Римская Республика. Рассказы о повседневной жизни

Составители: Н. Кун и др

Античный мир

© ООО «Издательство «Вече», 2022

Что мы знаем об италийской старине?

Н. Кун

На много тысячелетий должны мы спуститься в глубь веков, если хотим познакомиться с тем, как жило в Италии ее древнейшее население. Мы должны вернуться к тем временам, когда глубокий ледяной покров скрывал под собой большую часть Европы. Суров был тогда климат Европы и бедна ее растительность. Жить человек мог только вдали от ледников. Жизнь эта была тяжелая, суровая, полная опасностей. В те времена водились в Европе и громадные пещерные медведи, и грозные пещерные львы. Поросшие косматой шерстью мамонты встречались почти всюду в Европе, много было зубров, первобытных, громадных быков и оленей с чудовищными, чуть не саженными рогами. Северный олень водился в то время даже на самом юге Европы. В это суровое время в Италии в пещерах ютились уже первобытные дикари. Едва прикрытые шкурами диких зверей, ходили они, вооруженные плохо сделанными из камня топорами и оружием из рога и кости, на охоту. Тяжело было жить этим дикарям. Они почти не пользовались огнем и не умели даже делать глиняную посуду, в которой могли бы варить себе пищу.

Прошло много столетий. Постепенно таяли ледники, покрывавшие Европу, отступая все дальше и дальше на север. Наконец вся Европа освободилась от ледяного покрова. Теплее стало в Европе. Климат Италии стал таким же теплым, как и в наше время. Реже встречались пещерные медведи и львы. Мамонты уже не водились больше в Италии. Легче стало жить человеку. В это время в Италии появилось новое племя с более развитой культурой. Это были люди среднего роста, с низким лбом, выдающимися скулами и челюстями, впалыми маленькими глазами и вытянутым вперед подбородком. Одевались эти дикари в довольно хорошо выделанные звериные шкуры, лицо и тело раскрашивали яркой охрой. Эти новые жители Италии не жили уже, как их предшественники, в пещерах. Они строили себе жилища, похожие на небольшие круглые землянки, с конусообразными крышами из жердей и веток. Жили они главным образом охотой, хотя и были немного знакомы с земледелием и скотоводством. Занимались они и торговлей, выменивая у соседей топоры из обсидиана[1] и раковины для украшений, среди которых попадались даже раковины, привезенные с берегов Индийского океана. В могилах этих дикарей, вырытых в пещерах, находят много каменных просверленных и шлифованных топоров, изделия из рога, глиняную утварь, покрытую незатейливым рисунком. Все эти изделия доказывают, что новые пришельцы были гораздо культурнее древнейших жителей Италии, благодаря чему им легко было вытеснить их или покорить.

Много столетий спокойно жили эти дикари в Италии. Но вот за 2000 слишком лет до P.X. в Италии, на всем Пиренейском полуострове, на юге Франции и в Сицилии появляются новые племена. Это иберы и лигуры. Одна за другой появлялись толпы лигуров в Италии. Вооруженные не только каменным оружием, но и оружием из бронзы и меди, лигуры частью покорили, частью прогнали дикарей Италии, поселились в плодородных местностях и стали там заниматься земледелием и скотоводством. Мы мало знаем об их жизни. Но все, что дошло до нас от лигуров, говорит о том, что они далеко превосходили в своем развитии те племена, которые застали в Италии. Их глиняная посуда сделана гораздо лучше и богаче украшена. Они умеют рыть глубокие шахты, в которых добывают кремень, знакомы с металлом и даже ведут деятельную торговлю с культурным Востоком, откуда получают бронзовые и медные изделия. Могилы их, похожие на колодцы, искусно выложены камнем и прикрыты сверху каменной, хотя и грубо, но все же обтесанной плитой, на которой иногда высечены различные изображения. Мы знаем еще, что лигурам были знакомы семейная жизнь и даже деление на знатных и незнатных. На их кладбищах богатые могилы стоят отдельно от бедных могил, а отсюда ясно, что знатные и богатые члены племени не хотели погребать своих умерших рядом с бедными и незнатными покойниками. Но это все, что мы знаем о жизни лигуров того времени, когда они появились в Италии.

Погребальная урна (для пепла) в виде древнейшей итальянской постройки

Почти одновременно с лигурами в Италию пришел с севера, из-за Альп, еще народ. Если бы мы могли перенестись в Ломбардию того времени, то на берегах реки По и ее притоков мы увидели бы следующую картину: целая толпа людей производит какие-то работы, одни роют глубокий ров, другие насыпают вал, третьи вбивают в землю сваи – это новые пришельцы строят свайную деревню. Теперь благодаря раскопкам мы хорошо знаем устройство этих деревень на сваях. Их называют обыкновенно «террамары». Название это получилось следующим образом: крестьяне Ломбардии уже давно обратили внимание на небольшие холмы по берегам рек, сплошь состоящие из превосходной для удобрения, жирной земли (terra mаrа или mаrnа). Раскапывая эти холмы, крестьяне находили в них черепки глиняной посуды, оружие из бронзы и каменные топоры. На эти находки обратили внимание ученые; они начали производить правильные раскопки в этих холмах жирной земли (terra mаrа) и нашли в них следы больших поселений. Их и стали называть «террамарами» по месту находки. Мы и постараемся восстановить картину постройки и жизни подобных «террамар».

Постройку «террамары» начинали обыкновенно весной, чтобы до наступления зимы окончить все работы. Прежде всего на выбранном для постройки поселения месте проводили две борозды, одну с востока на запад, а другую с севера на юг; эти борозды обозначали две будущие главные улицы поселения. Затем, отмерив такое четырехугольное пространство, на котором могли бы поместиться все хижины нового поселения, начинали рыть вокруг него глубокий ров и насыпали вал, укрепляя его сваями и срубами, заполненными камнями, глиной и песком. Из реки по особому каналу проводили в ров воду, чтобы она наполнила его и преградила доступ к будущему селению. Через ров перекидывали мост, построенный так, что его во всякое время легко было сломать, и тогда «террамара» обращалась в своего рода крепость. На защищенном валом и рвом пространстве вбивали рядами сваи и покрывали их помостом. На этом помосте из соломы и прутьев строили небольшие, обмазанные глиной, круглые хижины. Все поселение пересекали две главные улицы, устроенные на насыпях, подымавшихся вровень с помостом и укрепленных по краям, чтобы они не осыпались, рядом свай. Посредине «террамары», где пересекались две главные улицы, устраивалось укрепление, защищенное внутренним рвом.

Погребальная урна в виде храма

Много труда требовала постройка «террамары» от ее жителей. Приходилось вбивать в землю тысячи свай, рыть рвы, носить камни, песок, мелкий щебень, глину. Эта работа была бы непосильна прежним жителям Италии. Но пришельцы обладали уже более совершенными орудиями; они пользовались хорошо сделанными бронзовыми лопатами, мотыгами и топорами. Работа по постройке подвигалась довольно быстро. Все эти работы выполнялись, главным образом, взрослыми мужчинами; но и у женщин и молодежи немало было своего дела. Молодежь пасла стада и целые табуны лошадей. В этом молодежи помогали большие домашние собаки, давным-давно уже прирученные жителями «террамар». Занималась молодежь и охотой. Охотились на медведей, оленей, кабанов, ланей и бобров, не брезговали и мелкой дичью, даже кротами и полевой мышью. Охотились и на птицу, она в изобилии водилась в густых камышах по берегам рек. Ловили и рыбу грубо сплетенными сетями и удочками с костяными или бронзовыми крючками. У женщин было еще больше работы и хлопот: они занимались обработкой полей, сеяли лен, полбу, пшеницу и бобы. Работа была тяжелая; обрабатывать поля приходилось ручным способом, так как плуг не был еще известен. Когда жатва поспевала, ее жали бронзовыми серпами и обмолачивали. Лен выдергивали и вымачивали, чтобы получить волокно. Из волокна пряли нитки и ткали хотя и грубую, но зато прочную материю. Наконец, женщины собирали в лесу орехи, дикие оливы, яблоки, груши и даже желуди и запасали их на зиму, а в дуплах, где водились дикие пчелы, доставали мед. Женщины приготовляли и пищу. Они растирали зерна, варили из них кашу и пекли лепешки. Хлеба еще не умели печь в те времена. Дела, как мы видим, у всех было много.

Но вот «террамара» построена, и жители поселились в ней, перенеся в свои новые хижины все ценное, что у них было: бронзовое оружие, деревянную и глиняную утварь, среди которой особенно много было сосудов с полумесяцем на ручке (ansa lunata), роговые и бронзовые гребни, головные булавки, фибулы (бронзовые застежки, похожие на наши английские булавки), украшения из бронзы, рога, кабаньих и медвежьих зубов. Судя по количеству оружия и утвари, по их отличной отделке ясно было, что это уже не прежние дикари Италии, а развитой народ.

Сосуд и шлем из Виллановы

Вначале жителям «террамар» жить было просторно, но постепенно население все увеличивалось, и хижины на помостах строились все теснее и теснее. Но было и еще одно зло в «террамаре», помимо тесноты. Если и был в поселении порядок и в расположении хижин, и в жизни, то не было чистоты. Жители все свои отбросы, все, что было им не нужно, бросали прямо под помост. Громадные кучи мусора постепенно заполняли пространство между сваями, доходя местами до помоста. Мусор этот гнил и заражал воздух. Нужно было помочь как-нибудь этой беде. Жители вышли из этого затруднения очень просто. Они вбили новые сваи в груды мусора, наслали новый помост, подняли выше вал вокруг «террамары», и насыпи улиц и остались жить на старом, насиженном месте. Правда, воздух от этого не стал много чище, но зато не пришлось менять прежний порядок в расположении улиц и хижин и прежний порядок жизни. А любовь к этому порядку во всем сказывалась у жителей «террамар», даже в том, как были расположены их могилы. Жители «террамар» очень заботились о своих могилах. Они не зарывали своих умерших прямо в землю, как это делали их предшественники, но прежде сжигали трупы, а уж потом пепел и оставшиеся от сожжения кости клали в особые глиняные сосуды, которые и ставили правильными рядами в могилах. Похороны никогда не совершались внутри поселения, могилы всегда находились вне «террамары», но поблизости от нее. От этого обычая жители «террамар» никогда не отступали.

Но кто же были эти новые пришельцы с севера? Это были первые арийцы, поселившиеся в Италии, предки латинян и римлян. Спокойно жили они по берегам реки По и ее притоков до XI в. до P.X. Но в конце этого века с севера двинулись в Италию новые племена. Эти племена прогнали жителей «террамар». Им пришлось покинуть свои поселения, которые они с таким трудом построили, пришлось покинуть и могилы своих предков. Спасаясь от натиска новых пришельцев, двинулись они вдоль берегов Адриатического моря на юг Италии. Они дошли до берегов Ионического моря и там остановились, но не надолго. Мы знаем наверно, что они жили некоторое время около современного города Таранто (Тарент), так как там была открыта недавно совершенно такая же «террамара», как «террамары» Ломбардии. С юга Италии жителей «террамар» прогнали народы, утвердившиеся там еще задолго до их прихода. С этими народами, пришедшими с востока, гораздо лучше вооруженными и более культурными, не могли бороться жители «террамар», им пришлось двинуться назад на север.

Наконец, после долгих странствований по Италии, прежние жители «террамар» окончательно поселились на берегах реки Тибра и в Альбанских горах, вытеснив отсюда прежних жителей, – по всем вероятиям, лигуров. Эти покрытые в то время густым вековым лесом горы с их голубыми светлыми озерами и множеством родников, с плодородными склонами привлекали пришельцев. Жизнь в долине Тибра не была так удобна, как в горах. Долина местами болотиста и нездорова для жизни; Тибр часто выходит из берегов и заливает окрестности; почва не всюду плодородна. Но новые жители боролись с этими препятствиями. Они стали осушать болота, а чтобы не страдать от разливов, они ставили свои жилища на верху холмов и главным образом на тех из них, где разросся потом «вечный» Рим.

Этрусский некрополь в Черветери

Жители «террамар» принесли с собой в места нового поселения и свою культуру, и свои обычаи. Но они уже не строили селений на сваях, они сохранили только план их с двумя пересекающимися главными улицами, с укреплением посредине и с валом вокруг всего селения. Принесли они с собой и свой способ погребения. Они по-прежнему сжигали трупы умерших, а пепел клали в глиняные сосуды. Изменили они только форму погребальных урн – они стали придавать им вид своих незатейливых хижин. Бывшие жители «террамар», несмотря на то что их со всех сторон теснили другие племена, ужились на новых местах; их сплоченная, проникнутая строгим порядком жизнь помогла им в этом. Так получили долина Тибра и Альбанские горы новое население. Это были латиняне, которым будущее сулило стать повелителями не только Италии, но и всего Древнего мира.

Но мы теперь покинем латинян и перейдем опять на север Италии. Новые пришельцы, которые вытеснили, как мы уже говорили, жителей «террамар», не остались жить в Ломбардии. Они прошли немного южнее и заняли всю страну на юг от реки По. Их владения простирались на восток до Адриатического моря, а на запад – за Апеннины до Тирренского моря. Это были умбры и сабелы – племена, родственные латинянам. В тех местах, где поселились умбры и сабелы, было произведено много раскопок, и благодаря этому мы довольно хорошо знаем их культуру. Из этих раскопок особенно важны произведенные в Вилланове около Болоньи и в самой Болонье. Все предметы, добытые при раскопках, ясно говорят нам, что умбры и сабелы далеко превосходили по своему развитию всех прежних жителей Италии, и даже жителей «террамар». Они были знакомы не только с бронзой, но и с железом. Вооружены они были отлично сделанными из бронзы и железа секирами, мечами, копьями, луками и стрелами. У них были шлемы, латы и щиты; они не пользовались больше каменным оружием. Утварь их богато украшена рисунками, а глиняная посуда сделана с помощью гончарного станка, который не был известен в Италии до прихода умбров и сабелов. Особенно красивы фибулы умбров, украшенные стеклянными бусами, янтарем и отлитыми из бронзы фигурками птиц и зверей. Наконец, они были знакомы с золотом и серебром. А что еще более важно – это их знакомство с письменностью. Словом, в лице умбров и сабелов мы имеем дело с культурным народом, и понятно, почему не могли бороться с ними жители «террамар».

На основании добытых при раскопках предметов мы можем судить и о той оживленной торговле, которая велась умбрами с Востоком и особенно с древнейшей Грецией. Правда, все изделия Востока сделаны лучше умбрских и сабельских, но умбры и сабелы были и сами искусными мастерами. Одна находка в Болонье доказывает нам, насколько искусны были в обработке металлов умбры. Во время работ по устройству водопровода в Болонье найден был громадный сосуд, в котором было до 15 тысяч бронзовых, великолепных по работе, топоров, бритв, ножей, серпов, наконечников для копий и стрел и фибул. Среди этих предметов очень много и совершенно новых, и сломанных. По-видимому, в данном случае мы имеем дело с остатком большой мастерской для изготовления изделий из бронзы; это еще одно доказательство высоты культуры умбров. Конечно, такая развитая культура должна была оказать большое влияние на жителей Италии того времени, тем более что умбры и сабелы постепенно распространили свои владения на значительную часть ее и держали в страхе все племена, жившие с ними по соседству.

Городские стены Норбы

Несмотря на свою культуру и могущество, умбры и сабелы не сохранили своей самостоятельности. Они сравнительно скоро были подчинены другими народами. Причиной потери самостоятельности было прежде всего то, что умбры не знали такой строгой организации и любви к порядку, как их предшественники, жители «террамар». Этот недостаток организованности и порядка виден уже и в том, как без всякого порядка, где попало, стоят их круглые хижины, как разбросаны их колодцеобразные могилы с богато украшенными погребальными урнами.

Но кто же лишил самостоятельности умбров и сабелов, кто были эти новые завоеватели в Италии? Это были этруски.

В конце IX века до P.X. на побережье Тирренского моря, в Средней Италии, царило большое оживление. С кораблей одна за другой высаживались толпы новых переселенцев, приплывших из далеких стран Востока. Эти переселенцы – этруски – быстро завладели страной на север от Тибра, и здесь один за другим стали возникать их города: Вейи, Цере, Тарквинии и Вульчи. Вскоре вся местность от Тибра и до реки Арно была уже в их руках. Возникли новые города Волатера и Ветулония. Прежние жители были оттеснены на север и восток, а те, которые остались, были порабощены этрусками.

Страна, занятая новыми пришельцами, представляла массу удобств для поселения. В те времена не тянулись по берегу моря болота Мареммы и не свирепствовала там губительная лихорадка. Дальше от моря тянулись холмы, поросшие лесом, а между ними – плодородные цветущие долины. Небольшие реки орошали плодородную – вплоть до склонов Апеннинских гор – почву. Меж холмов и невысоких гор сверкали озера, с берегами, заросшими богатой растительностью. Страна была очень удобна и для земледелия, и для скотоводства. Кроме того, в горах около Волатеры и Ветулонии находились богатые залежи меди, были также и серебряные рудники (Montieri), а на острове Эльба, отделенном узким проливом от берегов Италии, были богатейшие залежи железа. Были в стране и ломки мрамора и алебастра и отличная глина для посуды. Нужны были только энергия и труд, чтобы процвели в такой богатой стране города этрусков. И действительно, они скоро прославились своими изделиями из меди и железа, льняными тканями и искусно сделанной глиняной посудой. Этруски вырубили леса по склонам холмов и гор и развели на них виноградники; долины между холмами и по берегу моря были распаханы, и на них зазеленели нивы. Стали деятельно разрабатывать железные, медные и серебряные рудники и ломки камня. Этруски оказались действительно предприимчивым народом, быстро использовали они те выгоды, которые предоставила им их новая родина.

Этрусский храм (по Витрувию)

Все могущественнее и богаче становились города этрусков. Трудно было умбрам и сабелам бороться с прекрасно вооруженными этрусками; за Апеннины приходилось им отступать пред стройным войском этрусков. Недолго сдерживал этрусков и быстрый Тибр, служивший защитой Лациуму; они прорвались за Тибр, и Лациум должен был им покориться. Даже на Кампанию распространили они свою власть. Они не ограничились завоеваниями на юге, но они двинулись и на север, за Апеннины, в плодородную долину реки По. В конце VII века этруски были самым могущественным народом во всей Италии, она почти вся находилась под их властью. Но не только грозными завоевателями были этруски для народов Италии, они оказались во многом и их учителями. Придя в Италию с востока, они познакомили ближе жителей Италии с восточной культурой и главным образом с культурой Греции. Мы и постараемся теперь поближе познакомиться с культурой могущественных этрусков.

Этрусское бронзовое зеркало с изображением суда Париса

В Этрурии во времена ее высшего расцвета, в VII и VI веках, было много богатых и могущественных городов. Города эти были почти все построены на вершинах гор или холмов. Высокие стены, сложенные из громадных, правильно обтесанных каменных глыб, окружали эти города и делали их неприступными крепостями. В город вели ворота с искусно сделанной аркой, строить которую этруски научились еще на Востоке. Улицы города были, правда, узки и тесны, но зато правильно расположены и вымощены каменными плитами. В городах были устроены даже стоки для воды и для нечистот. Посередине города на искусственно сделанном возвышении, облицованном камнем, возвышались храмы богов. Фасады храмов, обращенные на юг, поддерживались четырьмя колоннами, за ними находилось как бы преддверие храма с двумя колоннами, за преддверием был вход во внутреннее четырехугольное помещение, в котором и находились изображения богов. Двухскатная кровля храма была крыта черепицей. На фронтоне находились скульптурные изображения богов и героев, сделанные из глины.

Мы хорошо знаем план храмов этрусков, но что касается частных домов, то о них мы знаем сравнительно очень мало. Можно думать, что они не были больших размеров и не отличались особенно красивой архитектурой. На улицу выходили обыкновенно лавки и склады. Дверь с аркой вела с улицы в вестибюль, за которым находилась приемная, а за ней небольшие жилые комнаты. Из всего сказанного мы видим, как мало были похожи незатейливые поселения прежних жителей Италии на города и дома этрусков.

В городах Этрурии велась бойкая торговля. На улицах городов сновала толпа купцов, ремесленников и крестьян из ближайших окрестностей. Постоянно встречались в этой толпе купцы из Карфагена, из Сицилии, из греческой колонии Кум (с берегов теперешнего Неаполитанского залива), купцы из Греции и с Востока, из Финикии и Кипра. Вот идет карфагенский купец, за ним рабы несут слоновьи клыки, ящики с курениями и сосуды с благовонными маслами. Это все очень бойкий товар, который высоко ценится изнеженной и любящей роскошь этрусской аристократией. Ценятся этрусками и греческие вазы. Их в изобилии вывозят в Этрурию Кумы, Коринф и Афины. Целыми рядами стоят они в лавках, и этруски с восторгом любуются их изящной формой и прекрасной живописью на них. На площадях толпятся крестьяне, они привезли в город продукты своих полей, садов и огородов и пригнали скот. Здесь же и рыбаки предлагают покупателям морскую рыбу и рыбу рек и озер Этрурии. Купцы же этруски торгуют медной и железной рудой – главным богатством Этрурии. Торгуют они и изделиями из меди и бронзы, особенно же славившимися в Греции и на Востоке этрусскими зеркалами из полированной бронзы и меди, с выгравированными на них сценами из греческой мифологии. Мастерские ремесленников находятся здесь же поблизости. Из мастерских металлических изделий раздаются удары молота мастера, выковывающего медную утварь, а рядом с ним другие мастера куют из железа мечи, наконечники для копий и другое оружие. Тут же рядом мастерская сапожника – и этот товар в большом спросе, особенно в Греции.

Но купцы-этруски торгуют не только в своих городах, они отваживаются на далекие морские путешествия и в Карфаген, и в Грецию, и на Восток. Все теснее становятся торговые сношения между Этрурией и Грецией; они не прекращаются даже тогда, когда морскому могуществу этрусков сильный удар наносят сицилийские греки; торговля этрусков с Грецией переходит в руки сиракузян, но остается по-прежнему очень оживленной. Такая обширная торговля, а также и развитие ремесел делали города Этрурии очень оживленными и богатыми, вся жизнь сосредоточивалась в них – и особенно в тех, которые лежали ближе к морю.

Но не одной торговлей, ремеслами и земледелием занимались и интересовались этруски. Вот по улицам города, сверкая своими доспехами в ярких лучах солнца, проходит отряд воинов. Они в шлемах с перьями, вооружены длинными копьями, мечами и круглыми большими щитами. Во главе отряда едет верхом предводитель в богатых золоченых доспехах. Это один из видных аристократов с своим отрядом возвращается из набега на соседнее племя. Этрусская знатная молодежь охотно участвует в подобных набегах, набирая из своих крестьян отряды воинов. Эти удалые набеги захватывают их больше, чем охота, верховая езда, кулачные бои и гимнастика мирного времени. Долго живет в народе, после набегов и войн, слава подвигов предводителей; долго повторяют имена героев – Макстрны, Кайлэ Випены, Аулэ Випены и других.

Сцена охоты и рыбной ловли. Роспись гробницы. Тарквиния

Часто на улицах этрусского города можно было видеть и следующую картину. На богато украшенной бронзой колеснице, запряженной двумя конями в великолепной, сверкающей золотом сбруе, едет властитель города, одетый в пурпур, с золотой диадемой на голове и с золотыми браслетами и запястьями на руках. За ним идет пышная свита в роскошных одеяниях – это виднейшие аристократы города. Среди свиты выделяются своими длинными белыми одеждами жрецы. Народ на улицах расступается пред этой пышной процессией и низко склоняется пред властителем города. Он имеет большую власть и делится ею только с приближенными своими и аристократией. Аристократы Этрурии богаты и сильны. В их руках находится почти вся земля. Целые толпы крестьян, находившихся почти в рабской зависимости от аристократов-помещиков, работают на их землях, доставляя изнеженным аристократам все, чем богата Этрурия. Аристократы твердо держат в своих руках власть. Они заседают в собрании союзных городов. Властители городов – из их же числа. Жрецы, которые имеют такое большое значение в Этрурии и пользуются громадным почетом, избираются исключительно из аристократов. Да и торговля благодаря власти и богатству аристократии в ее руках. Пышно, в роскоши живут в городе аристократы, окруженные целым штатом рабов, которые должны удовлетворять их прихоти. Рано стали славиться этрусские аристократы не только в Италии, но и за ее пределами своей изнеженностью и любовью к роскоши. А в полях Этрурии, в горах, где добывают руду и ломают камень, в бедных хижинах ютятся остальные жители, терпя постоянную нужду и неся непосильный труд. В городах же ремесленники стонут от тяжкой работы в мастерских. И ненавидят крестьяне, рабочие в рудниках и каменоломнях и ремесленники изнеженных, развращенных аристократов – своих угнетателей.

Но рознь в Этрурии существует не только между высшим и низшими классами. Нет прочной связи и между отдельными городами. Они часто враждуют друг с другом, а иногда даже дело доходит и до войны между ними, хотя и существует союз всех городов Этрурии и все общие дела решаются на собраниях – у главного святилища богини Вольтумны, каждую весну. На этих собраниях представителей всех городов Этрурии обыкновенно бывало очень оживленно. Туда съезжалась почти вся этрусская аристократия. Аристократы стремились превзойти друг друга пышностью своей свиты, богатством одежд и роскошью своих пиров. Поэтому собрания, на которых решались общие дела и выбирался верховный жрец Этрурии, обращались в сплошные празднество и пир. Устраивались одни игры за другими. Здесь были и кулачные бои, и ристания на колесницах, и столь излюбленные в Этрурии бои гладиаторов. Устраивались и роскошные пиры. Этруски возлежали за пиршественным столом, уставленным всевозможными яствами на золотых и серебряных блюдах; пирующих увеселяли танцовщицы и танцовщики; музыканты играли на лирах; пели хоры певцов. Мальчики разносили пирующим вино в греческих вазах и наливали его в драгоценные кубки и чаши. В особых курильницах курились благовония. Всюду видна была роскошь, которую так любили этруски.

Типичная фигура этруска на крышке саркофага из Кьюзи

Действительно, эта любовь к роскоши, к блеску видна в Этрурии во всем: в одежде и в утвари, в пирах и в играх, в религиозных процессиях и в жертвоприношениях и, наконец, в могилах. Этим могилам мы и обязаны главным образом всем, что знаем об искусстве, религии, обычаях и нравах этрусков. Этрусских могил известно нам теперь очень много. Некоторые из них поражают своей роскошью и величиной. Часть могил высечена в скалах, часть же устроена в насыпанных курганах. Могилы эти – своего рода подземные склепы, своды которых поддерживают иногда колонны, а стены украшены скульптурными изображениями и живописью. На стенах изображены: пирующие этруски, процессии, сцены из военной жизни, юноши, скачущие на конях, состязания на колесницах, кулачные бои, охота на птиц, рыбная ловля. Трудно и перечесть все, что изображалось на стенах могил. Особенно интересны изображения подвигов этрусских героев. Есть изображение, как знаменитый герой Макстрна освобождает другого героя, Кайлэ Випену, из плена, в который тот попал к Кневэ Таргу Румах[2]. Или же изображается, как скованный по рукам и ногам герой всеми силами обороняется от собаки, которую натравливает на него мужчина в высокой остроконечной шапке и в маске. Наконец, среди изображений на стенах могил часто встречаются сцены из этрусской и греческой мифологии.

В могилах тела умерших в роскошных одеждах с золотыми украшениями или же в полном вооружении, лежат в саркофагах. Саркофаги украшены живописью и скульптурой. На крышке их часто помещалось изображение умершего, как бы возлежащего за пиршественным столом. Иногда рядом с изображением умершего помещено изображение его жены. Чего только не находят в этих саркофагах: золотые нагрудники с рельефными изображениями целых сцен, золотые браслеты, кольца, диадемы, великолепные ожерелья, подвески, серьги и множество фибул тонкой работы, которая сделала бы честь и современному золотых дел мастеру. А в могилах во множестве стоит роскошная бронзовая утварь с вычеканенными процессиями воинов и изображениями сказочных крылатых животных. Здесь же стоят большие глиняные сосуды и великолепно расписанные вазы замечательно тонкой работы и прекрасные по своей форме.

Этрусская бронзовая шкатулка с изображением битвы амазонок (найдена в Вульчи)

Но если мы будем внимательно рассматривать все эти изделия этрусков и главным образом их вазы, то мы заметим, что этруски не были самостоятельны в своем искусстве. Они великолепно умели подражать произведениям искусства тех народов, с которыми вели торговлю, и прежде всего, конечно, подражали произведениям Греции. Греки оказали такое влияние на этрусков и на их искусство, что часто бывает очень трудно отличить изделия греков от изделий этрусков, с таким совершенством копировали этрусские мастера греческие подлинники. Сильнее всего греческое влияние сказывается в бронзовых, золотых и серебряных изделиях этрусков. Их круглые щиты, богатые золотые нагрудники, диадемы и фибулы как бы вышли из рук греков. Но бронзовый статуэтки бегущих юношей, воинов, юноши с лошадью, статуи богов и богинь, вообще те изделия, в которых легче почувствовать богато одаренного художника, сразу дают нам заметить, что изготовляли их не художники Греции, а ремесленники-этруски, бывшие хорошими мастерами, а не талантливыми художниками. Все эти изделия при хорошей работе отличаются от греческих некоторой грубостью. Эта грубость вообще свойственна была этрускам, она чувствуется не только в их искусстве, но и в их жизни, нравах и обычаях. Уж одна любовь к гладиаторским боям говорит о грубости их вкусов.

