За три месяца, прикинь, накопил?

– Круто, – вздохнула я. Катькин рассказ казался мне сказкой.

– Я поговорю с начальником, сгоняешь на собеседование, а там глядишь и вместе работать будем, – закончила Катька и сделала глоток кофе.

– Не знаю, Кать, – снова дернула я плечами. Подруга вздохнула, но замолчала.

– Что ты теряешь? – холодно спросила она, устав спорить. – Холодильник, драную кофту и двенадцатичасовую смену? Ты ж в школе на одни четверки и пятерки училась, а теперь тут сидишь. Не твой уровень, родная. Вообще не твой.

Я молчала, понимая, что Катька права. Но внутри, кроме сомнения, был и страх. Я почему-то была уверена, что мама воспримет это в штыки. Мне никогда не давали идти за своей мечтой. Мечту за меня обычно выбирала мама и очень грамотно это обосновывала, не забывая надавить на жалость, перед которой я всегда пасовала.

– Подумай, – буркнула Катька, когда мы остановились возле подъезда. – Место хорошее. Я бы не звала тебя в неизвестность, да я там уже два года работаю и учусь параллельно. У нас филиалы чуть ли не каждый день в других городах открываются, так что работы жопой жуй. Хуярь, только в путь.

– Я подумаю, – тихо ответила я, кутаясь в куртку. Апрель выдался холодным. На Катьке была модная кожанка, а я носила все ту же куртку, что и в школе. Только сейчас она была мне как раз. Катька видела это и молчала, чтобы не ранить меня еще сильнее.

– Ты же понимаешь, что выбор рано или поздно придется сделать? – спросила она и, улыбнувшись, обняла меня. – Ты же лучшего достойна, родная. Всегда была достойна. Больше, чем кто-то еще.

– Спасибо, – я быстро утерла слезы, заставив Катьку рассмеяться.

– Так, а ну отставить сырость, а то сама разревусь, – хохотнула она, а потом добавила. – Хорошенько подумай. Телефон мой есть. Найдемся.

– Найдемся, – кивнула я и с тоской посмотрела наверх, где меня ждала с работы мама.

Мама не закатывала мне сцен, потому что знала, что я с Катькой. Правда поджала недовольно губы, демонстративно меня обнюхала и, проворчав что-то под нос, уселась за стол. Я помыла посуду, замочила грязные вещи в тазу и, заварив себе чай, села напротив мамы.

– Катька предложила к ней пойти, – тихо сказала я, наблюдая за маминой реакцией. – Им менеджер по продажам нужен.

– А ты продавать умеешь? – рассмеялась мама. – Говорить-то толком не научилась. Да и какие продавцы, а? Стыдоба одна. Вот пусть Катька и работает, раз хочется. Всегда знала, что она дурная.

– Нет, мам. Она в офисе работает. На телефоне. Строительную технику продают, – мотнула я головой. Мама замолчала и прищурилась. – Зарплата хорошая, график удобный. Катька сказала, что с начальником поговорит насчет меня.

– Не позорилась бы, – вздохнула мама. – Какие продажи? А ну как опять дефолт? А на мясокомбинате точно сытой будешь и при деле.

– Мир меняется, – ответила я и вздрогнула, увидев ненависть в маминых глазах.

– Меняется, ага. Ты только не меняешься. Такая же дурная и наивная, как и папка твой.

– Ты сама говорила, что денег не хватает, – вывернула я в другую сторону. Если бы я отложила разговор на завтра, то никогда бы не решилась на это. Поэтому пыталась уговорить маму. Убедить мне поверить.

– Лучше синица в руках, – важно заявила она. – Чем журавль в небе. Голову себе не забивай и спать иди.

Я поняла, что разговор окончен и, вздохнув, отправилась в свою комнату.

Может, мама права? Она никогда меня не обманывала. Да, у меня был страх, что Катькина сказка развалится и меня не возьмут обратно на мясокомбинат. Но была и надежда на лучшее. Крохотная маленькая искорка тлела внутри, наполняя душу теплом. Катька сказала, что рано или поздно мне надо сделать выбор. Я понимала, о чем она говорила. И чем больше понимала, тем больше сомневалась.

Вздохнув, я дождалась, когда семья ляжет спать, завела будильник на шесть утра и достала из тайника дневник. Открыла тетрадку и перечитала последние воспоминания. Скривилась, словно ножом по сердцу полоснули и, взяв ручку, задумалась.

– «Каждый волен выбирать. Так чем я хуже?».

Глава седьмая. Прощание.

Мама долго сопротивлялась и не желала, чтобы я увольнялась из мясокомбината, а я не оставляла попыток уговорить её. Мясокомбинат стал казаться мне огромной уродливой тварью, которая, довольно улыбаясь, смотрит на меня желтыми глазами-окнами и проглатывает, чтобы потом изрыгнуть в конце рабочего дня обессиленной и бездушной. Лида тоже заметила изменения в моем поведении, но снова переборола себя и с советами ко мне не лезла.

Дома все было по-прежнему. Я так же готовила после работы, стирала и убирала квартиру, попутно бегая за лекарствами для мамы в аптеку. То мигрень, то сердце, то давление… Каждый раз у неё обнаруживалось что-то новое. Я уходила в свою комнату и через десять минут мама, охая, вставала с дивана и шла на кухню, чтобы выпить кофе.

Однажды я задержалась на работе до полуночи. Сломался пельменный автомат, и мы вручную упаковывали пельмени в пакеты, а потом запаивали на «горячем» столе. Понятно, что, когда закончили, служебный автобус уже уехал и рабочим пришлось добираться до дома своим ходом. Кто-то, как Лида и Анька, остались в подсобке, потому что завтра у них была еще одна смена, а я, отработав второй день, отправилась на выходные и, выйдя через проходную на улицу, тоскливо улыбнулась, втянула носом холодный весенний воздух и медленно пошла вперед. До дома три часа пешком, как раз голову проветрю.

По пути ко мне умудрился пристать какой-то пьяный мужик, но, заглянув в глаза, ругнулся, поморщился и поплелся дальше. Я не обратила на него никакого внимания. Даже страха не было. Только равнодушие и усталость. Но пустые улицы действовали на меня успокаивающе. Пустые дороги, редкие машины, проносящиеся мимо, шальные выкрики пьяных забулдыг из черных дворов, и я, идущая домой в одиночестве.

Войдя в квартиру, я устало улыбнулась маме, которая сидела на кухне за столом. Она наорала на меня, обозвала шалавой, а потом замолчала, когда я объяснила причину задержки. Вместо извинений и сочувствия, мне вручили мусорное ведро и отправили на улицу. У подъезда я чуть не расплакалась. Стояла, смотрела на звезды и кусала губы, понимая, что, если расплачусь, снова совру себе.

Выбросив мусор, я вернулась к подъезду, поставила ведро рядом с урной и, вздохнув, села на лавку. Домой идти не хотелось. Лучше уж тут, на свежем воздухе, в тишине и спокойствии.

– Вот те нате, хрен из-под кровати, – услышав Катькин голос, я вздрогнула, а потом рассмеялась, когда подруга, вынырнувшая из-за угла, подошла ко мне. Катька была навеселе, в глазах хмельной блеск, а язык немного заплетается. – Родная, ты чего тут кукуешь одна?

– Мусор выкидывала, – кивнула я на ведро. – А ты?

– С Лёшкой на днюху ездили, – икнула Катька, присаживаясь рядом и закуривая сигарету. – Он меня у дома высадил и укатил.

– Понятно.

– Чего понятно? Мне вот непонятно, чего ты в полтретьего ночи мусор выкидываешь.

– На работе поломка была, – тихо ответила я, смотря вдаль. – Пока устранили, пока доделали, пока домой дошла…

– Пешком? – удивилась Катька, а потом покачала головой. – Ну, это ни в какие ворота. Тебя либо трахнут, либо по башке дадут и все равно трахнут.

– Кому я нужна, кроме тебя, а? – робко улыбнулась я и, поежившись, застегнула куртку. А потом меня словно током прошибло. Я повернулась к Катьке, чуть подумала и тихо спросила. – Слушай, про работу, помнишь, мы говорили?

– Ага, – зевнула подруга и колко усмехнулась. – Надумала?

– Да, – кивнула я, покусывая губу.

– Лады, – голос Катьки потеплел, а вот речь связной так и не стала. – Поговорю с Олегом завтра и вечерком к тебе забегу.

– Не надо, – поморщилась я, понимая, что мама опять будет орать. – Давай лучше у подъезда вечером встретимся?

– К восьми вернусь. Споки, родная, – кивнула Катька и, чмокнув меня в щеку, отправилась в подъезд.

– Спокойной ночи, – ответила я и вздохнула, когда из окна кухни донесся мамин голос, звавший меня домой.

На следующий день я встретилась с Катькой у подъезда в восемь. Она немного опоздала, а я кусала губы и посматривала наверх. Мама отправила меня в магазин, из которого я должна была вернуться пятнадцать минут назад. От страха болело сердце, но на душе было приятное волнение, разбавившее беспробудную серость последних двух лет.

– Завтра в одиннадцать подъезжай, – велела Катька, протягивая мне визитку с адресом. Я перевернула её и прочитала: «Дикий Олег Романович. Руководитель отдела продаж. ООО «Стройтех».

– Дикий? – улыбнулась я. Катька тоже хохотнула.

– Не, нормальный мужик, не думай. Поболтает с тобой и, если все решите, скажет, когда выходить.

– Мне еще уволиться надо, – с тоской ответила я и тихо добавила. – И маме сказать.

– Придется, родная. Через себя переступить придется, – жестко сказала Катька и, обняв меня, подмигнула. – Завтра увидимся, кофе попьем. Деньги-то на проезд есть?

– Найду, – коротко ответила я. Катька кивнула, чмокнула меня в щеку и убежала домой. Я взяла пакет с продуктами и тоже вошла в подъезд.

Перед сном я несколько раз пыталась заставить себя войти на кухню и сказать маме, что завтра иду на собеседование. И каждый раз страх останавливал меня. Сердце сдавливало невидимой лапой, лоб моментально покрывался испариной и ноги тряслись, будто я совершаю что-то плохое. Соврать или сказать правду? Я выбрала первое. Пусть будут муки совести, но это куда легче истерик и подзатыльников.

– Чего колобродишь и не спишь? – недовольно спросила мама, когда я вошла на кухню и, подойдя к раковине, налила в стакан воды.

– Мам, мне завтра надо на работу съездить, – тихо ответила я и покраснела.

– Зачем? – тут же последовал ожидаемый вопрос.

– Инструктаж. Новое оборудование привезли и всех обязали инструктаж прослушать, – соврала я. – В одиннадцать надо там быть.

– Вот. Видишь? – довольно ответила мама. – Оборудование новое. Глядишь и зарплату поднимут.

– Ага. Мне деньги на проезд нужны, туда и обратно, – мама вздохнула, поджала губы и, охая, сходила в гостиную, откуда вернулась с кошельком. Затем старательно отсчитала мелочь, ни копейки больше, и сунула мне в руку. Хорошо, хоть не сказала на автобусе рано утром ехать. И на том спасибо.

– Спать иди. Нечего ночью шляться. Я тоже пойду. Давление в норму придет и пойду, – вздохнула она.

– Спокойной ночи, мам.

Мама не ответила. Она никогда не желала мне спокойной ночи, поэтому я не обиделась. Привыкла уже.

Встав утром, я так сильно волновалась, что даже не стала завтракать. Только чай выпила. Братья, поев, убежали в школу, а я полезла в шкаф, чтобы выбрать одежду. И удивленно замерла, открыв его. Затем вздохнула, закрыла дверцы и пошла на кухню, где сидела мама.

– Мам, а где моя блузка белая и юбка, в которых я экзамены сдавала? – спросила я. Мама наморщила лоб и кивнула.

– Так Таньке Леонтьевой отдала. Девчонка её в институт поступила, а там форма строгая. Белый верх и черный низ. А что?

– Хотела надеть сегодня, – ответила я и поджала губы, когда мама рассмеялась. Сухо и равнодушно.

– На кой? Кому там смотреть на тебя? Ханыгам всяким? Ты в ту юбку и не влезла б. Жопу-то отъела, – отмахнулась мама и я, вздохнув, вернулась в комнату. Откуда вышла через пятнадцать минут в старых джинсах и сером свитере с отвисшими рукавами, которые постоянно приходилось закатывать. Затем надела куртку, сунула мелочь на дорогу в карман и, воткнув в уши наушники, вышла из дому.

«…Я осушу бокал до дна и с легким сердцем – по Дороге Сна», – пела «Мельница», чью кассету подогнала мне Катька, а я шла на остановку и одними губами подпевала Хелависе, еще не догадываясь, что группа станет моей любимой, потеснив даже сладкоголосую Кэндис Найт.

*****

Здание «Стройтеха» находилось в центре, рядом с университетом, где училась Катька. Я чуть помялась перед входом, а потом, вздохнув, вошла внутрь, показала визитку охраннику на проходной и сказала, что на собеседование. Потом поднялась на пятый этаж, подошла к секретарю, которая проводила меня в переговорную, и снова вздохнув, принялась ждать руководителя.

Он вошел в переговорку через пять минут. Высокий, на лбу широкие залысины, но глаза молодые и веселые. Улыбнулся, протянул руку и, после того, как я её пожала, представился.

– Здравствуйте. Олег. Руководитель отдела продаж. Вы Настя, да? – спросил он, присаживаясь напротив и доставая из стола чистый лист бумаги. Постучал ручкой по столешнице и прищурился, когда я кивнула. – Очень приятно.

– Взаимно, – улыбнулась я, от волнения теребя рукав свитера. Мужчина кивнул и, что-то записав, рассмеялся.

– Не нервничайте. Это обычное собеседование. Вы что, никогда на собеседованиях не были?

– Нет, – покраснела я, заставив его удивиться. – Я после школы в одном месте работала, пока Катя к себе не позвала.

– Тем более, не волнуйтесь. Просто поболтаем.

Я кивнула и постаралась расслабиться.

Через полчаса я вышла на улицу и улыбнулась. Сердце снова принялось биться, как сумасшедшее. Ладони вспотели и даже глаза заслезились. Когда Катька вышла на улицу и увидела меня, то вопросительно кивнула. Я показала подруге большой палец и та, словно так и надо, довольно рассмеялась. Потом взяла меня под руку и потащила в сторону ближайшего кафе.

– Говорила, что Олег нормальный, – буркнула Катька, делая глоток кофе. Я кивнула и, посмотрев в окно, улыбнулась. Весна набирала силу, да и я смогла отыскать силу в своей душе. Голова еще кружилась, я не осознавала, что случилось, поэтому просто молчала, пока Катька не лягнула меня ногой под столом. – Родная, проснись.

– Прости, – снова улыбнулась я. – Не верится пока.

– Естественно, – кивнула Катька. – Ты окромя своего комбината и не видела ничего. В центре, когда последний раз была?

– Не помню.

– Вот, вот, – вздохнула она и, поджав губы, мотнула головой. – Ладно. Что Олег сказал?

– Дал две недели на увольнение, пятого мая выходить, – ответила я. Катька улыбнулась и облегченно выдохнула.

– Ну, слава яйцам, – хмыкнула она и нахмурила брови. – Так, а ты в отпуске-то была хоть раз на мясокомбинате своем?

– Раза два, наверное, за все время, – покраснела я, вспомнив мамины концерты на эту тему.

– Значит, отпускные дадут, – обронила Катька и, вытащив из сумочки блокнот, принялась записывать. – Смотри. С отпускных… не важно, короче. Оставь себе денег. Твоя мамка наверняка выебываться будет и деньги зажмет. А там на дорогу надо, обеды…

– Обед из дома брать буду, – перебила я подругу, наблюдая, как она черкает ручкой в блокноте.

– Ладно. Тебе Олег насчет дресс-кода сказал?

– Да, – кивнула я. – Только мама мою блузку с юбкой дочке Леонтьевых отдала.

– Серьезно? – удивилась Катька. – Ну и хуй с ними. Старье. Короче, тебе надо шмотки купить новые. Блузку или рубашку белую и черные штаны. Ну, или юбку, как самой нравится. Можем вместе сгонять, если захочешь.

– Хочу, конечно, – возмутилась я, заставив Катьку рассмеяться. – Я в моде вообще ничего не понимаю, тебе ли не знать.

– Ага, – поджала губы Катька. – Ты главное робость свою перебори и деньги зажми. Не отдавай все, и так жирно будет.

– Попробую.

– Не попробую, Настя, а сделаю! – рявкнула Катька, напугав посетителей. Она не обратила на возмущенный ропот внимания и продолжила. – Как дитё, ей-Богу. Что с зарплатой первой будешь делать? Ну, когда получишь?

– Маме отдам, – я ойкнула, когда Катька схватила вилку и треснула меня по лбу. Я сначала вспыхнула и хотела наорать на неё, но увидев, что подруга покатывается со смеху, расслабилась и тоже рассмеялась. – Дурная ты, Сухова.

– Есть децл, – кивнула Катька. – Вот так надо реагировать, когда мамка твоя охуевать начинает. «Маме отдам». Жирно будет. Ты чо с ней до конца жизни жить собралась и весь их кодляк на своем горбу тащить? Ладно, помогать. Я не против. Вроде, как правильно. Но не отдавать же все, чтобы на тебе ездили, еще и хуями обкладывали, какая ты пизда? А? Молчишь. Потому что правду говорю.

– Знаю, Кать. Сложно так быстро перестроиться.

– Давай так. Получаешь зарплату и половину отдаешь мне. Я припрячу. Понадобится – заберешь. А вторую половину своим относи. Будут возмущаться – шли их лесом. Заебали.

– Ладно, – робко улыбнулась я. – Что бы я без тебя делала?

– Ходила дальше на свой мясокомбинат, пока окончательно бы не сдохла, – мрачно ответила Катька. Допив кофе, она на секунду призадумалась, а потом взяла меня за руку. – Родная, ты пока сама решать не начнешь, жизнь не изменишь.

– Спасибо, – тихо ответила я, понимая, что Катька, как всегда, права.

Вернувшись домой, я стерла с лица улыбку и приняла максимально равнодушный вид. Мама смотрела очередную мыльную оперу по телевизору, лежа на диване, и шикнула, когда я прошла мимо. Она даже не поинтересовалась, как все прошло, а я лишний раз убедилась, что ей на меня плевать. Интересно, если моя рука застрянет в фаршемешалке, мама хоть поплачет немного или разорется, что теперь я буквально безрукая сука, которая получила по заслугам?

Мотнув головой, я вошла в комнату, переоделась и, закатав рукава, принялась за домашнюю работу. Правда в голове все равно витали сомнения. Как сказать ей о том, что я выхожу на новую работу? То, что она снова будет орать, я и не сомневалась. Но Катька права. Пора мне самой решать.

Пьяный отчим, войдя на кухню, громко рыгнул, согнулся пополам и блеванул на пол. Не успела я хоть как-то среагировать, как он вытер рот тыльной стороной ладони, гадко усмехнулся и шлепнул меня по жопе, а потом пробормотал:

– Слышь… Убери.

Я вытирала его блевотину и слушала, как он ругается с мамой. Только мама на него орала зло, а он пискляво отбрехивался. Иногда слышался грохот и шлепки, когда мама прикладывала его чем-нибудь тяжелым по голове, но я равнодушно терла грязной тряпкой пол и злилась. Только не на отчима, а на саму себя.

Утром, когда я вошла на кухню, мама уже сидела там. Она давно вставала раньше меня и, когда я наливала чай, принялась жаловаться на бессонницу и мигрень. Правда сегодня обошлось без привычных жалоб о нехватке денег.

– К бабке съездить надо, – сказала она, глядя, как я намазываю на хлеб масло. – Куда так много мажешь? Тоньше давай, не одна дома. Ротан, блядь!

– Прости, – буркнула я.

– Бабка плохая совсем стала. Отец вон убивается, – я промолчала. Потому что видела, что отчим не убивается, а упивается. Дома и на улице, за гаражами, где собирались дворовые алкаши. – Лекарства у нее кончились. Отвезешь и домой сразу.