Сказывается грубость и в их религии, тут она часто соединяется с жестокостью. Мы, например, достоверно знаем, что этруски даже в исторические времена приносили своим богам человеческие жертвы. К сожалению, мы очень мало знаем о богах этрусков. Поклонялись этруски богине Юноне, богине Минерве и богу Юпитеру, тем богам, которым был выстроен позднее храм на римском Капитолии. Был у них и бог Солнца, мечущий громовые стрелы бог Марс, бог моря и морской пучины Нептун, богиня красоты и любви Афродита и бог вина Дионис. На основании имен богов мы можем заключить, что многие из богов заимствованы этрусками у более культурных греков и у их ближайших соседей – латинян. Итак, мы видим, что и в религии этруски не были самостоятельны. Даже мифы о богах заимствовали они у греков. Они восприняли у них, главным образом, те мифы, которые носили на себе характер жестокости. Правда, были у этрусков и собственные, незаимствованные божества, которым они поклонялись еще на своей прежней родине, на Востоке. Среди этих богов было много и грозных, неумолимых демонов, но о них мы не знаем ничего, кроме их имен.

Представление о загробной жизни этрусками заимствовано тоже у греков. В их загробном мире правят бог Гадес и богиня Персефона. На одной из гробниц есть даже изображение пира Гадеса и Персефоны в подземном царстве. В царство умерших ведет души грозный демон Харон, он же подвергает тяжким наказаниям нечестивых и сторожит души в загробном мире. Ему помогают страшный демон с змеями в руках – Тухулха и две мрачные богини смерти. Но что особенно интересно в верованиях этрусков, это их вера в то, что боги открывают людям свою волю в различных знамениях. Эти знамения нужно только уметь различать и толковать. По полету птиц, по изгибам молнии, по печени и внутренностям жертвенных животных можно узнать волю богов, узнать и то будущее, которое сулят боги. Большое число жрецов занимались этими гаданиями. Они одни знали все тайны знамений и умели в них разбираться. Этруски, как и все люди, стремились узнать волю богов и свое будущее и обращались к жрецам. Понятно, что жрецы, умевшие разбирать знамения богов, должны были пользоваться большим влиянием в Этрурии. Узнавать волю богов стремились и другие народы Италии; этому они учились у этрусков. Особо ревностными учениками этой таинственной науки были римляне; они целиком восприняли ее у этрусских жрецов, которые и сами когда-то, еще на своей старой родине в глубокой древности, учились ей у вавилонян.

Зевс на троне (роспись этрусской вазы вазы)

Но не одной науке гадать научились народы Италии у этрусков. Они научились у них искусству строить дома, городские стены, мостить улицы, проводить каналы, строить стоки для нечистот и возводить арки. Этруски были и первыми строителями храмов в Италии. Они же научили народы Италии лучше обрабатывать металлы, ковать оружие, делать утварь и многому другому. Неизгладимые следы своего влияния оставили этруски и в Риме. Даже одежду своих царей, а после и консулов, пышные триумфы, игры и религиозные церемонии получили римляне от этрусков; и древнейшие сооружения в Риме – дело рук этрусков. Словом, мы можем с полным правом еще раз сказать, что этруски были не только завоевателями, но и учителями Италии.

Но у этрусков рано появляются в самой Италии соперники, которые сильно ослабили влияние их на народы Италии. Этими соперниками были греки из греческих колоний на юге Италии, главным образом жители колонии Кум, о которой нам приходилось уже упоминать. Со второй половины VIII века возникают на юге Италии и в Сицилии греческие колонии[3]. Постепенно эти колонии становятся все могущественнее и все дальше распространяют свое влияние. Они оказывают и на италийцев столь же сильное влияние, какое раньше оказали на могущественных этрусков. Италийцы знакомятся теперь с культурой Греции уже не при посредстве этрусков, а благодаря сношениям с самими греками. Греческое влияние все шире и шире разливается по всей Италии. Значение Этрурии как культурного государства начинает падать. Но падает не только культурное влияние этрусков, падает и их могущество. И этрускам, несмотря на всю их мощь, не удалось остаться независимыми; не им должно было принадлежать господство над всей Италией. Жестокие, склонные к роскоши, изнеженные, увлекающиеся пышными церемониями, застывшие в своем аристократическом образе правления под властью своих жрецов, этруски не могли долго удерживать власть над большей частью Италии. Этрурию губила та рознь, которая существовала между аристократией и низшими угнетенными классами, губили ее и постоянные раздоры между союзными городами. Не в силах были этруски бороться в одно время и с появившимися в V веке на севере Италии кельтами и со становившимся все более и более могущественным Римом на юге. Этрурия должна была потерять свою самостоятельность и потеряла ее.

Бронзовая химера из Ареццо (с этрусской надписью)

Вот что знаем мы о жизни древнейшей Италии. Много народов приходило в Италию и с юга, и с севера, и с востока, селилось и жило в ней. Богатства Италии, ее климат привлекали эти народы, искавшие себе новых мест для жизни, – потому ли, что их прогнали с прежних мест поселений их соседи, или потому, что тесно было им жить на прежней родине. Как волны, прокатывались они по Италии, оставляя в ней памятники своей жизни. Более культурные народы, лучше приспособленные к жизни, прогнали или покорили своих менее культурных предшественников и поселились на их месте. В некоторых местах Италии раскопки показали нам с необычайной ясностью, как на одном и том же месте, сменяя друг друга, жили эти народы в течение многих тысячелетий, начиная с дикарей древнейшего каменного века. Глубоко в земле найдены грубые каменные топоры первобытных дикарей – это древнейший каменный век. Протекло много веков. Пришли другие народы, с более развитой культурой, и поселились на том же месте, прогнав этих дикарей. Над слоем, в котором лежат грубые каменные топоры, образовался новый слой с просверленными и шлифованными каменными топорами, остатками глиняной утвари и других изделий – это следы жизни эпохи нового каменного века. Прошло еще много веков. Опять появились на этом же месте новые пришельцы, они принесли с собой изделия из бронзы и меди. И над слоем каменного века образовался еще слой – это бронзовый век. А выше, спустя столетия, лежал уже новый слой; в нем есть и оружие из железа. Но каким же народам суждена была власть над Италией? История сулила ее бывшим жителям «террамар», которые поселились после долгих странствований на берегах Тибра. И мы находим в самом верхнем слое, близко от поверхности земли, изделия «вечного Рима», покорившего Италию, а за ней и весь Древний мир.

В царском Риме

Н. Губский

Рим по справедливости называют Вечным городом. В глубине веков теряется его происхождение, и много столетий жил он, окруженный славой и почетом в глазах всего человечества. Теперь Рим – столица Итальянского королевства и местопребывание главы Римско-католической церкви, и вместе с тем город памятников, напоминающих нам о ярком прошлом в жизни города. Вот роскошный и громадный собор Св. Петра, построенный около 400 лет тому назад, когда Рим был местом, куда стекались лучшие художники и архитекторы. Вот недалеко от города расположены катакомбы, подземные пещеры, где собирались первые христиане, где и теперь еще на стенах можно видеть остатки древнейшей христианской живописи. Вот величественные остатки от тех времен, когда Рим был не только столицей Италии, но городом – властелином обширной территории, обнимавшей весь юг и запад Европы, север Африки, запад Азии: мы видим развалины дворцов, построенных в честь римских императоров, триумфальные арки вроде тех, какие есть, например, в Москве (Триумфальные ворота, Красные ворота), колонны, конные статуи, уцелевший круг знаменитого Колизея, многоэтажного цирка, вмещавшего чуть не 50 тысяч зрителей, покрытое развалинами пространство, бывшее когда-то главной площадью Рима, и многое другое. Это время величия Рима хорошо нам известно, потому что кроме вещественных остатков сохранились до наших дней и письменные свидетельства, подробно рассказывающие о жизни столицы мира.

Но мы хотим добраться до еще более глубокого прошлого, до первых шагов Вечного города, когда он не успел покорить не только всего круга земель, лежащих вокруг Средиземного моря, но когда он не владел даже Италией, а был еще небольшим городом, который если и воевал, то с ближайшими своими соседями. Как узнать об этом далеком прошлом Рима?

Позднейшие римляне помнили, что основали город и первые столетия правили им цари, и целый ряд сооружений приписывали царям. Теперь еще мы можем видеть на одном из римских холмов (Палатинском), невдалеке от развалин императорского Рима, остатки какого-то сооружения, в виде больших, грубо сложенных камней. Это – следы древнейшей городской стены, устроенной, как верили впоследствии римляне, основателем города и первым его царем Ромулом. Если мы спустимся вниз к Тибру, то увидим выступающее к реке жерло громадной водосточной трубы. Эту трубу много раз чинили, много раз переделывали, но впервые проведена она была, как гласило предание, пятым римским царем Тарквинием Древним. Кое-где в городе мы можем также видеть остатки другой стены, окружавшей когда-то Рим, – она возведена была по преданию царем Сервием Туллием.

Остатки стены Ромула

В общем остатков царского Рима немного, мы не знаем даже, к той ли поре относятся и только что названные остатки, да и известий достоверных от этого времени не дошло до нас. Но кое-что мы знаем иначе. Позднейшие римляне, господствовавшие над миром, любили останавливаться на своем далеком прошлом; в своей жизни, в своей религии они старались соблюдать обычаи и обряды, существовавшие еще в первые века жизни Рима. Каждый год, например, в феврале месяце римляне собирались к Палатинскому холму смотреть на такое зрелище. Группы людей в странных, похожих на пастушеские, костюмах собирались на этот холм для поклонения одному из многочисленных богов, которых чтили римляне. Здесь они приносили в жертву коз и собаку, потом сбрасывали с себя одежду, опоясывались козьими шкурами, выкраивали из этих же шкур ремни, обегали с ними кругом холма и хлестали всех, им попадавшихся. Что это такое? Это священный обряд в честь бога Луперка, обряд, установленный еще основателем Рима царем Ромулом. Первоначально пределы Рима ограничивались только Палатинским холмом, поэтому и в последующие времена, чтобы в точности соблюсти заветы Ромула, бег ограничивался теми же пределами, хотя самый город давно уже разросся и на другие холмы и по ту, и по другую сторону Тибра. В настоящем обряде, таким образом, оживало перед римлянами далекое начало их города.

Нечто подобное мы можем наблюдать и в других обрядах, совершавшихся в более поздние времена. Римляне признавали множество богов. Почти каждый шаг человеческой жизни, почти каждый нужный человеку предмет имел своего особого покровителя. Простой человек не запомнить даже названий этих божеств-покровителей; это могут знать только жрецы. А если у них спросить, откуда им известны все названия божеств, все правила служения богам, они ответили бы следующим образом: после воинственного царя Ромула царствовал миролюбивый и набожный Нума Помпилий; всю свою жизнь он заботился о делах божественных и оставил для потомства драгоценные записи, из которых мы узнаем все, что надо знать для поклонения богам и для их умилостивления. Но не сам Нума Помпилий сочинил эти записи; благодаря своему благочестию Нума был близок к богам; особенно любила его одна богиня Эгерия, которая часто являлась к нему и помогала своими советами в делах управления; с ее-то слов он и записал наставления о том, как надо ублажать богов. С помощью богини Эгерии Нума иногда мог перехитрить самих богов; так ему нужно было знать, как следует очищать молнии, ведь молнии – знак гнева самого главного бога Юпитера; место, куда ударила молния, считается нечистым; чтобы очистить его, надо принести жертву и сотворить молитвы. Но какую жертву принести и какие молитвы прочесть, этого не знала сама Эгерия. Зато она помогла Нуме поймать двух лесных богов, Пика и Фауна; Нума их напоил вином и узнал через них то, что ему требовалось. Вот что сообщили бы жрецы о втором царе города Рима.

Остатки стены Сервия Туллия в Риме

А чтобы еще лучше пояснить всю важность наставлений благочестивого Нумы, жрецы рассказали бы поучительную историю о третьем римском царе Тулле Гостилии. Воинственный и суровый Тулл, в противоположность Нуме, больше всего любил войны. В войнах – и удачных войнах – прошло почти все его царствование, а божественными делами он пренебрегал. Юпитер в наказание наслал на римлян моровую язву. Тогда Тулл Гостилий стал усиленно заботиться о совершении умилостивительных обрядов и приношении жертв. Но недостаточно вник он в то, что здесь надо совершать все с величайшей тщательностью: молитвы надо читать слово в слово; в жертву надо приносить при одних обрядах козу, при других – свинью, при третьих – собаку, и т. п., строго следуя указаниям, преподанным Нумой. Тулл погрешил против постановлений Нумы и провел обряд настолько неправильно, что разгневал Юпитера, и тот уничтожил молнией и царя, и весь его дом.

Такие рассказы ходили о первых правителях Рима; как видно, немало чудесного и таинственного примешивали рассказчики к своему повествованию. Сам Ромул был, по преданию, сыном бога Марса, и конец его был не менее чудесен, чем его рождение и вскормление волчицей. Он производил как-то смотр своему войску; во время смотра поднялась сильная гроза, и вдруг Ромула как туманом скрыло от присутствующих. Боги восхитили его на небо, и сам Ромул, сошедши с высот, возвестил об этом одному из знатнейших римлян, прибавив, что боги предназначили основанному им городу быть столицей мира.

Римляне любили слушать такие рассказы о своих предках. Народу, гордому своими победами и завоеваниями в разных частях света, они казались правдоподобными. Даже те историки, которые сами мало доверяли ходившим легендам, все же записывали их и излагали как происходившие в действительности события. «Простим древности право, – говорили они, – которое она себе присвоила: к рассказам о древнейших временах примешивать божественные силы. Но если какому-нибудь народу позволительно вести свое начало от богов, то, конечно, римский народ имеет на это особенное право. Военная слава его такова, что и прочие народы, признавая его власть над собой, не могут не согласиться, что предок его и родоначальник – бог войны Марс». Потомки бога Марса, римляне не могли себе представить, чтобы даже в начале своей истории они были кем-нибудь побеждаемы. Все цари, кроме никогда не воевавшего Нумы Помпилия, ведут у них счастливые войны, побеждают врагов, отнимают у них земли, разоряют их города. Одни только Ромул и Тулл Гостилий покоряют 12 городов, и их преемники оказываются не менее счастливыми. Имя римлян тогда уже становится страшным; все боятся этого, недавно еще возникшего, города.

Так смотрели на свое далекое прошлое эти потомки бога Марса. Но мы не можем смотреть на это время их глазами. Правда, город разрастался, он вмещал в себе уже не один Палатинский холм, а несколько – Капитолийский, Авентинский и другие; но все же это был совсем небольшой город, обитатели которого жили в незатейливых круглых хижинах с соломенной крышей или в небольших четырехугольных, почти столь же простых жилищах, занимались обработкой земли, скотоводством и начинали вести торговлю. Если и страшно было имя нового города, то только для небольших городов и селений, ютившихся где-нибудь поблизости. Северной соседке, сильной и богатой Этрурии, Рим того времени никакого страха не внушал, но впоследствии римлянам, когда они уже покорили Этрурию, приятнее было думать, что их город всегда был страшен, что и при царях слава его возбуждала зависть у других городов и народов Италии.

Капитолийская волчица

А как живут и действуют цари в самом Риме, и что их окружает? И на этот счет сложилось немало рассказов. Царь вступает в управление государством не раньше, чем боги дадут ясный знак своего расположения к нему. К новому царю подходит один из жрецов, умеющих разбираться в знамениях, посылаемых богами, и оба они поднимаются на вершину одного из римских холмов. Там жрец сажает царя на камень, лицом к югу, и слева от него садится сам. В руках у жреца палка с загнутым концом. Окинув глазами весь город, жрец творит молитву богам и своим посохом чертит по небу две крест-накрест пересекающиеся линии – одну с востока на запад, другую с юга на север. Потом он берет посох в левую руку, а правую возлагает на голову царя, и обращается с следующей молитвой к Юпитеру: «Юпитер-отец, если соизволяешь ты тому, на голове которого я держу руку, быть царем римским, пошли нам знамения твоего соизволения в пределах, мною обозначенных». Затем жрец внимательно смотрит на небо и ждет. Боги посылают благоприятный знак (показывается, например, орел); стало быть, Юпитер соизволяет и новый царь может править Римом.

На другой день новый царь является перед народом со всеми знаками своей власти. Он восседает на снабженном колесами кресле, сделанном из слоновой кости; голова его украшена золотым венком; в руке он держит скипетр из слоновой кости, завершающийся изображением орла. Если прочие граждане носят скромную белую или серую одежду, то царь резко выделяется от них своей расшитой по красному фону тогой, красиво переброшенной через левое плечо. Из-под тоги выделяется красная же, обрамленная золотом нижняя одежда (туника). За царем следуют 12 телохранителей. Все они держат в руках связки прутьев, среди которых возвышается топор – знак, что царь имеет право распоряжаться жизнью своих подданных.

Дел у царя много. Он очень часто сам творит суд, разбирает дела об убийствах, о кражах, о других проступках, назначает за них наказания; он же заботится о благоустройстве города. Когда идет война, царь сам предводительствует войском; перед лицом богов он – главный представитель Рима и должен сам приносить жертвы и совершать молебствия в особенно торжественных случаях. Приходится ему также издавать законы и предписания. Не всегда, однако, царь действует так, как ему хотелось бы. В Риме с древнейших времен существовал, например, обычай, что преступник, осужденный на казнь, может обращаться к народу с просьбой о помиловании.

О происхождении этого обычая сложился такой рассказ. Во времена Тулла Гостилия Риму пришлось воевать со старинным и сильным городом Альбой Лонгой. Когда оба войска приблизились друг к другу и готовы были завязать бой, предводитель альбанцев предложил, во избежание кровопролития, решить дело не общим сражением, а каким-нибудь другим способом, вскрывающим волю богов. Царь Тулл согласился. И вот оказалось, что и в римском, и в альбанском войске находятся по трое братьев-близнецов, у римлян – Горации, у альбанцев – Куриации. Решено было, что первые выступят против вторых, и исход их борьбы должен считаться равносильным исходу сражения. Долго сражались Горации с Куриациями; двое Горациев были убиты, трое Куриациев были ранены. Оставшийся в живых Гораций одолел своих противников и выиграл тем дело римлян.

Капитолийский холм (слева направо – храм Юпитера, храм Юноны, Тарпейская скала)

Все римляне горячо приветствовали молодого победителя, и в городе ему приготовлена была торжественная встреча. Но сестра победителя, которая была невестой одного из убитых им Куриациев, не могла сдержать своей горести и стала оплакивать смерть жениха. Гораций в свою очередь не мог сдержать своего гнева и в раздражении убил сестру. Убийцу привели на суд к царю и приговорили к смертной казни. Но ввиду доблести, проявленной Горацием, ввиду услуги, оказанной им римскому народу, царь разрешил ему перенести дело на суд народа. Народ долго колебался, но все-таки помиловал Горация.

Конечно, весь рассказ о Горациях и Куриациях и о самом царе Тулле Гостилии – только легенда. Но она хорошо показывает, что римляне считали глубокой стариной обычай обращаться к народу всякий раз, когда одного из римских граждан присуждали к смертной казни. Было ли это так при царях, мы не знаем, но, во всяком случае, после царей консулы обязаны были предоставлять осужденному на казнь право обращаться к народу. Мы видим здесь также признание, что все римские граждане, вместе взятые, – вот кто в сущности является настоящим властелином. От них получают свою власть цари, но, управляя городом, царь должен соблюдать законы и обычаи народа.

В том же повествовании о Горациях рассказывается и о том, как горячо заступался перед народом отец за своего сына, признавая, что сестру свою тот убил по заслугам. Если бы, говорит отец, дочь его не была убита, он сам бы убил ее. За это никто, даже сам царь, не мог бы, судить его, потому что тогда он воспользовался бы только своим отцовским правом. Какое же это отцовское право, против которого ничего не мог бы сделать сам царь? Римляне и в те древнейшие времена, и во времена более поздние признавали, что в своей семье, среди своих домашних, отец пользуется неограниченной властью. О власти мужа над женой говорилось так: «Муж судья своей жены. Он делает что хочет. Если жена совершила какой-нибудь проступок, он наказывает ее; если она выпила вина, он порицает и осуждает ее; если она изменила ему, он убивает ее». Таким же образом отец семейства мог поступать с каждым из членов своей семьи.

Семья Древнего Рима не похожа на нынешнюю. Семья насчитывала сплошь и рядом несколько десятков, а иногда и больше, своих членов. Туда входили и сыновья, и жены сыновей, и незамужние дочери и люди, совсем не родные по крови «отцу семейства». Дело в том, что настоящими римлянами, которые находились под охраной римских законов и обычаев и считались свободными гражданами, были далеко не все, жившие в Риме. Предание рассказывает, что, когда Ромул основал город, он выбрал из своих товарищей сто лучших людей, которые стали его постоянными помощниками, с которыми он обыкновенно совещался о важных делах. Эти сто лучших людей и названы были из уважения к ним «отцами», а потомки их стали называться «отцовскими детьми», или патрициями (по-латыни отец – pater). Одни только патриции и были вполне свободными людьми. Из них выходили жрецы, судьи, воины; они участвовали в народных собраниях, на которые созывался иногда народ, для решения, например, вопроса, вести войну или нет.

Cloaca Maximа в Риме, проведенная, по преданию, пятым царем Тарквинием Древним

И законы, и священные обычаи защищали права патрициев. Того, чем они владели, никто не мог у них отнять; посягнувший на жизнь патриция подвергался суровому наказанию. Но приходит в город какой-нибудь чужестранец. У него нет защиты. Вдруг у него отнимут имущество – на суд он явиться не может, потому что суд существует только для граждан. Ему нельзя жить в городе; его жизнь и его имущество не обеспечены. У него один выход. Он обращается к какому-нибудь патрицию и просит оказать ему свою поддержку и свое покровительство. Если у нашего чужестранца есть деньги, есть какое-нибудь имущество, он отдает часть патрицию и обещает из всех доходов, какие у него будут, выплачивать ему долю. А если у него нет средств, он может работать, обрабатывать своему покровителю землю, пасти его стадо и т. п. Патриций охотно принимает под свое покровительство чужестранца, и между ними заключается договор. Покровитель вводит его в свой дом, заставляет его поклониться своим домашним богам и приобщает его к своей семье. Чужестранец перестает быть чужестранцем, он становится клиентом, как говорили в Риме, т. е. человеком, зависимым от своего покровителя. Клиент клятвенно обещает выполнять все условия, на каких он просит себе помощи, а покровитель клянется не вредить ему, а помогать. Если у клиента завяжется спор с кем-нибудь и дело дойдет до суда, то он может быть спокоен. Его покровитель явится на суд и будет всячески стараться защитить своего клиента от несправедливости. Таких клиентов много было в Риме, и чем богаче и знатнее была семья, тем охотнее обращались к ней за помощью.

И чем дальше шло время, тем больше и больше становилось население Рима, и все больше появлялось чужестранцев, желавших поселиться в этом городе. При царях Рим постепенно разрастался. Давно прошла пора, когда городом считалось только пространство на Палатинском холме, окруженное стенами Ромулом. Поселения римские переходили и на холмы прилегающие; каждый царь очищал какой-нибудь холм (а то и несколько) от покрывавших его деревьев и возводил постройки. Отнимали римляне клочки земли и у ближайших своих соседей, и позднейшие легенды рассказывают про четвертого царя Анка Марция, что ему удалось уже пробраться к морю и на морском берегу построить гавань Остию. Римляне стали пускаться в торговые путешествия и через свою гавань пропускать чужие корабли к городу и дальше по Тибру, в места, принадлежавшие другим племенам. Эта торговля сделала еще более привлекательным Рим для разных лиц, которые могли или сами торговать, или служить хорошими помощниками для смелых людей, отправляющихся в морские плавания. Еще больше стало появляться пришлых людей, переходивших в клиенты римских патрицианских семей.

Гробница Горациев и Куриациев. Гравюра 1851 г.

Не из одних только пришельцев выходили клиенты. Среди самих патрициев некоторые семьи беднели, оказывались в затруднительном положении и, подобно чужестранцам, искали себе покровительства в лице какого-нибудь зажиточного патриция и поступали в число его клиентов. Много было и таких клиентов, которые забыли уже, почему они связаны с какой-нибудь патрицианской семьей; они знали только, что и отцы их, и деды находились от нее в такой же зависимости.

Кроме клиентов, римский отец семейства простирал власть и на своих рабов. Рабы уже совсем несвободные люди; у них ничего своего нет, они шагу не могут сделать без разрешения своего господина. Рабов было тогда еще немного, и владели ими только наиболее богатые патриции. Но, как ни печально было положение раба, он считался, однако, членом семьи, находился под покровительством тех же домашних богов, каким служили его хозяева, участвовал в семейных молитвах, и хоронили его в том месте, где хоронились и другие, свободные, члены семьи.

Такова была семья в Древнем Риме. Семьи, происходившая от одного общего предка, носили одну и ту же фамилию, они помнили свое родство; сходились вместе на общие празднества – у группы семей, носящих одинаковую фамилию, есть свои особые святыни и свои празднества, подобно тому как свои святыни и свои празднества имеет и каждая семья, и хоронили своих в одном и том же месте. Такие семьи образуют один род Корнелиев, род Валериев и другие. Иногда какой-нибудь род при многочисленности отдельных семей, в него входящих, мог насчитывать тысячи две-три своих членов. Связь между ними поддерживается не только общими празднествами. Если кто-нибудь из рода Корнелиев подвергнут наказанию штрафом, то деньги платит не одна семья присужденного к наказанию, но и другие семьи, входящие в род. В еще более глубокую старину родство чувствовалось особенно сильно: если оскорбляли кого-нибудь из Корнелиев, тогда все Корнелии считали себя оскорбленными и считали своим долгом мстить обидчику, а иногда не только обидчику, но и всему его роду. И позднее в Риме продолжали думать, что между всеми, носящими одну общую фамилию, связь очень тесная; поэтому, если кто-нибудь из них сделает нехороший поступок, то тень падает и на весь род.

Каждый из этих родов имел хоть одного из своих членов в том собрании, которое, по преданию, учреждено было Ромулом и состояло при нем из 100 лучших людей, а впоследствии дошло до 300. Когда царю хотелось изменить законы, когда нужно было думать о военных приготовлениях, он совещался с этим собранием, сенатом, как его называли. Патриции отстаивали свои права, да и царю невыгодно было ссориться с ними. Ну что, если два больших рода поднимутся против него? Это очень опасное положение, потому что сил у них много, недаром они отваживаются одни пускаться в войну с соседними городами. Вообще с сенаторами надо ладить. Они сами считают себя немного ниже стоящими, чем царь; они отличаются от прочих римлян своей одеждой. Правда, у них не красная тога, как у царя, но на своей белой тоге они носят пурпуровые каемки, и такие же каемки у них на нижней одежде. Подобно царю, они носят красные башмаки, только покороче, тогда как остальные римляне носят черные. А когда царь умирает, царская власть переходит к сенату и обязанности царя несут сенаторы. Один процарствует пять дней и сдает власть другому, другой третьему, и т. д. до тех пор, пока не будет избран настоящей царь.

Мы упоминали уже, что царю приходится время от времени спрашивать также мнение народа, но только одни патриции участвовали в собраниях этого народа, когда царю нужно было о чем-нибудь их спросить.

Жрецы в свою очередь требовали, чтобы царь, предпринимая какое-нибудь дело, начинал его не прежде, чем посоветуется с ними. Особенно требовательны были птицегадатели. Так, один царь решил было изменить кое-что в войске, увеличить в нем конницу. Тогда, по преданию, знаменитый птицегадатель Аттий Невий заявил царю, что нельзя этого делать, не узнавши предварительно воли богов по полету птиц. Царь рассердился и в раздражении сказал: «А скажи мне, святой человек, как по твоему гаданию – возможно ли то, что я сейчас задумал?» Аттий Невий ответил: «Возможно!» – «Ну, – сказал царь, – возьми в таком случае бритву и камень и перережь камень пополам!» И позднейшие птицегадатели с торжеством рассказывали, что Аттий немедленно исполнил требование, чем лишний раз доказал, какой мудростью и святостью обладают жрецы.

Так складывалась в Риме жизнь, но не все гладко проходило в отношениях между царем и теми, с кем он по старым обычаям обязан был совещаться и делить свою власть. Много происходило между ними споров, несогласий, кончавшихся то убийством царя, то казнью его подданных.

Цари тяготились такой зависимостью от сената, от патрициев вообще, от жрецов и к удовольствию своему находили, что в Риме немало набралось людей, которые также недолюбливают гордых и заносчивых патрициев. Цари знают, что многие клиенты очень тяготятся своей зависимостью от патрициев. Отцы и деды их уже жили в Риме, а им все так же приходится платить патрицию за покровительство деньгами или работой. А патриции как будто все жаднее становятся, требуют от клиентов все большего и большего. Пора бы совсем покончить с этой зависимостью. «Чем мы, – говорили клиенты, – не такие же граждане, как и патриции? Мы можем и в войске служить, и царю помогать советами. Разве среди нас мало богатых, разбогатевших своими трудами? И еще богаче мы были бы, если бы патриции не брали с нас так много за свое покровительство». Такие речи все чаще раздавались среди клиентов; царь видел, что, если он будет бороться с патрициями, а клиентам пообещает освобождение их от власти патрициев, они будут на его стороне.

Священная утварь римлян (фриз из храма Веспасиана в Риме)

Затем тут же в Риме, бок о бок с патрициями живут исстари так называемые плебеи. Плебеи живут не так, как патриции; у них нет таких обширных семей, они не группируются в роды. Патриции смотрят на них с презрением, как на существа низшие. Они не вступают с ними в браки, не допускают ни на какие должности, не допускают в войско, как и клиентов. Плебеи живут только милостью царя. Они занимаются хлебопашеством, пускаются в торговлю, и также, с ростом Рима, среди них являются зажиточные люди, которые по своему имуществу не уступят какому-нибудь патрицию. Стало быть, и в плебеях царь может видеть союзников на случай борьбы с патрициями.

И действительно, у царя хуже становятся отношения с знатными. Эти столкновения легенда связывала с последними двумя царствованиями, с царствованиями Сервия Туллия и Тарквиния Гордого. О Сервии Туллии рассказывалось следующее. Он понял, что времена изменились, что нужны большие преобразования в разросшемся городе, хотя они и неприятны будут патрициям, старавшимся никого не выпускать из своих рук. Он решил допустить в войско, кроме патрициев, также клиентов и плебеев. Он произвел народную перепись, точно уяснил, сколько живет в Риме народу и как велико состояние у каждого римлянина – и у патриция, и у клиента, и у плебея. Затем он распределил весь народ на пять разрядов, смотря по богатству, и всех, занесенных в эти разряды, и патрициев и плебеев, обязал служить в военной службе и дал право являться на народные сходки.

Теперь уже весь народ, а не одни патриции, собирались на сходки и давали ответ царю, должно или не должно начинать войну с каким-нибудь народом. Однако наибольшим значением пользовались граждане первого разряда, так как они первые подавали голос, и обычно с ними соглашались и другие[4]. А первый разряд в то время сплошь состоял из патрициев, так как у плебеев и у клиентов таких средств тогда еще не составилось. Но важно было уже то, что шестой царь признал, что дело не в знатности происхождения, не в принадлежности к патрициям, а в том, чтобы каждый гражданин участвовал в защите государства сообразно своим средствам и независимо от своего происхождения.

Такие уступки очень не нравились патрициям. Против царя пошли нарекания. «Какой же это царь, – говорили про него. – Сам он человек низкого происхождения и, сделавшись царем, стал действовать в пользу низших. Чужому благосостоянию он завидует. Даже добычу, отнятую у неприятеля, он раздает низшим, не обращая внимания на старые обычаи, по которым только патриции ее получали». Против царя составился заговор, во главе которого стал зять его Тарквиний, и дело кончилось убийством Сервия Туллия.

Как и другие легенды, легенда о Сервии Туллии составилась много позже царской эпохи; там рассказывается между прочим, что самая оценка имущества граждан производилась при Сервии по ассам (асс – римская монета): подробно рассказывали об этом римские историки, но счет по ассам не мог относиться к царскому времени, когда имущество оценивали больше по количеству земли или скота; на ассы стали считать много позднее. Но пусть рассказ о распределении на разряды, о вычислении дохода, пусть даже самая личность Сервия Туллия – выдумка, но кое-чем в этой истории мы можем воспользоваться и для изучения царской эпохи. Несомненно, сначала одни патриции участвовали в войске, несомненно, уже при царях сочли нужным усилить военные силы и привлекать туда и других – неполноправных – граждан. А, раз допущенные в войско, эти неполноправные граждане стали пользоваться и некоторыми выгодами и преимуществами, раньше бывшими в руках одних патрициев.

После Сервия Туллия воцарился Тарквиний Гордый. Гордым прозван он был за свое самовластие. Несмотря на его удачу в войнах и на украшение Рима красивыми храмами и зданиями, недовольство против него поднялось еще сильнее, чем против Сервия Туллия. Сам взошедший на престол при помощи заговора и убийства, он стал подозрительным, боялся заговоров и «царствовал страхом». Он больше, чем кто-либо из его предшественников, не допускал ограничения своей власти. Он один судил, других к разбирательству судебных дел не привлекал и всегда имел возможность своим судом лишать жизни и имущества лиц, которых боялся, или просто тех, богатства которых его соблазняли. Старые обычаи нарушались; жестокости и несправедливости следовали одна за другой. Тарквиний и его сыновья ничем не стеснялись, надеясь на силу и на войско. Но одно преступление переполнило чашу. Сын Тарквиния нанес оскорбление одной из самых достойных женщин Рима. Вспомнились и все старые обиды, нанесенные царем, и патриции возмутились. Возмутилось и войско. Царь должен был бежать, и вместе с его бегством закончился в Риме период царей.

Римлянин пред лицом богов

Н. Кун

Начало религии каждого народа скрыто от нас в глубокой незапамятной древности. Эта древнейшая религия редко доступна нашему изучению. С такими зачатками религии мы встречаемся только у первобытных дикарей. Римляне же, с тех пор как они нам известны, не были уже такими дикарями. Конечно, мы не можем поэтому ответить на вопрос, какова была религия римлян в те времена, когда впервые появилось у них представление о богах и они начинали им поклоняться. Наши древнейшие более достоверные сведения о религии Рима относятся уже к тому времени, когда Рим был небольшой общиной землепашцев и скотоводов, занимавшихся также и торговлей с соседними племенами. Владения этой общины были очень невелики, их можно было свободно обойти в один день. В это время Рим еще не был грозой для своих соседей. Ему самому приходилось бороться за свою независимость. Часто Рим не мог защитить свои владения от натиска более сильных соседей, и прежде всего – от могущественных этрусков.

В эти времена древнейшей своей истории римляне все свои интересы и заботы сосредоточивали на земледелии, скотоводстве и торговле. Но главное богатство римлянина того времени заключалось все же в том, что он получал со своего поля и от своего стада. Труд римлянина, землепашца и скотовода по преимуществу, был тяжел и упорен, много было у него забот о пашне и пастбище. Постоянно грозят ему разные невзгоды: то засуха, то разливы Тибра уничтожают его посевы. Его стадам грозят хищные звери и падеж скота. Но ведь не одни же невзгоды сопровождают его труд! Много радости доставляет ему вид волнующейся, как море, хлебородной нивы, и зеленого с тяжелыми спелыми гроздьями виноградника. Весело ему встречать возвращающееся с громким мычанием с пастбища стадо тучных быков и коров и тонкорунных овец. Весело убирает он урожай на ниве и в винограднике; работа обращается для него в праздник. Вот эти-то радости и невзгоды земледельца и скотовода и наложили особый отпечаток на древнейшую религию римлянина; его боги – прежде всего боги земледельца-скотовода. Мы и постараемся познакомиться с религией Рима этой древнейшей эпохи и посмотрим, не удастся ли нам отметить в ней пережитки еще более глубокой старины.

Боги Рима не похожи на богов Древней Греции. Они не имеют ясных образов. У римлян нет таких богов, как Зевс Олимпиец, который царит на светлом Олимпе вместе со своей царственной женой прекрасной Герой, нет и бога моря Посейдона, вздымающего своим трезубцем грозные волны и колеблющего землю; нет и девственной дочери Зевса, воительницы Афины, и богини любви и красоты, вечно юной Афродиты. Образы прекрасных богов олимпийцев чужды римлянам. Не рассказывал римлянин, подобно греку, о подвигах своих богов, об их борьбе с титанами и гигантами. Римлянин ничего не знает о родстве между богами; у его богов нет жен, нет сыновей и дочерей. Римлянин не строил своим богам и жилищ-храмов, так как боги не могут быть отделены от тех предметов или явлений природы, которыми они ведают. А ведают боги всем, что бы ни предпринял римлянин, что бы он ни сделал, каждый его шаг, каждый момент его жизни находится в ведении особого божества. Всюду римлянин окружен богами, и дома, и на тесной улице его города, и в поле на пашне, и в лесу. Боги всюду, во всем, все кругом римлянина – боги: пашня, лес, родники, реки, горы и небо. Всюду можно призывать бога, молиться ему.

На высокой горе римлянин видит божество, он чувствует его силу. Божество это широко раскинулось над его головой. Это южное голубое небо. И римлянин призывает на вершинах гор этого бога – Юпитера Луцетия, дающего свет. Там же призывал он и богиню Юнону – она и свет и благодатный дождь. На горе Соракте, вершина которой первая озаряется лучами восходящего солнца, молился римлянин богу солнца (sol). В тени дубрав и вековых священных деревьев, во мраке пещер приносили жертвы Фавну, покровителю стад, заботящемуся об их размножении. В тишине леса и поля раздаются полные таинственности голоса, они возникают так неожиданно, доносятся откуда-то издалека и замолкают, приведя в трепет человека, который не может объяснить их, – это голос Фавна. В лесу меж камней тихо журчит ручей или родник – это тоже божество. В тихом журчании ручья или родника слышался римлянину голос божества, в его прохладной влаге, в его постоянном движении видел он силу бога. На берегу ручьев и рудников приносили римляне жертвы из воды и молока Каменам, молились богу Фонсу и богиням лимфам. Вот быстро катит свои волны река – это тоже божество, это бог реки Волтурн. На вспаханном поле, которое только что засеяно брошенными земледельцем семенами, молились «матери земле» (Tellus Mater). Она хранит в своем лоне семя и дает ему богатые всходы. Когда же нива покрылась всходами и зазеленела, когда появился уже колос и по ниве побежали легкие волны от ветра, тогда земледелец призывал богиню Цереру, хранящую посев в поле. Тихий шелест колосьев, спелая движущаяся нива – это благодатная богиня Церера. Призывает и других богов земледелец: богиню Сейю, которая хранит зерно, еще не давшее ростка, богиню Сегетию, хранящую зерно, давшее росток, богиню Тутелину – хранительницу зерна в закроме, призывает он и бога Конса, чтобы он дал ему счастливо убрать урожай.

Каждый момент в работе земледельца ведает божество; ничего не начинает земледелец, не призвав того или другого бога, но он не только призывает богов, не только приносит им жертвы, а справляет и празднества в честь их. Когда уже убран урожай и засеяно озимое поле, которое хранит бог Сатурн, тогда наступает отдых для земледельца. В середине декабря, когда день начинает прибавляться, в Риме справляются сатурналии. Весь Рим преображается. Все принимают участие в празднике. Старый и малый, знатный и незнатный, свободный и раб – все смешались в веселую ликующую толпу. Везде смех и шутки; раздаются веселые песни; забыты все печали и невзгоды. Веселая толпа движется по тесным улицам между незатейливыми домами Древнего Рима. Друзья и знакомые собираются на веселые пирушки и дарят друг другу восковые свечи как символ прибывающего дня. Это настоящий праздник земледельцев, празднующих окончание работ и приветствующих поворот солнца к весне.

В феврале месяце, когда на юге уже чувствуется приближение весны, хотя деревья стоят еще обнаженными, а Альбанские горы и высокая Соракта сверкают в лучах солнца от снега, лежащего на их вершинах, римляне собирались праздновать луперкалии у подножия Палатинского холма – там, где находилась пещера, посвященная богу Фавну. Жрецы луперки, все обнаженные, в одних только повязках из козлиных шкур вокруг бедер, подводят к жертвеннику козлов и собак и закалывают их в честь бога Фавна. Затем к жертвеннику подходят два юноши, жрецы касаются их лбов ножом, обагренным кровью жертвенных животных, и смывают тотчас же эту кровь куском шерсти, смоченной в молоке. В лице этих юношей они как бы очищают всю общину Рима от всего нечистого и греховного, неугодного богам. Но празднество не кончается одним жертвоприношением. Жрецы луперки, вырезав из кожи только что принесенных в жертву козлов ремни, совершают особый обряд, который должен охранять город Рим от всяких бедствий. В своих повязках с ремнями в руках быстро бегут луперки вокруг Палатинского холма, на котором стоял древнейший Рим. Во время своего бега луперки ударяют ремнями всех встречных женщин, чтобы бог Фавн благословил их брак многочисленным потомством. Этим священным бегом и заканчивалось празднество в честь бога Фавна – покровителя стад.

В середине лета совершались амбарвалии. Это был праздник очищения полей всей римской общины. Посевы давно уже выколосились и стали созревать, земледелец с нетерпением ждет обильной жатвы, теперь он особенно тревожится, чтобы что-нибудь не погубило его урожая. Он сам совершал уже очищения своих полей и призывал богов охранять его нивы. Он обводил вокруг них жертвенных животных и приносил их в жертву богам – покровителям земледелия. Теперь же, когда жатва близка, совершается празднество – очищение всех полей Рима; в нем участвует вся община. Жрецы – 12 арвальских братьев в белых одеждах, в венках из колосьев – совершают торжественный обход вокруг всех владений Рима. Арвальские братья ведут с собой жертвенных животных: быка, барана и свинью, украшенных повязками и венками. Среди плодородных полей движется процессия и раздаются священные гимны. Жрецы призывают грозного бога войны Марса охранить поля от невзгод и опустошений военного времени, призывают и ларов – покровителей полей. Три дня длится празднество. На третий день арвальские братья в священной роще, принеся жертвы богам, совершают танец в честь бога Марса. Разделясь на три группы, то сходясь, то расходясь, с притопыванием пляшут они под звуки гимнов. Так совершалось очищение всех полей Рима.

Мы видим, что все почти боги, упомянутые нами, были богами, ведающими земледелие и скотоводство. Но мы говорили также и о занятии римлян торговлей. Конечно, у них должны были быть и боги, ведавшие торговлю. Но о них мы знаем крайне мало. Только один бог Портун, покровитель гаваней и пристаней, более известен нам. Гораздо позднее, под влиянием греков, появляется у римлян бог Меркурий, но о нем мы скажем ниже, когда будем говорить о греческом влиянии на религию Рима.

Но, конечно, не одни только боги – покровители земледелия, скотоводства и торговли – были у римлян. Были и другие боги. Общине римской часто приходилось вести войны с соседями. И у римлян был бог войны Марс, тот Марс, которого призывали и арвальские братья. В честь этого бога в Риме с самых древнейших времен совершается празднество, заключающееся главным образом в торжественной процессии и пляске служителей бога Марса – салиев (скакуны). 19 марта, в день месяца, посвященного Марсу, когда весна в полном разгаре, всюду сверкает яркая весенняя зелень и распустились уже первые пестрые цветы, 12 салиев совершают свою торжественную процессию по улицам города, останавливаясь у особо священных мест. На салиях пурпуровые одежды, блестящие медные доспехи и шлемы, сбоку меч; в руках они держат щит и короткую палку. Сверкая на солнце своими доспехами, пляшут и поют салии священный гимн под звуки военных труб, ударяя в щиты своими палками. Салии призывают богов, и прежде всего Марса, очистить и благословить римское оружие. Они славят и мифического римского кузнеца Мамурия. Он сделал по образцу щита, посланного с неба Марсом, еще одиннадцать щитов, которые так похожи один на другой, что отличить среди них щит Марса невозможно. Мамурий сделал это для того, чтобы не похитил кто-нибудь священный щит Марса. В конце же октября, когда уже близко зимнее время, неблагоприятное для ведения войны, салии справляют еще празднество очищения римского оружия, после которого священные щиты убирались на всю зиму, до 19 марта. Бог Марс – это бог по преимуществу войны. Но есть еще бог вооруженного мира, бог граждан, охраняющих оружием мир внутри и вне государства, бог всегда готовых выступить в поход воинов, это – бог Квирин, тоже один из главных богов Рима.

Однако не только земледелие, скотоводство, торговля да война занимали все помыслы римлян. Древние римляне славились строгостью своей семейной жизни и любовью к своему дому, они были отличными домохозяевами. У римлян было немало богов – покровителей семейной жизни. Когда римлянин дома, то он находится под покровительством своих пенатов, они охраняют его кладовые, они заботятся о благоденствии всего дома. Всю семью, весь дом, вместе с рабами и всем, что есть в доме, охраняет лар семьи. В доме на очаге горит яркий огонь, на нем варят пищу, он дает тепло, у очага собирается семья, это главное и священное место в доме, поэтому и огонь очага для римлянина – божество, это богиня Веста.

Храм Весты в Риме

Но как есть пенаты, лары, Весты в каждом римском доме, так и вся римская община имеет своих пенатов, ларов и Весту. В круглом храме, единственном в Древнем Риме, так как не может же огонь гореть на открытом месте, горит неугасимый огонь – это Веста всего Рима. Жрицы-весталки обязаны поддерживать этот огонь. Великие бедствия грозят Риму, если потухнет огонь Весты. Горе той весталке, по нерадивости которой угаснет он. Бичеванью подвергают ее за такое преступление. Весталки живут около храма в особом здании, в которое не смеет войти ни один мужчина, кто б он ни был. В своем доме хранят весталки священные предметы Рима, а среди них – палладиум и щиты Марса. Во главе весталок стоит великая весталка, которая заведует всем домом их и руководит ими. Необычайным почетом пользуются весталки в Риме; даже консулы уступают им дорогу. Ни одно празднество, ни одно жертвоприношение не совершается без их участия. Одного слова, даже простой встречи со служительницей Весты достаточно, чтобы скованный преступник был отпущен. Весь этот почет, окружавший весталок в Риме, вполне соответствовал тому значению, которое имели в религии Рима эти хранительницы общего для всего Рима огня Весты.

Существовало в Риме много и других богов, которые с одной стороны были богами частного дома, а с другой – богами всей римской общины. Так, в Риме одним из древнейших богов был бог Янус. Этого бога, которого позднее стали изображать двуликим, необходимо было призывать первым при всяком обращении к богам. Первый среди римских жрецов царь-жрец (rex sacrorum) – жрец Януса. Все первые числа месяцев в году посвящены Янусу. Это бог всякого начала. Но вместе с тем Янус – и бог дверей, он ведает выход из дома, он охраняет двери. Каждый римский дом чтит своего Януса, а рядом с ним – и бога порога Лимента, и богиню дверных петель Кардею, и других.

Много у римлян богов и богинь. У каждого римлянина – свой гений, у каждой римлянки – своя Юнона. Есть боги, ведающие отдельные действия: боги Фаринус, Фабулин и Локуций учат детей говорить. Учат есть и пить богини Эдука и Потина. Ходить ребенка учат Адеона и Абеона. Богиня Итердука ведет его в школу, а Домидука приводит домой. Учиться помогают ребенку Менс, который дает ему разум, Конс, помогающий принимать мудрые решения, Сенция, дающая разумные советы, и богиня Нумерия, которая учит счислению. Ребенок засмеялся – это бог смешливости Каций вызвал смех.

Но если бы мы задались целью перечислить всех богов римлян, то перечень их был бы бесконечен. Нам пришлось бы не только перечислить богов, которые ведают то, что на поверхности земли, но и богов подземных. Ведь и после своей смерти окружен римлянин богами. Римлянин умер – это бог Цекул закрыл его глаза, жизнь отняла богиня смерти Морс, душу исторг из тела Видуус, богиня Либитина ведает его похороны, а богиня Нения участвует в оплакивании покойного. Наконец, останки римлянина покоятся в гробнице, в ней приняли его боги маны (dei manes); своих предков, которые хранят, по верованиям римлян вместе с другими богами, их дома, чтут они как богов (dei parentum). У древних римлян, правда, нет ясных представлений о загробной жизни; они не рассказывают о ней как о жизни в царстве теней умерших, подобно грекам. Такие рассказы возникают у римлян гораздо позднее, под греческим влиянием. Но римляне верили, что души умерших – лемуры – носятся по земле в ночной тиши в виде привидений и стремятся назад туда, где жили до смерти. Их нужно было удержать вдали от дома. И вот в дни праздника лемурий в полночь вставал римлянин с постели и шел босой во тьме через весь дом. Обойдя его, он омывал руки чистой ключевой водой. Затем, взяв немного черных бобов, он бросал их, не оборачиваясь, себе за спину. Девять раз повторял он при этом: «Это даю я вам, этим искупаю я себя и всех моих». И казалось ему, что во тьме за его спиной лемуры роем накидываются на его скромную жертву. Затем еще раз омывал он руки и, ударяя в медную чашу, восклицал девять раз: «Души предков, удалитесь из этого дома». Исполнив этот обряд, римлянин был спокоен, что лемуры больше не будут тревожить его дом.

Весталка-maxima

Мы видим, какое необычайное множество богов окружает римлянина. Боги ведают и отдельными действиями, и отдельными предметами, даже частями предметов: например, Нодот – бог отдельных коленец соломы, и есть боги и богини не только дерева, а листвы, коры, ветвей и корней дерева.

Все эти многочисленные боги римлян, несмотря на их древность, все-таки боги не первобытного дикаря, а развитого народа. У первобытного дикаря представление о богах гораздо грубее. Он поклоняется грубым предметам, думая, что они обладают особой божественной силой. Эти-то предметы, часто сделанные самим дикарем и имеющие вид крайне грубых идолов, и есть боги первобытного дикаря, которым он поклоняется и приносит жертвы. В науке такие предметы называются фетишами, а подобная религия – фетишизмом. Конечно, у римлян фетишей уже давно не было. Зато пережитков тех древнейших времен, когда и римляне, будучи еще народом первобытным, поклонялись богам-фетишам, мы можем указать в их религии целый ряд.

Возьмем священный щит Марса, священные предметы которые хранят весталки, или священный кремень, «silex», находившийся в храме Юпитера Камня (Jupiter Lapis) и олицетворявший этого бога. Все это предметы, которым поклонялись в былые времена как богам, так как в них жило божество, это былые фетиши. Но это далеко не единственные примеры. Мы можем указать и другие. Например: в Риме стоит засуха, нужно умолить богов послать дождь. Для этого жрецы совершают особый обряд. Через весь город тащат они по земле священный «дождевой камень» (lapis numalis), который лежал у Капенских ворот и был посвящен Юпитеру Элицию. Или, наконец, священные межевые камни, посвященные богу Термину. Во время праздника терминалий пред увенчанными цветами межевыми камнями приносились бескровные жертвы, их чтили, как богов. Проклятию подвергался всякий, кто осмеливался вырыть или опрокинуть межевой камень. Итак, мы можем утверждать, что было время, когда римляне поклонялись фетишам; но от этого времени дошли до нас лишь некоторые, часто неясные отзвуки.

Римлянин, приносящий жертву

Окруженный таким множеством богов и богинь, ничего не предпринимая, не призвав предварительно бога, ведающего то дело, за которое он берется, римлянин часто должен был находиться в большом затруднении, к кому же из богов ему обратиться? Но здесь на помощь ему приходили жрецы. Они одни только знали, кого из богов и когда нужно призывать; они знали, как молиться богам и как приносить жертвы. А это дело трудное. Римлянин должен был соблюсти целый ряд часто очень мелочных условий, чтобы его молитва или жертва были угодны богам. И римлянин обращался к жрецам. Их в Риме было много. Во главе их стояли понтифики с их главой – «великим понтификом». Они следили, чтобы правильно совершалось богослужение, чтобы богам Рима воздавалось должное и не было бы никаких упущений в их культе и, наконец, чтобы в дни праздничные не происходило ни народных собраний, ни заседаний сената, ни суда, чтобы в эти дни не выполнялись никакие решения государства и никакие частные дела. Из этого, конечно, ясно, какую громадную роль играли в Риме жрецы. Они одним словом могли запретить назначенное на какой-либо день народное собрание, сказав, что богам неугоден назначенный день, они могли высказаться против решения народного собрания, как несогласного с волею богов. Словом, они могли влиять на все дела Рима. И понятно, почему так долго не хотели патриции дать плебеям доступ к жреческим должностям. Особенно важна была должность великого понтифика, который был в Риме как бы судьей и вершителем дел божеских и человеческих. Не мало было и значение жрецов-фламинов; во главе их стояли: фламин Юпитера (flamen dialis), фламин Марса (flamen martialis) и фламин Квирина (flamen quirinalis). Это жрецы, выполнявшие сложное дело жертвоприношений богам. Все они были обязаны вести строгую жизнь, подчиненную массе самых мелочных предписаний; особенно же строги предписания, которые должен соблюдать фламин Юпитера. Всего нечистого должен был он избегать, так как он жрец бога Света. Он, например, не мог не только прикасаться, но даже и смотреть на бобы и коз, так как их приносили в жертву подземным богам; один взгляд на них осквернял жреца Юпитера. Ничто связанное не могло быть принесено в его дом; и так без конца было всевозможных предписаний и запрещений. Но первым среди жрецов упоминается всегда царь-жрец (rex sacrorum) – жрец Януса; он приносил те жертвы, которые приносили когда-то цари.

Кроме этих жрецов, существовали в Риме еще жрецы-авгуры. Римляне глубоко верили, что по различным знамениям можно узнать волю богов, и прежде всего – по полету и крику птиц. Это-то и было делом жрецов-авгуров. Назначается ли народное собрание, принимается ли какое-нибудь важное в жизни государства решение, объявляется ли, наконец, война соседям – сейчас же обращаются к авгурам. Их дело – узнать волю богов. И авгуры ее узнают. Но еще до этого они узнали волю патрициев, волю сената, волю римских магистратов. Да их волю авгурам незачем и узнавать, ведь и сами они из патрициев и все желания их хорошо им известны.

Вот с такой-то осведомленностью, хорошо, кроме того, зная все, что творится в Риме и у его соседей, приступают авгуры к гаданиям. Один из авгуров всходит на вершину крепости Рима, где находилась особая площадка, предназначенная для ауспиций (так называлось гадание по полету птиц). Далеко видно во все стороны с этой площадки. Своим жезлом обозначает авгур то пространство, на котором он будет наблюдать полет птиц. Авгур садится и ждет, не пролетят ли птицы, не раздастся ли крик их? Вот взлетел ястреб; плавно взмахивая крыльями, он спокойно парит над землей – это хороший знак. Слева раздался крик дятла – это тоже очень хороший знак. Вот если бы днем да закричал вдруг филин или закаркал зловеще ворон, то это было бы крайне плохим знаком; это ясно свидетельствовало бы, что боги разгневаны. Но и в этом случае авгур мог заявить, что данные знамения произошли вне обозначенного его жезлом пространства. Хороший признак – карканье ворон, но не всегда. Авгур может заявить, что карканье ворон было сдавленным, зловещим. Словом, дело толкования сложное, запутанное, одно и то же знамение возможно истолковать различно. Авгуры отлично знали это и как нельзя лучше умели толковать полет и крик птиц так, как им было это выгодно. Но народ верил авгурам, обращался к ним за указаниями, когда нужна была помощь богов.

Молитва и жертвоприношение, как уже сказано, дело сложное. Решил римлянин помолиться богу, чтобы удалось его дело. Он идет к жрецам. Жрецы указывают ему, кому он должен молиться и какую молитву следует ему произнести. Молитвы есть на все случаи жизни, все их знать невозможно. Но если даже известны слова молитвы, то нужно еще уметь прочесть ее соответствующим образом, иначе бог может разгневаться. Поэтому молитву читают жрецы, а молящийся, сосредоточившись и закрыв голову тогой, повторяет ее слово за словом. Другой жрец следит за правильностью произношения и охраняет молящегося от всякого слова, которое может долететь со стороны. Наконец, флейтист заглушает игрой всякий случайно раздавшийся шум, так как он может служить помехой и молитва станет неугодной богу.

Особенно важна роль жрецов, когда случалось какое-нибудь плохое предзнаменование: затмение солнца или луны, или молния ударит в дом или священное дерево. Тогда жрецы могут сказать, что делать, чтобы отвратить гнев богов, должны ли быть устроены игры или принесены жертвы. Жрецы прежде всего определяют, кто же из богов прогневан, кто из них послал зловещее предзнаменование. Но даже жрецы не всегда могут назвать имя прогневанного бога. В таком случае можно было обратиться к богам, и не называя того, к кому именно обращаются, сказав лишь, что жертвы приносятся богу или богине. У подножия Палатинского холма до сих пор можно видеть жертвенник, поставленный, как гласит надпись на нем, богу или богине.

Если жрецы назвали имя бога, то можно приступить к самой церемонии. Строго следят жрецы, чтобы все исполнялось так, как предписано законом богов. Одно неверно сказанное слово – и все нужно начинать сначала, будь это жертвоприношение или дорогостоящие игры. Если решили принести жертву, то жрецы, тщательно выбрав жертвенных животных, чтобы в них не было ни малейших недостатков, приводили их к жертвеннику. Тот, кто приносил жертву, покрыв голову и подпоясав тогу, подходил к особому переносному очагу, возжигал на нем курение и делал в честь бога возлияние вином. Затем под звуки флейт совершалось заклание жертвенных животных, которых предварительно окропляли вином, а на головы им сыпали немного священной муки, смешанной с солью. Но вот жертвы закланы; все-таки это еще не все. Нужно осмотреть их внутренности, так как и в них может быть что-либо такое, что может сделать неугодной богу всю жертву. Наконец, и этот осмотр внутренностей прошел благополучно. Тогда часть внутренностей варят особым образом, кладут на жертвенник и сжигают. Это пища бога; он сам присутствует здесь и принимает участие в жертвоприношении.

Гадание по внутренностям животного

Из того, как молился римлянин богам, как приносил он им жертвы, мы видим, что римлянин исполнял как бы договор, заключенный между ним и его богами. И как мелочен этот договор! Все в нем определено самым точным образом, каждая буква его должна быть выполнена, и если это достигнуто, то и бог должен быть милостив, он должен услышать молящегося, так как он нарушил бы тогда сам договор между ним и римлянами.