– Хорошо, мам.

– И одежу постирать не забудь. Со вчерашнего вечера киснет, – добавила она и, вздохнув, вписала слово в кроссворд. Этот утренний ритуал она никогда не нарушала.

Позавтракав и проводив братьев в школу, я взяла деньги на дорогу и пошла на остановку. Погода была хорошей: светило солнце, в редких лужах купались воробьи и где-то вдалеке смеялись люди. Но на душе все равно было тоскливо, потому что баба Лена тяжело болела. Я знала, что бабушка постарела, что ей все сложнее заниматься огородом, но я была единственной, кто её хоть когда-нибудь навещал. Отчим приезжал к ней раз в год, чтобы забрать солений из погреба, оставлял немного денег и снова исчезал. Мама в последнее время предпочитала отправлять меня, если бабушке что-то нужно, да и братьев перестали отправлять к ней, чтобы лишний раз не беспокоили.

Я медленно шла по дороге, обходя лужи и слегка засохшую грязь. Только наступи в такую, как нога сразу поедет и, если не удержишь равновесие, сразу сядешь жопой в склизкую жижу. На участках вовсю кипела жизнь. Я увидела длинноволосого парня, который развешивал на веревках постиранное белье, а рядом с ним, на раскладном стуле, сидела бледная девушка в черном платье. Парочка громко хохотала и обсуждала соседа. На участке напротив какой-то худой дядька яростно намыливался, стоя голым под большой бочкой, из которой тонкой струйкой бежала вода. Я не удивилась этому. В Блевотне кого только не встретишь. На районе говорили: «Хочешь в цирк? Езжай в Блевотню. Хоть деньги сэкономишь. Или по роже получишь. Тут как повезет». Но скоро мне стало плевать на других людей, потому что я увидела, как ко мне несется на велосипеде Ванька.

Он тоже повзрослел. Лицо стало суровее, один в один его папка, которого я неоднократно видела. Он иногда помогал бабушке на участке, если нужна была помощь. Только глаза у Ваньки все те же: наивные, добрые и веселые. Он резко затормозил рядом и дурашливо пропищал:

– Девушка, вас подвезти?

– Твой пепелац двоих не выдержит, – рассмеялась я и обняла друга, который спрыгнул с велосипеда и подошел ко мне. – Привет. Как узнал, что я приеду?

– Баба Лена сказала, – улыбнулся Ванька. – Я ей помогал траву дергать, когда мамка твоя позвонила. Закончил, думал тебя на остановке перехвачу, а ты вон, сама почти дошла.

– Ну, проводить можешь, – кивнула я и, поравнявшись с Ванькой, пошла вперед.

Отдав бабушке лекарства и помыв полы, я немного с ней посидела. Ванька в это время полез в погреб по бабушкиной просьбе и вытащил четыре трехлитровых банки закруток. Среди них были и помидоры, которые я любила так сильно, что чуть слюной не захлебывалась, когда мама открывала банку и выкладывала помидоры на тарелку.

– Худо мне, внуча, – улыбнулась бабушка, когда я принесла ей воды. – Руки не держат, голова кружится. Хорошо вон ты приходишь, да Ванечка с Витей помогают. Хотя, чего это я, старая, несу… Каждый тут в калитку лезет утром, кричит: «Баб Лен, помочь чем, а»?

– Так ты же хорошая, бабуль, – ответила я. – Вот и бегут к тебе все с помощью.

– Это, да… – бабушка замолкает и, закрыв глаза, засыпает. Дышит ровно, чуть посвистывая носом. Нос ей давным-давно сломал дедушка, слишком резко открыв окно и не увидев жену. Бабушка часто рассказывала эту историю и, не договорив, начинала хохотать так, что заражала смехом остальных.

Вздохнув, я встала и пошла на кухню, где Ванька достал из холодильника банку квашеной капусты и с аппетитом её уминал. Увидев меня, он покраснел, а я рассмеялась и, взяв кастрюлю, налила воды.

– Макароны с сосисками будешь? – спросила я, ставя кастрюлю на огонь.

– Спрашиваешь, – буркнул Ванька, когда его живот издал рокочущее ворчание. – Капустка у баб Лены вкусная, да чтоб наесться, надо бочку слопать.

Сварив макароны с сосисками, я накрыла на стол и села напротив Ваньки. Тот улыбнулся, сказал «спасибо» и не успела я моргнуть, как опустошил тарелку.

– В большой семье едалом не щелкают, – пояснил Ванька и рассмеялся, увидев, как вытянулось мое лицо. Я покачала головой и улыбнулась. Со своей порцией я расправлялась медленно, смакуя и тщательно прожевывая каждый кусочек. Я кивнула в ответ и, чуть подумав, спросила:

– Вань, помнишь ты говорил, что у тебя тетка в паспортном столе работала?

– Ага. Надумала папку поискать?

– Да, нашла вот его данные, – ответила я, умолчав о том, что нашла их давно.

– На бумажке напиши, – кивнул Ванька в сторону блокнота, куда бабушка записывала телефоны. Я чуть подумала, пытаясь перешагнуть невидимый барьер, но в итоге написала и подвинула листочек Ваньке. Тот убрал его в нагрудный карман и улыбнулся. – Сделаем. Как тебя вызвонить в случае чего?

– Я там номер домашний написала, – хмыкнула я. – Только, когда звонить будешь, скажи, что ты с работы. Так мама ругаться не будет.

– Ладно, – кивнул Ванька, а потом вздохнул. – Домой поедешь?

– Ага. На работу завтра, – поморщилась я. Но в душе я немного радовалась. Завтра я напишу заявление, отработаю две недели и прощай мясокомбинат.

– Жалко, – снова улыбнулся Ванька. – Сто лет тебя не видел. А тут тоже работа, да и Наташка…

– Чего с Наташкой? – нахмурилась я, когда Ванька замолчал. Он лукаво улыбнулся и пожал плечами.

– Чо, чо. Свадьбу играть будем… – он не договорил, потому что я подскочила к нему и чуть не задушила в объятиях. – Будет, будет, Настюха. Задушишь!

– Прости, – рассмеялась я. – Неожиданно просто. А когда свадьба?

– В сентябре хотим. Денег заработаем, как раз. Только это, Насть… – Ванька замялся. Я шутливо ткнула его кулаком в плечо. – Мы отмечать так-то не будем. Семьями соберемся и все.

– И правильно. Кормить чужих людей – такое себе, – кивнула я. Ванька робко улыбнулся.

– А ты не злишься? – осторожно спросил он. – Ну, что не пригласил тебя…

– Нет, ты что, – снова улыбнулась я и, обняв друга, добавила. – Наоборот, я очень рада за вас.

– Спасибо, Насть, – покраснел он, ковыряясь в носу пальцем. Вроде вырос, а вроде тот же ребенок. Я вздохнула и, хлопнув его по руке, кивнула.

– Пошли, проводишь до остановки.

– Пошли, – кивнул Ванька и, сыто рыгнув, виновато рассмеялся.

Ни мама, ни отчим даже не поинтересовались самочувствием бабушки. Зато сразу накинулись на закрутки, обсуждая, когда и что открывать. Я равнодушно на них посмотрела и пошла в свою комнату, чтобы переодеться. Впереди все то же: стирка, глажка, уборка и готовка.

Утром я поехала на мяскомбинат и первым делом зашла в отдел кадров. Сердце билось неровно, да и на душе была какая-то тяжесть, словно я подставляла многих людей, проявивших ко мне добро. Однако, мотнув головой, я загнала эти мысли в самый темный угол и, открыв дверь отдела кадров, вошла внутрь.

Галина Кирилловна, как и прежде, восседала за своим столом. Она стала толще, характер испортился, и кадровичка частенько ворчала, когда я заносила больничные или объяснительные. Но только узнав, что я увольняюсь, Галина Кирилловна склонила голову и неожиданно улыбнулась.

– Наконец-то, – проворчала она, с ловкостью фокусника выуживая из ящика стола чистый лист бумаги. – Пиши. Сейчас образец дам.

– Спасибо, – робко улыбнулась я. Затем вздохнула и написала заявление на увольнение. Галина Кирилловна внимательно проверила его, а потом кивнула.

– Молодец. Иди к Лиде, пусть свою закорючку поставит. А через две недели зайдешь, я тебе обходной дам и листок расчетный. В бухгалтерии деньги получишь сразу. Нечего тебе сюда кататься потом.

– Хорошо, – вздохнула я.

– Ну, куда после нас? – спросила она.

– В продажи.

– Все что-то в продажи бегут. Тоже что ли пойти? – рассмеялась Галина Кирилловна и, встав из-за стола, мотнула головой. – Ладно, беги. Лида потом занесет твое заявление.

Лида, как и остальные девчата, тоже порадовалась за меня. Ради этого даже пельменный автомат запустили на полчаса позже. Меня поздравляли, желали удачи, а я стояла, краснела и не понимала, почему мне стыдно. Может, потому что эти женщины приняли сопливую девчонку к себе и никогда не обижали? Может, потому что относились как к равной? А может, просто были другими. Не такими, как моя мама.

Мама… Радость сразу ушла, когда я вспомнила о ней. Сказать ей сразу, значит навлечь гнев. С неё станется наорать, потом отвесить подзатыльник и настоять на том, чтобы я пошла и забрала заявление. Катька об этом меня тоже предупреждала. Но самое страшное было в том, что я и правда пошла бы и забрала заявление, если мама прикажет. Рядом с ней я снова превращалась в испуганного ребенка, который вжимает голову в плечи и ждет удара.

Две недели отработки пролетели быстро. В последний рабочий день Лида разрешила мне опоздать, чтобы я получила расчет сразу, а не в конце дня, когда у кассы будут ошиваться толпы народа. Сначала я зашла в отдел кадров и забрала обходной лист. Затем сдала форму и пропуск, получила подписи мастера и начальника цеха. Снова зашла в отдел кадров и отдала Галине Кирилловне подписанный лист. Та кивнула, шлепнула печать, вернула мне мою трудовую и расчетный лист.

– Спасибо вам, – тихо сказала я, перед тем, как уйти. Кадровичка улыбнулась и потом поджала губы.

– Лети, Соловей, – сострила она, а потом вздохнула. – Лети, а то бухгалтерия на обед уйдет.

– Спасибо, – еще раз повторила я и вышла, закрыв за собой дверь.

Получив в бухгалтерии расчет, я удивленно замерла, держа в руках кучу денег. Ну, мне это казалось так. Помимо зарплаты, Лида выписала мне небольшую премию, да и отпускные тоже дали. Вздохнув, я, следуя совету Катьки, отсчитала отпускные и сунула их в карман джинсов. Остальные деньги привычно положила во внутренний карман ветровки, где уже лежала трудовая книжка.

Когда я вышла через проходную на улицу, то неожиданно рассмеялась. Я стояла и истерично хохотала, не обращая внимания на удивленных рабочих, спешащих в цеха, водителей грузовиков, выписывающих накладные на весах. Впервые я поступила так, как хотела. И плевать, что меня на это подбила Катька, но я правда этого хотела. Плевать, что мама будет орать и ругаться. Я смогла переступить через свой страх. Смогла.

– Что ты сделала? – удивленно протянула она, когда я вернулась домой раньше обычного и положила перед ней на стол деньги.

– Уволилась, – тихо ответила я, смотря ей прямо в глаза.

– Сейчас же пошла и забрала заявление, сука! – поперхнувшись кофе, заорала мама, когда до нее дошел смысл сказанного. Я помотала головой в ответ и вытащила из кармана трудовую. – Пидорасина!

– Я отработала две недели и сегодня уволилась. После майских выхожу на другую работу, – собрав волю в кулак, сказала я.

– Да, ладно, Валь… – пьяно пробормотал отчим и заткнулся, когда мама влепила ему подзатыльник.

– Заткнись, синева ебаная! В могилу меня вогнать хотите?! Этот пьет! Эта на семью с высокой колокольни дрищет! – мама поморщилась и схватилась за сердце, но в её глазах мелькнула злость, когда я даже не пошевелилась. – Вот как? Плевать на мать, да?

– Нет. Это вам плевать на меня.

Пусть мои губы тряслись, да и голос дрожал, но я сказала, что думала. Сказала и чуть не зажмурилась от страха. Но смогла, выдержала бешеный взгляд мамы.

– Уйди с глаз моих… – прошипела мама. Когда я замешкалась, она набрала воздуха в грудь и заорала! – Уйди, сука! А то я разобью тебя… на колени…

Вздохнув, я развернулась и пошла в свою комнату. Матвей, сидящий на диване, испуганно на меня посмотрел, а Андрейка, ждущий своей очереди, чтобы поиграть в приставку, еле заметно улыбнулся. Или же мне просто показалось.

*****

В мае я вышла на новую работу. Поначалу было очень неловко и даже стыдно. В большом офисе, за столами, разделенными перегородками, работали мои сверстники. Многие учились на заочке, как Катька, и в свободное время подрабатывали здесь. У них и рабочий день был неполным, и зарплата, соответственно, меньше. Но я устроилась на полный день, поэтому уходить, когда мне вздумается, не могла. Да и к работе с первого дня меня не допустили.

Сначала я прошла недельное обучение и здесь сложностей не было. Память у меня была хорошей, несмотря на то, что мама частенько отвешивала подзатыльники, когда делала со мной уроки. Сложные названия и характеристики строительной техники я тоже выучила быстро. Даже Олег удивился, когда я через два дня, после того, как мне выдали каталог продукции, подошла к нему и сказала, что готова сдать экзамен по продукту. Я так сильно боялась потерять работу, что даже сейчас снова лезла из кожи вон, чтобы не опозориться.

Первые вопросы были легкими. Я без ошибок рассказывала о технических характеристиках тракторов и бульдозеров, буров и кранов, да так складно, что Олег, хитро улыбнувшись, начал задавать более сложные вопросы. Только не для того, чтобы завалить. Он и двое других руководителей хохотали, когда я быстро и легко отвечала на поставленный вопрос. Они даже начали делать ставки, засыплюсь я или нет. В итоге засыпалась, не ответив на пару слишком уж сложных вопросов.

– Ну, что, Насть, – вздохнул Олег, подходя ко мне и кладя ладонь на плечо. – Это плохо.

– Простите, – вздохнула я. – Я правда учила. Но этого не было…

– Да, шучу я. Расслабься! – рассмеялся он, хлопнув меня по спине. Правда сконфуженно улыбнулся и тут же извинился. – На эти вопросы и старички-то хрен ответят. Молодца. Удивила, так удивила. Я и сам, стыдно признаться, половины не помню уже.

– Правда? – удивленно переспросила я. Олег кивнул, заставив меня робко улыбнуться.

– А то. И что ты на этом мясокомбинате-то забыла?

– Олеж, давай я её к себе заберу, – усмехнулся один из проверяющих. Черноглазый мужчина с тонкими, аккуратными усиками. Но Олег нахмурился и показал тому кулак. Я рассмеялась, а через секунду смеялись и все остальные.

С продажным алгоритмом тоже проблем не возникло. Я быстро уловила суть, потому что он был основан на формальной логике. Выясни, что надо клиенту. Презентуй. Убеди. Продай. На тестовых продажах я не терялась, и Олег решил дать мне возможность провести живую продажу

– Смотри, Насть, – объяснил он, попутно делясь знаниями с остальными обучающимися. – Фишка в том, что клиент к нам попадает теплый. Он не против потратить деньги, а значит, надо выяснить, что ему надо и продать. Недовольные и нервные у нас отсеиваются выше, а нам надо обрабатывать тех, кто не против. Значит, так. Звонишь по этому телефону, мы тебя слушаем и, если что, потом проводим разбор. Не бойся, главное.

Естественно, я переволновалась. Запинаясь и хмыкая, представилась и начала диалог. Мне повезло, что клиент попался адекватный и даже пошутил, сказав, чтобы я так не нервничала, а то у него стакан на столе трясется. Я рассмеялась и неловкость исчезла. Далее последовала презентация продукта, клиент погонял меня по вопросам и, оставив номер телефона, сказал созвониться с бухгалтерией, чтобы те выставили счет. Когда я закончила и нажала на гарнитуре отбой, мне неожиданно захлопал весь учебный класс, включая Олега.

– С первой продажей, – подмигнул он и хлопнул в ладоши. – Кто еще хочет попробовать? Не бздим, ребятки, не бздим…

Работа мне нравилась, поэтому и втягивалась я быстро. После обучения меня перевели в отдел продаж, выделили место и телефон с компьютером. А дальше началась настоящая работа: звонки, письма, снова звонки, обучение новым продуктам, много звонков. Но я была в восторге.

Общалась с разными людьми, подружилась с коллегами и в какой-то момент поняла, что это моё. Не мясокомбинат, где я морозила жопу, стоя у пульта, а вот это: живое общение, которого мне так не хватало в детстве, мои сверстники и жизнь, которая кипела вокруг. Офис напоминал мне муравейник. Кто-то куда-то бежит. Кто-то ругается по телефону с бухгалтерией и просит еще раз отправить счет клиенту. Кто-то смотрит в окно и потягивает кофе во время перерыва. Орет Олег, подгоняя медлительных, или смеется, услышав что-то забавное. Неудивительно, что первые два месяца пролетели быстро.

Катька работала этажом выше. В отделе, занимавшемся крупными сделками. Счета с астрономическими цифрами, меньше клиентов, но больше звонков. Частенько мы пересекались на обеде, Катька подсаживалась и начинала делиться последними сплетнями. Например, как новенький из соседнего отдела сорвался и послал клиента, а Олегу потом пришлось самолично разбираться с проблемой. Ребята смеялись, да и я улыбалась чаще, чем обычно. Однако все менялось, когда я возвращалась домой.

Мама меня подчеркнуто игнорировала, а когда я приносила зарплату, брала деньги с таким лицом, будто делает мне одолжение. Она и говорила со мной односложно. Чаще всего просто говорила, что я должна сделать, а если я случайно о чем-то забывала, начинала орать и швыряться вещами. Однажды она запустила в меня пультом от телевизора и разбила бровь, когда я забыла погладить вещи братьев перед школой. В другой раз вывалила мне на колени макароны, сказав, что соус горчит. Я молча убрала все с пола, замочила испачканные штаны и проигнорировала даже Матвея, который, глумливо смеясь, влепил мне по голове грязной ложкой.

Неудивительно, что я стала задерживаться на работе. Сначала на час. Потом на два часа, а то и больше. Я не лентяйничала и не листала журналы в столовой. Я штудировала каталоги компании, снова разбирала продажный алгоритм и добавляла что-нибудь свое, чтобы точно убедить клиента согласиться на сделку. Олег сначала ругался, что я задерживаюсь, а потом махнул рукой. План я выполняла, нареканий не было, да и придраться было не к чему. А однажды, на выходном, мне позвонил Ванька…

– Настя, тебя! По работе, – недовольно крикнула мама, сняв трубку звонящего телефона. Когда я подошла, она демонстративно громко добавила. – Может, хоть на выходных от тебя отъебутся? Дома дел невпроворот.

– Алло, – тихо ответила я, пропустив маму в гостиную, но услышав Ванькин голос, слабо улыбнулась. Мама наверняка подслушивала, а палиться я не хотела.

– Насть, привет. Это я, – ответил Ванька. Мы договорились, что я буду имитировать разговор по работе, поэтому мои ответы не удивили его.

– Да, помню. Что-то надо? По договору все в порядке?

– Более чем, – рассмеялся Ванька и передразнил меня, снова заставив улыбнуться. – Нашли мы его. Папку твоего. Записываешь?

– Погоди, сейчас, – я прикрыла трубку ладонью и, высунувшись, увидела, что мама лежит на диване с недовольным лицом. – Мам, дай, пожалуйста, ручку и листок бумаги…

– Жопу оторви и возьми сама, – процедила мама, а потом нахмурилась, когда ко мне подбежал Андрейка и дал требуемое. Я потрепала брата по голове и вернулась к разговору.

– Записываю.

– Улица Семеновская, дом три, квартира семнадцать, – ответил Ванька. – На Окурке. Я по карте посмотрел, недалеко от тебя. На автобусе доедешь.