Такова религия небольшой римской общины. Но Рим растет. Все дальше и дальше простирает он свою власть. Тесна становится ему равнина Лациума; он стремится выйти за ее пределы. Чем больше расширяются римские владения, чем ближе приходится римлянам сталкиваться с другими народами, тем сильнее изменяется их религия. Новым богам начинают поклоняться в Риме. Часто римлянин и у себя дома призывал бога или богиню, не называя их по имени. Из этого ясно, что римлянин в данном случае рассуждал так: «Я должен призвать бога, чтобы он помог мне, но я не знаю имени бога, который ведает это дело. Бог такой есть, его не может не быть, ведь все ведают отдельные боги. Нужно призвать этого бога. Я и призову его, не называя имени, а скажу: “Бог или богиня, к тебе я обращаюсь и назову то дело, в котором нужна мне помощь бога”». Следовательно, римлянин признавал, что есть и другие боги, которых он только случайно не знает. Бывало даже, что римские жрецы просто придумывали нового бога с новым именем, когда не знали, кому же в данном случае молиться.

Не отрицали римляне, что и у их соседей есть боги, которые заслуживают поклонения. Они только раньше не сталкивались с ними, им не нужна была помощь этих богов. Но, раз она понадобилась, римляне обращались к ним. Мы знаем, что во время войны римляне часто призывали богов неприятелей. Осаждают римляне город. Он сильно укреплен. Осажденные заперлись в городе за неприступными стенами, и все усилия римлян сломить их сопротивление напрасны. Осада затягивается. Тогда совершается особый обряд (evocatio), римляне вызывают богов осажденного города и молят перейти на их сторону. Римляне взывают к божеству осажденного города: «Бог ли, богиня ли, в чьей опеке состоит народ и город, вас я прошу, вам я поклоняюсь, у вас я молю, чтобы вы оставили народ этот и город, покинули их урочища, ограды, святыни и стены, отделились от них и навели на этот город страх, ужас, забвение и, свободные, пришли в Рим ко мне и моим; чтобы наши урочища, ограды, святыни и стены были вам приятнее и предпочтительнее, чтобы вы стали покровителями мне, народу римскому и воинам моим так, чтобы мы это знали и чувствовали; если вы это сделаете, я даю обет построить вам храм и учредить в честь вас игры»[5]. Но вот город взят, и боги его становятся богами Рима.

Конечно, особенно легко включают римляне в число своих богов богов латинян как родственного им племени. Рим давно уже один из сильнейших членов Латинского союза, и недалеко то время, когда союзу придется признать над собой власть Рима. К этому времени относится и включение в число римских богов богини Дианы – покровительницы всего Латинского союза. Когда же был взят город латинян Тускулум, в Риме стали поклоняться Кастору и Поллуксу – покровителям этого города. Появляются в Риме новые боги и благодаря сношениям с соседними народами, особенно с этрусками. У них заимствовали римляне богиню Минерву – покровительницу ремесел, а из города Вей получили и богиню-царицу, назвав ее Юноной.

Храм Фортуны Virilis в Риме

Но особенно важно, что под влиянием этрусков и даже под их руководством строится в Риме первый храм Юпитера, Юноны и Минервы. С этого времени храм Юпитера на Капитолии делается главной святыней Рима. Сам же Юпитер становится богом-покровителем жизни государства, он хранит Рим, заботится о росте его могущества, дает счастье римскому оружию, он хранитель законов, правды и данного слова. Клятва именем Юпитера – самая священная клятва.

С этого времени стали римляне делать статуи своих богов, которые раньше не имели определенного облика и никогда не изображались. И в этом первыми учителями римлян были этруски. Они сделали из терракоты статую Юпитера с молниями в руках для Капитолийского храма. Появились в Риме изображения и целого ряда других богов и богинь: Юноны, Минервы, двуликого Януса, Сатурна, Марса и других. Конечно, эти изображения вначале были грубы; но когда в Риме усилилось влияние греков, тогда и статуи римских богов стали изящнее, возвышеннее. Один за другим строятся и храмы: богу Сатурну, Кастору и Поллуксу, Диане и другим богам. Пышнее становятся жертвоприношения римлян, их игры и религиозные процессии.

Наряду с влиянием соседей Рима все сильнее становится влияние Греции. Это влияние идет главным образом из греческой колонии Кум. Рим рано стал получать хлеб из богатых Кум и из греческих колоний юга Италии. Торговля с Кумами была особенно оживленна. Завязывались все более тесные сношения. Из Кум, по всем вероятиям, принесены были в Рим и знаменитые Сивиллины книги – сборник древних оракулов. Римляне окружили легендами время появления книг Сивиллы в Риме и отнесли его к древнейшим временам Рима. Вот что говорит римская легенда о том, как попали эти книги в Рим: однажды к римскому царю Тарквинию Гордому (Тарквинию Приску?) пришла старая женщина и предложила ему купить девять книг с изречениями. Она просила за них громадную сумму денег. Но Тарквиний колебался их купить. Тогда женщина сожгла три книги и предложила купить оставшиеся шесть. Ее спросили, сколько она хочет получить за них. Женщина назвала прежнюю сумму. Тарквиний был удивлен, он не мог понять, почему так дорого стоят эти книги. Но женщина, не говоря ни слова, сожгла еще три книги, а на вопрос, что же стоят три оставшиеся, опять потребовала за них ту же цену, что и за девять. Тогда только понял Тарквиний, что книги бесценны, и купил их. Это и были Сивиллины книги. В римской религии книги эти имели громадное значение. С ними справлялись всякий раз, когда случалось какое-нибудь бедствие или боги посылали зловещее знамение. В них искали ответа, как умилостивить разгневанных богов.

По всем вероятиям, почти одновременно с Сивиллиными книгами стали в Риме поклоняться и Аполлону, первому греческому богу в Риме. Какое-нибудь большое бедствие заставило римлян ввести Аполлона в число своих богов. Ему поклонялись вначале как богу-врачу, исцелявшему от болезней. Сейчас же вслед за Аполлоном римляне стали поклоняться богу Дионису и богиням Деметре и Коре. Они назвали этих греческих богинь и бога римскими именами Цереры, Либеры и Либера. Предание о введении культа этих богов говорит, что в Риме был страшный голод вследствие неурожая и плохого подвоза хлеба из Кум. Римляне обратились к Сивиллиным книгам, и по указанию в них решено было построить храм этим богам, которых особенно чтили в Кумах. Вскоре построен был храм еще богу – покровителю торговли Меркурию, т. е. греческому Гермесу. Римские купцы считали, что они находятся под особым покровительством Меркурия, и день основания его храма стал праздником всех римских купцов. Стали римляне поклоняться и богу моря Нептуну (греческий Посейдон), богу Эскулапу (греческий Асклепий) и другим иноземным богам.

Все эти боги, хотя и стали богами Римского государства, но все же стояли отдельно от исконных богов Рима. Новым богам поклонялись не так, как старым римским. Поклонялись им и приносили жертвы по особому греческому обряду. И жрецы у них были свои особые, с децемвирами во главе. Римские жрецы – понтифики, фламины и другие, избиравшиеся из числа патрициев, – не участвовали в культе новых пришлых богов. Вообще пришлые боги были в значительной степени богами плебеев, которые могли быть жрецами этих богов. Патриции, не допускавшие в число жрецов старых римских богов плебеев, предоставили плебеям быть жрецами богов-пришельцев. Это было не опасно для патрициев, ведь новые боги не влияли на государственные дела Рима. Плебеи же охотно становились жрецами богов-пришельцев, они видели в этих богах противовес старым патрицианским богам Рима. Плебейские эдилы хранили даже весь свой архив и плебейскую казну в храме Цереры (Деметры). Простой народ привлекали эти боги, близкие к людям, доступные, сильнее действующие на душу, чем старые боги Рима. Привлекали и церемонии, совершавшиеся в честь этих богов. Среди церемоний особенно интересны лектистернии и суппликации.

Лектистернии совершались следующим образом. В каждом храме новых богов находилось особое ложе. В определенный день, преимущественно в день основания храма, на это ложе клалось изображение бога, а перед ним на небольшом столе ставились принесенные жертвы, получалась как бы трапеза бога. Когда же Рим постигало какое-нибудь бедствие, например моровая язва, то устраивались лектистернии нескольким богам. Изображения богов в роскошных одеяниях клались на богато убранные ложа. Пред ними ставились столы с жертвами; возжигались куренья. Это был пир богов. Пиром этим старались римляне смягчить их гнев.

Суппликации же были особые благодарственные, но чаще умилостивительные церемонии. В них принимал участие весь народ из города и окрестностей, мужчины, женщины, дети, и не только граждане Рима, но даже вольноотпущенники и чужеземцы. Под предводительством децемвиров шли все, увенчанные лавром и с лавровыми ветвями в руках, прежде всего к храму Аполлона, а затем к храмам и других богов. Все храмы в день суппликаций открыты. В них приносят в жертву богам вино и куренья. Молящиеся простираются ниц пред богами, целуют их колени и руки. Женщины с распущенными волосами, на коленях, простирают к богам руки. Все молят их, полные смирения, о милости.

Мы видим, как сильно изменилась религия Рима прежде под влиянием его ближайших соседей, а затем греков. Много новых черт внесено в нее. Боги Рима изменились, появились и новые боги. Но религия Рима продолжала изменяться и дальше. Эти изменения шли рука об руку с ростом Рима. Чем больше расширял Рим свои владения, чем больше народов должно было признать власть Вечного города, чем дальше знакомились римляне с Востоком, покоряли там одну страну за другой, тем больше новых черт вносилось в религию Рима, тем чаще встречаем мы среди исконных богов Рима богов чужеземных, а среди них – часто и таких, которые, казалось, должны были быть совершенно чуждыми римлянам.

Патриции и плебеи в старом Риме

В. Перцев

Это было около 400 года до P.X. Был базарный день, и в Рим из окрестных деревень съехались по своим нуждам крестьяне; иные из них приехали на больших четырехколесных ломовых телегах, тяжело нагруженных хлебом и овощами; другие – на легких двуколках, на которых были поставлены небольшие кадочки с маслом, кувшины с молоком или сосуды с вином. Все эти продукты своего земледелия и скотоводства крестьяне привезли в Рим затем, чтобы обменять их на нужные им городские изделия: оружие, плуги, кувшины и горшки для хранения вина и масла, башмаки, которые бы выдержали долгие переходы во время походов, и проч.; многим из них нужно было, кроме того, еще и выкрасить и вывалять в городе домотканую шерстяную материю. Хотя римские крестьяне предпочитали тогда большую часть того, что им было нужно, изготовлять у себя в деревне своими силами, но обойтись совершенно без городских предметов им было уже и тогда трудно; за этими предметами им приходилось обращаться к городским ремесленникам – медникам, горшечникам, башмачникам, валяльщикам и красильщикам.

Римский пахарь. (Этрусская бронза)

Бойко шла торговля на городском рынке; за проданное вино или хлеб городские жители отвешивали крестьянам в больших кусках медь (тогда еще не было чеканенной монеты и медь оценивалась по весу) и тут же обменивали эти грубые куски меди на нужные им городские изделия. Покупки крестьян были не сложны. Еще утром торг был окончен, и они собирались уже обратно; обыкновенно они посещали город не надолго и торопились поскорее вернуться к себе в деревню; хоть обратный путь их был и недолог (владения римлян в то время были еще очень невелики и самые отдаленные местности, подчиненные Риму, отстояли от него не далее как на 40–50 верст), но римские крестьяне были домовитыми хозяевами и боялись надолго оставлять свой дом без присмотра. На своих маленьких земельных участках они сеяли не только полбу, которая была самым распространенным злаком в те времена, но и усердно разводили стручковые плоды, овощи и виноград; кое-где они разводили маслины и смоковницы. С необыкновенным трудолюбием вспахивали по нескольку раз плугом свои земли и считали поле готовым к засеву не раньше, чем бороздки от плуга ложились так близко друг от друга, что поле не нужно было даже и боронить. В самом бедном римском хозяйстве было много домашней птицы (особенно гусей); почти у всех римских крестьян были лошадь, осел или мул для перевозки тяжестей, были пара быков для плуговой упряжки и одна или две коровы. За всем этим был нужен хозяйский глаз, и потому-то римские крестьяне не любили надолго уезжать из дома.

Впрочем, на этот раз многие из крестьян изменили своему обычному стремлению вернуться поскорее домой. Уже с утра они узнали, что на римском форуме по постановлению сената вывешено объявление, которым возвещалось, что через 17 дней в Риме состоится народное собрание по центуриям и что на нем будет решаться вопрос об объявлении войны этрусскому городу Веи. В обычное время крестьяне не особенно интересовались государственными делами и предоставляли их решать сенату и более богатым людям; но вопрос о войне близко касался их интересов: война означала длинный поход и долгое отсутствие из дома; от удачной войны можно было получить новые земельные наделы и поживиться от захваченной у врагов добычи. Война с этрусками особенно волновала римских крестьян; это был сильный, богатый и торговый народ, граничивший с Римом с севера, а Веи – один из самых больших и укрепленных городов в этрусской земле; уже 100 лет у римлян шли с этрусками войны, которые то прерывались на некоторое время, то снова возобновлялись. Было время, когда этруски были даже сильнее Рима; при последних римских царях они подчинили себе римлян; но Рим давно уже сбросил с себя власть этрусков и теперь решил сам перейти в наступление против них. Из всех этрусских городов римляне чаще всего сталкивались с Веями; этот город лежал совсем близко от Рима, всего в 1^1/2 часах ходьбы от него: вейенты делали постоянные грабительские нападения на римские земли, и крестьяне не раз на себе самих испытали, как опасно близкое соседство этого воинственного города. Поэтому предстоящее объявление вейентам решительной войны не могло не интересовать их. Они знали, что на римском форуме иногда произносились речи о тех вопросах, которые затем разрешались на народных собраниях, и во всяком случае бывали толки о разных крупных событиях; туда крестьяне и отправились теперь небольшой кучкой.

Работа в мастерской. Римский барельеф

Но, попав на форум, они сразу почувствовали себя там одинокими и затерянными. Площадь далеко не была полна народом, потому что общественная жизнь в Риме тогда была еще слабо развита; на площади крестьяне чувствовали себя чужими людьми. Прежде всего они натолкнулись на ремесленников, стоявших отдельной от других группой. В Древнем Риме их было довольно много, и уже с давних времен там существовало целых 8 ремесленных цехов: медники, плотники, валяльщики, красильщики, горшечники, башмачники, золотых дел мастера и музыканты. Крестьяне знали, что от них они не услышат ничего нового, и прошли мимо них. Действительно, ремесленники говорили о ценах на товары, об ожидаемых заказах и о ближайшей ярмарке – одним словом, о своих хозяйственных делах; сразу было видно, что военные и политические дела их мало занимают. Это было вполне понятно. По законам, приписываемым царю Сервию Туллию, большинство ремесленников не имели права принимать участие ни в военной службе, ни в центуриатных собраниях, решавших дела о войне и мире; только медники, плотники и некоторые музыканты были записаны в небольшом числе и в войско, и в центуриатные собрания. Но там они играли самую ничтожную роль (они составляли только 4 центурии из 193), и с их желаниями никто не считался; а, кроме того, война им не могла ничего дать, так как, живя в городе, они и не стремились получить земельные наделы. Поэтому-то они и не интересовались военными делами.

Зато большое оживление крестьяне заметили в кучке зажиточных плебеев, стоявших посреди площади и о чем-то горячо говоривших. Как и крестьяне, они приехали в Рим только утром или накануне на неуклюжих телегах и повозках, которыми они сами правили. Это были тоже деревенские жители, но их земельные владения были больше крестьянских: скупкой земли у соседей им удалось приобрести маленькие имения в 20–25 десятин. Конечно, это было небольшое богатство: в наше время их не сочли бы даже и за зажиточных людей. Большинство из них жили еще чисто по-крестьянски, в маленьких домиках, под одной кровлей со своими немногочисленными рабами; они сами еще участвовали в полевых работах, сами взрывали землю мотыгою на своем огороде, работая бок о бок со своими рабами. Но, не чувствуя нужды и обладая даже некоторыми излишками, они были свободнее в распоряжении своим временем и могли чаще, чем простые крестьяне, отлучаться в город. Поэтому-то они и больше понимали в государственных делах; из них выбирались кандидаты на доступные в то время для плебеев должности (военных и народных трибунов, эдилов); некоторые из них занимали даже место сенаторов. Но к самым влиятельным должностям – консулов и цензоров – их еще не допускали; даже и в сенате им было предоставлено право только молчаливого голосования; говорить речи и вступать в прения с другими сенаторами они не могли там. Поэтому они относились враждебно к патрициям и, несмотря на свою зажиточность, чувствовали себя ближе к крестьянам, чем к знати. К тому же их было тогда еще мало, и без поддержки крестьян они ничего не могли бы сделать. Теперь они живо обсуждали вопрос о предстоящей войне с Вейями, и крестьяне направились было к ним.

Крестьянин с коровой. Римский рельеф

Но их внимание отвлекла небольшая кучка людей, стоявших в углу площади и спокойно смотревших на толпившийся на ней люд. Привычный взгляд римлянина сразу узнал в них знатных людей – патрициев, хотя с первого взгляда они и мало отличались от других граждан, стоявших на площади; одеты они были почти в такие же домотканые туники и короткие тоги, как и остальные римляне. Их руки носили следы мозолей от физической работы, их лица загрубели от жгучих лучей солнца. В Риме их считали богатыми, но их богатства были немногим больше богатств зажиточных плебеев, исчислялись всего в несколько десятков десятин земли с прибавкой небольшого количества денег, нажитых на торговле.

Но на римском форуме эти невзыскательно одетые, с загорелыми лицами и с мозолистыми руками люди держали себя свободно и независимо. Похожие во всем остальном на крестьян, они не были похожи на них своею спокойной и уверенной манерой держаться. Сразу видно было, что для них политика – привычное дело и что на народной площади, где шли постоянные толки о государственных делах, они чувствовали себя как дома. Действительно, большинство из них имели постоянный городские квартиры и часто и подолгу проживали в городе. Многих из них привлекали в Рим и торговые дела, которыми они занимались помимо сельского хозяйства; а главное, эти знатные люди издавна привыкли руководить Римом и занимать главнейшие должности в государстве.

Древняя стена в Вейях. Гравюра XIX в.

Гордо, с презрительной усмешкой на спокойных лицах, смотрели патриции на робкие фигуры крестьян. «Смотри-ка, Люций, – сказал один из них, пожилой человек с важным лицом, стоявшему рядом с ним патрицию, – вон пришли деревенские мужики; видно, хотят узнать, не будет ли им какой поживы от войны. С тех пор как мы захватили земли ардейцев[6] и на них поселили несколько сот наших крестьян, они только и ждут от всякой войны, что новых земельных наделов; разбаловали мы их очень…» – «Твоя правда, Гней, – отвечал другой патриций, – только сами мы виноваты в том, что распустили их. Прежде сидели они себе спокойно по своим деревням и не рассуждали много, когда их посылали на войну; а теперь, с тех пор как мы пустили их в народные собрания да позволили им выбирать себе трибунов для защиты, они и подняли нос: теперь они хотят, чтобы им и большие наделы давали из завоеванных земель, и чтобы жалование за походы платили, и даже чтобы на высшие должности выбирали. А мы, вместо того чтобы обуздать их, только боимся их да уступаем им. Скоро они нам совсем на шею сядут».

«Не уступать им, друг Люций, – сказал первый римлянин, – нам нельзя, ведь если им станет уже чересчур плохо жить на наших землях, они уйдут от нас, поселятся где-нибудь в другом месте и положат основание другому городу; вспомни-ка, что было при наших отцах… А ведь из крестьян состоит наше войско, и без них нам не сладить ни с вольсками, ни с эквами, ни с этрусками. А если правду говорить, то дела наши совсем не плохи: пока и власть, и лучшие земельные участки еще в наших руках: а что касается до завоеванных земель, то ведь ты знаешь, что они почти все достаются нам же. Но ты прав: с простонародьем нам нужно бороться и не давать ему много воли. Только не эти деревенские мужики, которые и на собрания-то редко приезжают и в государственных делах мало толку понимают, нам опасны, а вот кто», – кивнул он в сторону центра площади, где стояли зажиточные плебеи. «А самые опасные из них, – продолжал он, – это те смутьяны, которые вышли из их же среды и теперь под предлогом помощи бедным людям волнуют государство. Вон один из них уже, кажется, что-то толкует крестьянам. Пойдем-ка туда – если мы не вмешаемся, он наделает бед».

К крестьянам, действительно, уже несколько минут назад подошел человек с твердыми и резкими чертами лица. Это был один из народных трибунов, защитников крестьян, выбиравшихся из среды плебеев на их собраниях в Риме по трибам. Трибами назывались те деревенские волости, на которые была издавна разбита римская земля. Уже давно деревенские жители имели право собираться на сходы для выбора себе начальников. А лет за 75 до описываемых событий им было дано право сходиться в определенные дни в городе всем вместе для рассуждения о своих делах и для выбора народных трибунов, причем для голосования они соединялись по своим деревенским волостям (трибам). Трибуны имели тогда большую власть в Риме, и к их помощи не раз обращались римские крестьяне, когда им грозила какая-нибудь беда. Трибун одним словом мог освободить крестьянина, если его продавали в рабство за долги или, заключив в оковы, бросали в темницу; он мог избавить всякого крестьянина от неправильного привлечения к военной службе, мог уничтожить всякое распоряжение консула и других властей, если они нарушали интересы плебеев, вообще мог защищать простых людей от всякой несправедливости и обиды. День и ночь были открыты двери его дома для каждого, ищущего у него защиты и охраны. Неудивительно поэтому, что знатные люди ненавидели трибунов всеми силами своей души.

По чистой и опрятной одежде подошедшего к крестьянам трибуна можно было заключить, что это человек не бедный. Хотя в трибуны можно было тогда выбирать всякого плебея, но обыкновенно предпочитали выбирать на эту должность более зажиточных людей из их среды; только зажиточный человек мог уделить достаточно времени и сил для служения государству, особенно на такой хлопотливой должности, как должность народного трибуна.

Оратор

Когда Гней и Люций подошли к кучке крестьян и говорившему с ними народному трибуну, они сразу насторожились. Трибун говорил о предстоящей войне с вейентами и как раз о том, чего они больше всего боялись, – о дележе земли. «Да, граждане, – говорил он, – вам предстоит тяжелое время. Среди воинских трудов, в снегу и инее, проводя время ночью в палатках, покрытых звериными шкурами, а днем за лагерными работами или в сражениях, вы проживете много тяжелых месяцев. Ваши полководцы не напомнят вам, что несут военную службу не рабы, а свободные люди, их сограждане, которых следует хоть зимой отводить домой в крытые жилища и которым нужно хоть когда-нибудь навещать свои деревенские хижины, своих родителей, детей и жен и иметь время пользоваться выгодами своей свободы и присутствовать на народных собраниях. И что же вам дадут за все эти труды, после того как вы своею кровью завоюете вейентскую землю? Нищенские наделы по 2 югера или немногим больше – для поселения на новой земле тем из вас, кому уже невмоготу будет кормиться с семьею от прежних наделов. А что будет с большею частью захваченной земли, вам уже известно по прежним примерам: она будет обращена в общественное поле, которым, как вы знаете, плебеям запрещено пользоваться. Цензор, как только кончится война, предложит всем желающим из патрициев занимать из этого поля столько земли, сколько каждый из них захочет; и они расхватают эти земли в несколько дней, не оставив на вашу долю ничего, кроме воспоминаний о пролитой крови и о тяжелых военных трудах. Правда, патриции будут считаться только арендаторами этих земель, обязанными платить за них в пользу государства ежегодную плату; но разве для кого-нибудь в городе тайна, что цензоры определяют эту плату в ничтожном размере, что взыскивается она со всякими льготами и послаблениями, а часто даже и совсем не взыскивается? И не думайте, чтобы патриции добровольно увеличили вам земельные наделы или допустили вас до пользования общественными полями: чем меньше ваши наделы, тем выгоднее для них. Ведь вы не пойдете просить у них взаймы хлеба и семян для посева, если у вас будет вдоволь всего и у себя. И вот вам мой совет, граждане: идите на войну и храбро сражайтесь с вейентами; без новых земель, приобретенных войною, вам не увеличить ваших наделов; а вейенты – богатый народ, и от него вам есть чем поживиться. Но ради войны никогда не забывайте и о другом своем враге, не менее опасном, чем этруски, – о патрициях; добивайтесь, чтобы они давали вам большие наделы, чем это было до сих пор, чтобы они допустили вас к пользованию общественными полями и чтобы вы во всем были уравнены с ними».

С раздражением слушали эту речь народного трибуна патриции. Они не сомневались, что в предстоящем народном собрании война с вейентами будет решена, потому что от нее ждали для себя выгод и патриции и плебеи, но этот трибун хотел вырвать из их рук главный результат победы – землю. И они гневно вмешались в речь трибуна… «Послушай, приятель, – презрительно сказал Корнелий, – послушать тебя, так у крестьян нет большего врага, чем патриции. Но кто до сих пор вел Рим к победам и чьи имена народ чтит, как наиболее славные в своей империи? Кому Рим обязан славой римского оружия? Не патрициям ли? А вы, граждане, – обратился он к крестьянам, – что получили вы от этих льстецов, от этих мнимых народолюбцев – трибунов? Под предводительством нас, патрициев, вы наводили страх на врагов на поле битвы и возвращались домой к своим пенатам, набрав добычу, отняв у врага землю, прославив государство и себя; а под предводительством трибунов вы наводили страх на патрициев на форуме, но разве вы когда-нибудь возвращались с народной площади богаче, чем были до этого? Я знаю, что велики ваши труды и опасности на полях битв и много убытков вы терпите, находясь в военное время подолгу вдали от ваших домов и полей. Но сенат, заботясь о вас, решил помочь вам и здесь; известно ли вам, что среди сенаторов уже давно идут разговоры о том, что несправедливо допускать безвозмездную службу граждан, когда казна обогащается от завоеванных земель, и что скоро будет издано сенатское постановление о выдаче воинам жалованья из казны? Теперь в военное время вы будете обеспечены, и вашему имуществу уже не будет грозить разорение тогда, когда вы будете жертвовать своею жизнью для государства. Вот что делает, граждане, для вас сенат; а ведь большинство сенаторов состоит из патрициев, на которых ваши мнимые заступники-трибуны так нападают».

Трибун с усмешкой выслушал эту речь патриция. «Умный ты человек, Корнелий, – сказал он, – но не хитры твои доводы, и разве малого ребенка тебе удалось ими обмануть. Ты говоришь о славном для Рима предводительстве патрицианских полководцев? Но, друг, ведь ты преимущество патрициев, которым они несправедливо пользуются, обращаешь в их добродетель. Для кого из нас тайна, что плебеи не потому мало прославились на воинском поприще, что не способны к военному начальствованию, а потому, что их не допускают до него! А в тех немногих случаях, когда плебеи в должности военных трибунов[7] начальствовали над римскими войсками, они одерживали победы не хуже патрицианских консулов. Но будем говорить правду и смотреть в корень вещей: ведь прославляли римское оружие и государство не полководцы, а простые солдаты – те самые крестьяне, которых ты видишь перед собой, и им подобные; вы же, патриции, умели только пользоваться плодами этой славы. Если мы даже оставим в стороне вопрос о материальных выгодах от побед, скажи, чей почет увеличится в государстве после удачных войн и кто, ссылаясь на прославленный войною имена предков, потребует для себя высших должностей, консульских и цензорских мест? Не вы ли, члены патрицианских родов? А чтобы успокоить плебеев и отделаться от их требований, вы бросаете и им кость – солдатское жалованье. Но обсудим и этот вопрос и посмотрим, насколько эта кость может удовлетворить крестьянский голод. Скажи, откуда сенат достанет денег на жалованье солдатам, кроме как обложивши тех же крестьян, из которых выходят солдаты, податью? Выходит, таким образом, что патриции щедры к другим на чужой счет. До сих пор вы, граждане, не платили податей в казну, а теперь в годы войны, помимо тяжести военной службы, вы будете еще нести и тяжесть обязательных налогов на военные нужды[8]; и вместо облегчения на вас ляжет только новое бремя. Вот и рассудите, граждане, друзей или врагов вы имеете в патрициях».

С этими словами трибун отошел от крестьян. Его дело было сделано. Он разъяснил крестьянам, как мало они до сих пор получали выгод от войны и что может дать им война, если они будут настаивать в своих требованиях; и гневными взорами проводили его патриции. Они уже предчувствовали, что вслед за прежними уступками в пользу плебеев им придется скоро сделать еще и новые, самые тяжелые для них.

Прошло 2^1/2 недели после этого. Еще 2 раза в очередные базарные дни на римском форуме опубликовывалось о дне предстоящих центуриатских собраний и о вопросе, который будет на них обсуждаться. Наконец назначенный день наступил. Нелегко было его выбрать. Прежде всего нельзя было назначать собрания на праздники; но и в будни народное собрание могло состояться только в дни, которые были угодны богам. А узнать это было непросто. Жрецы вспоминали дни, в которые с городом случалось раньше какое-нибудь несчастье, и объявляли, что в эти дни нельзя собираться для решения военных дел, потому что боги были разгневаны тогда на римских граждан или отсутствовали из города, и эти дни навсегда считались несчастными. Наконец день народного собрания выбирался, по всем признаками угодный для богов. Но для большей уверенности в этом всю ночь накануне консул (или лицо, заменяющее его в высшем командовании над армией) проводил без сна под открытым небом на Марсовом поле и вместе с авгуром наблюдал знамения, посылаемые богами на небе. Авгур толковал эти знамения, и только в том случае, если все предзнаменования оказывались благоприятными, можно было с уверенностью сказать, что собрание на другой день состоится.

Конечно, тут не обходилось без злоупотреблений. И жрецы, и должностные лица держали по большей части руку тогдашней знати и часто какое-нибудь простое явление природы объявляли религиозным препятствием для собрания, если патрициям день собрания был почему-либо неудобен, например, если наиболее влиятельных из них не было в городе, или если они просто хотели оттянуть обсуждение какого-нибудь неприятного для них вопроса. Часто, кроме того, если патриции хотели, чтобы на собрания приходило поменьше крестьян, они подговаривали жрецов назначить день собрания в разгар полевых работ, когда крестьянам оказывалось почти невозможным отлучиться из дому.

На этот раз патрициям не было выгоды оттягивать день собрания, и с раннего утра по призывному звуку рога, раздавшемуся с римской крепости, к Марсову полю потянулись толпы римских граждан. Первоначально народ являлся на центуриатные собрания в полном вооружении; но и впоследствии только тот, кто служил в войске, мог присутствовать на этих собраниях. Поэтому-то собравшиеся на них граждане назывались «войском»: этим и объяснялось, почему собрания по центуриям происходили за городской чертой – на Марсовом поле. В городе действовали гражданские власти; там производился суд, там цензоры оценивали имущество граждан, там граждане собирались на собрания по трибам, чтобы обсудить свои дела или принять новые законы. Только за чертой города вступали в свои права военные власти и войско вооружалось правом повелевать. Поэтому же центуриатными собраниями могли руководить и председательствовать на них только должностные лица, имевшие права военачальников: диктаторы, консулы, военные трибуны, позднее преторы.

Наконец площадь Марсова поля наполнилась народом, и на римской крепости в знак начала собрания взвилось красное военное знамя. Это было напоминанием собравшимся, что враг постоянно им угрожает и что граждане прямо с собрания могут быть призваны под военные знамена и отправлены в поход. Председатель собрания, один из военных трибунов, сопутствуемый понтификами, авгурами и жертвоприносителями, принес жертвы богам, произнес торжественный молитвы и открыл собрание обычными словами: «Да будет это собрание наше счастливо, успешно, благополучно и во благо». После этого он обратился к собравшимся с речью, в которой рассказал о тех обидах, которым римляне подвергались в прежние времена со стороны этрусков, о том, как этруски постоянно вторгались в римские владения и переманивали к себе римских союзников. «Теперь, – говорил он, – нам пришло время отомстить им. Никогда положение наше не было более благоприятным. С севера этрусков теснят кельты, с юга наступим мы, и им придется биться на 2 фронта. Нам представляется теперь возможность вести войну наступательную, а не оборонительную, и мы будем бороться не только против Вей, но и из-за обладания ими». И вслед за тем он стал перечислять те блага, который получат римские граждане после победы над вейентами, – новые земли, несметную добычу, военную славу, а главное, прочный мир, который даст возможность римским крестьянам спокойно и безопасно трудиться на их полях.

Собравшиеся безмолвно слушали речи председателя. В древние времена у римлян не было в обычае вступать на собраниях в длинные прения; они предпочитали спорить и обсуждать вопросы на случайных сходках, собиравшихся в базарные дни на форуме, а на самых собраниях по большей части говорил только один председатель; лишь иногда, когда вопрос был недостаточно ясен, к народу обращался еще какой-нибудь из заслуженных, известных сенаторов; председатель во всяком случае имел право не допускать никаких прений. В римском народном собрании не было и тени той свободы слова, которая существовала в афинском государстве, где каждый мог говорить, о чем ему угодно. Поэтому-то в Риме народное собрание находилось в руках у председателя, который всегда занимал какую-нибудь должность. Пользоваться влиянием на народ, не занимая никакой должности, только вследствие умения хорошо говорить, как это бывало в Греции, в Риме было невозможно. Поэтому же в Риме никогда не было таких безответственных руководителей народа, какими были греческие демагоги. А сам председатель, прежде чем выносить какой-нибудь вопрос на решение народного собрания, обыкновенно обращался за согласием к сенату и предлагал народу вопрос в такой форме, которую одобрил сенат. Народу оставалось или целиком отвергнуть этот вопрос, или целиком принять его без всяких возражений.

И теперь, закончив свою речь, председатель сказал: «И вот, граждане, с согласия сената я предлагаю вам решить: угодно ли вам утвердить и одобрить войну с вейентами или нет?». Это значило, что теперь уже пора приступить к голосованию. Раздалась военная команда: «По центуриям, стройся!» Огромная площадь заволновалась. Граждане разделились на группы, и каждый отошел к той центурии (роте), к которой он был приписан. Впереди всех встали 18 центурий самых богатых людей в Риме, которые должны были на войну являться на коне и потому назывались всадниками; из них 6 первых состояли из патрициев. Затем следовали 80 центурий первого класса, состоявших из граждан, обладавших полным земельным наделом – югеров в 20; это были уже крестьяне, хотя и бедные; позднее их состояние было оценено на деньги, причем в этот класс были занесены граждане, имевшие состояние не менее как на 100 000 ассов. Затем следовали крестьяне уже победнее, с земельными участками приблизительно в 15, 10 и 5 югеров; они составляли три следующих класса – 2‑й, 3‑й и 4‑й – по 20 центурий в каждом. Позади них стояли 30 центурий еще более бедных людей, у которых было только по 1/8 полного земельного надела (2–3 югера). Это был 5‑й класс. Наконец, позади всех стояли уже самые бедные люди, не имевшие никакой собственности; их звали в Риме пролетариями, и они составляли только одну центурию. Из ремесленников медники и плотники стали в рядах второго класса (из них были образованы 2 центурии); музыканты – в рядах более бедных граждан 4‑го класса, образовав также 2 центурии.

Когда граждане разделились по центуриям, то сразу бросилась в глаза разная их численность. В большом числе пришли только всадники, т. е. самые богатые люди; они были почти все в сборе. Много (хотя и значительно меньше) было граждан почти во всех центуриях первого класса; но уже в центуриях 2‑го класса было много отсутствующих, а граждан следующих классов оказалось совсем мало. Среди последних центурий были такие, в которых оказалось всего по несколько человек. Как мы уже говорили, бедным людям из-за их хозяйственных забот было трудно отлучаться из дому даже и в важных случаях. Но помимо этого у них не было и желания приходить на собрания по центуриям, так как дело обыкновенно решалось одними центуриями первого класса (их было большинство – 98 из 193), и другим центуриям не приходилось обыкновенно даже и участвовать в голосованиях. Различались между собой центурии по численности еще и потому, что в каждом классе одна половина центурий состояла из людей пожилых (от 45 до 60 лет), а другая половина – из молодых (от 17 до 45 лет). Конечно, число людей старших было меньше, чем младших, потому что вообще людей после 45 лет меньше, чем до этого возраста.

Но вот началось голосование. Оно происходило тоже в нескольких местах. Выстроившиеся по центуриям граждане через узкие мостки шли в огороженное плетнем место (ovile, saepta); при входе в него стояли контролеры, которые опрашивали каждого голосующего о его мнении, объявлять ли войну вейентам или нет, и отмечали на особой таблице точкой, за что он подает голос – за войну или против. Голосование таким образом происходило открыто, и мнение каждого становилось известно всем окружающим. Поэтому-то многие не решались голосовать по убеждению, боясь этим вызвать против себя неудовольствие своих кредиторов или соседних помещиков, а часто просто опасаясь высказываться открыто против ясно выраженного общественного мнения.

Как и всегда, первыми голосовали всадники. Контролеры быстро подсчитали, что в каждой из всаднических центурий огромное большинство высказалось за войну, и особые глашатаи тут же громко объявили результат голосования. Затем наступила очередь для центурий первого класса. И здесь единодушие было почти полное: одна за другой проходили центурии этого класса за плетневую ограду, и в каждой из них большинство оказывалось за объявление войны вейентам. Когда проголосовали все 80 центурий первого класса, дальнейший счет был прекращен: 80 пехотных центурий вместе с 18 центуриями всадников составляли большинство. Ожидание низших классов, что до спроса их голосов дело не дойдет, подтвердилось в полной мере. Если бы даже все остальные центурии голосовали против войны, это не изменило бы результата голосования. Но ожидать этого было нельзя ни в каком случае: от предстоящей войны все римляне – и богатые, и бедные, и патриции, и плебеи – ожидали земельных наделов и доли военной добычи. Поэтому-то война с Вейями была популярна, как и вообще все войны в то время, и спор между римлянами шел лишь о том, что сделать с завоеванной землей и как ее разделить…

Когда подсчет голосов первого класса был окончен, председатель собрания снова взошел на свое место и торжественно объявил о результатах голосования. После этого собрание было распущено и с крепости снято красное военное знамя, развевавшееся на ней. Дело было окончено, война с вейентами решена. Правда, решение народного собрания подлежало еще утверждению со стороны сената, но никто не сомневался, что сенат, сам поднявший вопрос о войне с Вейями, одобрит ее. Граждане расходились по домам в полной уверенности, что уже через несколько дней им придется выступить в поход.

Прошло после этого около 100 лет. Уже давно кончилась война с Вейями, которая была решена на описанном народном собрании, и римляне в ряде чудесных рассказов вспоминали о геройском мужестве своих дедов, боровшихся под Вейями, и о подвигах своих полководцев. В этих рассказах было много вымыслов и прикрас, потому что римлянам хотелось представить дела своих предков как можно более в славном виде. Но даже и без выдумок римлянам было чем похвалиться в своих воспоминаниях о вейентской войне; она и в действительности имела славный для них исход. Когда после долгой и упорной борьбы Веи были наконец взяты, римляне разрушили этот богатый город до основания; вейентская земля была присоединена к римской области, и все вейентские граждане проданы в рабство; огромные, по тогдашним понятиям, богатства, состоявшие из денег, золотых и серебряных предметов, достались в руки победителей и были разделены между воинами. Но римляне любили вспоминать о войне с Вейями не только потому, что она принесла славу их оружию; со времени этой войны стала изменяться довольно быстро и жизнь внутри Римского государства, и теперь многое из того, о чем говорил на форуме народный трибун, уже осуществилось. Пойдем снова на римский форум в базарный день и посмотрим, что там происходит.

Римлянин в тоге

Вон кучка крестьян, приехавших, как и прежде, в Рим за покупками; их несколько больше, чем прежде, потому что владения римлян расширились и в Рим приезжали теперь крестьяне не из одного только Лациума, но и из областей Северной и Средней Италии; к тому же развились и торговые сношения Италии с Римом, и крестьяне чаще, чем прежде, стали наезжать в Рим за покупками. Но не только числом отличаются эти крестьяне от своих предков, 100 лет тому назад тоже приезжавших в Рим; они держатся смелее и свободнее, и меньше робости в выражении их глаз; видно, что они вырвались хоть отчасти из цепких тенет нужды, которые прежде так крепко их держали. Действительно, после взятия Вей положение крестьян стало улучшаться; после жарких споров с патрициями им удалось добиться, что уже из той земли, которая была отнята у вейентов, им были даны не прежние ничтожные наделы югера по 2, а довольно крупные земельные участки по 7 югеров; а вслед за вейентской войной в течение всего IV века крестьяне вели еще много других удачных войн – с этрусками, вольсками, эквами, самнитами, и на отнятых у них землях они каждый раз получали небольшие наделы в полную собственность; и таким образом под влиянием удачных войн их положение стало мало-помалу облегчаться. Потому-то и чувствуют они себя более независимо на городском форуме, и не видно прежней забитости во всем их облике.

А вот в белых тогах, из-за которых проглядывают широкие пурпуровые полосы туники, стоят несколько сенаторов. Трудно поверить, что в этой группе мирно, по-товарищески беседующих людей сошлись потомки когда-то непримиримых врагов – патрициев и зажиточных плебеев. А между тем это так, и теперь богатый плебей действительно чувствует себя ничуть не ниже самого знатного патриция. Мало того: вот потомок знатной патрицианской фамилии почтительно слушает речь человека, одетого в тогу, окаймленную пурпуровой полосой, какую носят лица, занимающие высшие должности в государстве. Это консул; он родом из плебеев, но в теперешнее время это не умалит его достоинства, и на его плебейское происхождение уже никто не обратит внимания. Уже давно высшие должности консула, диктатора, вновь учрежденная в IV веке должность претора стали доступны для плебеев; теперь они ничем не отличались по правам от патрициев и наравне с ними вошли в состав новой знати, образовавшейся в Риме, – нобилей.

Разрешился вопрос и об общественном поле, к пользованию которым допускались прежде только одни патриции. Плебеям удалось добиться доступа к нему уже скоро после окончания вейентской войны. Теперь после каждого нового завоевания цензор обращался с предложением занимать из обращенной в общественную земли участки уже не к одним патрициям, но и ко всем желающим. Правда, воспользоваться этим предложением из плебеев могли только одни зажиточные люди: для того чтобы обработать порядочный участок земли, нужны были и хорошие земледельческие орудия, и довольно много работников, и много семян, хотя бы для первоначального посева; завести все это простому крестьянину было не под силу. Зато зажиточные плебеи, захватывая участки из общественного поля, стали богатеть еще больше, и скоро наиболее предприимчивые из них уравнялись в богатствах с самыми богатыми из патрициев. Потому-то и заглохла теперь старая вражда между патрициями и богатыми плебеями; им уже не из-за чего враждовать; и права, и богатства у них одинаковы. Потому-то разбогатевшие плебеи и чувствуют себя товарищами патрициев, как люди одного с ними общества.

Но едва ли не большую часть форума занимают теперь ремесленники и мелкие торговцы; их уже значительно больше, чем прежде. Особенно много среди них вольноотпущенников, отцы которых попали к римлянам в плен и были проданы в рабство; а теперешние господа отпустили их на волю и даже дали маленький капиталец, с тем чтобы они занялись каким-нибудь доходным промыслом, отдавая часть от этого дохода своим бывшим господам. Если бы мы подошли к этим грязновато одетым людям и прислушались к их шумным и оживленным разговорам, то услышали б толки не об одних только хозяйственных делах. Вот торговец раскрашенной глиняной посудой, которую он вывез из Аттики, громко сетует на то, что горожане до сих пор еще имеют мало значения при решении всяких вопросов в собраниях народа. «Клянусь Геркулесом, – говорит он, – нас ни во что не ставят в Риме, и, как ни будь богат, а если у тебя не будет ни клочка земли, то на форуме и на Марсовом поле ты будешь значить меньше, чем самый бедный крестьянин: вот теперь скоро придет время трибутных собраний и загонят нас в наши 4 городские трибы, и как много нас ни будь, все равно ведь решат все деревенские трибы, потому что их гораздо больше, чем наших городских». – «Да, больше-то их больше, – подхватывает его речь другой горожанин, красильщик шерстяных материй, – да народу в эти трибы приходит не помногу; наши городские трибы битком набьются народом в день голосования, а что нам из того толку, когда в наших руках будет всего 4 голоса, а в руках имеющих землю – 31, хоть бы в каждой из их триб оказалось всего по 2 десятка человек?» Толпа горожан волнуется; раздаются презрительные замечания и иронические шутки по адресу крестьян, кучка которых подошла ближе к ним; а если на площади покажется новый сенатор или магистрат, то и его появление вызовет либо возгласы одобрения, либо открытые выражения неудовольствия. Видно, что прежнее политическое равнодушие горожан уже исчезло и что они, несмотря на свой небольшой вес в народном собрании, во всяком случае не хуже, а во многих случаях и лучше разберутся в политических вопросах, чем крестьяне.

Так сильно изменилась за протекшие 100 лет жизнь в Риме, так по-новому стали себя чувствовать различные группы римского общества…

В старинном суде

К. Успенский

Жизнь старинного Рима почти вся происходила на форуме: здесь сосредоточивалась и торговля в лавках и тавернах, тянувшихся по трем сторонам этой узкой четырехугольной площади; здесь собирались сходки граждан, здесь справлялись праздники, совершались всякого рода дела. Здесь же и просто граждане проводили время, обменивались мнениями, завязывали нужные знакомства, узнавали всякие новости. Все разговоры, недоразумения и ссоры между римлянами всегда кончались неизменным восклицанием: «Пойдем на форум!»

Римский форум. Слева – развалины базилики Юлия.

Справа – арка Септимия Севера

В будничный день на площади уже с раннего утра толпится много народа, потому что здесь же производится и суд, начинавшийся обыкновенно ранее полудня. Жители деревень, боясь опоздать к тому времени, когда выйдет на площадь гражданский судья – претор, чуть ли не с ночи дежурят на форуме. Они пришли сюда вместе с родственниками и друзьями, так как у римлян зазорным считалось покинуть близкого человека в опасную и трудную минуту. Загорелые, запылившиеся в пути, эти земледельцы и скотоводы робко жмутся к стенам. Подходят потом и горожане, все люди бывалые и бойкие: многие из них не раз были в походах, езжали и по морю, видали чужие страны. Среди них выделяются важные господа в светлых одеждах. Они гордо держатся, окруженные своими близкими, и брезгливо сторонятся от простонародья. Некоторые из ожидающих крепко держат и не выпускают людей, которых они привели с собой. Это – потерпевшие, которым удалось захватить своих обидчиков, не желавших идти на суд. (Претор разбирал дела только в том случае, если налицо были обе спорившие о чем-либо стороны; но в то же время потерпевший должен был сам, своими силами представить на суд того, кто нарушил какое-нибудь его право. Иногда с большим трудом удавалось задержать и притащить на форум обидчика, но и здесь его нужно было крепко держать, чтобы он не убежал до прихода претора.)

Теснее и оживленнее становится на площади. Громче гудит говор сотен голосов. Толкутся, суетятся, хлопочут люди, возбужденные ожиданием суда. Вот поссорившиеся все еще стараются доказать друг другу свою правоту, кричат, бранятся, и в этом споре участвуют друзья того и другого. Невдалеке приведший вора человек, волнуясь, крикливо рассказывает окружающим в который уж раз, как он спал ночью и вдруг проснулся; слышит, кто-то скребется за стеной. Думал – мышь… и так далее, вплоть до того, как повел захваченного вора на суд.

Дальше несколько крестьян, раскрыв рты, с благоговением слушают чисто одетого горожанина, объясняющего им, как следует вести себя на суде, что говорить и делать, чтобы не нарушить закона и не погубить тем своего дела. Он говорил, что самых законов они постичь не могут по своему невежеству. Законы, по которым судят, открыты людям самими богами. Понимать и толковать их дано только избранным людям, близким к богам священникам и мудрейшим из граждан. Если они пришли в суд и хотят, чтобы суд защитил их, признал их правоту, одной правоты для этого мало. Необходимо, чтобы о ней они заявили на основании одного из законов. Для этого они, представ перед претором, должны произносить в точности положенные исстари слова, сопровождая их определенными движениями. Одно малейшее упущение, случайно сорвавшееся лишнее слово ведет к тому, что весь иск, все дело может быть проиграно, потому что нарушен закон. Крестьяне просят доброго человека научить их этим таинственным словам – и повторяют за ним, зазубривая, вопросы и ответы, какие каждому из них надо было давать на суде. А потом не переставая шепчут мудреные фразы, боясь забыть и не донести до суда. Солнце уже высоко и печет немилосердно, но эти привычные к жаре люди даже не замечают его. И только пот крупными каплями падает с их загорелых, разгоряченных лиц.

С важной степенностью, подобающей высокому сану, не смотря по сторонам, серьезный и недоступный, появляется претор. Сопровождающие его рассыльные-ликторы расталкивают толпу, расчищая для него дорогу. Претор проходит к трибуналу, судебной площадке, поднимается на нее и садится в старинное кресло, сделанное в виде колесничного сиденья. Все так же молча он взмахом руки открывает заседание. Граждане, окружившие трибунал, сразу стихают и настораживаются. Служители размещают пришедших на суд в известном порядке, устанавливая очередь.

Первыми предстали перед претором – два крестьянина: черные, загорелые, сутуловатые, они были похожи друг на друга. Их можно было принять за родных братьев. Они принесли с собой глыбу земли и, положив ее на помост, стояли, обмениваясь злобными взглядами. Этот ком земли обозначал собой ту вещь, из-за которой шел спор. Спорный предмет непременно полагалось представить на суд. Целого земельного участка, из-за обладания которым спорили крестьяне, принести с собой было невозможно: его дозволялось заменить небольшой частичкой его – точно так же, как вместо всего дома можно было доставить на суд одну кровельную черепицу, вместо целого стада – одну голову скота.

Один из крестьян, тот, который выступал в качестве истца, держал в одной руке соломинку, заменяющую копье, как выражение права собственности, а другую наложил на земляной комок и медленно, нараспев, произнес заученную фразу, которая полагалась: «Я утверждаю, что по квиритскому праву человек этот мой. Как сказал, так вот и произвел захват». Претор переводит взгляд на другого крестьянина, ожидая его ответа. Если тот промолчит, то значит, что он отступается от своих притязаний, признается в своей неправоте. Тем самым закончился бы и весь суд. Но ответчик уступить не хочет: он выступает вперед, говорит и делает то же самое, что и истец. В таком случае должен вступиться претор. Но при этом он не пытается выяснять дела, не задает никаких вопросов ни истцу, ни ответчику, чтобы установить, кто из них прав и кто неправ. Он делает только положенный возглас: «Шлите оба человека».

После этого судящиеся обмениваются еще несколькими фразами. Они произносят их отчетливо и твердо, как вызубренный урок, чтобы ни к чему нельзя было придраться. Но видно, что в этих словах они не выражают своих мыслей, что они и не понимают смысла стершихся от старости фраз. Истец говорит: «Вопрошаю тебя, не скажешь ли, на каком основании ты произвел захват?» Ответчик: «Я поступил по праву, действуя так!» Истец: «Раз ты так поступил несправедливо, вызываю тебя биться на пятьдесят ассов!» Ответчик: «А я – тебя!» Эти переговоры означали, что ответчику удалось в установленной законом форме отстоять себя от притязаний истца.

Спор оставался неразрешенным. Но претор объявил дело законченным в его суде: дальнейшее его уже не касалось. Тяжущиеся должны были перейти с своим спором к другому судье, уже не должностному лицу, а тому из уважаемых граждан, которого оба они изберут. Они назвали, кого желали бы иметь судьей, претор утвердил его, вместе с тем определив, кто из судившихся должен владеть предметом спора до полного окончания дела.

С крестьянами, тягавшимися из-за земли, было покончено. Служители претора отвели их в сторону, а на их место вышел коренастый толстяк, с злорадством тащивший за руку бледного, худого и плохо одетого старика. Претор равнодушно взглянул на этих людей: кредитор привел неисправного должника – дело было обычное и ясное. Упитанный кредитор хорошо известен претору: он уже не раз приводил свои жертвы в суд. И старика он тоже потом узнал: он был из деревни, соседней с его имением. Всегда и во всем не везло бедняге, а в последние годы доконала его еще и болезнь. Он разорился, запутался и попал в хищные лапы сытого и самодовольного кулака. Кредитор громко и уверенно сделал полагавшееся заявление о том, что старик занял у него известную сумму на определенных условиях, что в должный срок он не возвратил долга, что согласно закону ему дано было льготных 30 дней, но и за это время он не расплатился. Опираясь на свое законное право, он теперь привлек его на суд посредством установленного «наложения руки».

Старик молчал, опустив седую голову: ответчику в таком деле не полагалось защищаться. Оспаривать было и нечего, так как факт неплатежа долга считался уже установленным. Должник мог получить вновь свободу только в том случае, если он немедленно уплатит долг, или же если кто-нибудь выступит на его защиту и на свой риск начнет спор с заимодавцем. Но все знали, что в случае проигрыша спора пришлось бы заплатить двойную сумму, и никто не хотел рисковать. Претор нарушил тяжелое безмолвие заявлением, что кредитор прав и что он может делать с должником, что хочет. Кредитор мог теперь забрать его с собой и, связав, запереть его у себя в доме. Лишь одно обязан был он проделать: в течение 60 ближайших дней выгонять его на форум, когда там происходит рынок, и заявлять во всеуслышание, сколько он остался должен. Но если и здесь не находилось никого, кто бы пожелал уплатить за должника, заимодавец имел право продать несчастного за Тибр в рабство, а то и просто убить его.

Торжествуя, высоко подняв свое лоснящееся лицо, толстяк потащил сквозь толпу еще державшегося на ногах старика. А перед претором стояли двое новых тяжущихся. На одного из них, немолодого уже, осанистого человека судья взглянул с большим изумлением: это был глава одной из виднейших фамилий, за год перед тем сам отправлявший должность претора. Его противником был какой-то лохматый простолюдин в обтрепанной и заплатанной одежонке, влекший за собой на веревке упиравшуюся и мотавшую головой корову. Это животное крестьянин забрал из стада барина, чтобы заставить его заплатить за белого теленка, которого барин купил у него для жертвоприношения. Он поступил правильно, по закону; кто-то из врагов барина научил его сделать так. И здесь, перед претором, крестьянин удачно и без ошибок отчеканил первое полагавшееся при таком иске заявление. Важный его противник, знакомый со всеми тонкостями судебного дела, небрежно процедил свой ответ. В следующей своей фразе он, как будто нечаянно, вместо полагавшегося по закону слова «животное» употребил слово «теленок». В волнении то же самое невольно за ним повторил и крестьянин. Этого было довольно, чтобы все его дело было потеряно. Претор равнодушно объявил иск незаконным, потому что закон признает только иски о животных, без обозначения, о каких именно. Сорвавший дело барин, громко хохоча, пошел домой, а крестьянин, у которого отобрали корову, долго еще стоял на площади, растерянный и очумелый.

Быстро сменяли друг друга перед претором отдельные иски и тяжбы, тянулись однообразной вереницей; выступали и граждане, потерпевшие кражу, но успевшие захватить вора и представлявшие его на суд посредством «наложения руки». И снова претор и стороны произносили все одни и те же фразы. И было похоже не на суд, а на какой-нибудь религиозный обряд. Претор не разбирал и не решал дел, потому что все было заранее предрешено: вор, захваченный на месте преступления, должен быть высечен и передан затем в распоряжение потерпевшего; вор, не пойманный, но изобличенный, должен уплатить двойную стоимость украденной вещи. Так установлено в старинных законах, которые на двенадцати медных досках выставлены здесь же, на площади.

Претор вскоре после полудня уже успевает покончить с делами. А в это время другой суд, производящийся невдалеке, на том же форуме, во всем разгаре: там восседает на скамье не сановный, а избранный самими тяжущимися судья, пожилой, солидный человек из влиятельной, всеми уважаемой фамилии. К нему перешло одно из дел из преторского суда, потому что там ответчику удалось по всем правилам оспорить предъявленный к нему иск. Дело заключалось в том, что Тит Генуций, довольно зажиточный человек, одолжил Марку Аквиллию, человеку тоже не бедному, 2000 ассов, которые тот обязался возвратить в определенный срок. При этом он взял на себя выполнить одно хозяйственное поручение для заимодавца и условился, что если не сделает этого, то уплатит не 2000, а 2500 ассов. Аквиллий добросовестно и своевременно пытался исполнить порученное, а именно, запродать партию шерсти греческим купцам из Сицилии, но это ему не удалось, и товар остался лежать у Генуция. Когда наступил срок, он возвратил кредитору занятые 2000 ассов, но тот не принял их, требуя с него 2500. Переговоры ни к чему не привели, и Генуций призвал Невия к судье. Претор разбирал этот иск и предложил сторонам избрать присяжного судью.

Теперь оба они стоят перед судьей, а с ними рядом их защитники – адвокаты, которых на этот суд дозволялось приводить с собой. Спор, казалось бы, шел только из-за 500 ассов, которые Невий отказывался уплатить. Но старинные римские законы не допускали таких исков. Спорить можно было только о том, правильно или неправильно все требование полностью. Генуций знал, что если судья признает правым должника, то он не получит не только прибавочных 500 ассов, но и занятых у него 2000, притом уже навсегда, так как во второй раз предъявлять иск, признанный неправильным, законом не дозволялось. Кроме того, он рисковал в случае неудачи уплатить в казну еще 500 ассов, сумму, на которую, как это обыкновенно делалось, побился он с ответчиком еще перед претором. Но он был уверен в своей правоте и не мог себе представить, чтобы судья оказался не на его стороне.

Судья предложил сторонам рассказать, как было дело, и представить каждому свои доказательства, чтобы он, обсудив эти данные, мог по справедливости решить спор. Первым говорил ответчик. Как человек, потрясенный и возмущенный до глубины души, он долго рассказывал о себе, напоминал о признанных гражданами своих выдающихся качествах, о доказанной любви к отечеству, о честной и строгой жизни, о военных подвигах, о величии отца своего и деда. Он хотел показать, что он, всеми уважаемый гражданин, не мог пойти на недобросовестность в таких пустяках, как это грязное дело, в которое его хотят запутать. Переходя потом к самому делу, он убеждал, что выполнил то поручение, которое было дано ему истцом, даже потрудился больше, чем от него требовалось: несколько раз, и притом на свой счет, он отправлялся для переговоров с сицилийскими купцами, до самозабвения хлопотал, отстаивая интересы своего кредитора, но влезть в души упрямых греков было не в его силах; да это и не входило в поручение. От него требовалась известная работа – он ее выполнил даже с излишком. «Если я не прав, – закончил речь Аквиллий, – то ты, судья, и вы, сограждане, укажите, как бы вы поступили на моем месте?»