– Спасибо большое, – кивнула я. Я бы хотела сказать Ваньке куда больше, но мама могла услышать. Ванька же все понял. Он рассмеялся в трубку и, кашлянув, ответил.

– Не за что. Пока, Настька.

– Пока, – я положила трубку, сложила листочек и спрятала в карман. Затем подошла к Андрею и отдала ручку. – Спасибо.

– Пожалуйста, Насть, – протянул тот. Мама снова смерила меня недовольным взглядом.

– Чего на выходных названивают, а? Делать нечего? Только людям мешают.

– Это срочное. По работе, – вздохнула я. Когда я работала на мясокомбинате, маме было плевать, вызывают меня на работу в выходной или нет.

Сначала я сомневалась, стоит ли ехать. Запал, который появился когда-то, теперь пропал. К тому же я помнила, как мама избила меня, застукав со свидетельством о рождении в руках. Об этом всегда напоминал шрам над губой, когда я смотрелась в зеркало. Но в итоге любопытство пересилило. Я сказала маме, что пойду погулять, взяла рюкзак, плеер и вышла из дома.

Правда, стоило доехать на автобусе до Семеновской, как меня начало трясти. Сердце скакало, как безумное и я даже присела на лавочку, чтобы немного передохнуть. Отдышалась, сжала зубы и пошла по указанному в бумажке адресу, где находилась обычная серая хрущевка с облупившимися балконами и полинялыми палисадниками у подъездов.

Я нашла нужный подъезд, вздохнула и, открыв дверь, вошла внутрь. Поднялась по лестнице на пятый этаж. Обычная деревянная дверь, выкрашенная коричневой краской. Заляпанный номерок и резиновый коврик. Кнопка звонка, на которую я, чуть поколебавшись, все-таки нажала.

После трели, внутри квартиры залаяла собака, послышался детский голос, приказавший ей замолчать, а потом я услышала шаги. Заскрежетал ключ в замке, дверь, заскрипев открылась, и я увидела уставшего мужчину с проседью в волосах.

На длинном носу очки, тонкие губы поджаты, а голубые глаза удивленно и немного испуганно смотрят на меня. Я попыталась открыть рот, но закашлялась и неловко улыбнулась. Мужчина кивнул и поджал губы.

– Здравствуйте. Я ищу Михаила Антоновича, – тихо сказала я. – Он здесь живет?

– Добрый день, да… То есть, это я. Михаил Антонович. Чем могу помочь? – смутился мужчина. Он улыбнулся, когда из-за его бедра выглянул мальчишка, ровесник Андрея, и махнув тому рукой, снова на меня посмотрел. – Мы знакомы?

– Наверное, да. Вы меня не помните? – слезы блеснули в моих глазах. Мужчина все понял. Ойкнул и нервно поправил очки.

– Настя, – тихо ответил он и робко улыбнулся. Вот только я не улыбалась. Стояла на площадке и, глотая слезы, смотрела на своего отца.

Он не пригласил меня внутрь. Тихо извинился, зашел в квартиру, взял ключи и вышел. Я услышала женский голос, но промолчала и, вздохнув, медленно спустилась по лестнице. А он пошел за мной, шаркая ногами по ступеням.

Мы сели на лавочку напротив подъезда. В тени большого абрикосового дерева, окруженного кустами сирени. Я молчала, смотря себе под ноги. Молчал и он, вертя в руках пачку сигарет. Я не знала, что сказать, да и ему было неловко.

– Мама рассказала, где я живу? – с надеждой спросил он, а когда я удивленно повернулась к нему, поджал губы и кашлянул. Совсем, как я, когда он открыл дверь. – Значит, нет. Не простила.

– Не простила, – эхом откликнулась я. Папа вздохнул, вытащил сигарету и, неловко прикурив, затянулся.

– Как ты меня нашла?

– Друг помог. У него тетя в паспортном столе работала, – ответила я. – Мама мне про тебя ничего не рассказывала. А когда я нашла свидетельство о рождении и узнала твою фамилию… не важно, забудь.

– Насть, я… – он неловко дернул плечами. – Не знаю, что сказать.

– И я не знаю, – вздохнула я. – Я хотела тебя найти. А зачем? Не знаю. У тебя новая семья.

– Да, – он виновато улыбнулся и покраснел. – Прости, а как ты? Ты учишься?

– Нет, работаю.

– А мама как?

– Ненавидит тебя, – он закашлялся, подавившись дымом. Я, закусив губу, смотрела на жука, который ползал по моей руке. Затем, что-то внутри снова лопнуло, и я повернулась к нему. – Почему ты ушел, пап? Почему меня бросил?

– Сложно объяснить в двух словах, – пробормотал он, нервно чиркая зажигалкой. – Твоя мама. Она была…

– Жестокой? Злой? Ненормальной? – перебила я. – Поэтому ты ушел?

– Да, – тяжело вздохнув, ответил он. – А я не замечал. Любил её больше жизни, закрывал глаза. Когда ты родилась, я думал, что она изменится. Но она не изменилась. Стало только хуже. Однажды она психанула и запустила в меня бутылочкой с молоком. Крики, угрозы, оскорбления… Боль, которую она причиняла, я с трудом выдерживал

– Мне это знакомо, – криво улыбнулась я, пытаясь сдержать слезы.

– Я не вытерпел. Позвал её за стол и сказал, что хочу развестись, – глухо сказал он и поморщился. Потом показал мне ладонь, на которой отчетливо выделялись четыре жирные точки. – А она меня вилкой. Не подумай, доча…

– Не называй меня так! – побледнев, прошептала я. Затем, уняв дрожь, поднялась с лавочки. – Не называй.

– Прости, – я смотрела на него сверху вниз и к своему ужасу вдруг поняла, что вижу себя. В этом усталом, согнутом мужике, который был моим папой, я вижу себя. Испуганную и забитую Настю. Ждущую удар, а потом и боль, которую он принесет. Отец вздохнул и взъерошил волосы. – Я пытался забрать тебя. Правда. Говорил ей, что буду алименты платить просто так, но она ни в какую. Просил, чтобы давала видеться, а она сказала, что если я подойду к тебе, то мне не жить. Её, хм… мужик, меня избил, когда я попытался тебя после школы перехватить, а она увидела. Я пытался, Насть. Я письма тебе писал. Ты же их получала? Деньги на день рождения. Алименты, в конце концов.

– Нет, пап. Обычно я получала вот это, – я повернулась к нему спиной и приподняла футболку. Всего на мгновение, но он увидел. Когда я развернулась, в его глазах стояли слезы, а губы нервно тряслись.

– Прости меня, – глухо сказал он. – Я не знал.

– Знал, пап. Поэтому и бросил, – тихо ответила я, снова присаживаясь рядом. – Испугался. Ты и сейчас её боишься. Как и я.

– Да, – кивнул он и утер ладонью слезу, сбежавшую по щеке. Посмотрел на меня и добавил. – Боюсь. Прости меня.

– Ты не выдержал семи лет и ушел, – вздохнула я, кусая губы. – А я живу с ней до сих пор. Даже после провода от утюга. После ремня…

– Пожалуйста, не надо, – сдавленно промычал он, но я все-таки закончила.

– После кулаков. После половника и скалки. На моем теле нет живого места, а сердце давно разбито. Но я живу, пап. Живу и ненавижу себя за это. Я думала, что, увидев тебя, мне полегчает. Только вот нихуя мне не полегчало… Надеюсь, что у того мальчишки хорошая мама и хорошая жизнь. Ты уж постарайся, чтобы она такой и оставалась.

– А ты? – тихо спросил он, подняв на меня испуганный взгляд.

– А я буду жить дальше. Со шрамами, которые вы с мамой мне подарили, – так же тихо ответила я. Затем, закинув рюкзак на плечо, опустилась перед ним на корточки и посмотрела в глаза. Поднялась и, развернувшись, отправилась на остановку.

Я решила не говорить маме, что нашла отца. Вместо этого, переоделась в комнате и пошла в ванную. Залезла под душ и долго стояла под горячими каплями, не обращая внимания на ломящегося в дверь Матвея, который, как обычно, хотел посмотреть на мои сиськи. Сегодня я впервые закрыла дверь на щеколду и спокойно мылась, зная, что никто мне не помешает.

А когда вышла из ванной, то увидела, что отчим и мама сидят на кухне, на столе бутылка водки и бабушкина фотография с черной полосой. Они на меня даже не посмотрели, но мне было плевать. Я закусила губу, забежала в комнату и, упав на кровать, разрыдалась. Как обычно, беззвучно крича в подушку.

Проснувшись утром и сходив в туалет, я вернулась в комнату и достала из тайника дневник. Бережно погладила темно-синюю обложку, раскрыла тетрадь и взяла ручку. А потом записала в дневник не свои мысли, а слова Катьки, сказанные мне когда-то давно:

– «Пора тебе отрастить яйца, Настя. Пора».

Глава восьмая. Смелость.

Бабушку хоронили во вторник. Погода на удивление была хорошей: светило солнце, весело пели птицы, мягко шумела листва на деревьях. Вот только от обилия черного у меня рябило в глазах. Я не удивилась, когда проводить бабушку пришла почти вся Блевотня. Многих я не знала, но вот они бабушку знали хорошо.

Мама и отчим стояли в первых рядах, а я, найдя Ваньку и Наташку, присоединилась к ним. Они сидели на лавочке под тутовым деревом, рядом с бабушкиным домом. Наташка шмыгала носом и вытирала красные глаза, а Ванька молчал и смолил одну сигарету за другой.

Потом были слезы, крики и стоны, которые исходили от моей мамы. Она, казалось, убивается сильнее всего, но я знала, что это не так. Ей было плевать на бабушку, как и отчиму, который, шатаясь, шел следом за медленно едущей машиной. Он был пьян в говно и то и дело порывался набить кому-нибудь морду. Правда присмирел, когда мама зашипела на него и двинула кулаком в бок. Я не хотела подходить к ним и стояла в сторонке, когда поп читал молитвы, перед тем, как опустить бабушку в яму. Да и подошла самой последней, чтобы никто не мешал мне сказать те слова, которые я хотела сказать.

Затем толпа незнакомых мне людей отправилась на поминки в бабушкин дом, где во дворе накрыли столы. Через час мне стало тошно от обилия лицемеров, их слез и пьяных выкриков. Я не стала ничего говорить маме, просто попрощалась с Ванькой и Наташкой, а потом, захватив бутылку воды, медленно пошла на остановку. Дождалась автобуса и поехала домой.

Братьев оставили дома и я, войдя в квартиру, увидела, что они режутся в приставку. Андрейка, как обычно, махнул рукой. Матвей проигнорировал. Чем старше он становился, тем больше я видела, как он становится похожим на маму. Мимика, голос, характер. Хотя, нет. Характер у него был куда хуже.

Он любил подоставать младшего брата. Ему нравилось доводить его до слез и в эти моменты он пугал еще сильнее. Казалось, ему нравится причинять боль. Неважно кому: лягушке, выловленной из пруда, бродячей собаке или собственному брату. Мама гаркала на него и это единственное, что могло остановить Матвея. Когда умерла бабушка, ему исполнилось четырнадцать. Из мальчишки Матвей медленно, но верно превращался в психопата. Избалованный и нервный, он часто устраивал истерики, если что-то было не так, как он хотел. Уроки за него делала мама, а из школы часто звонили, чтобы рассказать, как Матвей избивает одноклассников и издевается над ними. К нам приходил участковый, но брат при нем вел себя тише воды и ниже травы. Даже я удивлялась его актерской игре. Однако стоило участковому уйти, как он снова превращался в обычного Матвея.

Он любил подглядывать, как я переодеваюсь в комнате. Когда дошло до скандала, и я пожаловалась маме, то услышала то, что и ожидала услышать. «Мальчик растет, ему интересно», – ответила тогда мама. Когда никого не было дома, я прикрутила на дверь шпингалет и переодеваться стало чуть комфортнее, хоть Матвей и пожаловался об этом маме. Та, взвесив все за и против, решила меня не трогать. Шпингалет оставили и мне стало хоть немного поспокойнее.

Андрейка тоже частенько жаловался мне, что брат трясется под одеялом и мешает ему спать. Младшему стукнуло одиннадцать, но он понятия не имел о том, что такое онанизм. Иногда он скребся ночью в дверь моей комнаты и, когда я его впускала, залезал ко мне в кровать, после чего моментально засыпал.

– Матвей трясется и рычит, – шептал он мне, когда я спрашивала, что случилось. – Он болеет, Насть?

– На всю голову, – вздыхала я и, укрывая брата одеялом, добавляла. – Спи давай.

Андрей же, взрослея, превращался в маленького мужичка. Молчаливого, сосредоточенного и равнодушного. Больше всего на свете он любил читать и к одиннадцати годам перечитал всю нашу библиотеку. Я иногда давала ему свои любимые книги, но младшенький морщил нос и, сняв с полки любимую энциклопедию по биологии, погружался в неё с головой.

Учителя его хвалили, учился он на одни пятерки и мама, вытирая слезящиеся глаза в конце года, говорила, что он её «маленькая гордость». Мне такого никогда не говорили, да и плевать. Привыкла уже.

Со мной Андрей любил готовить доклады в школу. Когда я приходила с работы и заканчивала домашние дела, он приходил ко мне в комнату с альбомом, фломастерами и парой энциклопедий. Потом садился на стул, и мы начинали готовить доклад. Иногда спорили, чаще всего смеялись, пока штудировали энциклопедии, выискивая нужные факты. После того, как доклад был готов, Андрей просил помочь с рисунком на титульный лист. Я рисовала хорошо и никогда ему не отказывала, но в пятом классе рисовать титульники он начал сам, изредка подходя и спрашивая, хорошо ли получилось.

Матвей ревновал, что я делаю с младшим доклады и тоже попытался затащить меня в свою комнату. Но после того, как я села помогать ему с физикой и увидела, что он засунул руку в трусы и гадко ухмыляется, сразу же отказалась. Мама, естественно, на меня наорала, но решения моего это не изменило.

*****

Когда бабушки не стало, отчим начал пить. Он и раньше пил, но теперь начал нажираться. Начинал с утра, не обращая внимания, что его дети завтракают перед школой, и заканчивал, как только терял способность соображать. Он мог отключиться в коридоре, частенько я, возвращаясь с работы, видела его, обоссаного и грязного, в подъезде, где он лежал возле батареи и невнятно мычал. Поначалу я пыталась помочь и даже доводила его до квартиры. Но в один момент плюнула, когда он заблевал почтовые ящики в подъезде и утром сказал мне все убрать. Но хуже всего было другое.

С каждым стаканом водки он становился все более невменяемым. Мог зажать меня в коридоре и, пьяно смеясь, облапать, пока я не отпихивала его и не убегала в комнату. Мог сидеть в одиночестве на кухне и говорить с каким-то Саньком. Когда я первый раз услышала, то побледнела от страха. Саньком звали его собутыльника, который прошлой зимой уснул в сугробе и так и не проснулся. Однажды отчим ломился в мою комнату, когда мама ушла на рынок, а он отсыпался после очередной пьянки. Тогда я забралась с ногами на кровать, вытащила из ящика стола ножницы и, трясясь от страха, гадала, что буду делать, если он ворвется.

– Сука! Ебанашка! – мычал он, царапая дверь. – А ну, открой. Сейчас покажу тебе…

Я вышла из комнаты, когда с рынка вернулась мама и выгнала отчима на улицу, не забыв перед этим отвесить ему подзатыльник, от которого тот кубарем полетел по лестнице. Но пьяным везет. Шею он себе не сломал, полежал немного, оклемался и отправился искать приключения на свою жопу. Нашел, потому что местная гопота проломила ему голову и отправила на месяц в больницу. Правда, как только он вернулся, вернулись и попойки, и заблеванный пол в коридоре, и постоянные концерты, где они с мамой орут друг на друга. Поэтому неудивительно, что я старалась проводить все свое время на работе.

В отличие от дома, на работе на меня никто не орал. И пусть звонки и общение с клиентами выматывали, но это все же было лучше того, что происходило дома. Первый год я вкалывала, как не в себя. Всегда старалась улучшить показатели, работала на износ и не обращала внимания на ворчание Олега, который собираясь домой, видел, что я сижу за компьютером и перебираю бумажки. Зарплату, по совету Катьки, я делила на две части. Половину отдавала ей, половину относила маме, причем мама не забывала пожаловаться на тему того, что денег не хватает. Себе я ничего не покупала. Только однажды купила новую блузку, потому что пьяный отчим, посрав, зачем-то вытер старой жопу. Я не стала мелочиться, выбросила блузку в мусорку и, взяв у Катьки деньги, купила новую. За что поплатилась, потому что мама сразу же задала вопрос, откуда у меня новая вещь и потом наорала, обозвав крысой.

Несмотря на её заверения, что память стала плохой, мама все помнила и подмечала. Если я в детстве случайно двигала в шкафу её крем или шкатулку, мама сразу же устраивала допрос, какого хрена я лазила в её вещах, потом перерывала мой стол и, не найдя ничего, уходила, оставляя меня разбирать бардак. Ничего не поменялось, когда я повзрослела.

Однажды, вернувшись с работы и переделав домашние дела, я села ужинать. Мама, не дав мне отдохнуть, привычно начала жаловаться, что денег не хватает. Я молча слушала и ковыряла макароны с котлетой, пока мама не дала мне подзатыльник.

– За что? – удивилась я, потирая ушибленную голову. Затем взяла тряпку и вытерла стол, куда капнула подливка.

– За то, что рожу воротишь, – буркнула мама. Она сплела руки на груди и внимательно на меня посмотрела. – Тебе вообще на семью насрать, да?

– Нет, – тихо ответила я, откладывая вилку в сторону. – С чего ты взяла?

– Потому что говорю, а ты угукаешь только.

– На работе устала, да и дома дел по горло, – махнула я рукой, пытаясь оправдаться.

– Да, да. Опять отговорки.

– Отговорки? – переспросила я. – На неделе постоянно задерживаюсь, на выходных выхожу. С работы стоит прийти, как Настя пропылесось, полы помой, постирай, еду приготовь. Устала, да.

– Устала? Ты вообще по дому ничего не делаешь. Шляешься только хуй знает где с Катькой своей. Да, зарплату приносишь, а мало её, зарплаты твоей, – фыркнула мама.

– Лучше места все равно нет, – пожала я плечами. Мама пожамкала губами и поморщилась, словно я глупость сморозила.

– Лаврентьевой на точку помощница нужна, – словно невзначай, бросила она. Я на миг замерла и, не веря, посмотрела на неё.

– Что?

– Что? – вытаращила глаза мама. – На точку, говорю, помощница нужна. Ты же продаешь вон и тут продавать будешь. Шубы и обувь. Субботу и воскресенье. Как раз себе на мороженое заработаешь…

– Нет, – помотала я головой. Мама покраснела и злобно дернула плечами.

– Нет?

– Нет, – повторила я. – Мне хватает работы. Еще и дома вкалываю.

– Ой, блядь, – ругнулась мама. – Бедная-несчастная. Полы помыть ей тяжко, да жратву приготовить, которую сама и жрет. Лаврентьева хорошие деньги платит своим, между прочим. Семье поможешь…

– Я и так помогаю, – вспылила я. Наверное, мама уловила нотки гнева в моем голосе, поэтому вздохнула и сложила руки на коленях. – Почему ты не хочешь пойти, раз так тяжко с деньгами?

– Что? – нахмурилась она, а я, прикусив язык, мысленно выругалась. – Засранка! Да я на тебя всю жизнь положила! Отец спину рвал, чтобы тебя обеспечить, суку такую. А ты меня попрекаешь, гнида? Мать больную из дому гонишь…

Я промолчала, надеясь, что мама устанет и замолчит, но как же я ошибалась. Она полоскала меня еще час, потом завоняла кухню валерьянкой и демонстративно ушла в гостиную, где легла на диван. Когда к ней подходил Матвей или Андрей, она отвечала им тонким голоском, заставляя меня злиться. Гнев, бурливший во мне, отчаянно стремился вырваться наружу, и я с трудом сопротивлялась, чтобы не заорать и не швырнуть тарелку с макаронами в стену. Досчитав до двадцати, я быстро доела нехитрый ужин, помыла посуду и, заварив чай, отправилась в свою комнату. Меня перехватил Матвей и, нагло улыбнувшись, ткнул пальцем в грудь, после чего сказал:

– Дай денег, Насть.