Речь произвела впечатление. В толпе, окружавшей судилище, раздавались возгласы: «Аквиллий прав! Пусть Генуций платит!» Стал потом говорить Генуций. Видно было, что он волнуется: он сбивался, путался и возвращался все к одной и той же мысли. «Раз, – говорил он, – в договоре, который заключен был при свидетелях, стоящих здесь, Аквиллием взято было обязательство продать товар, то никакие другие услуги не могут заменить продажи и ответчик должен быть признан не выполнившим условия».

Судья стал задавать отдельные вопросы и тяжущимся и свидетелям, присутствовавшим при заключении договора, обращался за нужными справками к знатокам законов, приглашенным на этот суд. Долго тянулось разбирательство. Все были утомлены. Наступал вечер, а с заходом солнца полагалось прекратить суд и перенести его на другой срок. Но судья, наконец, нашел тот вопрос, который должен был решить дело. Он спросил у судившихся, было ли при заключении договора определено, по какой цене продавать шерсть. Генуций сказал, что это было так, и сослался на свидетелей, тоже подтвердивших это. «А какую цену предлагал ты, Аквиллий, купцам, которые отказались купить шерсть?» – обратился судья к ответчику. Аквиллий должен был сознаться, что хотел взять за шерсть значительно больше: он не мог скрыть этого, потому что налицо были здесь два перевозчика, присутствовавшее при неудавшейся сделке. Становилось ясно, что он хотел нажиться на порученной ему продаже, хотя он и пытался утверждать, что, набавляя цену, он заботился о выгоде заимодавца. Доказать это было невозможно. Судья признал иск ответчика недобросовестным и объявил, что он обязан в течение ближайших 30 дней уплатить истцу принадлежащее ему 2500 ассов и внести в казну 500 ассов штрафа, так как он проиграл дело.

В Сенате (280 г. до Р.Х.)

А. Васютинский

Не раз приходилось уже Марку Эмилию присутствовать на заседании сената. Но теперь он с особенным интересом торопился провожать туда своего отца, почтенного Квинта Эмилия Паппа. Сенаторские сыновья обычно следили за ходом прений в зале заседаний, столпившись у открытых дверей. С юности приучались сыновья знатных семей к сложному делу управления государством, слушая прения в самом, быть может, влиятельном учреждении Рима. По мере того как слабела власть консулов, росло значение сената. Вскоре он совсем себе присвоил власть в делах финансовых, в сношениях с иностранными державами, в религиозных вопросах. Консулы в своем управлении должны были непременно сообразоваться с решениями сената, сенат же подготовлял и доклады народному собранию; так выросла постепенно власть сената, его «авторитет», и он стал главным направителем политики римского народа; недаром говорилось во всех постановлениях «сенат и римский народ» – сенат стоял на первом месте.

Молодым юношам, которые собирались в маленькой комнатке у входа в зал заседаний, в будущем предстояло выступать с речами в самом зале – вот почему они с интересом следили за ходом прений, знакомясь с деловым красноречием и со многими обычаями сенатской практики: никогда не записывались эти обычаи, не было так называемого писаного устава: все передавалось изустно от далеких предков к потомкам. Сегодня же предстояло, думалось Марку Эмилию, сенату крупное дело, был, что называется, боевой день: сенат должен был выслушать мирные предложения посла, прибывшего от сильного и до сих пор победоносного врага, царя эпирского Пирра. Только вчера лишь вернулся Марк из поместья, куда ездил по поручению отца. За городом собрал он много страшных слухов об удивительном воителе, который неожиданно явился с Востока в Италию. Говорили о богатырской силе, с какой он сам рубился в первых рядах, но всего больше толковали о слонах, чудищах, которые как живые машины служили у него в войске. Громадного роста, с маленькими глазками и гибким крючком меж глаз, они страшно ревели, сильнее, чем несколько десятков труб; из маленьких башенок, стоявших у них на спинах, сыпались стрелы и копья. И не столько самое войско царя, добавляли рассказчики, сколько эти самые чудища были причиной того, что консул Публий Валерий Левин был разбит с большими потерями при Гераклее.

Вернувшись домой и поделившись с родными и знакомыми слышанными вестями, Марк Эмилий узнал о прибытии посла; мало того, узнал, что посол Кинеас побывал у них в доме, имел свидание с отцом, почтенным Квинтом Эмилием, и долго вел беседу, склоняя несловоохотливого сенатора постоять за мир и союз с царем Пирром. Предлагал и самому отцу Марка и его матери в знак будто бы приязни изящные вещицы из-за моря: золотой кубок с причудливой резьбой и хорошенькое металлическое зеркальце. Но ни отец, ни мать не взяли предложенных чужестранцем даров, а с достоинством сказали ему, что, когда правительство заключить мир, тогда и сами они станут относиться к царю с чувствами дружбы и уважения. Все это проносилось быстро в голове юноши, покамест он одевался, чтобы примкнуть к толпе клиентов, уже готовых сопровождать своего патрона. Медленно, не торопясь выступал Квинт Эмилий в своей тоге с широкой пурпуровой каймой, в особых сенаторских башмаках с особенной пряжкой в виде полумесяца. Еще вчера консул Тиберий Корунканий особым распоряжением объявил о заседании сената для обсуждения предложений царя Пирра. Случись что-либо весьма неожиданное и опасное для республики, консул мог бы послать прямо своих рассыльных по домам сенаторов с извещением о чрезвычайном заседании. Отовсюду шли по площади, видел Марк, кучки людей: сенаторы со своей свитой собирались согласно объявлению консула. Неисправным грозил штраф за неявку, но война с Пирром таким тяжелым бременем лежала на молодом Римском государстве, которое недавно лишь после кровавой и долгой борьбы справилось с воинственным соседом, самнитами, что никто из сенаторов не замедлил явиться на заседание.

Важно приветствуя друг друга, направлялись они в большой прямоугольный зал Гостилиевой курии, где с незапамятных времеп обыкновенно происходили заседания. Расторопные прислужники уже успели расставить скамейки и принести кресло из слоновой кости для председателя-консула. Между тем вошел в курию и сам консул в сопровождении целой толпы своих рассыльных, писцов и приставов. Он только что приносил жертву богам и получил хорошие предзнаменования. Спокойно вошел он в зал и занял приготовленное кресло. Сенаторов собралось уже около 300. Хотя никто из них не определил себе заранее, где будет сидеть, но теперь без толкотни, с спокойной уверенностью людей, привыкших рассуждать сообща и решать дела первой важности, они занимали скамейки, тянувшиеся параллельно двумя рядами вдоль всего зала и оставлявшие широкий проход посредине. Прямо против входа стояло на небольшом возвышении кресло консула из слоновой кости. Сенаторы продолжали чинно рассаживаться на скамьях: на первых местах сидели бывшие консулы, далее – бывшие преторы и так далее по порядку занимаемых ранее должностей. Собрались почти все, кто был занесен цензором в список. Цензор позаботился уже о том, чтобы не вписать тех, кто нарушил добрую славу и обычаи предков. Когда все утихло, консул в обычных выражениях, пожелав наперед счастья и благополучия римскому народу, доложил о приходе от царя Пирра посла с предложением мира и союза. Он затем вкратце сообщил, что посол просил разрешения сам говорить пред сенатом. Вслед за тем ввели посла с переводчиком: они стали в промежутке между первыми скамьями и креслом консула. Юноши, оставшиеся за дверями залы, столпились у входа и с любопытством заглядывали вовнутрь. Наш Марк успел протискаться в первый ряд. Напряженно дыша, чувствуя на себе тяжесть теснивших его приятелей, он весь превратился в слух и зрение. Вот посол повернулся к ним лицом и заговорил несколько дрожащим, но приятным старческим баритоном, делая по временам плавные красивые жесты рукой в такт словам. С виду это – высокий, благообразный старик с небольшой белой как снег бородой. Речь его льется плавно и быстро. Глаза сверкают. Но переводчик монотонным деревянным тенором переводит греческую речь на латинский язык. Посол советует не продолжать губительной войны, предлагает от имени царя Пирра отпустить без выкупа всех пленников, обещает вооруженную помощь против соседей, враждебных римскому народу, и требует лишь освобождения греческих городов и независимости сабельских союзников царя. Он долго и много говорил о силе и опытности царских воинов, о многочисленных подкреплениях, которые идут на помощь к Пирру, убеждал не искушать напрасно изменчивого военного счастья, описывал выгоды и счастье прочного мира, а также оборонительного и наступательного союза, предлагаемого царем Пирром. В заключение посол напал неожиданно для слушателей на самих тарентинцев, выразил свое сочувствие римлянам, которые от них потерпели, но тут же указал, что тарентинцев и так уже покарала грозная Немезида – они и сами достаточно потерпели от войны: много их погибло в бою, потому что царь Пирр не позволил им бражничать, а зачислил в войско всех способных носить оружие и заставил сражаться с римлянами. И так римское оскорбление смыто уже кровью врагов, согласно обещанию римских послов, оскорбленных буйными гражданами Тарента. Стоит ли после этого, хотя римляне и потерпели поражение, продолжать войну? Спокойно, видел Марк, как и всегда, сидели сенаторы, слушая речь изворотливого грека. Но вот посол кончил и выведен был из зала вместе с переводчиком. Тиберий Корунканий недаром славился как искусный законовед и знаток старых обычаев. Согласно принятому обычаю он стал собирать мнения сенаторов. Первым был спрошен по заведенному порядку тот, кто стоял первым в цензорском списке и носил название первого сенатора. Он высказался за мир. Легкое движение произошло в толпе юношей: кто-то из молодых Клавдиев, стремительно расталкивая толпу, выбрался наружу и скоро исчез из виду. После этого Тиберий Корунканий стал по порядку опрашивать и прочих сенаторов. Каждый вставал и кратко или пространно высказывал свое мнение; иногда оратор далеко уклонялся в сторону от обсуждаемого вопроса. Но так же невозмутимо сидел на своем месте консул, не перебивая и не останавливая оратора, и спокойно слушали сенаторы. Были и такие, которые, не высказываясь, вставали со своих мест и молча переходили к оратору и садились с ним рядом, показывая таким образом, что разделяют его мнение. Время шло, уже длинные тени стали падать на площадь, солнце стало склоняться к закату, когда Марк Эмилий с удивлением увидел, что, по-видимому, за мир стоит большинство. Видно, устали римские землевладельцы от кровавых войн и хотели передохнуть. Невольно тут закралось в душу Марка Эмилия подозрение: вспомнилось ему, что хитрый грек назойливо предлагал богатые подарки его отцу и матери. Немного голосов требовали решительного продолжения войны, и в их числе был отец Марка Эмилия, Квинт Эмилий, знаменитый ветеран Маний Курий Дентат, но голоса их звучали одиноко, и лишь небольшая кучка друзей окружала их. Но вдруг Марк, ожидавший, что консул скоро закроет заседание, почувствовал сильное движение за своей спиной; он едва успел посторониться: рабы на носилках несли старика Аппия Клавдия, знаменитого своими победами, триумфами, но в особенности своими постройками и сооружениями. Современники никак не могли разобрать при его стремительных проектах, за кого он стоит – за старую ли власть патрициев или за городскую бедноту. Знал Марк Эмилий, что многие считали его политику неразумной, отказывались понимать ее и в насмешку называли Аппия Клавдия «слепым». Под старость он, разбитый параличом, в самом деле ослеп и редко являлся в сенат. Но теперь, очевидно, внук его не выдержал, догадался Марк Эмилий, и сообщил старику, что происходит в сенате. Навстречу носилкам двинулись сыновья и зятья, подхватили больного старика под руки и почти на руках внесли в зал заседания. Воцарилась глубокая тишина. И когда Тиберий Корунканий произнес свое обычное обращение: «Говори, Аппий Клавдий», старик хриплым и резким голосом начал упрекать сенаторов за то, что они, всегда ранее привыкшие ходить по прямой дороге, ныне избрали кривой путь. Вконец они уничтожают и губят славу сената и римского народа. Жалеет он, Аппий Клавдий, что не оглох в придачу к своей слепоте: не пришлось бы ему тогда слышать постыдные слова и решения. Кого боятся они? Если раньше кичливо говорили, что не струсят и самого Александра, когда он явится в Италию, то теперь не пристало страшиться жалкого врага, Пирра. И войско его – сброд из тех народов, которые всегда подчинялись Македонии, и сам он – лишь всегдашний слуга одного из телохранителей Александра Македонского. Ползал он раньше у ног своего господина, а теперь бродит по Италии, не столько ради помощи Таренту, сколько ради своего спасения: много у него злых врагов на родине, в Греции. И этот несчастный предводитель разбойничьей шайки имеет дерзость обещать римскому сенату и народу владычество над всей Италией с тем войском, которое не могло помочь ему удержать за собой одну Македонию! Мир с таким человеком не только не выгоден, а крайне опасен. Союзники его набросятся тотчас на Рим, как только увидят, что Пирру удалось без труда запугать римский сенат и народ. Они смеяться будут над римлянами…

Словно огнем, жгло каждое слово слепого старика молодого Марка Эмилия. Он с жадностью вслушивался в его слова, мысленно повторял их и мог потом наизусть произнести врезавшуюся глубоко в память простую, но складную речь. Не раз потом пересказывал он ее детям, а в старости и внукам, чтобы показать, как гордились их предки своей родиной и стояли за нее. Кончил Аппий Клавдий. Тотчас Тиберий Корунканий изложил высказанные мнения – они сводились к двум: или продолжать войну, или заключить мир. Но едва произнес он обычное «кто стоит за первое, переходите сюда, кто за второе – туда», как громадное большинство сенаторов, громко стуча башмаками, дружно перешли в ту сторону, где полулежал Аппий Клавдий, поддерживаемый своими сыновьями и зятьями. «Эта сторона кажется большей», – произнес невозмутимо консул, и тем самым был решен вопрос о войне. «Нисколько не задерживаем мы вас, отцы сенаторы», – услышал Марк Эмилий обычные слова, означавшие, что заседание закрывается. В сильном возбуждении возвращался он домой, и ему казалось, что победа неминуемо будет теперь на стороне родного города. А в сенате консул с двумя сенаторами составлял сенатский приговор по обычной форме: «В консульство Тиберия Корункания и Публия Валерия Левина консул Тиберий Корунканий совещался с сенатом такого-то дня и месяца на комиции. При записи присутствовали сенаторы такие-то. А что консул доложил, о том постановили, что, когда царь Пирр очистит пределы Италии, может он тогда, если пожелает, договориться об оборонительном и наступательном союзе; но пока будет стоять с оружием в руках, сенат и римский народ намерены воевать с ним до последних сил…» Внизу находилась буква С (censuere, «постановили») в знак того, что не было возражений со стороны народных трибунов, которые присутствовали тоже на заседании. Вскоре состоялось после этого народное собрание, которое утвердило сенатское решение.

А Кинеас уже вечером того дня, когда состоялось заседание сената, получил приказание выехать из Рима и, уложив подарки, которые так и не пришлось раздарить римским сенаторам, спешил вернуться к своему господину. С нетерпением дожидался его возвращения Пирр и сам вышел навстречу к своему лучшему советнику из богато убранной палатки. Одного взгляда на грустное лицо Кинеаса достаточно было царю, чтобы догадаться о неудаче посольства. «Что же, опять вмешались в дело крикуны-демагоги?» – с гневом крикнул он Кинеасу. – «Нет, царь, – возразил хмуро грек, – этот сенат скорее я мог бы назвать собранием царей». И тут он поведал подробно изумленному царю, какого заседания был он участником, как спокойно и с достоинством слушали его сенаторы, рассказал о том, что узнал о конце заседания от других, о слепом больном старике, горячая речь которого смешала все его хитроумные расчеты. Раздраженно ходил Пирр взад и вперед, придумывая новый план, чтобы сокрушить спокойного, стойкого врага. Кинеас же продолжал докладывать о том, что видел в Риме и сумел разведать во время переговоров. Призадумался Пирр, когда услышал, что римляне собрали уже новую армию, что число римлян, способных носить оружие, превышает действующие армии в несколько раз. «Боюсь, – закончил Кинеас свой рассказ, – как бы нам не пришлось сражаться с новой Лернейской гидрой»… Ничего не сказал на это Пирр: грозно нахмурившись, стоял он, смотря в темную даль, словно стараясь проникнуть взором в неизвестное будущее.

В купеческой республике Карфагене

К. Успенский

1

Из многочисленных финикийских колоний, которыми усеяны были берега и острова Средиземного моря, ни одна не достигла такого могущества и процветания, как Карфаген (так римляне переиначили семитическое слово «Карфшадасшаф» – «новый город», Новгород). В течение ряда веков, до рокового столкновения с римлянами в III ст. до Р.Х., Карфаген стоял на своем северном выступе Африки властелином всей западной половины Средиземноморья.

Расположенный около устья реки Баграда, протекающей по плодороднейшей долине Северной Африки, на полуостровке, замыкающем тихий и глубокий Тунисский залив с его прекрасными гаванями, финикийский «Новгород» достиг необычайного богатства. Еще в IV–V вв. доходы его сравнивались с доходами великого Персидского царства. Они извлекались главным образом из крупной морской торговли, которую карфагенские купцы и предприниматели вели не только на западе, но и на востоке: их большие корабли можно было встретить на всех концах тогдашнего «света» со всевозможными товарами – от испанского серебра, северноморского янтаря, итальянского вина до черных африканских рабов, аравийских пряностей и карфагенских бумагопрядильных изделий.

Но и эта «всесветная» торговля и другие невероятно выгодные предприятия с давних пор были в руках нескольких богатых домов, объединявшихся иногда в компании. С такими крупными «фирмами» не могли тягаться люди даже и с средним достатком. И в Карфагене, подобно тому как и в других больших торговых городах, очень рано образовалась резкая противоположность между тесной группой несметных богачей и неимущим большинством граждан. Естественно, что и всеми делами в Карфагене заправляли эти богатые купцы и хозяева больших предприятий. Они жили и держались как своего рода владетельные князья, от которых так или иначе зависели простые люди. Особенно сильны стали они с тех пор, как в V в. до Р.Х. завоевана была вся плодородная область реки Баграда, и туземное население ливийцев сделалось подданным Карфагена. Земли эти разошлись по рукам все тех же крупных богачей, которые устроили на них свои огромные имения, необыкновенно доходные и славившиеся образцовыми порядками. Работали на них прежние хозяева, ливийцы, ставшие крепостными новых владельцев.

Все более грандиозные богатства скоплялись в обладании отдельных, особенно удачливых купеческих домов, все исключительнее становилось их положение в Карфагене. Но вместе с тем между ними усиливалось и соперничество, росло недоверие их друг к другу. И большие купцы и предприниматели зорко следили друг за другом. Поэтому и все управление городом и государством, бывшее в их руках, они устроили так, что и советы и отдельные начальники поставлены были как бы наблюдать друг за другом и сдерживать друг друга.

Каждый год переизбирали двоих главных начальников – «судий» (шофтим) и совет старост. Считалось, что в выборах участвует весь народ, все граждане, но на самом деле простонародье только приветствовало тех лиц, которые назначены были заранее богатыми заправилами. Последние соблюдали очереди между собой в занятии высших должностей. Но «судии», хотя и были председателями совета старост, в то же время сами были подчинены надзору совета, а этот совет в своих распоряжениях и решениях был связан волей другого особого совета – «ста и четырех», которые могли привлечь к ответственности и судий, и старост. «Сто и четыре» – исключительно представители самых крупных и влиятельных фамилий. Они тайно наблюдали за всеми должностными лицами, чтобы никто не действовал против их выгод и интересов, а в то же время зорко следили и друг за другом, чтобы никто из их круга не мог выдвинуться, стать выше остальных и захватить верховную власть в свои руки. Боялись и пускаться в новые, смелые предприятия, которые могли нарушить старую налаженную жизнь и грозить не только разорением, но и уменьшением доходов. Карфагеняне никогда не любили воевать: у них не было даже и войска из граждан. И в тех случаях, когда, несмотря на все усилия уладить дело путем переговоров, война оказывалась все-таки неизбежной, Карфаген поднимал и вооружал подданных ливийцев, стягивал отряды полудиких мавров, нумидийцев и других племен, кочевавших по северному берегу Африки вплоть до Гибралтара и принужденных признавать себя подчиненными «союзниками» богатого города. Но главные военные силы составлялись из наемников с разных концов тогдашнего света: греков, египтян, негров, италийцев – не исключая и римлян, выходцев из Малой Азии, с островов Средиземного моря, даже галлов. Все эти чужестранцы нанимались воевать целыми готовыми отрядами со своими начальниками, и только главные командиры да несколько офицеров назначались из карфагенян. Но купцы-правители Карфагена и здесь оставались осторожными: они даже и неизбежный поход снаряжали не сами, а предпочитали все хлопоты, расходы по найму войск и ведение войны поручить кому-нибудь одному из своей среды, на его полный риск. Однако и за таким отважным генералом карфагенские правители не переставали следить во все время похода через своих уполномоченных. И в случае неудачи командира привлекали к суду и обыкновенно сурово расправлялись с ним.

До III в. карфагенское правительство больших коммерсантов сравнительно легко и спокойно поддерживало свое господствующее положение в западной части Средиземного моря. Давнишние соперники Карфагена в этих странах, греки, постепенно становились все слабее. И долго не удававшиеся усилия карфагенян стать твердой ногой на острове Сицилии в III ст. до Р.Х. наконец увенчались успехом. Обладание этим островом было заветной мечтой карфагенских купцов, потому что с него можно было держать в подчинении и всю Италию, а в то же время вход в Западное море оказывался исключительно в их руках. Благодаря поддержке, оказанной давнишним союзником, Римом, Карфагену удалось вытеснить греков из всех важнейших городов Сицилии и сделаться полным ее господином. Но торжество Карфагена совпало по времени с быстрым ростом и усилением Рима. Как раз в эти годы римляне довершали подчинение Италии и с завоеванием греческих городов на южном ее конце вплотную придвигались к Сицилии. И если карфагеняне пытались с этого острова овладеть важнейшим из южноитальянских городов – Тарентом, то и римляне должны были стремиться утвердить свою власть на Сицилии. Недавние союзники превращались в соперников. Начались уже военные столкновения между ними. Открыто войны долгое время не решалась объявить ни та, ни другая сторона. В Карфагене большинство правивших купеческих домов, как всегда, упорно не хотело брать на себя новой борьбы с усилившимся Римом, боясь убытков и издержек и полагая, что отношения с ним возможно еще уладить мирным путем.

2

Опускалась ночь над Карфагеном. Стихал дневной шум большого торгового города. Пустели обе бойкие гавани, закрывались навесы лавок и меняльных контор, складывались разноцветные паруса торговых судов. Замолкнул скрип огромных колес, доставлявших воду в верхние этажи больших домов. Вышли на перекрестки улиц ночные сторожа и встали на своих постах, похожие на бронзовые изваяния. В носилках с пурпурными занавесками, на плечах негров, разъехались по своим дворцам именитые купцы-заправилы из своего клуба, называвшегося сисситами, старинного здания из пальмовых стволов, где весь день они обсуждали свои личные и государственные дела. В надвигавшемся душном сумраке, напоенном испарениями моря и раскалившихся за день камней, тускло замигали зажигавшиеся в домах огни. Поднималась луна над неподвижным туманным заливом – и при ее бледном свете словно преображался город. Все принимало новые очертания: словно еще выше поднялись к небу грозные городские стены и их четырехугольные башни. Как крылья огромных летучих мышей, серели длинные рыболовные сети и паруса, растянутые на ночь для просушки в Малькве, квартале моряков и красилыциков. В самом городе, словно вымытые, белели под луной высокие кубы домов с плоскими крышами на черном фоне деревьев, а над ними вздымались высоты кремля – Бирсы – с его семиугольными медноглавыми храмами. и, как застывшие темные великаны, сторожили их пирамидальные кипарисы.

Из «нового квартала», Магара, утопавшего в рощах и садах, где расположены были дворцы и владения крупнейших богачей, тихо, словно крадучись, поползли одинокие фигуры. То члены совета старост направлялись на свое ночное заседание в храм Молоха. Туда же должны были прийти и оба судии. Это значило, что случилось нечто чрезвычайное, пришло важное и тревожное известие. Для обсуждения его совет обыкновенно собирался ночью и тайно, чтобы ничто не могло ему помешать.

Уже перед вечером карфагенские заправилы узнали о новой значительной неудаче, постигшей их флот и войско на Сицилии.

На этот 264 год туда был отправлен военным командиром Ганнон, которому правительство поручило охранять интересы Карфагена, но не давать римлянам повода к открытию настоящих военных действий. И вот стало известно, что римский командир Аппий Клавдий, подойдя к Мессане, выманил коварно Ганнона с его войском и принудил его, растерявшегося, сдать этот важный город без боя. Такая весть ошеломила карфагенских заправил. Совету старост было поручено обсудить дело немедленно – в ближайшую ночь.

Хмурые, растерянные пробирались важные сановники в уединенный храм Молоха, проходили по выложенному каменными плитами двору, где дремали ручные львы, и скрывались внутри восьмиугольного здания. Там их встречали чинные рабы с длинными факелами в руках. В колебавшемся свете видны были нарочно сделанные в одеждах советников прорехи – в знак печали; у некоторых на длинные бороды надеты были траурные лиловые чехлы, подвязанные шнурками к ушам.

Входили в сводчатую залу, в глубине которой на высоком каменном помосте помещался большой жертвенник с медными рогами по углам, а дальше – огромная железная статуя Молоха, с распростертыми крыльями, закрывавшими стену, с длинными, опущенными до земли, руками и с головой быка. Вдоль остальных стен тянулись скамьи из черного дерева и ряды бронзовых светильников. Посреди зала составлены были крест-накрест четыре кресла из слоновой кости для четырех главных жрецов, садившихся спиной к спине. Накидывая на головы концы плащей, размещались советники по черным скамьям. Судия подошел к главному светильнику, мерцавшему перед жертвенником, бросил в пламя ладану и вскрикнул отрывисто. И по этому сигналу все присутствующее, и старосты и жрецы, запели хором славословие богам. Закончив, сидели недвижно и молча, выдерживая положенное время.

Потом заговорил судия, как председатель собрания. И сейчас же все стали двигаться; загорелись глаза, зазмеились улыбки, зашелестел шепот. Судия изложил дело, как донесли прибывшие из Сицилии уполномоченные; но в выражениях он не стеснялся, он сгущал краски, не скрывая того, что беда, постигшая Карфаген, ему кажется очень тяжкой. Он горячился все более, уже не говорил, а кричал, бросал страшные проклятия и угрозы, и многие выражали ему сочувствие, раскачиваясь на своих сиденьях и ударяя рукой в правое бедро в знак скорби и гнева. В исступлении судия закончил свою речь призывом «по божьим заповедям и отцовским уставам» предать изменника Ганнона самой жестокой казни – распять его, а Риму, нарушившему договоры и клятвы, действующему обманом, объявить войну.

Против первого предложения не возражал никто: сурово и беспощадно расправлялись с неудачливыми командирами и деды и прадеды; так же обязаны теперь поступить и они с Ганноном, безразлично, виноват ли он, что был подкуплен врагами, или пал просто жертвой своей оплошности.

– Смерть изменнику! Пусть народ бросит его на растерзание голодным собакам! Содрать с него кожу! Зарыть его живым в землю, как падаль! – слышались яростные голоса.

– Мужи и старейшины Карфагенские! – закричал снова судия, махая красным плащом, чтоб заставить себя слушать. И когда крики стихли, он сказал: – Ганнон обманул нас: он продался Риму, забыл богов и клятвы – ему смерть и проклятье. Но обманул нас и Рим: он кощунственно растоптал нашу дружбу, нарушил договоры. Неужели мы будем спокойно сидеть в своих домах, за каменными стенами; неужели Карфаген проглотит оскорбление и не накажет этих северных варваров? Или, может быть, он будет трусливо ждать, чтобы они пришли сюда и, заковав нас всех, отвезли бы ворочать жернова в Субурре и давить виноград на Латинских холмах? Если так, то погиб Карфаген! Шакалы будут укрываться в его храмах и орлы кричать над его развалинами!

Отдельные голоса одобряли слова судии, но нерешительно. Взоры обращались к группе сидевших перед высокой дверью с фиолетовой занавесью. Это были самые крупные богачи и воротилы. Обвешанные ожерельями и бусами, в браслетах и золотых поясах, накрашенные и обсыпанные золотою пудрой, они были похожи на идолов, стоявших на площадях города. Им не по душе было то, что говорил судья. Предпринимать войну против такого сильного врага, как Рим, значило бы жертвовать и своими богатствами и спокойствием. Один из этих именитых купцов, бывший правитель области, коротенький толстяк с выпученными желтыми глазами, поднялся и, стараясь сдерживать волнение, принялся путано доказывать, что за обман Риму следует платить обманом, а не расходовать попусту средства карфагенского народа, добытые тяжелым и честным трудом.

– И без того, – говорил он, – Карфаген беднеет: добыча пурпура иссякает, жемчуг попадается только мелкий, ароматов еле хватает для храмов. А исправление храмов, починки городских мостовых, новые машины для рудников, коралловые ловы – все это еще предстоит оплатить. Где же достать денег на снаряжение новых кораблей, на наем большого войска?

– Не хотим войны! Не допустим разорения Карфагена! – поддакивали его сторонники.

– Ну, так пусть приходят италийские шакалы! – закричал судия. – Пусть берут все ваши корабли, ваши поместья, ваши мягкие постели, ваших рабов. И будете вы валяться в пыли и рвать на себе одежды!

– А, ты тоже зовешь римлян! – вопили богачи. – Ты хочешь гибели республики… хочешь сделаться царем, поднять народ против нас!

Вскакивали, роняя скамьи и светильники, напирали на судию, стоявшего около жертвенника. Но его окружили его единомышленники. Их было больше. Стояли друг против друга, грозили, проклинали, готовые ринуться в драку. Жрецы с протянутыми кверху руками стали между враждующими.

Было ясно, какое решение победило. Шатаясь от ярости и отчаяния, богачи пошли вон из храма. Молча, с опущенными головами, садились они на белых мулов, приведенных для них рабами. А восторжествовавшие судия и его сторонники провожали их смехом, свистом и поздравляли с войной, которую назавтра одобрит и весь народ.

3

Ганнибал, сын Гисгона, вышел из своего дворца, чтобы в последний раз обойти свои владения, проститься с своими богатствами и сделать окончательные распоряжения. Завтра он должен двинуться во главе карфагенского войска к Сицилии. Двести новых галер с высокими кормами и изогнутыми позолоченными носами стояли в круглой военной гавани, готовые к отплытию.

Риму была объявлена война. Совет и народ провозгласили Ганнибала главнокомандующим – и такое доверие сограждан наполняли его гордой радостью: ему мерещились будущие победы над римлянами и выгоды, которые ожидают его. Но все-таки ему было жаль бросить, вероятно, на долгое время свое огромное хозяйство, которое с такими усилиями он только что довел до блестящего состояния. Ему завидовали самые крупные богачи в Карфагене. Оставить все богатства, сады, заводы, виноградники, мастерские на наемных или подневольных управляющих и приказчиков было тяжело для оборотистого хозяина и предпринимателя.

Ганнибал вышел из дворца и невольно оглянулся на это великолепное здание из нумидийского мрамора с желтыми жилками. Широкая лестница черного дерева, украшенная по бокам кормами боевых лодок, вела к красным дверям с пересекавшими их черными крестами. Окна всех четырех этажей дворца блестели медными решетками и позолоченными ставнями.

– Пусть умножаются богатства твоего дома, как песок морской, Око Ваала! – раздался сладкий голос из бесконечной кипарисной аллеи, шедшей от дворца.

Ганнибал обернулся и увидел своего главного управляющего, смиренно наклонившегося с кадильницей в руке. Он ждал хозяина, чтобы сопровождать его по его владениям перед разлукой. За ним на почтительном расстоянии стояли прочие надсмотрщики и приказчики.

– В кладовые! – скомандовал Ганнибал.

И, сопровождаемый челядью, он двинулся по аллее к видневшемуся в конце ее низкому круглому зданию. При его приближении рабы распахнули тяжелые двери, и Ганнибал вошел в среднюю круглую залу, из которой во все стороны шли коридоры в боковые малые комнаты. Хозяин оглядывал богатства, размещенные здесь в образцовом порядке: стопы медных листов, серебряные слитки, упакованные полосы железа, мехи с золотым песком, целые букеты страусовых перьев, висевшие по стенам, ящики с слоновыми клыками. Потом чинно и торжественно обходили прочие кладовые. В одной из них хранились деньги. Груды золотых, серебряных, медных монет лежали на столах и на полках. Длинные мешки из прочной бегемотовой кожи с деньгами же стояли на полу. Кроме карфагенских монет, были здесь и ассирийские – тоненькие, как ногти, и толстые латинские плитки, и греческие золотые шарики с Эгины. Отдельные комнаты предназначены были для хранения жемчуга, янтаря, а в особом помещении, в которое попадали таинственным подземным ходом, спрятаны были драгоценные камни. Они сверкали и переливались при свете факелов, сложенные в золотых чашах, на блюдах, подвешенных к потолку, в длинных деревянных коробках. Тут же к стенам прислонены были чрезвычайной величины золотые щиты, огромные серебряные сосуды: в таком виде сплавляли добычу из рудников, чтобы ее нельзя было расхитить. Осмотрев внимательно драгоценности, Ганнибал подозвал заведующего морскими поездками и спросил, где сундуки с сапфирами и изумрудами, которые приобретены были на Востоке. Оказалось, что корабли, только что вернувшиеся из далекой экспедиция, не успели разгрузиться – они еще стоят в гавани, и на них, кроме драгоценностей, находятся огромный запас ладана и пятьсот невольниц, захваченных в Эгейском море.

Направившись к выходу, Ганнибал обратился к управляющему караванами, одетому в темный балахон с белым башлыком на голове. Скрестив на груди руки и наклонив голову, высокий старик молча выслушивал приказания господина. Кроме большой сухопутной экспедиции, которая должна была через неделю двинуться в Индию за павлинами и пряностями, Ганнибал велел снарядить другой караван в Эфиопию с накопившимся запасом цветных тканей.

Вышли на воздух, миновали кухни и пекарни, окруженные смоковницами, пересекли платановую рощу и через виноградники по дорожкам, усыпанным черным песком с коралловой пылью, приблизились к веренице одинаковых каменных зданий. Это были мастерские, в которых работали частью невольники, частью – наемные рабочие. Изделия, изготовленные здесь, грузились на корабли и развозились для продажи в различные страны. Ганнибал заходил в каждую, смотрел, как оружейники выковывают мечи, как выписанная из Египта партия рабочих лощит раковинами папирус, как портные вышивают плащи, как стучат своими челноками ткачи. Но особенно дорожил он и гордился своей фабрикой благовоний, потому что его мастера знали секреты, которым тщетно старались подражать у других богачей. В «ароматной» было душно и стоял пар. В тумане виднелись голые люди, месившие тесто, рубившие травы и коренья, разгребавшие уголья, переливавшие масла и бальзамы, – и было похоже на улей, в котором суетятся и копошатся пчелы. Вынырнувший из мглы надсмотрщик поднес хозяину на янтарной ложке для пробы того необыкновенного бальзама, который умели готовить только у Ганнибала. Хозяин, немного подогрев его над угольями, капнул с ложки себе на одежду и ждал, появится или нет сизое пятно – признак подделки. Пятна не получилось, и Ганнибал, поощрив мастеров кивком головы, вышел из мастерской, где от удушливого запаха у него стала кружиться голова.

Он сказал, что ему не придется побывать в парке слонов, но он надеется, что управляющий не нарушит клятвы беречь этих любимцев солнца, носивших на себе его великих предков.

– А за каждого павшего без меня слона, – прибавил он, – я казню одного из твоих сыновей!

Быстрыми шагами двинулся Ганнибал к огромной мельнице. Здесь тяжелые порфировые жернова вертелись в облаках пыли. Рабы приводили их в движение, напирая грудью и руками на брусья, а другие тянули за ремни. Глаза их налились кровью, они хрипло дышали; ремни натерли им под мышками гнойные язвы. Звякали оковы на ногах. А рты были закрыты намордниками, чтобы они не могли есть муки. При появлении хозяина работа закипела сильнее. Усталые рабы напрягали усилия, многие падали от утомления; через них шагали следующие, не обращая внимания. Ганнибал нахмурился и подозвал начальника рабов. Этот важный человек в красном платье и с золотыми кольцами в ушах, умиленно приседая, приблизился к господину.

– Ты перестарался! – сказал ему Ганнибал. – Они у тебя передохнут, как мухи! Чему же тебя учили в Сиракузах, в школе рабов? Хороших рабов следует беречь, как самых умных домашних животных. Помни мой завет: старье все продай, а купишь молодых каппадокийцев и негров. Избегай галлов: они все пьяницы, и критян: все воры и лгуны. Старайся, чтобы быстрее плодились. Не калечь их в наказание, потому что это убыточно. А с этих сними сейчас же намордники!

Приказание Ганнибала было исполнено, и рабы, забывая все, кинулись на муку. Уткнувшись лицами в ароматную массу, пожирали ее.

Выйдя с мельницы, господин сказал, что устал. Он присел на камне и подозвал съехавшихся в Карфаген управляющих его больших имений, расположенных в разных областях, железных и серебряных рудников, квартирных домов в столице. Они по очереди становились перед ним и, как ученики, вызубрившие урок, монотонно рассказывали. А Ганнибал внимательно слушал эти рассказы о далеких, прекрасных имениях с проточными канавами в пальмовых рощах, с необъятными виноградниками, садами оливковых деревьев, табунами орингских лошадей, стадами таорминских быков с искусственно завитыми рогами, овец, зашитых в кожи для сбережения шерсти. И привычной рукой он прикидывал на поданных ему счетах – трех нитках с нанизанными на них золотыми, серебряными и роговыми шариками. А управляющие, держа перед глазами полотняные свитки с записями, докладывали дальше о птичьих дворах, парках для дичи, рыбных садках и о тех доходах с них, которых следует ожидать. Потом переходили к описанию работ на глиняных и стеклянных заводах, в больших ткацких мастерских с огромными партиями рабов и заканчивали сведениями о землях, сдававшихся в аренду. Ганнибал слушал, пощелкивал золотыми и серебряными шариками счетов и думал о том, что бы еще доходное завести в своих благоустроенных имениях. Соображал он, что почти все его владения прилегают к большим дорогам и что если выстроить на удачных местах постоялые дворы, то они могут принести, пожалуй, выгоды не меньшие, чем отдаваемые внаем большие его дома в Карфагене. И на лице завтрашнего грозного военачальника заиграла хитрая улыбка оборотистого кулака-купца.

4

А в 260 году уже пришла в Карфаген страшная весть. Большой его флот, шедший от сицилийского Панорма под командой Ганнибала, столкнулся около Мильского мыса с новым, только что построенным римским флотом. Завязался бой, и римляне, применяя впервые изобретенные ими абордажные мосты, уничтожили почти все карфагенские корабли, а адмиральский корабль захватили и увели с собой.

Растерянные, в подавленном недоумении, толклись весь день карфагеняне на площадях и перекрестках улиц. Налетевшая беда сблизила богачей и простой народ. Не слышно было ни споров, ни обычных взаимных упреков, ни криков ярости против разбитого командира. И поздно вечером, когда город погрузился в сумрак и серый туман навис над морем, бледные и безмолвные расходились они по домам, но не зажигали обычных огней и не спали в эту темную душную ночь, ожидая, какое решение вынесет совет старост, обсуждавший дело на этот раз под председательством верховного жреца бога Молоха. Наутро узнали все грозный приговор совета: несчастие постигло Карфаген за то, что он в этом году кощунственно забыл совершить в свое время жертвоприношение самому Молоху, первому из трех главных божеств, могучему властелину всех людей. Его огненная ярость требует для утоления своего живых людей. Бог-пожиратель разгневан теперь, и насытить его может лишь чрезвычайное всесожжение.

Римский военный корабль с двумя рядами вёсел (Biremis).

Рельеф храма в Пренесте

Тихо было в Карфагене в то утро. Люди в черных облачениях пошли по домам, входили, как тени, и молча забирали детей. Но никто не плакал, никто не противился.

В храме Молоха спешно разбирали стену, чтобы вынуть оттуда огромную статую свирепого божества. Священные рабы перевозили ее на главную площадь. Идол двигался спиною вперед; страшная бычачья его голова была выше домов. Пустынны были улицы, так как не дозволено было простым смертным смотреть на эту церемонно. Только жрецы изо всех храмов выходили навстречу и выносили своих малых Молохов, двойников Величайшего. Они присоединялись к процессии, и малые Молохи как бы сливались с своим началом. Молох небесных пространств, Молох чистых горных вершин, Молохи ливийский, халдейский и т. д. двигались за богом богов, по направлению к большой площади. Сюда сходился и народ: богатые купцы с высокими жезлами, старосты в своих золотых обручах на головах, чиновники, судохозяева, подрядчики, матросы, ремесленники. В безмолвии ожидали приближения процессии. И когда над домами ближайшей улицы показалась страшная голова быка, народ расступился и очистил середину площади. Жрецы Молоха в черных одеждах, украшенных алмазами, бледные и серьезные, устроили круг из решеток, чтобы удерживать толпу. В этом круге поместили грозного идола. У подножия его зажгли костер из кедров и лавров, и пламя лизало его, достигая его длинных крыльев. Пришли жрецы в ярко-красных ризах – служители бога огня Молоха – и привели толпу обреченных в жертву детей. Дети с головами закутаны были в черные покрывала и, сбитые в кучу около идола, похожи были на стадо беззащитных овец. Еще тише стало на площади: все замерли в тоскливом ожидании бесповоротного…

Верховный жрец, просовывая левую руку под покрывала детей, быстро вырывал у каждого по пряди волос с головы и бросал в костер. Заглушая детский плач, красные жрецы громко запели славословие Молоху: «Слава тебе, Солнце, повелитель обоих поясов, самозарождающееся начало всего! Отец и мать! Отец и Сын! Богиня и бог!» Грянула музыка, наполняя площадь ревом, визгом, свистом и звоном. Священные рабы открыли семь заслонок, расположенных одна над другой в медном туловище огромной статуи. В самое верхнее жерло насыпали муки, в следующее пустили голубей и так далее. Только нижнее отверстие оставили пустым.

Замолкла оглушительная музыка. И в наступившей вновь тишине все ждали, кто решится первый на страшную жертву: первая жертва должна была быть добровольной. Чтобы побудить народ, жрецы достали длинные иглы и стали колоть ими свои изможденные лица. Около ограды ничком лежали совершенно нагие люди – это были особые, посвятившие себя Молоху, «самоистязатели». Они отвечали на призыв жрецов исступленными движениями: они вскакивали, прыгали и снова падали на землю, тоже кололи себя иглами, царапали себя ножами, стонали и хохотали, бились в судорогах и истекали кровью. Эти страдания во имя Молоха заражали и других. К ограде подходили граждане и бросали в жертвенное пламя кольца, ожерелья, браслеты… Расталкивая толпу, ринулся к идолу человек с ребенком в руках. Он бросил его на протянутый к земле, длинные руки истукана – и, не оглядываясь, дико понесся назад, в толпу, и исчез в ней. А жрецы потянули цепи, которыми руки Молоха приводились в движение. Руки поднялись до нижнего жерла – и ребенок исчез внутри идола.

Вслед за тем жрецы приступили к страшному делу. Одного за другим обреченных в жертву детей бросали на пожирание свирепому божеству. Руки идола сгибались и разгибались все быстрее. Десятки, сотни детей уже исчезли в раскаленном нутре Молоха. Вопли и стоны толпы смешивались с неустанным ревом инструментов. Многие люди, обезумев от ужаса, уже не разбирали ничего: кружились, выкликая хвалы Молоху, ползали вокруг идола, кидались друг на друга с ножами, резались в честь и в утоление великого свирепого бога Молоха…

И только к ночи, когда над городом собрались тучи и полил дождь, карфагеняне стали уходить с площади.

Римлянин на войне

Б. Жаворонков

1

Широкоплечий крестьянин Валерий работал у себя в саду, когда с улицы послышались говор и шум, которые все усиливались и усиливались. Валерий встревожился, прислушался и вскоре ясно различил голос старосты, созывавшего сельчан выслушать важное сообщение. Отряхнувши одежду, Валерий быстро прошел чрез прохладный дом и вышел на широкую улицу. Его односельчане уже собирались на зеленом лугу у реки. По дороге один из его соседей сообщил ему, что от консулов из Рима получен приказ о наборе.

Понемногу на лугу собралась вся деревня, и тогда посланец консула начал читать эдикт, который гласил, что через два дня все римские граждане в возрасте от 17 до 46 лет должны явиться в Рим для набора легионов. Легионы нужны, как возвещал эдикт, для защиты северной границы государства от нашествия галльских племен.

С неудовольствием выслушали крестьяне приказ: им надоели частые наборы. Всех больше не по себе было Валерию: он недавно похоронил отца, а теперь приходилось бросать мать совсем одну… Медленно пошел он домой. Крестьяне тоже начали расходиться, оживленно обсуждая приказ консула, а эдикт повезли читать в другие деревни.

На следующий день, т. е. накануне набора, вечером, Валерий со своими односельчанами выходил из родной деревни по дороге к Риму, рассчитывая к утру попасть туда. Еще до рассвета были они у ворот города. По всем дорогам и улицам спешили новобранцы по направлению к Капитолию: из ближних и дальних деревень шли крестьяне в грубых одеждах, с мозолистыми руками и заросшими лицами. Позевывая, нехотя, пожимаясь от утренней свежести, пробирались среди крестьян городские жители: купцы, ремесленники…

Ночные тени заметно побледнели, когда Валерий со своими спутниками взошел на скалистый Капитолийский холм и попал на площадь. Здесь уже развевалось белое консульское знамя (в знак того, что объявлен набор) и колыхались народные волны; отдельными массами по трибам (волостям) располагался народ. С одной стороны площади собрались по своим четырем трибам горожане, с другой – видны были серые ряды сельских жителей, тоже разделившихся на трибы.

Лишь только брызнули первые лучи восходящего солнца, как показался консул, чтобы начать трудное и сложное дело набора. Молодые люди из сенаторского и всаднического сословия сопровождали его: то были кандидаты в военные трибуны (так назывались старшие офицеры легионов, которых выбирали только из сенаторских и всаднических семейств). По знаку консула заколыхались ряды первой трибы; гуськом, по одному, стали проходить ее члены мимо консула и кандидатов: каждый из проходивших внимательно рассматривал кандидатов и громко выкрикивал имя того, кого желал видеть своим начальником; помощники консула вели счет голосам. За первою городскою трибой двинулась вторая, потом третья, четвертая; за городскими трибами пошли сельские. Так продолжалось, пока не прошли все 35 триб и не были выбраны 24 (на каждый легион – по 6 человек) военных трибуна.

Вновь выбранным военачальникам приходилось руководить набором. По их приказу стали делиться на небольшие группы по четыре человека; в каждую группу отделяли людей одинакового роста, силы, способности, уменья. Потом военные трибуны по жребию распределяли новобранцев этих групп по 4 легионам. Так продолжалось, пока 5200 человек не были набраны в каждый легион. Валерий попал в первый легион консула Эмилия.

Оставалось еще принять присягу. Делалось это скоро и просто: из числа солдат вызывался один из заслуженных, человек со счастливым именем, какой-нибудь Сальвий, Валерий, Статор[9]; его заставляли произносить слова клятвы, все же остальные солдаты только повторяли по очереди: «Клянусь в том же!» (idem in me). Этим заканчивался первый день набора.

Честь и счастье произнести слова клятвы в своем легионе выпала на долю Валерия. Только к вечеру, усталый, мог он двинуться домой. Его отпустили, как и других, всего на несколько дней, устроить домашние дела. В назначенный консулом срок он снова должен был явиться на Капитолий.

Незаметно в хлопотах и думах прошел срок отпуска домой, и Валерий должен был снова уходить из родной деревни.

Консулы между тем рассылали по всей Италии строгий приказ союзникам набрать легионы в помощь римлянам. (Союзнические войска набирались так же, как и римские.) Консулам приходилось еще позаботиться о снаряжении легиона: они должны были приготовить оружие, провиант и прочее.

Второй день набора начинался делением набранных легионеров на 4 отряда: легковооруженных, гастатов, принципов и триариев. Самых молодых и самых бедных зачисляли в отряд легковооруженных, остальных распределяли в три других отряда: из них помоложе – в гастаты, людей цветущего возраста – в принципы, а самых пожилых, закаленных в бою, – в число триариев. Валерий, как один из пожилых и храбрых воинов, попал в число триариев.

Второй задачей дня был выбор второстепенных начальников легиона: 60 центурионов (унтер-офицеров, командовавших манипулой-ротой) и 60 знаменосцев. Сами военные трибуны выбирали старших 30 центурионов, а этим предоставлялось право выбрать себе помощников, т. е. 30 младших центурионов и двух дюжих солдат в знаменосцы. В центурионы попадали самые смелые и отважные люди, отличавшиеся душевной твердостью и спокойным мужеством, чтобы они могли показывать пример солдатам: не кидались без нужды на врага, не начинали сражения раньше времени, умели бы выдержать натиск побеждающего противника и остаться на месте до последнего издыхания. Такие именно люди были необходимы в командиры отдельных манипул (рот), так как манипулы, составляя части легиона, были весьма подвижны и самостоятельны в сражении; нередко им давалась даже особая задача для самостоятельного выполнения.

Центурион 5‑й манипулы триариев, друг и товарищ Валерия, выбрал его себе в помощники за храбрость и самообладание.

Оставалось последнее в наборе: разделить каждый из 3 отрядов на 15 частей, т. е. манипул; это делалось консулами и трибунами совместно. Только теперь консулы назначали день и указывали место за Римом (вооруженные войска в Рим не допускались), куда должны были явиться легионеры за получением оружия и провианта.

Так закончился набор. Результаты набора для Валерия были хороши; ему удалось попасть в младшие центурионы. Одно только беспокоило его и тревожило: это то, что приходилось бросать старуху-мать и хозяйство на произвол судьбы.

2

На холме у реки раскинулся лагерь римских легионов. Зубцы Апеннин синей линией поднимались вдали. Цветущая равнина с оливковыми рощами, с разбросанными по извивам реки поселками лежала перед лагерем. Его насыпные валы, устланные дерном, были укреплены забором из толстых кольев. Вокруг всего длинного четырехугольного лагеря перед валом зиял черный ров. Четверо ворот с башнями и подъемными мостами вели внутрь лагеря. У тех ворот, который смотрели на реку, стояла стража: отряд легионеров, опираясь на копья, поставив к ноге щиты.

И днем и ночью сторожили римляне свой лагерь – ночью, конечно, больше, чем днем, – у каждых ворот полагался целый отряд стражи, на валах тоже стояли часовые. Так охраняли лагерь и в военное, и в мирное время. Особые пикеты всадников проверяли обыкновенно исправность стражи и часовых и доносили об этом начальству. За малейшую неисправность на посту наказывали очень строго, например разжалованием; за нерадение, а в особенности за сон на посту, выводили за вал лагеря и избивали палками и камнями.

Было утро. Только что первая дневная стража сменила последнюю ночную[10], как за валом заиграл рожок и с грохотом опустился мост башни… Из лагеря выступила центурия во главе со своим начальником Валерием; начальство посылало его за провиантом в соседнюю римскую колонию.

Сильно изменился Валерий за это время: он обрился, на голове у него появился шлем с красными перьями, на боку – меч, он сделался стройнее, легче в своих движениях. За ним шли правильными рядами, поддерживая левой рукою щит, а в правой имея копье, его солдаты.

За отрядом двигались вьючные животные: ослы, быки, под охраною и наблюдением легковооруженных.

Римские воины (фреска могилы на Эсквилине)

Путь центурии лежал по берегу реки, мимо оливковой рощи, к видневшейся вдали военной колонии. Вот показались вдали тростниковые крыши деревни.

Центурия вступила в деревню, и трубач возвестил населению о ее приходе. На улицах появились крестьяне; женщины вышли на пороги своих жилищ; шумною толпой высыпали ребятишки поглазеть на солдат. Ребятишки в особенности с интересом наблюдали, как колыхались во время ходьбы перья на шлемах легионеров, как блестели на солнце их копья и щиты. Все казалось им великолепным в вооружении солдат: и тяжелые шлемы с тремя перьями на гребне, и мечи в деревянных ножнах с затейливыми рукоятками; так и тянуло их подойти и потрогать медные шишки посреди продолговатых щитов и железные полосы по краям.

Но вот раздалась команда, легионеры составили щиты и копья; легковоруженные согнали вкруг вьючных животных. Валерий отделился от своего отряда и направился к дому старосты.

Хромой римлянин встретил его у порога, и Валерий уже собрался разъяснять ему, сколько муки и овощей нужно будет для войска и какая обещана за это плата, как вдруг ему показалось знакомым лицо старосты; он сморщил лоб, чтобы припомнить, где и когда он его видел. Тут староста заговорил, и Валерий сейчас же узнал по голосу своего старого давнишнего товарища – друга по первому походу.

– Ты ли это, Кай? – воскликнул он.

Тот удивился, откуда незнакомый центурион знает его, и только когда Валерий назвал себя, он бросился к нему здороваться. Кай поспешил ввести Валерия в свой дом, и там долгая разлука развязала им языки: посыпались вопросы о здоровье, о семейных и личных делах, об урожае и т. п., и оба приятеля совсем забыли о своем деле…

Наконец Валерий спросил Кая:

– Да как же ты попал сюда?!

– Сейчас расскажу, – отвечал тот, – но сперва позволь приготовить твоему отряду муки и овощей, чтобы они могли пока навьючивать животных.

Римский лагерь по Полибию

Тут только Валерий спохватился, что встреча заставила его забыть долг службы. Он вышел вместе с Каем и, в свою очередь, приказал солдатам заняться делом. Потом друзья вернулись в дом, где хозяйка Кая уже хлопотала об угощении гостя: она приготовила домашнего вина, зелени, хлеба…

За кружкою вина Кай рассказывал Валерию свою судьбу:

– Ну, слушай, – начал он. – Несколько раз ходил я в поход после того, как мы с тобой совершили первый; сначала счастье улыбалось мне, я возвращался с хорошей добычей домой, я приносил и деньги, и оружие. Тогда был еще жив отец, и он оставался обыкновенно за хозяина…

Воспоминания нахлынули на Кая, и он заволновался, заспешил.

– Но вот отец умер. Меня постоянно призывали в легион, и хозяйство мое начало разлаживаться. В мое отсутствие некому было работать, а тут в одном из сражений я был ранен в ногу и охромел, как видишь. От военной службы я избавился, а от нужды – нет… Совсем было загоревал, вижу, конец приходит.

Кай в волнении остановился, чтобы отхлебнуть вина.

– Что же дальше? – спросил Валерий.

– Боги наконец сжалились надо мною: трибун Гай Фламиний (233—2 год) провел закон о выводе колоний на север, в долину реки По, и стал набирать охотников. Я распродал свое имущество, землю, забрал родных пенатов, жену и детей и отправился сюда на новое поселение. Я завел новое хозяйство; земля здесь тучная – дело стало налаживаться…

Кай опять остановился и с грустью продолжал:

– Что ж? Видно, опять не судьба жить мне припеваючи! Того и жди, что придут галлы и разрушат нашу деревню. Будь проклят Фламиний за то, что вывел колонии в предательскую Галлию! Разве он не знал, что подвластные Риму галльские племена не согласятся отдать нам добровольно землю и обратятся за помощью к заальпийским галлам?

Преторианцы

Валерий заметил, что Кай разошелся и стал преувеличивать, поэтому он стал его успокаивать: он рассказал, как старательно приготовились римляне к отпору, сколько собрали войска и как хорошо его подготовили к войне. «Наконец, целый легион стоит около твоей деревни, и мы не дадим вас в обиду!» – присовокупил он. Кай несколько поуспокоился доводами Валерия, ведь легион и в самом деле представлял собою большую силу; теперь он стал расспрашивать его про условия службы.

– Да что? Сам ты знаешь, – заговорил Валерий, – как тяжела лямка рядового солдата. С утра на работе: убери палатку, почисти доспехи, оружие, там, смотришь, назначили в дозор или на стражу, а там гонят на учение. Хорошо, если постояли лагерем несколько дней, а то для упражнения меняют места, чуть не ежедневно: иди копай рвы, насыпай валы, строй башни для лагеря – вспотеешь хуже, чем за плугом. И так – без конца!..

– Да работа – еще ничего: к ней мы привыкли в деревне, а вот строгости доконали. За всякое упущение по службе назначают тебя вне очереди на караул, а попробуй только заснуть на посту или перепутать приказание! Сейчас консул прикажет наказать палками… Недавно проворовался один солдат, так его забили каменьями насмерть…

– Во время же битвы избави боги струсить или показать пятки врагу – быть тебе потом без головы. Я вот совершаю последний поход и только почувствовал облегчение, когда меня выбрали центурионом. Теперь хоть работы меньше стало, да и на посты назначают реже!

Еще долго бы проговорили наши друзья, если бы не пришел легионер и не доложил, что все готово. Кай вышел проводить Валерия. Навьюченные животные уже стояли в порядке, и легионеры, готовые по команде к отбытию, ждали только приказа Валерия. Приятели распрощались и условились встретиться еще раз.

Встреча с Каем напомнила Валерию родину, и он шел всю дорогу, задумавшись о матери и о судьбе своего хозяйства. Только учение солдат около лагеря возвратило его к действительности: им повстречался отряд легионеров, упражнявшийся в беге на большое расстояние (до 5 верст) в полном вооружении. На площадке у лагеря они встретили еще несколько манипул, упражнявшихся в фехтовании: легионеры надели на себя кожаные панцири, в руки взяли кто деревянные мечи, обернутые кожей с шариками на конце, кто – копья с шариками и, построившись рядами, то отступая, то нападая, бились мечами, защищаясь щитами, или бросали друг в друга копья.