– У мамы спроси. Откуда у меня деньги, – тихо ответила я, пытаясь его обойти. Он упрямо мотнул головой, скрежетнул зубами и снова ткнул пальцем в грудь.

– Денег дай. Блядь! – прошипел он. Я попятилась, когда он вытащил из кармана перочинный нож и, раскрыв его, выбросил вперед руку. – Порежу!

– Матвей, ты совсем дурной? – заголосила мама, услышав обрывок разговора. – А ну иди сюда, сына! Это что такое? Откуда нож? У папки взял? На место положи и книжку неси, почитаем.

– В жопу книжку твою, сука, – проворчал брат, но нож убрал и, злобно на меня зыркнув, пошел на кухню. Я же скрылась в своей комнате, закрыла дверь на шпингалет и, сев на кровать, обхватила голову руками. Мыслей было много, а гнев, на минуту утихший, разгорелся с новой силой.

*****

Я ненавидела выходные. Потому что их нужно было проводить с семьей. И ладно бы мне давали отдыхать. Вместо отдыха я вставала в шесть утра и начинался очередной день сурка, заканчивающийся упреками мамы, руганью и блюющим в туалете отчимом, за которым убирать должна была я. Мои коллеги в понедельник ворчали и стонали, а я приходила на работу с улыбкой и радовалась новой рабочей неделе. Порой Катька после работы забирала меня с собой: погулять по центру города, сходить в кафе или посмотреть фильм в кино.

Я никогда не забуду, как пришла в кинотеатр и, как только включили фильм, чуть не разревелась от избытка эмоций. Катька тогда посмеялась, вот только мне было не смешно. Лучшая подруга знать не знала, что это был мой первый в жизни поход в кино. Двадцать два года понадобилось, чтобы это сделать, пусть и с подачи лучшей подруги.

Во время прогулок по центру я не переставала удивляться, что на меня с интересом смотрят парни. Я всегда считала себя серой и некрасивой, а они подходили, пытались познакомиться и взять телефон. Я улыбалась и отказывала. Не потому, что была сукой. Я боялась мамы. И Катька, понимая это, переключала внимание парней на себя, чтобы мне было легче.

Однажды она подошла ко мне и спросила, что я делаю в пятницу вечером. А потом позвала на дачу к Лёшке. Я пыталась отказаться, но Катька умела убеждать. В итоге я вздохнула, позвонила маме и сказала, что нас отправляют на выходные в учебный центр. Мама поорала, но поделать ничего не могла. Слишком уж сильно семья зависела от денег, которые я зарабатывала.

И каким же счастьем для меня были те два выходных. Я встала в полдень, спокойно позавтракала, а потом пошла с Катькой на пруд, где мы, словно две маленькие девчонки, хохотали, визжали и сигали в воду с причала. Шашлык, танцы, песни под гитару – я словно попала в волшебный мир, о котором так часто мечтала, слушая плеер в своей спальне. И радость от этого ничто не могло омрачить. Я знала, что, вернувшись домой, увижу недовольную маму, гадкую ухмылку Матвея, пьяного отчима и засранную квартиру, которую мне предстоит убирать после работы. Знала и все равно радовалась, что пару дней провела, как нормальный человек.

Перед первым сентября, когда в компании традиционно проводился набор новеньких сотрудников, ко мне подошел Олег и позвав в переговорную на пару минут. Я закончила разговор с клиентом и, гадая, что начальнику от меня понадобилось, пошла за ним. Я еще не знала, что это будет поворотный момент в моей карьере. А если бы знала, сама бы занесла Олега в переговорку на руках.

– Слушай, Насть, – чуть подумав, сказал он, когда я села напротив и раскрыла рабочий блокнот. Олег улыбнулся и вздохнул. – Мы сейчас новеньких набираем, а Оля… ну, из учебки, в декрет ушла. Хочу попросить тебя взять на себя наставничество? Ты в компании уже полтора года, а знаешь больше, чем остальные.

– Скажешь тоже, – улыбнулась я и покраснела. – А что делать надо?

– Следить за новенькими после учебки. Сама ж знаешь, что они путаться начнут, бояться, еще убегут в обед и ищи их в поле потом, – хмыкнул он и рассмеялся. – Короче, смотри. Сейчас они три недели доучиваются. Надо им лекции по продажам почитать в субботу. Сможешь?

– В субботу? – уточнила я, вспомнив, что в субботу, как и всегда, драила квартиру.

– Не подумай, прибавку дадим, не обидим, – Олег почесал лоб и добавил. – А, и должность.

– Должность? – переспросила я. Дыхание сразу же сбилось, щеки загорелись от волнения и ладони вспотели.

– Старший менеджер, – кивнул Олег. – Поначалу тяжело будет, но, если вольешься, не пожалеешь. Так… Как птенцы наши на линию встанут, надо будет косяки их разруливать, помогать, на вопросы отвечать. Ну, что я тебе рассказываю, сама знаешь.

– Ага, – кивнула я, все еще не веря своим ушам.

– Понятно, что ты меньше сделок закрывать будешь, но постараемся компенсировать премией, – буркнул он и, подойдя ближе, улыбнулся. – Ну? Что скажешь?

– Без проблем. Я в деле, – кивнула я. Олег выдохнул и снова улыбнулся.

– Выручила. Двоим предложил, морды кривят, – ответил он. – Я запомню.

– Да, ладно, – настал мой черед улыбаться и смеяться. – Мне наоборот интересно. Никогда наставником не была.

– Вот и узнаешь, – хлопнул в ладони Олег и посмотрел на часы. – Ладно, беги. И это, Насть… Спасибо.

Конечно, Олег мог и приказать. Но он предпочитал договариваться, а не приказывать. Поэтому его любили не только рядовые менеджеры, но и уборщицы, которых он галантно называл «нашими прекрасными дамами, которых надо холить и лелеять».

Естественно мама разворчалась, что я теперь и по субботам работаю, но, услышав, что мне положена прибавка, сразу замолчала. Мне же на деньги было плевать. Ведь наставничество – это новый опыт, новые знакомые, новые возможности. И главное, не придется проводить субботу дома. Стирая, убирая и выслушивая крики матери, какая тупорылая у неё дочь.

Втянулась я быстро. Да и как не втянуться, если я знала каталог продукции, алгоритм и все косяки своей работы лучше, чем кто-либо. Поначалу новенькие с недоверием смотрела на меня, а потом приняли, как подобает.

– Насть, а скидку можно?

– В честь чего?

– Удержать клиента. Большую партию берет.

– Скажи, что согласуем и свяжемся. Номер заказа дай, я посмотрю.

– Настя, у меня тут почта почему-то не работает.

– Да, сейчас подойду.

– Насть, а ко мне подойдешь?

– Что случилось, Вань?

– В какой статус ставить заказ, если клиент сказал, что подумает?

– «Отложено». И дату в комментарии укажи, когда связаться.

– А… он не сказал.

– Блин, Вань. Мы же обсуждали уже. Ладно, завтра позвони ему и уточни. Я напомню.

– Спасибо, Насть.

Я улыбалась, сдувала челку и снова бежала помогать очередным страждущим, чьи отчаянные крики – «Настя», раздавались в офисе раз в минуту. Оля, с которой я иногда созванивалась, чтобы уточнить детали, постоянно хохотала, слыша его. Да и я не могла сдержать улыбку. Олег говорил, что будет тяжело. А я влилась и ловила чистый кайф от своей работы. Даже Катька заметила, что у меня, наконец-то, начали блестеть глаза. И не от боли, а от радости.

После новогодних праздников Олег снова вызвал меня в переговорку, а когда я вошла, то тихонько ойкнула, увидев там заместителя генерального и еще парочку незнакомых мне девушек. Однако зам главного улыбнулся и указал рукой на стул. Когда я села, он откашлялся и кивнул Олегу, стоящему у стены, и которого я поначалу не заметила.

– Ефим Михалыч. Это Настя. Она у нас наставник новеньких, ну и менеджер по продажам до кучи. О ней я рассказывал.

– Рад знакомству, – улыбнулся зам и, склонив голову, прищурился, чем напомнил мне мою маму. Всего на секунду, но мне хватило, чтобы побледнеть. – Чего испугалась?

– Просто волнуюсь немного, – выдавила я ответную улыбку и постаралась расслабиться. Олег тоже улыбнулся и покачал головой.

– Насть, мы тут с коллегами поговорили и хотим тебе новую должность предложить, – ответил он, снова заставив меня удивиться.

– Коллеги вас хвалят, да и показатели ваших новичков тоже выше, чем у некоторых менеджеров, – кивнул Ефим Михайлович, беря со стола листок бумаги. – Мы открываем новый филиал в Екатеринбурге. Предлагаем переезд и должность ведущего менеджера.

– Переезд? – переспросила я и посмотрела на Олега. Тот кивнул и улыбнулся.

– Жалко тебя отпускать, да и в других городах толковые люди нужны, – ответил он.

– А что от меня требуется? Я же не училась… – пробормотала я, но зам махнул рукой и покачал головой.

– Мир меняется, Настя. Система становится гибкой, да и высшее образование для этой должности не нужно. А если потребуется, то это решаемо. Мы идем навстречу тем, кто лоялен к компании.

– Мне нужно подумать, – тихо ответила я и робко посмотрела на Олега. Но он улыбнулся и кивнул.

– Естественно, подумать надо. Тебя никто не торопит. Пока помещение обставят, пока народ наберут. Не затягивай только.

– Спасибо, – кивнула я. Сердце, бившееся сначала очень быстро, сейчас билось ровно и размеренно, никуда не торопясь.

У Катьки челюсть упала, когда мы зашли после работы в кофейню, чтобы выпить кофе, и я рассказала ей о предложении переезда и новой должности. Она пару минут переваривала информацию, а потом радостно заорала на всё кафе, перепугав официантов и охранника, дремавшего у дверей.

– Соглашайся, – велела Катька, когда к ней вернулся дар речи.

– Кать…

– Ничего не знаю. Соглашайся, – мотнула головой она. – Вали нахуй из этого города. В Екатеринбург, в Воркуту, куда угодно, но вали.

– Я так-то не против, – вздохнула я, по привычке колупая чизкейк ложечкой. И пусть я могла себе позволить съесть хоть десяток таких чизкейков, привычка наслаждаться сладостями так долго, насколько можно, никуда не делась. Катьку это бесило, но сейчас она проигнорировала то, как я ем, и сосредоточилась на разговоре.

– И что мешает? – фыркнула она. – Мама опять? Семья? Когда ты уже сама начнешь делать то, что хочется?

– Не знаю. Они же без меня…

– Будут жить, как жили. Если уж так неймется, будешь им деньги пересылать и все. Наконец-то одна поживешь. Без каждодневных уборок, готовок и пьяного отчима-долбоёба, – ругнулась Катька.

– Мама не отпустит, – вздохнула я.

– Не отпустит, – согласилась подруга, делая глоток кофе. – Пока сама не решишь уйти. Окончательно и бесповоротно. Блин, Насть. Если Олег предлагает переезд и новую должность, то это нехилый такой звоночек. Помнишь, у тебя в отделе Пашка работал? Ну, нескладный такой, прыщавый. Ты как раз пришла только.

– Ага, помню, – кивнула я.

– Его же в Питер перевели. Сейчас заместитель директора питерского филиала.

– Это не важно, на самом деле. Я хочу, но мне страшно, – пробубнила я. Катька услышала и снова хмыкнула.

– Да, Настён. Тяжко тебе, – сказала она. – Ладно, давить не буду. Это твоя жизнь. Но отрасти ты яйца уже, а.

– Я в процессе, – мы синхронно рассмеялись. Правда Катька быстро замолчала и внимательно на меня посмотрела.

– Может вот он, волшебный мир твой? – тихо буркнула она. – Сделай шаг, и ты там.

– Ага, – вздохнула я. – Только сложно шаг этот сделать. Очень сложно.

Олег дал мне время подумать, но чем больше я думала, тем сильнее ненавидела себя. За нерешительность, слабость и ничтожность. На работе я была наставником, Настей-помогастей, как меня называли новенькие, а дома превращалась в бестолочь, эгоистку и суку. Но даже несмотря на это мне было сложно сделать выбор, пусть душой и сердцем я хотела принять предложение Олега. Страх все еще обвивал меня своими склизкими щупальцами и сдавливал все сильнее и сильнее.

*****

Весной у меня порвалась куртка, заставив серьезно понервничать. Не из-за того, что я не могла позволить себе купить новую. Из-за того, что мама снова начинала орать и обзывать меня крысой, если я тратила деньги на себя. Она частенько выговаривала мне, что я получаю больше, чем отдаю, хоть и не могла доказать это. Проклинала, когда я спорила с ней и пыталась объясниться. Лежала на диване, хватаясь за сердце, если не удавалось добиться своего. Но я в итоге плюнула и купила новую куртку. И пусть для этого пришлось выслушать очередной концерт на тему собственной эгоистичности. Вот только прежняя Настя, забитая и напуганная, по-прежнему пыталась заслужить уважение мамы.

Пытаясь задобрить маму, я отпросилась пораньше с работы и купила её любимый шоколадный торт. Взяла братьям фруктов и, чуть подумав, купила бутылку хорошего коньяка для отчима. А по пути захватила в цветочном магазинчике возле дома красивый букет. Я наивно думала, что маме это понравится, поэтому домой шла с улыбкой.

Когда я подошла к подъезду, то увидела, что возле него сидят наши соседки. Обычно я возвращалась домой поздно, когда они уже расходились по домам, но сегодня мне удалось застать их в почти полном составе.

Однако когда я поздоровалась, то к своему удивлению, не услышала ответного «Здрастье». Соседки, вместо приветствия, поджали губы и отвернулись, словно увидели ходячее говно. Ко мне подошла только баба Рая, наша соседка по площадке. Подошла, осуждающе покачала головой и сказала то, отчего меня сразу же бросило в пот.

– Что ж ты, дочка, дрянью-то такой стала? – презрительно процедила она. Я, ничего не понимая, захлопала глазами. – Чего глаза таращишь? А я тебя жалела, конфеты вон давала, когда ты маленькой была.

– Баб Рай, вы, о чем вообще? – тихо спросила я. Остальные бабки тоже притихли, лишь изредка нарушая тишину шелестящим шепотом.

– О чем, о чем. Валя вон рассказала нам, кака ты дрянь-то.

– Что? – побледнела я, отступив на шаг назад. Баба Рая снова покачала головой и поджала губы.

– Чего ты трясёся? Мать твоя вон всё рассказала. Как ты на семью плюнула. На работе с утра до ночи, лишь бы дома не бывать.

– Так я… – я не договорила. Покраснела и вжала голову в плечи. Как когда-то давно.

– Орешь на неё, а мамка-то больная. Отец еле ходит, горе заливает. Маленьких поднимать надо, а ты… – баба Рая махнула рукой и отправилась к соседкам. А я стояла у подъезда, глотала слезы и сгорала со стыда.

Но стыд исчез неожиданно и на смену ему пришел гнев. Тот гнев, что я так долго скрывала. Скрывала, когда мама лупила меня проводом от утюга, когда избивала ремнем, когда била кулаками. Гнев сжигал все внутри меня: слабости, страх, собственную ничтожность. А потом исчез, обдав напоследок жаркой волной сердце.

Я вздохнула, перехватила поудобнее цветы и вошла в подъезд. Медленно поднялась на четвертый этаж и открыла дверь. Вошла в прихожую, поставила пакет на пол, а цветы положила на стульчик. Разделась и повесила куртку на крючок. Потом зашла на кухню и швырнула в сидящую маму букет.

– Ты что себе позволяешь, сука! – рявкнула она и вскочила с табуретки. Я сжала кулаки и зло посмотрела на неё. Впервые в жизни я увидела в её глазах не страх, а ужас. – Доча, ты чего?

– Доча, – прошептала я, переводя взгляд сначала на неё, а потом на вжавшегося в стену отчима. – Я никогда не была тебе дочерью. Ты относилась ко мне, как к говну. Да и то, говно, наверное, больше любят, чем меня.

– Насть, ты это… – отчим не договорил, потому что я на него заорала.

– Заткнись! Вы… вы… ужасные люди, – продолжила я. Мама села на табуретку и схватилась рукой за сердце. – За что ты меня так ненавидишь, мам? За то, что я напоминаю тебе об отце? Так я – не он, мам. Я – Настя. Дочь твоя, об которую ты ноги вытираешь.

– Что ты несешь? – нахмурилась она и захлопнула со стуком рот, когда я сжала зубы и врезала кулаком по столу.

– Я все делала для тебя. Для вас. А в ответ… Вы поносите меня перед соседями. Перед единственной подругой. Ломаете и унижаете каждый ёбаный день. ЗАЕБАЛИ!

– Настя, успокойся, блядь, – в мамином голосе прорезался металл, но я не собиралась успокаиваться. Я должна отрастить яйца. Должна переступить через свой страх. И я сделаю это.

– Мне предложили новую должность и переезд в другой город, – буднично ответила я, вытирая вспотевший лоб. – Я согласилась.

– Доча… – ахнула мама, сразу же переменившись в лице. Я не отказала себе в удовольствии насладиться её дрогнувшим голосом, потом кивнула в сторону коридора и устало вздохнула.

– Пакет заберите. Это вам. От хуёвой дочери.

Утром, как только я приехала на работу, то сразу же отправилась в кабинет Олега. Он уже был там и удивленно на меня посмотрел, когда я постучалась и попросила разрешения войти. А потом улыбнулся, услышав моё согласие.

– Я согласна на переезд, – тихо повторила я и робко улыбнулась. Олег подошел ко мне и крепко пожал руку.

– Молодца. Я уж думал, что не решишься. Чуть замену искать не начал, – буркнул он и указал рукой на стул. – Садись.

Когда я села, он обошел стол и сел на самый краешек.

– Сколько тебе надо на сборы? – спросил он. Я думала недолго. Надо решать быстрее, пока сломанные барьеры снова не восстановились. Тогда я останусь в этом городе на всю оставшуюся жизнь.

– Три дня хватит, – ответила я. Олег кивнул и почесал бородку.

– Ладно. Билет тебе бухгалтерия выпишет. На месте встретят, а я через месяц приеду. Надо кое-чего порешать. Так, жить… Жить пока будешь в корпоративной квартире. А потом своё жильё найдешь, идет? Квартира неподалеку от офиса нового. Минут десять пешком. Центр же.

– Спасибо, – вздохнула я. Олег на миг замолчал, склонил голову и спросил:

– Все нормально, Насть? Ты какая-то бледная.

– Нормально. Волнуюсь просто, – соврала я и улыбнулась ему.

– Ладно, – хмыкнул Олег и постучал пальцами по столу. – Тогда вечером забеги, расскажу все подробнее.

Я кивнула и, выйдя из его кабинета, облегченно выдохнула. Голова кружилась, в висках ломило, но я гордилась тем, что наконец-то решилась.

Дома со мной до отъезда никто не разговаривал. Даже Андрейка, на которого постоянно шипела мама, если он пытался подойти ко мне. Поначалу я пыталась завести разговор, но наткнувшись на ледяной взгляд мамы, быстро передумала. Впрочем, были и плюсы. Меня никто не просил больше готовить, стирать и убирать. А я не торопилась проявлять инициативу и наслаждалась тишиной, отдыхая в своей комнате после работы.

В ночь с одиннадцатого на двенадцатое апреля я не могла уснуть. Часто вставала и шла на кухню за водой. Перепроверяла школьный рюкзак, вместивший все мои вещи и документы. Я забрала все. Включая две темно-синие тетрадки, куда выливала свою боль.

В последний рабочий день ребята устроили мне прощальный вечер, а Катька, когда мы поехали вместе домой, отдала все мои накопления. Она смахивала украдкой слезу, храбрилась и шутила, но перед тем, как проститься, обняла и расплакалась.

– Я так горжусь тобой, родная, – глухо протянула она, уткнувшись мне в плечо. – Блин, как я без теперь буду?

– Как обычно. Ты же сильнее, – улыбнулась я, поглаживая её по голове. – В отпуск можешь ко мне приехать или я приеду к тебе. На свадьбу с Лёшкой.

– Ага. Если я этого дурогона не кастрирую случайно, – пошутила Катька. Затем снова скривилась и вздохнула. – Пиздец, Насть. Долго же ты к этому шла.

– Долго. Но сейчас ни о чем не жалею, – кивнула я. Катька улыбнулась и, чмокнув меня в щеку, рассмеялась.

– Оставайся такой всегда, родная. Сильной и смелой. Тогда у тебя точно все получится.

Утром, я по привычке зашла на кухню и не нашла своей чашки, из которой пила чай. Криво улыбнулась, заглянула под раковину и увидела осколки в мусорном ведре. Вздохнула и, взяв чистый стакан, налила воды.

Воспоминания обрушились на меня, как снежный ком, но я сдержалась и не заплакала. Шмыгнула, потерла переносицу и вернулась в комнату. Затем еще раз проверила рюкзак и бросила задумчивый взгляд на старую гитару. Я решила её не брать, как и другие вещи, напоминавшие о прошлом. Дрянном прошлом. Ну а когда будильник тихо затрезвонил, я улыбнулась, закинула рюкзак на плечо и вышла из комнаты, прикрыв дверь.

Мама лежала на диване и даже не пошевелилась, когда я принялась обуваться. Отчим еще спал, братья тоже. Сердце на миг кольнуло, что я не успела попрощаться с Андрейкой, но в я итоге решила, что ему тоже нелегко, а значит надо перестать искать отмазки и делать то, что решила.

– Доча… – я удивленно повернулась и увидела, что мама стоит в коридоре. Она была бледной, под глазами темные круги, а в глазах слезы. Я вздохнула и, накинув куртку, поджала губы. Мама чуть помялась, а я, опустив взгляд, увидела, что она держит в руках мою гитару.

– Нет, мам. Не надо ничего говорить. Все уже решено, – ответила я, поняв, что она скажет дальше, и отпрянула, когда лицо мамы перекосило от злобы. Она, хватая ртом воздух, замахнулась на меня, а когда я вжала голову в плечи, разбила гитару об стену, перепугав до одури отчима.

– Вон из моего дома! – прошипела она. – Вон, сука! Нет у меня больше дочери. Слышишь? Нет!

– Её никогда и не было, мам, – грустно улыбнулась я и, поправив рюкзак, вышла из квартиры.

*****

Как только поезд тронулся, сердце снова сдавил страх и жалость. Я, закусив губу, смотрела в окно и думала о маме. О братьях. О Катьке. Мои соседи по купе развязывали пакеты и выкладывали еду на столик, а я рассеянно смотрела в окно, за которым мелькал мой город. Грязный, серый, родной. Кто знает, когда я вернусь и вернусь ли.

Но на душе все равно было неспокойно. Обиды все еще ворочались в груди и шрамы, оставленные ремнем, ныли сильнее прежнего. Я ехала в другой город, чужой и незнакомый, с одним лишь рюкзаком, вместившим всю мою жизнь. Ехала и не знала, что ждёт меня там. В волшебном мире. Да и в волшебном ли?

На вокзале меня встретила улыбающаяся женщина, представившаяся Еленой Львовной, заместителем директора филиала. Она сначала отвезла меня в новый офис, познакомила с коллегами и отвела в отдел кадров, куда я отдала документы. Потом проводила на рабочее место и остановилась, как вкопанная, когда увидела, что компьютера еще нет.

– Витя! – разочарованно буркнула она, когда к нам подошел рассеянный парнишка с длинными волосами, забранными в хвост. – И что это?

– Ой, прости, Лен, – виновато улыбнулся он. – Настраиваю еще. Не думал, что новенькая сегодня приедет.

– Не думал, балда, – сварливо ответила женщина, но в итоге махнула рукой и спросила. – Завтра-то будет?

– Будет, – кивнул паренек и, протянув мне руку, представился. – Витя.

– Настя.

– Очень приятно. Лен, там еще новеньким компы настроить надо. Или я тебе…

– Ну, так беги, – воскликнула Елена Львовна и, когда Витя убежал, повернулась ко мне. – Ладно. Тогда давай я тебе квартиру покажу. Она тут недалеко…

– Не надо. Не хочу вас отвлекать, – улыбнулась я. – Найду сама и прогуляюсь заодно. После поезда полезно будет.

– Не потеряешься?

– Нет, – мотнула я головой и вытащила из кармана листок с телефоном. – Олег ваш номер дал.

– Давай на «ты», а? – поморщилась она.

– Хорошо, Лен.

Выйдя из офиса, я вздохнула и улыбнулась по-настоящему. Потому что мне просто захотелось улыбнуться. Не боясь, что за улыбку прилетит зуботычина. Не боясь ничего.

Я развернула карту, купленную на вокзале, нашла нужный дом и медленно пошла по улице, вертя головой во все стороны. По пути увидела магазин и, хмыкнув, решила зайти. Кто знает, есть ли в корпоративной квартире хоть какая-нибудь еда.

Домом, где мне предстояло жить первое время, оказалась обычная девятиэтажка. Я вошла в первый подъезд, поднялась на лифте на третий этаж и, повозившись с замком, открыла дверь в квартиру. На секунду я вжала голову в плечи и осторожно посмотрела на кухню, боясь увидеть там маму. А потом нервно рассмеялась и, сбросив рюкзак в прихожей, отправилась обследовать жилье.

Ну а вечером, сварив себе пельменей, я сидела на диване, смотрела телевизор и смеялась над старой комедией про полицейскую академию. Наконец-то я была свободна. Я могла есть, что хочу. Смотреть, что хочу. И делать, что хочу. Мне хотелось визжать, петь и танцевать.

– Дурная ты, Настя, – сказала я сама себе, а потом рассмеялась. Открыла рюкзак, вытащила плеер и, воткнув наушники в уши, нажала на кнопку «Play». Губы дрогнули, а из глаз брызнули слезы, когда зазвучали первые аккорды «Королевны».

Я кружилась по квартире и, не стесняясь никого, подпевала Хелависе. Плакала, вытирала слезы, смеялась и снова плакала, порой срываясь на истеричный смех. Мне было так тепло и так хорошо, что хотелось орать, но я не орала. Знала, что соседям не понравится. Это старые соседи молчали, когда мама выбивала из меня душу. А этих я пока не знала.

После ужина я набрала ванну, закрылась изнутри на шпингалет и час просто отмокала в горячей воде, наслаждаясь тишиной. Я еще не верила, что это правда случилось. Что я переступила через свой страх и сделала то, что правда хотела. Смогла. И сделала.

Перед сном я достала дневник и ручку, села за стол и открыла тетрадку там, где закончила писать прошлый раз. Пожала плечами, улыбнулась и посмотрела в окно, на ночную улицу и желтый фонарь, чей свет мягко деревья. А потом, поймав нужную мысль, тут же её записала. Как и всегда.

– «Не оглядывайся назад, Настя. Впереди тебя всегда ждет чистый лист».

Глава девятая. Характер.

Декабрь 2010 года. Екатеринбург.

– С днём рождения, Настя!

– С твоим днём!

– С днём вылупления!

Пять лет прошло, а я все никак не могла привыкнуть к тому, что про мой день рождения помнят. И пусть это коллеги и друзья, которых я обрела в Екатеринбурге, все равно было необычно и приятно.

Я с робкой улыбкой вошла в офис, тихо рассмеялась, когда Елена Львовна вручила мне букетик цветов, а потом ойкнула, когда вся ватага менеджеров кинулась ко мне и чуть не задушила в объятьях.

В кабинете, на столе, меня ждал маленький тортик с двумя цифрами-свечками, несколько открыток и воздушный шарик, привязанный к стулу. Я снова рассмеялась, покачала головой и показала большой палец коллегам, которые наблюдали за мной через стекло. Они весело загалдели, а потом, улыбаясь, разошлись по своим рабочим местам. День рождения – это день рождения, но и работать надо.

Пять лет прошло, как я уехала из родного города в Екатеринбург. В неизвестность и страхи. Оставила позади семью. И маму… Правда очень скоро поняла, что приняла правильное решение. Мой день сурка наконец-то закончился и в жизнь пришло что-то новое.

Теперь я приходила домой с работы с радостью и спокойно могла отдохнуть, потупить в телевизор или полазить в интернете. На выходных я спала до полудня и, проснувшись, не шла убирать блевотину отчима в туалете, а отправлялась на кухню, заваривала себе чай, делала два бутерброда и завтракала, смотря в окно. Потом спокойно занималась уборкой, не потому что надо, а потому что хотела. Из колонок центра звучала «Мельница» и «Blackmore's night», а я, подпевая, кружилась по квартире, вытирая пыль и окна, поливая цветы на подоконнике и улыбаясь новому дню.

Через несколько лет после переезда меня снова повысили. Теперь я была руководителем отдела обучения и если и проводила сделки, то исключительно в целях демонстрации, чтобы новенькие ухватили то, о чем я говорю. Компания разрасталась и не забывала тех, кто начинал с нуля в её стенах. Не забыли и обо мне. Как только встал вопрос о том, что отделу обучения нужен руководитель, то вся администрация филиала почти единодушно проголосовала за мою кандидатуру. За исключением пары человек, которые сами метили на это место. Но и они понимали, что шансов нет, поэтому быстро смирились и присоединились к поздравлениям.

На обеде я съела подаренный торт. Как обычно, медленно и смакуя каждый кусочек, а потом позвонила в службу доставки и заказала несколько пицц для коллег. Без этой традиции не обходился ни один день рождения. Давно уже уяснила.

Вернувшись в кабинет после обеда, я уселась за стол и проверила почту. Затем, чуть подумав, взяла мобильник и, задумчиво покусывая губы, открыла сообщения. Поздравление от оператора, парочка веселых поздравлений от друзей, от Катьки. Но Катька и так позвонила рано утром, чтобы быть первой, кто поздравит. И одно сообщение от мамы.

*****

Уехав из родного города, я не смогла полностью освободиться от семьи. Мама позвонила мне через месяц, как я переехала. Номер телефона ей дала Катька, которая потом долго извинялась. Но я не винила подругу. С мамы станется выпить человеку мозг так, что он перестает соображать, что делает.

– Развела она меня, родная, – буркнула Катька, когда мы созвонились и я спросила, зачем она это сделала. – Иду с работы, а тут она навстречу. Улыбается и говорит, что телефон твой потеряла. Ты ей оставляла типа, а она посеяла.

– Не оставляла я ей ничего, – вздохнула я, делая глоток чая.

– Да я потом сообразила. Прости, – в голосе Катьки было столько вины, что я не выдержала и рассмеялась. – Чо ты ржешь?

– Забей. И на маму, и на смех, – улыбнулась я. – Дала и дала. Что теперь, гнобить тебя всю жизнь за это?

– Ну, мамка твоя точно бы так и сделала, – фыркнула Катька в трубку. – Короче, задурила она мне башку, я ей номер твой и дала.

– Да, ладно, – махнула я рукой. – Перестань оправдываться. Будто я маму не знаю.

Поначалу мама вела себя не так, как я привыкла. Она интересовалась, как я. Вздыхала. Извинялась за свое поведение. Рассказывала о братьях и отчиме, когда мы созванивались. Потом я купила себе мобильник, без которого была, как без рук, и естественно дала номер маме. И тут прошлое вернулось.

Сначала мне высказали, что звонить на мобильник дорого, роуминг и все дела. А потом мама, как бы невзначай, потребовала мобильник и себе тоже. Я сама не поняла, как все случилось. Только что болтала с мамой, а потом набираю Катьке, говорю, что скинула ей денег, и прошу купить маме недорогой телефон. Катька меня, конечно же, пропесочила и обругала, но мобильник все-таки купила и передала маме. С того момента мама стала звонить чаще, пока я не разоралась и не сказала, что у меня работа и времени на болтовню нет. Мама обиделась и не звонила мне две недели, но как только позвонила, все вернулось на круги своя.

– Ты не думай, доча, что я деньги просто так клянчу, – вздохнула она. Голос был мягким, и я поначалу оторопела, когда услышала его. Но очень скоро я и к этому привыкла. – Ты, как уехала, тяжко нам стало совсем. Братьям вон в школу то одежда нужна, то учебники с тетрадками. Я куплю рубашку, а они через месяц из неё выросли. Ты пришли хоть сколько, а я потом отдам. Устроюсь вон полы мыть в школу, да с зарплаты отдам.

– Хорошо, – чуть подумав, ответила я и тем же вечером скинула ей деньги. Потом подошла к окну, посмотрела на улицу и мотнула головой, проклиная собственную мягкотелость. Внутренний голос шептал, что это мама. Ей тяжело, а я, дрянь такая, равнодушно слушаю её жалобы и ничего не делаю. Другой голос злился, что я сдалась и снова превратилась в прежнюю Настю. Покорную и готовую сожрать любое вранье.

Со временем просьб стало больше. Дай на лекарства, еда кончилась, Матвей штаны порвал, Андрейке в школу учебники нужны, отца в больницу положили, прокапать надо, пока не помер. Я выслушивала, кивала, а потом шла в банк, чтобы перевести маме денег. Ночь на дворе, работа или выходной – я выходила и шла к банкомату, чтобы перевести деньги.

Мама перестала интересоваться, как у меня дела. Каждый разговор начинался с нытья и заканчивался ненавязчивым, как ей казалось, выуживанием денег. Я стала раздражительной, а звук входящего сообщения заставлял дергаться и злиться. Однако я ничего не могла с собой поделать. Казалось, еще вчера я радовалась, что избавилась от маминой опеки, как она достала меня даже на другом конце страны. «Сама виновата», сказала мне однажды Катька, приехав ко мне.

Взяла отпуск, билеты и, сообщив, что едет, примчалась через пару дней. Конечно же я вписала её у себя, сразу же отвергнув предложение подруги переночевать в отеле. Ну а когда мы с Катькой сидели на диване вечером и потягивали вино, то я снова подняла тему семьи.

– Думала, что все по-другому будет, а воз и ныне там, – пожаловалась я Катьке. Та сделала глоток вина, чуть подумала и поджала губы. Верный признак того, что подруга будет ругаться.

– Сама виновата, – буркнула Катька. – Я говорила тебе, чтоб ты ограничила общение с ней, а ты? В одно ухо влетело, из другого высралось. Вместе с мозгами.

– Катя…

– Чего «Катя»? Или скажешь, что я вру?

– Нет, не врешь.

– Привыкли они на твоей шее сидеть, – добавила она. – Думаешь, там поменялось что-то, когда ты уехала? Год прошел уже, а мамка твоя буреет, как и отчим. Выйдет к подъезду и давай тебя хуями крыть, какая ты пизда, мамку бросила, братьев бросила, отчима за человека не считаешь. А бабкам только это и надо. Как у тебя еще уши не сгорели, а?

– Не знаю, – рассмеялась я. Пусть и немного грустно.

– Не, Насть. Не понимаю все равно, почему ты терпишь, – покачала головой Катька. Я промолчала и глотнула вина. Катьке, чтобы опьянеть надо было две бутылки. Я пьянела от одного бокала. – Или ты думаешь, что Мотя, как школу закончит, твое место добытчика займет?

– Надеялась на это, – честно ответила я и нахмурилась, когда Катька рассмеялась. – Чего?

– Ничего. Если и займет он какое-нибудь место, так на нарах. На той неделе пиздюка зажал возле гаражей, хер вывалил и приказал отсосать ему. Повезло, что пацан вырвался и убежал. Его папка потом дегрода этого по всему двору гонял. Жаль, что не догнал. Может и сделал бы что полезное для всего человечества.

– Он все время таким был. Странным, – хмыкнула я.

– Угу. Странным. Странным был Семёнов, который на уроках козюльки жрал. А этот… Не, Насть. Это не странность, это пиздец. Ладно, хер с ним, с Мотей вашим. Сама чо делать думаешь?

– Не знаю, Кать, – вздохнула я. – Умом понимаю, что это неправильно, что меня используют, а сердцем не могу отказать. Говорила же, сломали меня.

– Тогда чинись давай, – перебила меня Катька. – К психологу сходи, таблетки попей какие-нибудь. Набухайся на крайний случай.

– И в отчима превратиться? – спросила я и вздрогнула, вспомнив его оплывшую рожу и сальные глазки. – Фу, блин.

– В твоей башке надо хорошенько покопаться, родная.

– Надо, – кивнула я и, снова вздохнув, улыбнулась подруге. – Спасибо, что выслушала.

– А, иди в жопу, – зевнула Катька и колко усмехнулась. – Чо мы, чужие друг другу, что ли?

– Порой мне кажется, что ты мне роднее, чем братья, – Катька улыбнулась и, прищурившись, посмотрела на почти пустую бутылку вина.

– Еще есть? – спросила она и, когда я отрицательно мотнула головой, фыркнула. – Ладно, пойду в магазин сгоняю. Тебе взять чего?

– Шоколадку, – ответила я и покраснела, стыдясь просьбы. Можно сбежать от прошлого, но прошлое все равно будет напоминать о себе.

Естественно, я не пошла к психологу. Вместо этого попыталась вернуться к прежней жизни. Мама всегда говорила, что я не должна плакать. Должна быть сильной, а иначе в моей жизни появится такой же балбес, как мой отец, и заделает мне ублюдка. Я всегда старалась быть сильной. Терпела, сжав зубы. Молчала, когда хотелось заорать. И сейчас страдала от этого. Даже спустя пять лет.

*****

Вздохнув, я открыла сообщение от мамы и, закусив губу, прочитала. «С днем рожденья, доча. Когда позвонишь?». Я мотнула головой, отгоняя дурацкие мысли, взяла кружку с чаем и пошла в переговорную. Снова достала телефон, нашла мамин номер и нажала «вызов».

– Привет, мам, – тихо сказала я, услышав её голос.

– Ой, доча. Привет, – в голосе улыбка, но я чувствую, что она натянутая. Мама, как обычно, надела маску при разговоре со мной. Надо просто чуть-чуть подождать и маска слетит, словно от сильной пощечины. – Как дела?

– Работаю. Обед закончится скоро.

– Это хорошо, работай, работай. А я чего поговорить-то хотела, – торопливо начинает мама. – Отпуск у тебя когда?

– В мае, а что?

– Ой, хорошо как. Теплышко-либо будет уже. Да я чего, Матвей-то пусть к тебе приедет, а? Ты ж брата сколько не видела уже?

– Зачем? – напряглась я. Обычно мама просила денег, а когда я начинала говорить, что зарплата не скоро, срывалась и начинала орать.

– Как это зачем? – в голосе прорезался металл, и я по привычке вжала голову в плечи, словно мама стояла надо мной. – Он брат твой, али забыла уже? Как уехала, так ни сном, ни духом. Хоть бы спросила, как он там. Даже в гости не приезжаешь. А он скучает, между прочим. Ну, я и решила… Пусть поживет у тебя немножко. К своим его сводишь, может работу какую дадут. В нашей-то дыре, сама знаешь, ничего нет.

– На мясокомбинат пусть идет, – холодно ответила я. Мама поперхнулась, а потом я услышала раздраженные нотки в её голосе.

– Так был он там уже. Коллектив-то говно, доча. Бедного совсем загоняли. Он только машину разгрузит, а его на вторую зовут, без отдыха.

– Действительно, бедный, – буркнула я.

– Смеешься? Ох, нету тебя рядом. Как налупила бы тебе жопу! – ворчит мама, но спохватывается, понимая, что своего пока так и не добилась. – Вот Мотя и не стерпел. Дал в морду мастеру своему и уволился.

– Ага. Потом в морду моему директору даст? Нет, мам. Живу я одна, работы много, да и следить за Матвеем мне некогда.

– Ну не будь ты сукой такой, – в сердцах воскликнула мама. – Он брат тебе, как-никак.

– Нет, – повторила я. – Хочет работать, так пусть идет в мой офис старый на собеседование. Там менеджеры всегда нужны. А я, так и быть, позвоню ребятам.

– Так обижать его там будут. Как на мясокомбинате, – я сжала зубы и закрыла глаза, услышав это оправдание. Медленно сосчитала до десяти и вздохнула.

– Я слышала, что он там во дворе творит. И как себя ведёт, – ответила я. Мама осеклась и замолчала.

– А нечего верить всему, что говорят, – зло бросила она и, цыкнув, добавила. – Изменилась ты, дочь. Но как была сукой, так сукой и осталась.

– В этом я не сомневалась, – кивнула я, забыв о том, что говорю по телефону. – Обед кончился. Мне работать пора. Пока, мам.

– Пока, – буркнула она и первой нажала на отбой. Вот тебе и день рождения, Настя… Хорошее настроение тут же пропало, словно его ветром сдуло. Я стояла одна в переговорной, облитая говном и ядом с головы до ног. Единственная радость была в том, что мама не знала адреса, где я живу. А я строго настрого запретила Катьке его ей сообщать. Семьи в гости мне только не хватало.

Мама еще не раз пыталась поднять тему с приездом Матвея, и я устала говорить «нет». Ни мольбы, ни посулы, ни угрозы – ничто не могло изменить моё решение. Стоило только представить, что Матвей будет жить в моей квартире, как нутро начинало сводить от страха. Я и маленьким-то его боялась, а теперь это был взрослый лоб. Катька рассказывала, что он вытянулся, стал крепче и злее, а вот Андрей наоборот. Как был воробушком, сидящим над книжками, так им и остался. Я не говорила маме, что общаюсь с ним. Иначе она точно заклевала бы, что с одним братом я общаюсь, а второго на пушечный выстрел к себе не подпускаю. Андрейка как раз заканчивал школу, и я подарила ему телефон, запретив говорить об этом маме, брату и отцу. Да он и сам все понимал, а когда впервые позвонил, то сказал «спасибо» за подарок. Мама в отличие от него разворчалась и сказала, что я могла бы и получше модель выбрать, а не это говно с маленькими кнопками. Но я старалась не обращать внимания на её слова, хоть и ранили они порой очень сильно.

– С днем рождения, Насть, – я улыбнулась, услышав голос Андрея, когда он позвонил мне вечером после работы. Он всегда звонил вечером, выходя в подъезд и поднимаясь на пятый этаж, чтобы не застукали родные.

– Спасибо, – ответила я. – Опять на пятом сидишь?

– Ага, – в голосе Андрея послышалась улыбка. – Мама как-то раз чуть телефон не нашла. Я его в подушке прятал, а он выпал, когда она убиралась. Теперь вот на чердаке прячу. Там кроме голубей и нет никого.

– Мама? Убиралась? – фыркнула я. Андрей осуждающе хмыкнул, но ничего на этот счет не сказал.

– А ты там как? Работаешь? – спросил он.

– Нет, уже дома. Отдыхаю.

– Тоже нужно, – Андрей всегда был серьезным, и я не могла не улыбаться, слыша его повзрослевший голос. Маленький мужичок постепенно превращался в обычного мужичка. – А я вот институт выбираю.

– Мама не против?

– Нет. Она на Матвея теперь орет, как на тебя когда-то, – хмыкнул брат. – Он дома сидит, работу не ищет. А вчера пьяный домой пришел. Они с пацанами нашими, ну, со двора, металл воруют на промке. Видимо, хорошо вчера набрали…

– Достойное занятие, – съязвила я, заставив Андрейку рассмеяться. Сухо и дежурно. Но я привыкла к этому, как и к остальному. – Так, что? Куда поступать будешь?

– В архитектурный хочу.

– Ты же биологом хотел стать, – настал мой черед смеяться.

– В детстве, да. А сейчас архитектура ближе. Слушай, Насть… Мама сегодня опять ругалась. На тебя.

– Знаю, родной, – вздохнула я. – Знаю.

– Говорила, что ты Матвея видеть не хочешь. И меня тоже. Это правда?

– Насчет Матвея правда. А про тебя речи не шло.

– Но мама сказала… – он не договорил, потому что я фыркнула.

– Мама много чего говорит, вот только верить всему не надо.

– Я понимаю. Просто… ну, уточнить решил, – теперь настала его очередь вздыхать. – Мама часто на него ругается. И на тебя. Матвей кредитов набрал и машину купил…

– Что? – побледнев, переспросила я. Андрей осекся, поняв, что сморозил лишнего, а потом взмолился.

– Блин, Насть. Только ей не говори, что я проболтался! Она ж убьет меня!

– Много набрал? – спросила я. Брат все понял по голосу и, вздохнув, не стал ничего скрывать.

– Много, – ответил он. – Какие-то мама закрывает. Ну, с тех денег, что ты присылаешь. А Матвей новые берет. И работать не идет. Я вот хочу в институт поступить и на работу устроиться. Чтобы тебе не так тяжело было.

– Ага, – я поджала губы и посмотрела в окно, за которым валил снег. – Ну, насчет тебя я не сомневаюсь, Андрюш. Поступишь и работу найдешь. Но хорошенько подумай, во что ввязаться собираешься.

– Я знаю, Насть, – твердо сказал он и тихо добавил. – Просто помочь хочу. Может и ты тогда в гости приедешь.

– Соскучился? – улыбнулась я. Брат вздохнул в ответ.

– Ага.

– И я соскучилась. Очень сильно. Но приехать не могу.

– Не хочешь?

– Не хочу. Пока не хочу. Стоит глаза закрыть и сразу возвращается прошлое.

– Понимаю, – вздохнул Андрей. – Прости, что испортил день рождения.

– Глупости не говори, – снова улыбнулась я и мотнула головой. – Ладно, беги, пока тебя искать не начали. И телефон хорошенько прячь.

– Конечно, Насть. Пока.

– Пока, – я положила телефон на диван и, задумавшись, глотнула горячего чая. Потом встала и пошла на кухню. Чая не хотелось. Хотелось вина.

Естественно, я позвонила маме на следующий день и поинтересовалась насчет кредитов и машины. В ответ на меня наорали, сказали нарожать своих детей и их воспитывать, как хочется. Я не ожидала понимания или объяснений, но на душе все равно было погано. Мама даже не поинтересовалась, откуда я узнала. Зато перестала долбать голову, чтобы я приютила Матвея и устроила на работу.

Однако с каждым днем я стала все больше и больше задумываться о другом. Катька была права, да я и сама понимала, пусть и пыталась найти оправдания. Сколько бы денег я не отправляла, маме их никогда не хватало. Ладно бы мама одна жила, а так там еще и отчим, любящий приложиться к бутылке, и два брата, одному из которых надо поступать после школы в ВУЗ, а со вторым случится чудо, если он не сядет по собственной глупости. Но задумываться мало. Надо что-то делать, а я не могла переступить через себя, что уж о другом говорить.

В мае, когда я ушла в отпуск на две недели, надеясь провести их дома в тишине и спокойствии, мама начала звонить каждый день. Сначала она пыталась изображать из себя нормальную маму, а потом снова вернулась к прежней личине. «Сколько дали отпускных», «Матвей вон в милицию попал, на адвоката нужно», «Андрею курсы оплатить надо», «Игорю зубы выбили. Стоматолог нужен».

Я вздыхала, стонала и злилась, но маме было плевать. Она, как заведенная, талдычила об одном и том же. Катькины же рассказы были другими. Как Матвей с отчимом целыми днями сидят в машине, потом копаются в движке, а то и распивают на пару бутылку. Как мама каждый день ходит на рынок, а потом жалуется соседкам, что её любимый сыр подорожал. Я слушала подругу и молчала, зная, что, если сорвусь и выскажусь, все равно ничего не изменится.

Так, совершенно незаметно для себя, я снова стала брать подработки. Выходила в субботу и воскресенье на линию, если не хватало менеджеров. Задерживалась до позднего вечера и снова забыла о том, что такое отдых. Я перестала откладывать деньги в свою копилку и хорошо, что рядом не было Катьки. Она бы все поняла и дала мне по жопе за то, что так с собой поступаю. Но её не было рядом. Не было никого, кто мог бы вправить мне мозги. Что уж говорить, если даже Андрейка заметил странности в моем поведении, о чем прямо и сказал, когда позвонил мне вечером.

– Насть, с тобой что-то не то.

– Знаю, – вздохнула я и, забравшись с ногами на диван, глотнула вина из бокала. У меня давно появилась привычка по пути домой заходить в магазин и покупать бутылку вина. Если раньше я пьянела от одного бокала, то теперь легкий хмель появлялся только к концу бутылки. – Устала просто.

– Это из-за нас? – в лоб спросил брат. Я слабо улыбнулась. В этом весь Андрей. Ему плевать на чужие чувства, он говорит то, что думает, и его не заботит, что об этом думают другие.

– Отчасти, – соврала я. – Работы много.

– А выходные?

– Нет у меня никаких выходных, – буркнула я. – И в ближайшее время не предвидится. Ладно… Как твои дела? Как учеба?

– С учебой всё норм, – ответил Андрей. – Преподы меня хвалят, да мне и самому нравится. А! Я вот на подработку устроился.

– Здорово, – улыбнулась я. – А куда?

– У нас стоянка за универом. Им был сторож ночной нужен. Самое то для меня. Подошел, поболтал и той же ночью вышел. Стоянка большая, поэтому сторожей два, но мы договорились с одногруппником, что половину ночи один спит, а второй ходит и смотрит. Потом меняемся. Да и утром не надо никуда ехать. Универ-то рядом.

– Удобно, – Андрей рассмеялся. На миг мне показалось, что смех и правда получился радостным. – Деньги хоть оставляют?

– Да. Мама сказала, что это мои деньги и я могу тратить их куда захочу, – гордо ответил брат. Правда, услышав мое сопение, виновато шмыгнул носом. – Зря ляпнул, да?

– Не извиняйся. Пусть хоть у тебя карманные деньги будут, – ответила я. Андрей немного помолчал, а потом задал тот же вопрос, что мне часто задавала мама.

– Насть, а чего ты видео звонками не пользуешься? Я тебя столько лет не видел…

– Прости, родной, – вздохнула я. – Наверное, я еще не готова к видео звонкам.

– Мама обижается.

– Знаю. Дай мне время.

– Хорошо. Насть?

– М?

– У тебя грустный голос. И пьяный. Как у папы, – я снова улыбнулась. Черту все подмечать, Андрей явно взял от мамы.

– Не переживай, – ответила я. – Решила выпить вина после работы.

– Хорошо, – вздохнул он и, чуть помявшись, добавил. – Ладно, не буду отвлекать. Ты не грусти только. Пока, Насть.

– Постараюсь. Пока, – ответила я и, бросив телефон на диван, снова пригубила вино. В последнее время вино не приносило облегчения, превратившись в привычку. А я, как обычно, этого не замечала, зато замечали другие.

Ребята на работе стали шушукаться, что я стала раздражительной, да я и сама понимала это. Извинялась, улыбалась, а на душе по-прежнему было паскудно. У меня пропал сон и аппетит. Я могла до утра лежать в кровати, бессмысленно таращась в потолок, а потом, разбитая и помятая, шла на работу, где весь день поглощала литрами кофе, в надежде хоть немного взбодриться.

Однажды я взяла выходной, но мама, позвонив мне утром, присела на уши на целых три часа. Когда разговор закончился, я рухнула в кровать, вжалась лицом в подушку и расплакалась. От говна, которым меня загрузили. От обидных слов, которые сказали. От равнодушия, хоть я и так отчаялась услышать хоть одно доброе слово. Внутри меня снова начал расти пузырь, причиняя боль и вызывая слезы. Я пыталась его лопнуть своими силами и все так же беззвучно кричала в подушку по ночам, а утром шла на работу, приклеивала фальшивую улыбку и превращалась в Настю-помогастю. Я знала, что однажды меня прорвет, как когда-то давно. В прошлый раз я высказала маме все, что думала, а через три дня уехала в Екатеринбург. Что будет в следующий раз? Меня увезут на скорой с нервным срывом? Или попросту уволят с работы, заставив вернуться в родной город. Это и помогло мне встряхнуться. Я отказалась от подработок и первые два выходных, таких долгожданных, решила провести в кровати с выключенным телефоном, предупредив коллег, что буду за городом. Все было хорошо до вечера воскресенья, когда я решилась включить телефон и через секунду он зазвонил, а на экране появилось слово, от которого меня бросило в жар. «Мама».

– Алло, – устало ответила я, идя на кухню за вином.

– И где ты шлялась? Чего телефон выключен? – мамин ворчливый голос сразу же вызывает нервный смешок, и она его, конечно же, слышит. – Чего ты ржешь?! Смешно ей. Мать с ума сходит, а она смеется.

– Что случилось? – спросила я, наливая вино в бокал.

– А! Так теперь тебе интересно, – фыркнула она, снова заставив меня усмехнуться. Равнодушие, которое я так ждала, наконец-то пришло. Еще пузырь, наполненный ненавистью, лопнул бы поскорее. – Матвей мальчишку соседского побил. За дело, доча.

– И?

– Что «и»? Ты совсем там охуела? – рявкнула мама, заставив меня поморщиться. – Брат в беду попал, говорю!

– Что случилось? – повторила я, делая глоток.

– Голову он ему разбил, доча. Родители мальчишки этого в милицию пошли. Заявление написали. Сказали, что заберут, если заплатим.

– Нет.

– Что «нет»? – опешила мама. Я представила, как вздымается взволнованно её грудь, а в глазах пляшут черти. – Его же посадят!

– Насрать. Пусть сажают. Не работает голова, расплачивается жопа. Так ты мне говорила. Я запомнила, мам.

– Он же брат твой! – она снова попыталась воззвать к совести, но я без усилий придушила совесть. Пузырь должен лопнуть. Должен.

– И что? Сколько я должна ему помогать?

– Сколько надо, столько и будешь!

– Нет. Не буду, – равнодушно хмыкнула я. – Деньги нужны? Машину его продай. Кредиты возьми. Откупиться хватит.

– Да нет машины этой, доча. Разбил он, – всхлипнула мама. – Да и кредитов этих тоже нет.

– Это моя проблема? Нет. Это его проблема, мам. Хватит на мне ездить.

– Что? – прошипела она. Я вздохнула и встала с дивана. – Матвей же…

– Насрать мне на Матвея.

– Да что ты такое говоришь…

– Что думаю. Второй раз в жизни. Помнишь, что в первый раз было? Помнишь, – кивнула я, когда мама замолчала. – Это второй раз. Последний.

– Ты должна…

– Я ничего тебе не должна, – перебила я. – А вот ты, мам, должна мне многое. Хотя бы выслушать, не перебивая. Хоть раз в этой ебаной жизни.

– Не смей орать на мать! – закричала она. Я молча выслушала, сделала еще один глоток вина и продолжила, пропустив её слова мимо ушей.

– Я всегда была твоей рабыней. Помой, принеси, постирай, уйди. Сука, шалава, тварь, эгоистка, пизда… Так ты меня называла. Лишь когда тебе что-то нужно, ты называешь меня дочерью. Дочерью, которую ненавидишь до сих пор. Дочерью, которая для тебя делает все, а в ответ от говна отмыться не может… Помнишь, ты говорила, что хочешь внуков понянчить? Говорила, что мне рожать пора, пока не поздно. А я не хочу повторять твою ошибку, мам. Я хочу родить ребенка, которого буду любить, а не ненавидеть, как ты.

– Да ты сука! – прошептала мама, снова заставив меня скривиться. – Ебанутая психопатка.

– Да. Ебанутая психопатка. Созданная тобой, мам. Сука… Тварь, которая хоть иногда хотела побыть человеком. Искалеченный ребенок, выросший в искалеченного взрослого, – спокойно ответила я. – Вспомни, когда ты хоть раз говорила мне спасибо? Я тебе отвечу. Никогда. Ни одного «спасибо» за всю мою жизнь. Только ругань, унижения и боль. Хватит с меня этого…

– Хватит? – зло обронила мама, но я и сейчас её перебила. Я не хотела, чтобы яд, которым она плевалась, снова ранил моё сердце. Ему и так изрядно досталось.

– Да. Вам всегда было плевать на меня. Всем вам. Что я думаю, что чувствую, о чем плачу. Об этом знал только мой дневник. Но теперь и мне плевать, мам. Помнишь, ты спрашивала, почему я не отвечаю на видео звонки? А я не хочу видеть твое лицо. Потому что оно сразу возвращает меня в прошлое, от которого я сбежала и продолжаю бежать до сих пор. Заебало… Больше не будет денег по первому звонку. Не будет помощи. Не будет Насти, которую можно безнаказанно унижать. Я не хочу вас видеть. Ни тебя, ни отчима, ни Матвея. Вы все давно для меня сдохли.

Я сбросила звонок и подождала пять минут, но мама так и не перезвонила. Я смотрела в черное зеркало, мое отражение в нем, но мама так и не перезвонила. Вздохнув, я взяла пустой бокал, зашла на кухню и вытащила из холодильника начатую бутылку вина. Хмыкнула, а потом перевернула её и вылила все в раковину. Сунула бутылку в ведро и пошла в туалет, мыть руки. Я чувствовала себя липкой и грязной, но вымыла лишь руки и ополоснула лицо. Затем вытерлась полотенцем и посмотрела на себя в зеркало.

– Зеркального монолога не будет, – хмыкнула я и, подмигнув своему отражению, вернулась в гостиную. Включила центр и поставила диск «Мельницы». Потом села на диван и, когда в комнате зазвучали первые аккорды, глупо улыбнулась. Меня немного лихорадило, но пузырь в груди впервые не лопнул. В этот раз я справилась сама.

– «Ты вышел из голода, из вечного холода,

Из горной, железной тьмы, из древней тюрьмы.

Из сумрака севера, соцветием клевера,

Последний весны росток

Вплетется в венок», – пела Хелависа, а я подпевала и улыбалась. Мне не хотелось вина, не хотелось чая и объятий. Мне и так было тепло и радостно, как давно уже не было.

Мама больше не звонила. Поначалу меня грызла совесть и мне стоило усилий, чтобы придушить её и не позвонить самой. Я понимала, что надо просто перетерпеть. Верила, что все наладится и пусть семья не оставляла попыток снова влезть мне в голову.

Иногда мне звонил Андрей, которого науськивала мама. Брат меланхолично просил денег в долг, но перестал, когда я сказала, что, если он еще раз это сделает, я перестану с ним разговаривать. Не знаю, что он ответил маме, но больше Андрей ни словом не обмолвился о деньгах и какой-либо помощи. Теперь я сама, если хотела, скидывала ему деньги. На день рождения или просто так. И улыбалась, когда Андрейка, смущаясь, говорил «спасибо». Он был единственным из моей семьи, с кем я хоть как-то поддерживала отношения.

Но проблемы со здоровьем никуда не делись. Чем старше я становилась, тем сильнее начинала ныть сломанная когда-то рука. Я страдала от бессонницы и еле сдерживалась, чтобы не сорваться в магазин за бутылкой вина. Ну а если засыпала, то часто просыпалась от кошмаров – ярких и реалистичных. В них я снова была маленькой девочкой, над которой стоит мама и держит в руках ремень.

Катька, выслушав меня, посоветовала обратиться к психологу и мне пришлось серьезно покопаться в себе, чтобы последовать её совету. Я так и не научилась тратить на себя деньги, предпочитая ходить и гадать, а нужна мне та или иная вещь, или же я вполне обойдусь без них. С психологом было также. Но в итоге я плюнула и, просидев в интернете всю ночь и изучая отзывы, записалась все-таки на прием.

Поначалу было больно и некомфортно. Я чувствовала, как из меня вытаскивают обиды, полощут и засовывают обратно, чтобы они переварились внутри. Как залезают в самые темные уголки моего прошлого и выуживают на свет то, что я отчаянно пыталась забыть. Как снова и снова превращают меня в прежнюю Настю, пытаясь исцелить её от боли.

На каждом сеансе я рыдала, закрыв лицо ладонями. А потом собиралась с силами и начиналась новая борьба с комплексами и страхами. Но когда я поняла, что терапия работает, стало полегче. Лишь чуть-чуть, однако я и за это была благодарна. Потому что снова смогла радоваться жизни.

Я дала шанс новым знакомствам. Сходила на пару свиданий, пусть они и не переросли во что-то серьезное. Купила новый ноутбук, а потом полночи не могла заснуть от перевозбуждения. Сходила в парикмахерскую и вышла оттуда с новой прической. Мама никогда не разрешала мне стричься так, как я хочу, а если поход в парикмахерскую вдруг случался, то она контролировала каждый щелчок ножницами и каждое движение расческой парикмахера. Но больше всего я радовалась тому, что ко мне вернулся нормальный сон. Я засыпала сразу же, стоило только лечь и укрыться одеялом. Пусть иногда в мои сны приходила мама и била меня ремнем. Я просыпалась, шла на кухню и выпивала стакан воды, а когда снова ложилась спать, то первый сон забывался и ему на смену приходил другой. Волшебный и счастливый.

Конечно, никуда не делись странные привычки, оставшиеся от прошлой жизни. Я так же закрывалась в туалете и ванной, несмотря на то, что жила одна. Не любила, когда на меня кричат и сразу же вжимала голову в плечи. Могла два часа мусолить один кусок торта, наслаждаясь каждой ложкой, а перед тем, как съесть бутерброды с колбасой и сыром, некоторое время смотрела на них, убеждая себя, что мне можно. С этими привычками приходилось мириться, но я знала, что когда-нибудь смогу победить и их. Сеансы с психологом очень в этом помогали. Только главный страх все еще оставался непобежденным.

Однажды мне позвонил Андрей. Он часто звонил на выходных, чтобы просто поболтать. Но в последнее время брат стал замкнут и в голосе все чаще и чаще слышалась грусть. Когда я спрашивала о причинах, он обычно отнекивался и менял тему, но не в этот раз.

– Нормально всё, – ответил он, когда я поинтересовалась про учебу. – Второй курс уже. Работу вот сменил.

– Ого, круто, – улыбнулась я. – И где ты сейчас? Охранником в магазине или на мясокомбинат отправили?

– Ну тебя, – рассмеялся Андрей, потом хмыкнул и ответил. – В контору одну устроился. С чертежами помогать.

– Молодец. Нравится?

– Конечно, – с жаром ответил брат. – Правда, иногда косячу.

– Все поначалу косячат. Научишься. Голова у тебя всегда работала, как надо, – хмыкнула я, выходя на балкон. Андрей пробормотал что-то в ответ, а потом неожиданно спросил.

– Насть, а ты когда-нибудь приедешь? Ну, домой.

– Не знаю, – тихо ответила я. По голосу Андрея было понятно, что ему неловко, но вопрос, видимо, грыз его давно, да вот озвучить его он решился только сейчас.

– Мама изменилась, Насть…

– Нет. Молчи, – жестко ответила я и вздохнула. – Опять она тебя подбила позвонить? Я же предупреждала.

– Нет, я сам решил, – возмутился Андрей и, хмыкнув, виновато добавил. – Думал, если ты узнаешь, что она изменилась, то приедешь. Хоть на пару дней. Ей плохо, Насть…

– Я в это не верю, – уняв дрожь, ответила я. – Видела, как она меняет маски, а ты гадаешь, где настоящая… Я к психологу хожу, Андрюш, а мама все равно приходит ночью, в кошмарах.

– Прости меня, Насть.

– За что, глупенький? – вымученно улыбнулась я, услышав в голосе брата вину.

– Я же… видел, что она с тобой делала. И молчал, – глухо ответил он.

– Ты сам был ребенком, – вздохнула я. – Не вини себя.

– Не получается.

– Понимаю. Но и ты пойми, что я не могу приехать. Слишком много «но».

– У нас теперь иконы по всему дому, – буркнул Андрей. – Мама в церковь ходит. Даже на Матвея орать перестала, хоть тот и достает всех. Тебя часто вспоминает. Не подумай, не ругает. Жалеет, что так себя вела.

– Я не верю, – мотнула я головой, забыв о том, что говорю по телефону. Андрей тоже тяжело вздохнул. – Год прошел, и она изменилась? Она из меня всю жизнь душу выбивала, а тут к Богу обратилась? Не у него прощения просить надо.

– Знаю, Насть. Знаю, – обронил Андрей. – Извини, что расстроил.

– Ты хотел, как лучше, – ответила я и вымучено улыбнулась. – Ладно, беги давай, пока тебя снова не хватились. Телефон не прячешь уже?

– Нет, – рассмеялся брат, пусть и немного виновато. – У меня же новый давно. Но старый я храню. Лежит в ящике стола.

– И на кой он тебе? Продал бы.

– Так это твой подарок, – ответил Андрей. – Пока, Насть.

– Пока, – вздохнула я и, убрав телефон в карман, покачала головой.

Через неделю я снова пришла к Наташе, моему психологу. Это сейчас Наташа спокойно слушает мою исповедь и помогает разобраться в проблемах. В первые посещения я видела ужас в её глазах. И лишь профессиональная этика не позволила её эмоциям вырваться наружу.

Мы проговорили почти час. Я рассказала ей о звонке брата, о его словах, о собственных мыслях на этот счёт. Но Наташа неожиданно задала вопрос, поставивший меня в тупик. Хотя я прекрасно знала ответ.

– Давно ты не была дома? – спросила она. Я сделала глоток воды и задумалась.

– В родном городе? Давно.

– Почему?

– Из-за мамы, – вздохнула я. Наташа и так это знала. Просто пыталась вытянуть из меня то, что было спрятано куда глубже. То, что я не сказала Андрею.

– Почему, Насть? – тихо спросила Наташа. А я так же тихо ответила, подняв на неё глаза.

– Потому что до сих пор её боюсь.

Эпилог.

Сентябрь 2015 года.

В сентябре Катька наконец-то вышла замуж и, естественно, за Лёшку. Свою первую и единственную любовь. «Тот еще пижон, конечно, но мой пижон», – сказала Катька, когда позвонила мне, чтобы сообщить радостную новость. Конечно, лукавила. Она любила Лёшку, да и тот от неё был без ума. Стоит увидеть их вместе, как сразу становилось понятно, что они идеальная пара. Катька – сухая, жилистая, с маленькими черными глазками, и Лёша – улыбчивый увалень с влажными, коровьими глазами и доброй улыбкой. Зато, как смотрят друг на друга. Как прикасаются. Как милуются. И пусть Катька хорохорилась и ворчала на него, однако же я частенько замечала особый блеск в её глазах.

Катька позвонила мне еще в мае, чтобы сообщить о свадьбе, а потом сразу заявила, что если я не приеду, то свадьбы не будет. Думала я не долго, пусть и предстояло вернуться в родной город. Прошлое немного отпустило, к тому же подруга предлагала остановиться у неё в квартире, которую они с будущим мужем купили в другом районе. Однако я вежливо отказалась, полезла в интернет и сразу забронировала на важную дату номер в гостинице. Мелькнула, конечно, мысль, что можно остановиться дома и повидать семью, но я прихлопнула её, как большую и надоедливую навозную муху.

*****

Но стоило приехать в родной город и сойти с поезда, как я поняла, что ничего не изменилось. Все тот же серый вокзал с облупленной штукатуркой, с которого я давным-давно уезжала в Екатеринбург. Лоток с выпечкой на перроне, спешащие люди с одинаковыми равнодушными и немного злыми лицами. Наглые таксисты, караулящие тебя у входа в вокзал.

И сладковатый летний воздух, еще не разбавленный дождями и осенней сыростью. Трех и четырехэтажные дома в центре города, маленькие магазинчики на первых этажах и смеющиеся дети, бегущие по потрескавшимся тротуарам из школ домой.

Я пешком дошла до гостиницы, которая тоже находилась в центре города. Получила ключи и, поднявшись на лифте на четвертый этаж, вошла в номер. Вошла, бросила рюкзак на кресло и, раздевшись, пошла в душ. Но горячая вода не принесла облегчения. Наоборот, все казалось чужим. И чистое белье, которым была застелена кровать. И идеальный порядок. И еле заметный запах вареного кофе.

Переодевшись в чистое, я достала телефон из рюкзака и набрала Катьке. Она ответила почти сразу, правда громко выругалась на кого-то и только потом переключилась на меня. Голос у неё был утомленный, но все же я уловила в нем нотки радости. Пусть Катька никогда в этом и не признается.

– Дурдом, – констатировала она и в голосе послышалась улыбка. – Как доехала, родная?

– Нормально, – хмыкнула я. – Жопа квадратная от поезда.

– А чего не на самолете?

– Собственная тупость, – вздохнула я, вспомнив, как пожалела денег на билет и в итоге решила ехать поездом.

– В этом вся Настя, – буркнула Катька и неожиданно рассмеялась. – Тут такой дурдом, ты не представляешь. Папы, мамы, какие-то люди… Все ходят, орут, раздают указания. Там торт не заказали, там проблемы с рестораном, в коридоре две бабы орут, кого чей мужик любит. Говорила же Лёшке… Давай просто распишемся, а потом махнем куда-нибудь на моря. Но, нет. «Свадьба один раз в жизни бывает. Да меня мамка с папкой заклюют. А тётя Фима еще проклянёт и немочь на хер нашлет, что её прокинули».

– В семейной жизни придется искать компромиссы, – ехидно ответила я, снова заставив Катьку рассмеяться. – Какой план? Когда мне подваливать?

– Блин, Насть. Не хочу, чтобы ты в этом балагане сейчас варилась. Отдохни с дороги и вечерком подваливай. Вся эта пиздобратия угомонится, хоть посидим и поболтаем спокойно, – вздохнула она и рявкнула на кого-то. – Иду! Без меня вообще не вариант? Я, бля, невеста или хуй собачий?

– Катя…

– Прости, родная, – хихикнула Катька. – Говорю же – дурдом натуральный. Ладно, жду тебя вечером. К девяти подваливай. К своим поедешь?

– Нет.

– И правильно, – чуть подумав, ответила Катька. – Найдемся, Настюха.

– Найдемся.

Я вздохнула, повертела в руках телефон и подошла к чайнику, стоящему на тумбе рядом с телевизором. Надо глотнуть чая и пойти прогуляться. После поезда все тело ломило, да и в голове снова заворочались дурацкие мысли.

Сначала я решила прогуляться по центру. Медленно прошлась по парку, посидела на лавочке, подставив еще теплому солнцу лицо. Зашла в кофейню и купила себе стакан кофе, после чего пошла дальше. На миг мелькнула шальная мысль, а не зайти ли в свой старый офис. Я улыбнулась, поправила рюкзак и быстро зашагала вперед.

Конечно же, «Стройтех», как и обычно, квартировал во все том же здании. У входа группками курили сотрудники, но знакомых лиц я не заметила, поэтому потянула дверь на себя и вошла внутрь. Затем сказала охраннику куда иду и, получив временный пропуск, поднялась на лифте на восьмой этаж, с которого открывалась панорама на центр города.

Офис встретил меня привычным галдежом, шумом и запахом кофе. Я посторонилась, пропуская парочку девушек, которые, не замечая меня, обсуждали сорвавшуюся сделку, и направилась в сторону кабинета Олега. Увидев, что он на месте, сидит за своим столом и с кем-то болтает по телефону, я улыбнулась. Затем постучала и, когда лицо Олега вытянулось от удивления, рассмеялась.

– Настя? Вот так сюрприз, – хохотнул он и, показав указательным пальцем на трубку, вздохнул. – Да, да, понял. Без проблем, закрывайте. Счет же отправили? Ну, и чего хотите от меня? Делайте.

– Привет, – улыбнулась я, присаживаясь на свободный стул. Но Олег, подскочив, сначала поднял меня на руках, а потом сдавил так, что глаза из орбит полезли.

– Какими судьбами? – спросил он, наливая чай и протягивая мне картонный стаканчик.

– Так у Катьки свадьба же.

– У Суховой? – спросил он и, когда я кивнула, понимающе хмыкнул. – Точно. Забегала тоже на той неделе, торт принесла. Ты надолго?

– Нет, – покачала я головой. – Свадьбу отыграем, переночую и следующим вечером уеду.

– Понятно, – улыбнулся Олег. – Ну, как жизнь у руководителя обучалки?

– Бьет ключом, – рассмеялась я. – Сам же знаешь.

– Знаю, – хитро ответил он. – Но лучше сама расскажи.

Мы проболтали примерно час, а потом Олег, извинившись, убежал. Правда перед этим я успела его обнять и сказать «спасибо». Он удивился, потом погладил меня по голове и улыбнулся.

– На эмоции пробило, Настён? – спросил он, когда я шмыгнула носом и отстранилась.

– Ага. Знаешь, забавно. Если бы ты не предложил мне тогда переезд и новую должность, то кто знает, как бы жизнь сложилась.

– Не жалеешь? – я мотнула головой, и Олег улыбнулся.

– Наоборот. Бесконечно благодарна тебе за это.

– Это главное, Насть, – вздохнул он и снова извинился. – Слушай, рад бы подольше поболтать, да меня на совещании ждут.

– Конечно, беги. И в Екатеринбург заезжай. А то давно ты там не был, – рассмеялась я, после чего мы вместе вышли из кабинета. Олег помчался на совещание, а я решила погулять еще, пока погода позволяла.

Вечером я заказала такси и поехала к Катьке. Подруга, открыв дверь, прослезилась, потом выругалась и, крепко обняв меня, пропустила внутрь квартиры. Она и Лёшка давно уже обзавелись своим жильем, чему я была только рада. Вряд ли бы я согласилась поехать к Катьке, если бы она жила по старому адресу, где когда-то жила и я.

Катька, ругаясь, провела меня по заваленному пакетами и коробками коридору на кухню, а потом, устало плюхнувшись на стул, вздохнула.

– Боялась, что ты так и не решишься приехать, – сказала она, наливая вина и пододвигая мне бокал. – Ну, за встречу двух дурных баб.

– И за скорое замужество, – добавила я. Мы легонько стукнулись бокалами и пригубили вино. Катька обвела рукой бардак на кухне и виновато на меня посмотрела.

– Сама видишь, какой тут ужас, – буркнула она. – Потому и дала тебе отдохнуть. Тебя бы затоптали, озадачили работой, а потом бы сожрали без соли.

– Не нагнетай, – поморщилась я, заставив Катьку улыбнуться. – Даже не верится, что ты замуж выходишь.

– Чего так?

– Не знаю. Казалось, что для тебя свобода всегда важнее, – ответила я. Катька призадумалась.

– Так никуда она не денется, свобода эта. Ты ж Лёшу видела, ну какой из него ограничитель? – мы синхронно рассмеялись и выпили вина. Катька снова вздохнула, а потом неожиданно серьезно добавила. – А вообще, Лёшка хороший. В школе, конечно, тот еще туебень был, но вырос вроде, одумался. Я тут Таньку встретила…

– Балонову? – удивилась я, припомнив красотку нашего класса, за которой пацаны табуном ходили, роняя слюни и сжимая стояк кулаками.

– Ага. Тоже замуж вышла. Правда за мудилу страшного. Контролирует каждый её шаг, а если что не по его, так по шее. Ну или в глаз. Лёшка на меня руку если и поднимет, так только для того, чтобы по жопе хлопнуть и в кровать затащить. И то краснеет, стесняется. Зато потом, как разойдется, орёт: «У, Сухова! Ща я тебя так и эдак! В раскоряку неделю ходить будешь».

– Катя… – рассмеялась я, на что подруга махнула рукой и усмехнулась.

– Да, ладно. Чо я, врать что ли буду? У него тараканов в башке, как у тебя, не меньше. Ну а ты что? Как работа?

– Работается, – улыбнулась я, делая глоток вина. Вино приятно согревало и убирало из головы плохие мысли. – Руководитель обучалки сейчас. Иногда в командировки отправляют, в другие филиалы. То на курсы какие-нибудь. Некогда скучать.

– Ну, а на личном как? Есть кто? – хитро подмигнув, спросила Катька, а потом рассмеялась, заметив, что я покраснела. – Так и знала. Ну, колись! Скромница, едрить тебя.

– Да, что говорить, – тихо ответила я, отводя взгляд.

– Хороший хоть? – гоготнула Катька.

– Очень, – кивнула я.

– У вас по серьезке все или так?

– Серьезно, Кать.

– Родная. Ты ж моя хорошая, – Катька прослезилась, а потом обняла меня. – Я ж переживаю за тебя, дурная ты башка. Как ни приеду, а ты одна. Дома одна, на работе одна. Хоть бы кота завела себе, думаю.

– Кот у нас тоже есть, – улыбнулась я.

– Без кота и жизнь не та, – согласилась Катька, а потом прижалась к моему плечу. Как когда-то давно, в детстве. – Эх, Настька. Кто б знал, что так все будет, а?

– Без тебя этого не было бы, – тихо ответила я. – Спасибо, Кать.

– Да ладно, – отмахнулась подруга, утерев слезинку. – Ну, глянь. Как с тобой вижусь, так плакать тянет. Чо Лёшка подумает? Скажет, «всё, мать. Баба моя осопливилась, можно из неё веревки вить».

– Ну, конечно, – фыркнула я. Катька рассмеялась в ответ и долила вино в бокалы. – А вообще, странно, Кать.

– Что именно? – уточнила подруга, доставая из холодильника тарелку с нарезкой. – Налетай, родная. А то Лёшкина бабка ночью встанет и все сожрет. Тощая, как глист, а уже батон колбасы спорола, пока я с рестораном решала. Голодающее Поволжье.

– Ну, тебя, – хмыкнула я и пожала плечами. – Странно, как жизнь порой меняется.

– Жизнь меняется, когда пинок под жопу делают, – со знанием дела ответила Катька, суя в рот колбасу. – Или ты сама себе пинок этот делаешь, или другой кто.

– Тоже верно, – кивнула я. – Мне пинки ты отвешивала.

– Плохо что ли вышло? Хорошо, – буркнула Катька. – Ты все выбраться из своего омута не можешь?

– Пытаюсь. Тяжко идет.

– А ты как хотела? Тяжко идет, но идет. Однажды выберешься. Главное, ошибок прошлого не совершай, – ответила она и зевнула. – Так, допивай и погнали спать. Там родственники все кровати позанимали, кроме моей, поэтому будем дрыхнуть рядышком, в позе ложечек. А утром по расписанию: торжественная сдача пизды в эксплуатацию.

– Катя, – улыбнулась я и мы снова рассмеялись. Легко и задорно.

Свадьба получилась на славу. Я стояла в сторонке, не зная гостей, и радовалась за подругу. Катька веселилась, смеялась и подкалывала бледного Лёшку, который ночевал у друзей и, ожидаемо, напился. Хорошо хоть не до скотского состояния и сумел надеть Катьке на палец кольцо. Хотя, если бы он этого не сделал, то Катька разорвала бы его на две части прямо в ЗАГСе.

После церемонии вся ватага гостей, друзей и молодожёнов покатила в ресторан. Я заранее предупредила Катьку, что не буду сидеть до конца и после вручения подарка, уеду. Подруга знала, что я не люблю шумные сборища, поэтому чуть поворчала, но в итоге согласилась. Когда тамада назвал мою фамилию, я вышла вперед взяла микрофон и улыбнулась молодоженам.

– Пусть в вашей жизни будет побольше добра, – тихо сказала я, заставив Катьку прослезиться. Затем положила конверт с деньгами на специальный столик и вернулась на свое место. Посидела еще немного, а потом вышла с Катькой покурить, пока гости отплясывали под попсу.

– Башка кругом уже и губы горят, – пожаловалась она, затягиваясь сигаретой. – Хорошо хоть на завтра отмазались.

– Отмазались? – переспросила я.

– Ага. Родня будет бухать дальше, а мы дома потупим. Разберем подарки, посрёмся, что Лёшкина бабка стол с салатами набок завалила, пока в тарелку себе накладывала, да отдохнем. А ты когда обратно?

– Поезд завтра вечером. Переночую, заскочу к Ваньке, а потом на вокзал.

– Ванька – это друг твой из Блевотни?

– Ага.

– Понятно, – вздохнула Катька и рявкнула какой-то пьяной тётке. – Приду сейчас! Дай подругу проводить.

– Какая свадьба без невесты, – пошутила я и удостоилась за это тычка от Катьки.

– К своим не надумала зайти? – осторожно спросила она. Я мотнула головой и поджала губы.

– Нет… Не знаю. Андрея если только повидать.

– Да что с ним будет? Лоб вон вырос. Хоть вежливый и на старшего упыря не похож. А мамка твоя умом походу тронулась.

– Кать…

– Чо, «Кать»? – хмыкнула подруга. – Я её, когда увидела, аж рот до сисек отвис. Идет такая, в платочке, улыбается, крестится.

– Кать! – теперь уже рявкнула я. Катька виновато пожала плечами и сразу же обняла меня.

– Прости, родная. Шампунь в голове шумит, вот и несу херню всякую.

– Я так и поняла, – вздохнула я и, отстранившись, выдавила улыбку. – Ладно, пойду уже. Да и ты беги, пока жених не хватился.

– Жених там втихаря надирается, – усмехнулась Катька и снова меня обняла. – Спасибо, что приехала, Настёныш.

– Ага, – кивнула я и, когда на улицу вывалился Лёшка, подтолкнула к нему подругу. – Горько.

– Вот пизда, – рассмеялась Катька, когда муж сгрёб её в охапку и смачно поцеловал. – Тихо ты, дикий. Помаду размажешь!

Я еще долго гуляла по центру, а потом, подустав, села на лавочку в парке. Мимо меня сновали влюбленные парочки, мамочки с детьми и парни, прячущие под полами курток пиво. А я сидела на лавке, слушала «Мельницу» и наслаждалась теплым вечером.

*****

Встав пораньше, я умылась, позавтракала и позвонила Ваньке. Потом оделась, собрала вещи и, спустившись в холл, выписалась. У входа в гостиницу я немного постояла, наслаждаясь теплым солнышком, потом вызвала такси и поехала в Блевотню. Правда таксист отказался ехать дальше и высадил меня на остановке, куда я в детстве приезжала на автобусе. Но я на него не злилась, потому что увидела рядом с остановкой Ваньку на велосипеде.

– Я и забыл, что ты на такси приехать могла, – буркнул он, когда мы, обнявшись, пошли вдоль по улице, огибая лужи с тухлой водой.

– С центра удобнее на такси ехать, – ответила я. Ванька почесал затылок и нахмурился.

– Я думал, ты у мамки живешь.

– Нет. В гостинице остановилась.

– А обратно когда?

– Вечером, – улыбнулась я, когда Ванька вздохнул. – Ты чего?

– Я тебя сто лет не видел, Насть. Вроде приехала, а уже уезжаешь, – поджав губу, ответил он. Я ущипнула его за бок, вызвав неловкую улыбку.

– Работа. Я же к Катьке, ну, подруге своей, на свадьбу приезжала. А теперь обратно. Ты не переживай, еще надоесть успею. И тебе, и Наташке. Ну, рассказывай.

Ванька остался все тем же Ванькой. Такой же долговязый, белобрысый и добродушный. Это всегда удивляло меня, в сравнении с другими обитателями Блевотни. Он отрастил небольшое пузико и бородку, а в остальном остался тем же пацаном, с которым я бегала на речку и рассекала на велосипеде по Блевотне, рискуя поймать колесом шприц или гвоздь.

Мы дошли до его дома, но я, грустно улыбнувшись, посмотрела в другую сторону. На бабушкин дом. Он так и стоял там. Только не такой уж и кукольный, как я помнила раньше. Забор завалился на бок, калитка открыта, а возле неё пакеты с мусором. Ванька, заметив мой взгляд, что-то неразборчиво хмыкнул, а когда я переспросила, неопределенно махнул рукой.

Нас встретила Наташка, причем я присвистнула, увидев, что её живот приятно округлился, а Ванька, подойдя к жене, ласково провел по нему ладонью.

– У Наташи выкидыш был, – тихо сказал Ванька, когда его жена отправилась на улицу за водой для чайника. Они жили в летней кухне, которую папа Ваньки переоборудовал в маленький домик, пригодный для жизни. – Мамка тогда Трофимиху позвала. Ну, с соседней улицы. Та пришла, травами всю хату задымила, а потом и говорит: «Иван. Семя у тебя слабое. Не приживается». И траву какую-то дала. Ох и пёрло меня с неё, Настька. Наташка аж на стену лезла, а потом раз и ребенок в животе-то.

– Круто, – я не стала смеяться над другом. Если ему легче было поверить в сумасшедшую бабку и пакетик трав, то пусть. Каждый выдумывает свой волшебный мир. – Ну а ты-то как?

– Нормально, – улыбнулся Ванька. Когда он улыбался, становилось видно, что двух передних зубов у него нет, но Ваньку это не смущало. – Работаю на заводе. Вот на дом свой копим. Хотели вон домик баб Лены перехватить, а твоя мамка его решила не продавать.

– Оно и видно. Рассыпается весь, – буркнула я, но Ванька мотнул головой.

– Так брат твой там живет. Этот… как его, Наташ?

– Матвей, – ответила та. – Придурок. То бухает, то скачет по улице и орет, как ебанутый.

– Я его пару раз приложил, а ума-то так и не добавилось, – вздохнул Ванька. – А жаль. Мы б дом до такого состояния не довели бы. А ты не знала-чи?

– Не-а. Я с семьей не общаюсь почти, – Ванька, переглянувшись с женой, промолчал.

– К нему этот, ну, младший иногда приезжает. Они поорутся, тот ему еды оставит и уходит, головой качая, – добавил Ванька. Я поджала губы, и он виновато улыбнулся. – Прости, Насть. Думал, ты знала.

– Нормально всё, Вань. Плеснешь еще кипятку? Чай у тебя – это нечто.

– Скажешь тоже, – покраснел он, доливая горячей воды в кружку. – Дядька с Алтая мешок привез. Спишь после него, как младенчик. Сыпануть тебе с собой?

– А, давай, – улыбнулась я и откинулась на спинку диванчика.

Когда Ванька вышел меня провожать, я дала ему листок бумаги с новым адресом и номер телефона, который он всегда умудрялся терять. Ванька снова покраснел, а потом рассмеялся, когда я притянула его к себе и обняла. Чмокнула Наташку в щечку и, вздохнув, снова посмотрела на дом бабушки. Теперь там жил Матвей и маленький, милый домик медленно, но верно пропитывался гнилью, сжирающей все хорошее, что происходило когда-то в его стенах.

Но я не торопилась покидать Блевотню. Был еще один человек, которого я хотела навестить. Лида. Ванька проводил меня до её дома, потом снова обнял и, шмыгнув носом, сел на велосипед. Я проводила его задумчивым взглядом и потянула на себя калитку, а затем рассмеялась, увидев, что Лида идет ко мне навстречу.

– Ох, Насть. А я думала, привиделось, – утерев глаза, сказала она, когда мы уселись на лавочку, рядом с её домом. Лида загорела и постарела. Лишь взгляд остался тем же.

– Я к другу заезжала. Проведать. Вот и решила до тебя дойти.

– Последнее дело по Блевотне-то шляться, – ответила Лида. – Хорошо, что проводили тебя. Надолго к нам?

– Вечером уезжаю, – улыбнулась я и зажмурилась, когда солнце, выглянувшее из-за тучки, залило все теплым, желтым светом. – Как ты, Лид?

– А что мне будет? Работаю, – фыркнула она, сложив руки на груди. Правда чуть помялась и добавила. – Брата твоего видела. Вряд ли есть еще один Соловей в нашем-то городе.

– Мне рассказали уже, – вздохнула я. – В морду начальнику дал, так?

– Ага. Потом за него попросили. Еще раз вышел, в другой цех, да на воровстве попался. Специи в штанах выносил, балбес. И как ума хватило?

– Не знаю, был ли у него ум вообще, – ответила я, смотря на воркующих голубей, мывшихся в луже. Затем махнула рукой и улыбнулась. – Черт с ним.

– Не видишься с ними? Ну, с родными-то, – в лоб спросила Лида. Я мотнула головой и поджала губы.

– Нет.

– Ох, Настён, – вздохнула она и приобняла меня за плечи. – Знаю, что тяжко тебе было. Но ты все же сходи. Люди же меняются.

– Люди меняются, Лид, – кивнула я и, поднявшись с лавочки, добавила. – Но не уроды. Ладно, пора мне. Пока до остановки дойду, пока доеду…

Однако, пока я стояла на остановке и ждала автобус, воспоминания вернулись. Я пыталась спрятаться от них, скрыться, но они все равно вернулись и наполнили душу болью. Яркие, красочные и тяжелые, как ремень, опускавшийся мне на спину и оставлявший шрамы. Наташа как-то сказала мне, что я должна перебороть свой страх. Иначе так и буду бояться до конца жизни.

Вздохнув, я увидела, как к остановке подъезжает тринадцатый автобус. «Блевотня – Грязь», как называли его местные. На нем я всегда приезжала к бабушке и возвращалась домой. Старый, ржавый и пыльный, как и всегда, он открыл двери передо мной и я, не думая, шагнула внутрь салона.

На миг показалось, что я вернулась в прошлое. Мой район, казалось, даже не изменился. А может виной всему воспоминания, которые закрутились в голове, стоило выйти из автобуса и пойти по знакомой дороге вперед.

Я шла медленно, нехотя и каждый шаг давался мне с трудом. Будто и правда идешь по грязи и медленно увязаешь все глубже и глубже. Я не знала, зачем я иду к дому, где родилась и выросла, где впервые почувствовала боль и сбежала, как только представился такой шанс. Какая невидимая рука тянула меня вперед, в мое прошлое? Или же виной всему поломанная Настя, все еще надеющаяся на обычное «прости» от мамы?

Двор тоже не изменился. Зарос густой травой и сорняками. Засохшие деревья спилили, но рядом с ними всходили молодые побеги, которые через десятки лет превратятся в новые деревья. У подъездов стоят старые машины. «Шестерки», «Семерки» и «Москвичи». Как стояли, когда я уезжала, так стоят и сейчас, ржавея и плавясь под жарким южным солнцем.

Я закусила губу, увидев свой подъезд и соседок возле него. Там стояла даже баба Рая, превратившаяся в согнутую, белую моль с человеческим лицом. Замерев, я пыталась сделать шаг, но ноги понесли меня в другую сторону. К лавочке напротив подъезда, укрытой от любопытных глаз кустами сирени. Когда-то на ней собирались ребята нашего двора, орали песни и звенели бутылками, а маленькая я, высунувшись из окна, с улыбкой наблюдала за ними…

Рядом с урной валялись пустые бутылки, фантики от конфет и грязный презерватив, но я встала в сторонке, скрывшись в тени. В глазах блестели слезы, а внутри снова начал надуваться пузырь, о котором я успела позабыть. «Надо перебороть свой страх. И отпустить прошлое», – мысленно сказала я сама себе, представив, как пишу эти слова в свой дневник. В темно-синюю тетрадку, на страницы которой выливалась вся моя боль.

Я стояла долго. Солнце почти село, скоро надо будет вызывать такси и ехать на вокзал, но я стояла и ждала. Не знаю, чего? Маму? Извинений? Того, что осмелюсь войти в подъезд, подняться на четвертый этаж и взглянуть в глаза своему страху? Или же стояла просто так, растворяясь в этом страхе и оплывая, как маленькая, восковая свечка.

– Здрасьте, баб Рай.

– Ой, здравствуй, Валечка…

Меня пробрал мороз, когда я услышала мамин голос. Она вышла из подъезда с высоким парнем в спортивном костюме. Я поджала губы, узнав Матвея. Он равнодушно смотрел себе под ноги, а мама, улыбаясь, болтала с соседками.

Несмотря на теплую погоду, она была одета в кремовое пальто. На ногах черные туфли. На голове цветастый платок. Лицо опухшее, старое… Когда мама повернулась в мою сторону, я еле сдержалась, чтобы не нырнуть в кусты. Но выдержала и осталась на месте, смотря на неё. Что я стала бы делать, если бы она меня заметила? Подошла? Или молча развернулась и ушла бы?

Мама разговаривала с соседками, изредка осеняла себя крестом, а я стояла в тени дерева и кустов, незаметная и трясущаяся от страха. Резко заныла сломанная когда-то рука. Загорелись шрамы на спине и сердце сдавило от боли. Я увидела, как мама улыбается, и еле сдерживала слезы, а пузырь в моей груди натужно затрещал, готовый лопнуть и залить все ненавистью. Но я удержалась. Смогла успокоиться. Сосредоточенно дышала и считала про себя до пятидесяти, как советовала Наташа. А когда закончила, то мне сразу полегчало, потому что пришло долгожданное равнодушие. Я проследила, как мама с Матвеем идут вдоль дома и скрываются за углом, а потом выдохнула и принялась жадно хватать ртом воздух.

– Ебанутая, что ли? – проворчал какой-то мужик, проходя мимо. Но я не обратила на него внимания и, сняв рюкзак, вытащила из него бутылку воды, которую жадно осушила. Потом отдышалась и вздрогнула, когда в кармане зазвонил телефон.

– Алло… – хрипло ответила я, не посмотрев на экран, и покинула свое укрытие. Мама ушла, а значит и мне пора идти на остановку. Однако тут же остановилась, услышав в телефоне знакомый голос.

– Привет, сестрёнка, – тихий голос Андрея подействовал на меня, как холодный душ. Я машинально подняла голову наверх и закусила губу, увидев в окне силуэт.

– Привет, – вздохнула я и, мотнув головой, вымученно улыбнулась. – Увидел меня, значит?

– Поневоле обратишь внимание на странную женщину, которая трясется в кустах, а потом выпивает бутылку воды разом, – в голосе улыбка. Андрей чуть подумал и спросил. – Не поднимешься? Мама с Матвеем на рынок поехали. Нескоро вернутся. Папы тоже шел куда-то.

– Нет, – ответила я. Слишком резко и быстро. – Прости, но нет.

– Когда ты уезжаешь? – Андрей все понял. Понял, почему я стояла в кустах, прячась от мамы. Он всегда был умнее старшего брата.

– Сегодня. Поезд вечером.

– Жалко. Я надеялся, что ты зайдешь. А когда увидел, что уходишь, позвонил. Прости, Насть.

– Ничего, – тихо ответила я и, вздохнув, добавила. – Может быть, когда прошлое меня отпустит и я перестану вскакивать по ночам от кошмаров, я позвоню тебе и приглашу в гости. А пока… не могу, Андрюш. Даже сейчас, увидев её, я снова превратилась в ту Настю… которую пыталась забыть.

– Понимаю, – протянул брат. В голосе снова послышалась улыбка. На этот раз теплая и добрая. – Но я правда был рад тебя увидеть, Насть. Пусть и через окно четвертого этажа.

*****

Хотела бы я сказать самой себе, что покидала в тот день родной город без тяжести на сердце. Не хотела врать. Врать, значит, снова превратиться в старую Настю. Пусть я сделала робкий шажок навстречу страху, но он никуда не делся. Он по-прежнему сидит внутри и ждет, чтобы напомнить о себе.

Это может быть звук входящего сообщения, мелодия звонка, стук в дверь или лицо, которое ты выхватываешь среди толпы и, замерев от ужаса, не можешь двинуться с места. Тебе кажется, что ты увидела привидение, но стоит чуть приглядеться, как многое становится понятно. Это страх играет со мной, забавляется, дергая за ниточки больных воспоминаний, заставляет снова вжимать голову в плечи в ожидании подзатыльника. Сотни часов у психолога, литры алкоголя и тысячи выкуренных сигарет не спасут тебя от этого страха. Он снова затаится и будет ждать удобного момента, чтобы напомнить о себе. Кошмаром, после которого ты проснешься вся в поту. Похожим голосом, услышав который захочется кричать. Слезами и воспоминаниями, когда ты откроешь дневник и прочтешь пару строк.

Иногда во мне снова просыпается та девочка. Забитая и несчастная, с искалеченной душой. Которая сидела ночью и, давясь слезами, выливала свою боль на чистые страницы. Потому что только они могли выслушать и не осудить. Девочка просыпается, пугается и снова засыпает, потому что я баюкаю её и говорю, что все будет хорошо. Ей не надо бояться и прятаться от других. Больше ей никто не причинит боли. Потому что женщина, в которую превратилась девочка, этого не позволит.

Насилие бывает разным, и я поняла это, как никто другой. Ругань, крик, молчание, удар ремнем или кулаком, равнодушие и ненависть – все это причиняет боль. Боль бывает разной, но это все равно боль. Люди не задумываются, когда делают больно. И осознают только тогда, когда видят результат своих действий. Измученного эмоционального калеку, в глазах которого плещется страх. Возможно люди когда-нибудь задумаются об этом и тогда боль исчезнет. А пока она дремлет, выжидая удобный момент. Только шрамы будут иногда напоминать о ней, где бы ты не оказалась.

*****

– Мам? – я улыбнулась, услышав голос дочки. Она подбежала ко мне и сразу ткнулась любопытным носом в тетрадку. – А что ты пишешь?

– Любопытному на днях прищемили нос в дверях, – ответила я, закрывая дневник. В моей комнате, в специально оборудованном тайнике лежит много таких тетрадок. Одинаковых. С темно-синей обложкой снаружи и моей болью внутри. – Уроки сделала?

– Ага… Ну, почти, – засмеялась она. – Биологию осталось. Только это… мне помощь твоя нужна.

– А чего это ты так биологию полюбила, Алис? – улыбнулась я. Дочь покраснела и неловко шаркнула ногой. – Я думала, что любимее математики с папой ничего нет.

– Артёма Андреича расстраивать не хочу. Он хвалит тех, кто домашку хорошо делает, – чуть подумав, ответила она. – И наклейку в дневник дает. У меня уже пять есть, а у Коли Лымарева семь.

– Ого. Ладно, не будем расстраивать Артёма Андреевича, – рассмеялась я и подтолкнула дочь к выходу. – Сейчас приду. Уберу только.

– Хорошо, мам, – улыбнулась Алиска и, чмокнув меня в щеку, убежала из комнаты. Я вздохнула, взяла со стола тетрадь и, пока никто не видит, убрала в свой тайник. Когда-нибудь я расскажу дочери о своем детстве. А пока… постараюсь, чтобы её детство было счастливее и радостнее, чем у меня.

От автора.

В этот раз я буду краток.

«Семья», как и «Уроды», и «Нефоры» тоже основана на реальной истории. Да, в ней есть отголоски историй других людей, но история Насти все же на первом месте. Для тех, кто устал и хочет поскорее закрыть книгу, скажу, что у настоящей Насти сейчас все хорошо. У неё растёт дочь, она счастлива в браке и постепенно избавляется от своих кошмаров.

Подобное, описанное в книге, встречается и сейчас. Рядом с нами много таких, как Настя. Коллеги, друзья, знакомые. Они улыбаются нам, а внутри них сидит маленький искалеченный ребенок, до сих пор страдающий от причиненной боли. Они никогда не расскажут нам о том, что чувствуют, а если это все же случится, то рассказ их будет сухим и скупым. Но они живут рядом с нами.

Уверен, что каждый из вас, кто осилил до конца эту историю, задумается и вынесет что-то для себя. Для этого и нужна эта мерзость, и этот реализм. Чтобы покопаться в них и не совершать ошибок, сделанных другими.

Ваш Гектор Шульц.

Content

Гектор Шульц
Семья

Глава первая. Настя.

Глава вторая. Семья.

Глава третья. Изменения.

Глава четвертая. Боль.

Глава пятая. Взросление.

Глава шестая. Выбор.

Глава седьмая. Прощание.

Глава восьмая. Смелость.

Глава девятая. Характер.

Эпилог.

От автора.