Отряд Валерия подошел к самому лагерю и обменялся приветствием со стражею. Загремел опускавшийся мост, и солдаты двинулись вглубь лагеря по широкой преторской дороге. По обе стороны гладко убитого пути целым городком раскинулись палатки. Длинными линиями тянулись они от вала вглубь лагеря, параллельно преторской дороге.

В лагере кипела работа: солдаты чистили коней и приводили в порядок конскую сбрую, осматривали и чинили свою обувь, точили на большом камне мечи…

Римский отряд

Отряд Валерия прошел уже большую часть лагеря, когда другая улица, еще более широкая, главная (via principalis), пересекла преторскую, и они очутились перед жертвенником (ага), за которым на площадке белела палатка консула. Перед консульским белым знаменем стояли на почетной страже два легионера с обнаженными мечами. От палатки консула в обе стороны раскинулись палатки военных трибунов, по три в каждую сторону.

Центурия обошла их слева и оказалась на просторной площадке квестора (казначей и интендант легиона). Здесь Валерий должен был сдать припасы, после чего отправился со своей центурией на отдых.

3

Кай и Валерий, как мы знаем, условились еще раз встретиться, но этого им не удалось сделать. На следующий день стало известно, что ночью галлы прошли горными проходами через Апеннины и грабят теперь Этрурию. Легиону пришлось оставить лагерь и идти догонять врага.

Рано поутру трубач консула разбудил сигналом рожка (cornu) весь лагерь. Живо по команде оделись солдаты, собрали палатки, вооружились и в стройном порядке выступили в погоню за врагом.

Впереди шел отряд конницы, блистая копьями; за ним двигались пестрые войска союзников; затем шли римские легионеры, которые несли на себе, кроме оружия, еще и шанцевые инструменты и палатки; потом – отряд союзников, и все прикрывала конница.

Между отдельными частями римского войска шли обозы соответствующих частей; ослы с вьюками, скрипучие двухколесные повозки с багажом командиров двигались под прикрытием всадников.

Скоро пронесся слух, что галлы идут уже на Рим и что город в опасности; но галлам на этот раз не удалось достигнуть столицы Италии.

Со всех сторон – и от Рима, и от Апеннин, и от моря – спешили римские легионы; римляне сумели приготовить к приему галлов несколько десятков тысяч войска; все союзники явились по их приказу к Риму; в особенности важной являлась союзническая конница, потому что римские всадники набирались только из богатого сословия, и, следовательно, конница была, немногочисленна.

У деревушки Теламона, в Этрурии, с двух сторон стиснули римские легионы галлов. Здесь узкая равнина прилегает к самому берегу моря; цепь невысоких холмов, покрытых перелесками, тянется параллельно равнине. В эту ловушку, устроенную самой природой, и попались галлы.

Римский консул Гай Аттилий Регул с севера поджидал врага: на холмах, в перелесках поставил он конницу в засаду, а сам разбил лагерь. Конница была пригодна для засады, потому что действовала успешнее врассыпную и реже нападала сплоченным строем; чаще конницу употребляли для разведок, для прикрытия обоза или для преследования разбитого врага.

С юга подошел другой консул, Эмилий Гай, и остановился тоже лагерем (лагерь римские военачальники разбивали везде и всегда, чтобы в случае поражения было где укрыться от врага).

Время близилось к вечеру. Консулу оставалось только вместе с трибунами вопросить богов об исходе предстоящего сражения.

Вместе с военными трибунами направился консул к главной клетке священных цыплят. Жрецы, откинув материю, прикрывавшую клетку, бросили цыплятам крупные зерна ячменя, и те с жадностью набросились на них: это было добрым предзнаменованием. Потом римские военачальники присутствовали при жертвоприношении ягненка; его теплою кровью обрызгали жертвенник, а по внутренностям гадали об исходе битвы. Наконец, по полету птиц жрецы старались выяснить, угодна ли жертва богам: ястреб появился с благоприятной стороны. Все возвещало, по-видимому, победу на следующий день.

Римляне, практичные и трезвые во всем, надеялись не только на помощь богов, они знали еще и силу человеческого слова, силу награды. Потому, вернувшись в praetorium, консул приказал протрубить сбор солдат. Далеким эхом отозвался звук сигнала в горах. Постепенно, закончив свои дела, собирались легионеры на forum (форум, большая площадь для собрания солдат, для консульского суда), который примыкал к противоположной стороне консульской палатки и был больше квесторской площадки. На деревянном помосте, в полтора аршина высотою, у самой своей палатки, на трибуне появился консул. Ликторы грозно стали вокруг, а легат (помощник консула) и военные трибуны красивою толпою разместились позади. Консул был одет в тунику; поверх нее чешуйчатая кольчуга охватывала его стан, с плеч спадал плащ; его конец он перебросил через левую руку.

Самнитские воины. Роспись гробницы

Консул поднял правую руку с жезлом, и воцарилась тишина, все смолкло.

«Наконец-то наши давнишние враги, – заговорил он, – более 150 лет причинявшие нам вред и тревогу, находятся в нашей власти. С двух сторон стиснули мы их нашими железными легионами, и они не уйдут от нас, потому что боги возвестили нам победу: полет птиц и поведение священных цыплят были благоприятны. Мужество ваше и храбрость должны еще увеличиться, римляне! Ведь вы сражаетесь за безопасность родного города Рима! А вы, союзники, – за безопасность ваших жен, детей и деревень! В случае победы вас ждет великая добыча: все, что награбили галлы по дороге в Италию, достанется вам. Кроме того, вас и ваших братьев ждут наделы за Апеннинами.

Всем храбрецам будет особая награда: всякий, ранивший неприятеля, получит копье; кто убьет врага и снимет доспехи, получит чашу для жертвоприношения, а если он всадник, то – конскую сбрую; воина, который первый появится в неприятельском стане, я награжу венком; всякий, защитивший соседа щитом, получит тоже венок, а спасенный будет чтить его, как отца. Вспомните, какой почет оказывают родственники и односельчане всем храбрецам. Каждый будет завидовать вам, когда увидит на стене вашего дома награду.

Неужели струсим мы перед галлами? Разве они грознее других народов, покоренных нами на протяжении всего полуострова и вне его? Неужели напрасно нас считают храбрейшими воинами по всей Италии и даже, скажу больше, во многих странах около Средиземного моря. Нет!.. Этого не будет… Мы победим!..»

Так закончил свою речь консул, и гул одобрения и сочувствия понесся ему в ответ. Это могло служить ему порукой в завтрашней победе.

Битва римлян с варварами. Рельеф саркофага

На следующий день сражение завязалось с утра. Оно началось сперва столкновением легковооруженных на передовых позициях. Туда сейчас же поскакал консул Гай с конницей, приказав своим легионерам строиться к битве.

Другой консул, Эмилий, тоже выстроил свои легионы в боевой порядок: впереди легиона рассыпались легковооруженные, все цветущие юноши, впервые вступающие в бой; они шли легким шагом в битву, потрясая шкурами, украшавшими их головы вместо шлемов, и легкими дротиками.

На правом фланге, прикрывшись крупными щитами, стали, под предводительством 12 префектов, легконогие быстрые самниты: кожаные панцири и шлемы защищали их. Левый фланг заняли чернобородые, искусные в бою, этруски; их шлемы с длинными гребнями и хвостами прикрывали длинные волосы; они приготовили для врагов стрелы.

Центр заняли непоколебимые и храбрые римские легионы; в три ряда стали его части: впереди, оставляя между собою промежутки, стали манипулы (роты) принципов (воины не старше 30 лет, по 2–3 раза побывавшие на войне), приготовив для бросания дротики и защитившись щитами; за ними, во вторую очередь, стали манипулы гастатов (солдаты зрелого возраста, уже опытные воины), которые во время боя заменяли манипулы уставших принципов; для этого, по команде, они продвигались вперед через промежутки между манипулами принципов; в третьем ряду расположились триарии (самые старые закаленные воины); воткнув перед собой копья, как лесом или палисадом, обнесли они свои ряды, сами стали на правое колено и, опершись на свои щиты, ждали очереди: им приходилось последним вступать в бой, пропустив назад, сквозь свои манипулы, гастатов и принципов, если те не выдерживали натиска. Это случалось редко; по этому поводу у римлян сложилась даже поговорка «Res ad triarias venit», т. е. «дело дошло до триариев», значит, «дело плохо».

Галлы, не подозревая засады, дали консулам время построить легионы к битве и тогда бросились на легионы. С дикими криками, при оглушительных звуках свирелей, они хотели прорвать железный строй легионов. Но римские солдаты даже не допустили их до своих рядов, расстроив галльское войско тучею дротиков.

Непрерывные упражнения перед войною и сознание важности победы сделали свое дело, и римские солдаты дружно, по команде, бросали метко копья в врага, а из задних рядов легковооруженные подавали им все новые и новые… Враги падали, не успевая пробежать и половины пути; их сменяли все новые и новые. Наконец галлы поняли свое положение, и смятение появилось в их рядах; они дрогнули и стали отступать.

Увидела это римская конница и из засады бросилась стремительно на галлов, окончательно спутывая и мешая их строй. Масса галлов погибли от копий и коней всадников, и не одно золотое ожерелье, которыми они украшались, отправляясь в битву, попало в руки римлян.

После этого поражения остатки галлов ушли за Апеннины и Альпы и уж больше не рисковали появляться в Италии.

Так легко досталась римлянам победа, которая обеспечила безопасность государства и власть над долиною реки По (226 г.).

Ганнибал в Италии

Я. Сорнев

1

Первая Пуническая война кончилась удачно для римлян: Сицилия была присоединена к их владениям. Карфагенянам приходилось напрягать все силы, чтобы удержать господство на море в своих руках. Они хорошо понимали, что, если римляне овладеют морскими путями, Карфаген как богатая торговая республика перестанет существовать. У многих карфагенян зародилась мысль: подготовиться к решительной войне с Римом и биться с ним до тех пор, пока этот опасный соперник не будет окончательно уничтожен или по крайней мере сильно принижен. Прославившийся уже в борьбе с римлянами полководец Гамилькар Барка должен был подготовить это дело. С согласия сената он отправился в Испанию с целью овладеть землею и богатствами и в борьбе с туземцами создать образцовое, хорошо дисциплинированное войско.

Первые шаги Гамилькара сопровождались блестящими успехами. С помощью своих сыновей, Гасдрубала, Ганнибала и Магона, он разбил сопротивление туземцев и овладел большею частью полуострова. Здесь он строил города, поощрял земледелие, собирал дань со всех общин до самой р. Эбро и обогатился серебром, в изобилии добытым в горах полуострова. Все большие и большие запасы денег собирал Гамилькар и вместе с тем мало-помалу создал великолепную, хорошо вооруженную армию. Все это ему необходимо было для того, чтобы ударить на римлян и вступить с ними в отчаянную борьбу за самые жизненные интересы своего города. Однако планам этим не суждено было осуществиться. В самый разгар подготовлений к войне Гамилькар внезапно умер.

2

Близ Нового Карфагена, расположенного на юго-восточном берегу Пиренейского полуострова, заметно было сильное передвижение войск. По направлению к городу быстро двигались колонны пехотных войск, а также отряды испанской, африканской, балеарской кавалерии. Не доходя до города, на расстоянии нескольких верст, утомленные от длинных переходов войска располагались для отдыха. Тяжеловооруженные воины снимали с себя медные доспехи, всадники давали корм лошадям. Тут же устраивались дикие нумидийцы со своими слонами. В самом центре лагеря разбит был шатер несколько больше обыкновенной палатки; над ним развевалось знамя из пестрой материи, прикрепленной на древке. В шатре находился человек средних лет, крепкого телосложения, с густой курчавой бородой, вьющимися волосами на голове, с выразительным лицом и острыми проницательными глазами, сверкавшими из-под нависших бровей. Это был Ганнибал, сын Гамилькара Барки, знаменитого карфагенского полководца. Он порывисто шагал из угла в угол и, по-видимому, кого-то с нетерпением ожидал.

Ганнибал Барка

Вскоре распахнулся занавес шатра и быстро вошел один из подчиненных Ганнибалу начальников, его брат Магон. Почтительно поклонившись, он вручил ему несколько свитков, только что доставленных гонцами в лагерь. Важные сообщения заключались в письме из Карфагена – война Риму была объявлена.

Ганнибал любил подготовляться к войне под покровом большой тайны, и потому никто из воинов не знал планов полководца. Он задолго перед походом изучал жизнь, привычки и обычаи своих противников. Совершенно неожиданные ловушки, хитрости и искусные приемы борьбы создали Ганнибалу славу опасного противника и весьма лукавого человека. Его шпионами кишела вся Италия, его лазутчики склоняли путем угроз и подкупа многих колеблющихся из числа подчиненных Риму. Сам он, как рассказывали, нередко во время войны, переодевшись, с фальшивой бородой и волосами проникал во вражеский лагерь.

Для Ганнибала обстоятельства складывались весьма счастливо. Мирная партия карфагенского сената, которая постоянно тормозила завоевания в Испании, была сломлена. Взявшая верх партия войны обещала не оставлять без помощи Ганнибала; значит, оставалось избрать лишь наиболее верный путь для нападения на Рим. Морская война была немыслима, так как у Ганнибала не было достаточно сильного флота, чтобы, высадившись неподалеку, ударить в самое сердце Италии – в Рим. Приходилось вести сухопутную войну, и было вполне ясно, что начинать ее надо с севера. Там только что римский полководец Фламиний разгромил кельтов, и они, несомненно, окажут поддержку пунийцам. Удобна для начала войны Северная Италия еще и потому, что отсюда легко можно завести сношения с македонским царем, с которым римляне жили не в ладах. Ни для кого не было секретом и то обстоятельство, что в Риме шла сильная вражда между партиями: крестьянской и сенаторской. Последняя не сочувствовала завоеваниям Фламиния на севере, а первая враждебно выступала против сенаторов за их участие в торговом флоте и за непроизводительную трату средств на заморские предприятия. Ганнибал радовался, видя, что все благоприятствует его успеху. Сделав смотр войскам, он приказал Магону распорядиться: дать солдатам двухдневный отдых, а затем собираться в далекий поход.

3

Решительный образ действий карфагенского сената и передвижение большой армии Ганнибала с юга на север Испании были для римлян совершенной неожиданностью. Пока южная армия под начальством К. Семпрония готовилась к отплытию в Африку, вторая армия под предводительством Сципиона выступила на север, чтобы пройти в Испанию через Пиренейские горы. Прибыв к устью р. Роны, Сципион узнал, что Ганнибал успел уже перейти р. Эбро и Пиренеи и находится где-то поблизости, у Роны; Ганнибал, действительно, был на расстоянии всего только четырехдневного перехода от Сципиона и, понимая опасность, которая грозила ему, если римляне поспешат загородить путь через реку, принял все меры к немедленной переправе. Галлы, жившие близ Роны, оказались верными Риму и попытались загородить путь Ганнибалу, но, обойденные с тылу конным отрядом пунийцев, были обращены в бегство. Таким образом переправиться через реку удалось благополучно, и Ганнибал ушел от Сципиона.

Когда все войско было на противоположном берегу, Ганнибал приказал привести к себе кельтского вождя Магила, прибывшего из долины р. Падус. От него он узнал, что большая часть кельтов с нетерпением ожидает прибытия пунийцев и встретит их как освободителей. В нескольких местах уже начались восстания; римские чиновники, руководившие отобранием земель и наделением ими римских крестьян, были брошены в тюрьму; претор Манлий потерпел сильное поражение. Но римляне прислали в страну новые подкрепления и привели к повиновению восставших. Ганнибал велел Магилу лично обратиться к армии с речью, при помощи переводчика, а затем приказал своей 50‑тысячной армии выступать по направлению к Альпам.

С многочисленными обозами и слонами приходилось Ганнибалу двигаться среди альпийских горных исполинов. Окруженные дикой природой, по узким тропинкам и крутым спускам шли воины, перенося всяческие невзгоды. Холод, голод и тяжкие лишения претерпевали они. Опаснее всего были кельты, обитавшие в горах. Они непрерывно нападали на армию и отбивали обозы и провиант. С недоступных высот они бросали громадные камни, поражали людей, слонов и лошадей, и те летели стремглав в бездонные пропасти. Чем дальше двигалась армия, тем непреодолимее становились препятствия. Запасы провианта истощались, солдат охватывало уныние. Благодаря непрерывным нападениям врагов ряды войска сильно поредели. Иберы, баски, балеарцы, африканцы, нумидийцы – все эти испытанные и отважные воины приходили в отчаяние и гибли массами.

Но вот, наконец, измученные отряды достигли самого высокого места подъема. Перед взором расстилалась внизу долина, и к ней вела бесконечно длинная, извилистая дорога. Открывшийся новый вид сразу же поднял упавшую бодрость солдат. Однако страшно тяжелым оказался спуск в эту обширную долину. Было осеннее время, и начал падать снег. С отвесных крутых склонов то и дело скатывались снежные лавины, сметая все, что ни попадалось на пути. Лед под ногами проваливался, и животные выбивались из сил, пытаясь продвинуться вперед. Одно место оказалось совершенно непроходимым: вся армия остановилась. Ганнибал приказал возвратиться назад и расположиться несколько повыше непроходимого места. Солдаты принялись за работу и после трехдневных нечеловеческих усилий прорубили дорогу, по которой и удалось провести армию.

Жалкую картину представляло войско Ганнибала при входе в долину По. Из 50 тысяч осталось лишь 20. Если бы расчет Ганнибала относительно помощи галлов оказался неверным, то дальнейший поход представлялся бы невозможным. Но галлы, к счастью, встретили пунийцев как своих спасителей. Они разместили войска по деревням и снабдили их обильным довольствием. Они доставили также вооруженную силу. Только после того как пунийцы хорошо подкрепились, освежились и отдохнули, они встретились с римскими войсками. Дело кончилось полным поражением Сципиона, а потом и Семпрония. Кельтские племена перешли на сторону пунийцев, и вся Северная Италия оказалась во власти Ганнибала.

4

Большое смятение царило в Риме после получения известия о гибели обеих армий. Ни порядка, ни тишины невозможно было установить во время собраний – столь ожесточенно нападали и обвиняли друг друга сторонники крестьянской и сенатской партий.

Особенно волновались крестьяне, собравшиеся в Рим. Они всегда были против войны с Карфагеном, так как думали, что им более всего придется перестрадать от этой ненужной войны. Им казалось, что сенат мог предвидеть и своевременно предотвратить нашествие пунийцев, а он преступно закрывал глаза на все происходившее и даже вел себя вызывающе по отношению к Карфагену. А теперь все опустошится, все погибнет в этой опасной войне!

В этот тяжелый момент страха и уныния все взоры обратились на любимого вождя Фламиния. Народ помнил его заслуги в войне с кельтами, его храбрость, отвагу и, наконец, удивительную находчивость. Вспомнили, как перед сражением при Адде, когда сенат приказал Фламинию сложить с себя консульскую власть, он умышленно не вскрыл врученного ему приказа, а сделал это лишь после того, как разбил наголову врага. Много заслуг у этого человека! Нет сомнения, что Фламиний в первом же сражении сокрушит дерзкого врага и отбросит его за Альпы. Он заставит его уважать силу римского оружия! Между тем сенатская партия делала все возможное, чтобы не допустить Фламиния к командованию армией. Фламиний был ненавистен сенаторам с тех пор, как при его поддержке прошел закон, по которому сенаторам воспрещено было приобретать суда дальнего плавания для торговых целей.

Сторонник сенатской партии Квинт Фабий Максим доказывал, что было бы непростительным безумием давать сражение столь опасному противнику, как Ганнибал. Необходимо бросить на произвол судьбы все открытые места, надо скрыть припасы в крепости и оставить там надежную защиту из легионов. Сенат горячо поддерживал план Фабия. Но в консулы был избран Фламиний, и ему было поручено ведение войны. Сенат прилагал последние усилия, чтобы помешать Фламинию вступить в должность. Он попытался запугать консула зловещими религиозными предсказаниями и задержать его подольше в Риме. И при гадании по полету птиц и при других священнодействиях жрецы наблюдали лишь дурные предзнаменования. Они призывали консула в Капитолий, чтобы испросить благословения богов. Фламиний не обращал никакого внимания на предзнаменования, а когда его вызвали в Капитолий, он тайком ночью, без знаков консульского достоинства, бежал в Аримин, где стояло войско, и там принял командование.

Легионы радостно встретили своего вождя. Но все-таки глухая и тревожная молва не умолкала, не прекращалась. Передавали вслух и шепотом о разных загадочных случаях. Рассказывали, будто Фламиний, вступив в должность, решил принести в жертву телку. Когда он поразил ее ножом и передал в руки жрецов, телка вдруг вырвалась и побежала, обрызгав кровью находившихся вблизи людей. Дурное предзнаменование! Не знамение ли это гнева богов? Сомнения, однако, быстро исчезли. Слишком велика была вера в своего героя и вождя.

Взоры всего населения Италии были обращены на Фламиния, когда он, загородив путь Ганнибалу на большой дороге, ведущей к Риму, подготовлялся к решительной битве. Со дня на день в Риме ожидали благоприятных вестей из-под Аримина.

Между тем Ганнибал, узнав о местопребывании римской армии, не пошел навстречу консулу, а направился кратчайшим путем, через болота реки Арно, чтобы обойти Фламиния и оказаться у него в тылу.

5

Ужасен был для Ганнибала переход через болота Этрурии. Воды и топкой грязи было так много, что негде было передохнуть, и бедные усталые воины должны были присаживаться на трупы павших животных или на кучу ранцев, брошенных в воду. Множество людей утонуло в глубоких и топких местах или погибло от лихорадки. Сам Ганнибал, ехавший на последнем уцелевшем слоне, жестоко страдал головными болями, сырость болотных мест разъедала его глаза, и, не имея возможности лечиться, он по дороге ослеп на один глаз. Тем не менее Ганнибал достиг своей цели. Фламиний был отрезан, и дорога в Рим оказалась совершенно открытой. Положение римлян стало весьма опасным. Фламиний должен был скорее спешить за Ганнибалом и наконец подошел вплотную к нему у Тразименского озера.

Ганнибал, завидев приближение врага, искусными маневрами скрыл большую часть своего войска на склонах господствующих высот, а затем заманил Фламиния в самое узкое место между горной цепью и озером. По данному сигналу его отряды ударили со всех сторон на римлян, стремительным натиском отбросили их от горной цепи и опрокинули в озеро. Консул долго бился, сдерживая натиск неприятельской пехоты. Но вот подоспели кельты. Завидев своего смертельного врага, причинившего им столько бедствий на родине, они яростно ринулись в самую гущу защитников консула. Все смешалось в общей свалке. Фламиний пытался пробраться чрез строй кельтов; еще мгновение – и один из галлов вонзил меч глубоко в его грудь. Тогда началось общее смятение и бегство: пять тысяч римлян были взяты в плен, а остальные погибли или разбежались во все стороны.

В Риме с нетерпением ожидали вестей с театра военных действий. Огромная толпа народа, особенно женщины, стояла у ворот города и напряженно глядела вдаль. Вот наконец на взмыленных конях появились гонцы с искаженными от утомления лицами. Как вода из опрокинутого сосуда, хлынули люди вслед за ними к зданию сената, крича и простирая руки к небу. Через минуту вышел претор Помпоний и, когда все стихло, сказал ясным и твердым голосом: «Мы побеждены в большой битве».

Поражение при Тразименском озере было большим ударом для крестьянской партии. В этой роковой битве пал человек, на которого возлагалось столько светлых надежд, погиб вождь, который защищал так стойко интересы деревенского люда. Противники крестьян подняли голову. Они говорили: Фламиний понес наказание за свое вольнодумство, он плохо чтил богов, он не слушал советов опытных людей, убеждавших, что не следует сражаться с Ганнибалом в открытом бою. И тогда о Фабии Максиме стали говорить в Риме как о самом мудром и подходящем человеке в этот опасный момент жизни государства.

Римская Кампания (гробница Цецилии Метеллы; вдали Албанские горы)

Он был избран диктатором, и ему поручено было принять все меры к спасению отечества. Фабий Максим прежде всего обратился с призывом к богам: он предпринял целый ряд священных действий, чтобы умилостивить богов и отвратить их гнев. Затем он отправился против Ганнибала, намереваясь постоянно тревожить его и утомлять внезапными нападениями.

Ганнибал после своей блестящей победы не решился напасть на Рим со своими утомленными войсками, а отправился к берегам Адриатического моря, чтобы передохнуть, освежиться и подновить свою армию. Вопреки его ожиданиям, ни одно из союзных италийских племен не перешло на сторону Ганнибала, и все остались верными Риму. Вскоре подошел Фабий. Начались бесчисленные стычки, но ни разу диктатор не решился вступить в бой с Ганнибалом. Чтобы нанести чувствительный удар римлянам, Ганнибал вторгся в самую плодородную область – Кампанию, полагая, что здесь он вовлечет противника в бой; но напрасно: Фабий не прекращал своей осторожной тактики внезапных небольших нападений. Тогда Ганнибал подверг разорению и разрушению всю Кампанию и области, по которым он проходил. Проходившие войска, свои и чужие, сильно разоряли крестьянскую массу: нельзя было обрабатывать полей, солдаты отбирали и уводили силой скот, деревни нередко становились жертвою пламени. Крестьянская партия в Риме роптала. Ее поддерживали горожане и требовали более энергичных действий против ненавистного завоевателя. Фабия Максима в насмешку стали звать Кунктатором, или Медлителем. Общее недовольство вызвал диктатор, когда выпустил из своих рук Ганнибала, окруженного было в ущельях римским войском. Взволнованно обсуждала толпа на форуме вести с поля брани. В конце концов решено было назначить командующими армиями двух новых консулов. Сенаторская партия провела в консулы Эмилия Павла, вторым консулом был избран ставленник крестьянской партии – сын мясника Терренций Варрон.

6

Новые консулы решили дать Ганнибалу генеральное сражение. Действительно, положение становилось невыносимым. Ганнибал прочно устроился в Апулии и, захватив большой склад провианта римлян близ деревни Канны, обеспечил продовольствие своей армии на долгое время. Успехи пунийцев сказались и на римских союзниках: кое-где среди них стало заметно брожение и даже начались переговоры о переходе на сторону Ганнибала. До сих пор италийцы очень дружно выступали против неприятеля, но постоянные его успехи и возможность владычества его над Италией заставляли многих колебаться и задумываться о том, не следует ли своевременно отделиться от Рима. Такое настроение италийцев понуждало консулов спешить. Особенно горячился Терренций Варрон. Стянув армию численностью около 80 тысяч человек, он решил при первом же удобном случае напасть на Ганнибала и завязать решительное сражение.

Поле битвы при Каннах

Пунийская армия спокойно отдыхала у Канн, когда лазутчики принесли известие о приближении многочисленного римского войска. К ночи Ганнибал велел расставить усиленные сторожевые посты и, созвав начальников отдельных частей, дал им распоряжение на случай внезапного нападения неприятеля. По донесениям лазутчиков, римляне подошли очень близко к месту расположения пунийцев и начали переход реки Ауфида на тот же правый берег, где находилась пунийская армия.

Едва только рассвело, как Ганнибал заметил сильное движение в рядах римлян. Впереди лагеря было поднято красное знамя, послышались сигнальные звуки труб. Войско становилось в боевой порядок. На правом крыле расположилась конница; над нею пестрели значки, колыхались копья всадников, одетых в медные панцири и шлемы. Середину занимали пехотинцы, растянувшиеся боевыми линиями: впереди стояли легковооруженные пращники, а позади – легионы тяжеловооруженных. Огромные щиты тяжеловооруженных горели, как огонь, при солнечных лучах; тело солдат было закрыто чешуйчатым панцирем, скованным из металлических пластинок. На левом фланге находилась союзная конница, а рядом, ближе к легионам, стояла союзная пехота.

Ганнибал, не медля, стал изготовлять к бою свою армию. На левом фланге против римской конницы поставил он галльскую и испанскую кавалерию, на правом фланге – нумидийцев, а в центре поставил пехоту, набранную в Африке. Сильное впечатление производили галлы и испанцы. Галлы были обнажены до пояса и держали в руках очень длинные, тупые на концах мечи. Страшно было смотреть, когда они бросались в бой, издавая дикие, неистовые крики и потрясая мечами. Испанцы были одеты в белые одежды, вышитые на краях красным узором; эти одежды сверкали своею белизною на солнце. Число пехотинцев Ганнибала достигало 40 тысяч, и таким образом армия его значительно уступала римской, зато на его стороне был перевес в коннице, приблизительно на 5 тысяч.

Ганнибал, стоя на холме, внимательно наблюдал, что происходит в лагере римлян, и с радостью замечал, что поднявшийся ветер гонит столбы пыли в сторону римского стана. Вот от главного римского знамени, находившегося в середине передовой линии, отделился одетый в блестящие доспехи полководец и, обращаясь к солдатам, стал произносить речь. По-видимому, это был Терренций Варрон, возбуждавший воинов пред решительной битвой. Когда консул закончил речь, солдаты приветствовали его долго не смолкавшими криками. В это самое время Ганнибал незаметно дал сигнал к общему наступлению. Как стрелы, полетели испанские и галльские всадники, ободряемые боевыми кликами пехотных солдат, намереваясь опрокинуть фланги римской и союзнической кавалерии. Римляне, заметив этот маневр, решили всеми силами ударить в центр Ганнибалова войска, прорвать середину линии, разрезать пунийскую армию пополам и по частям разбить ее. Несмотря, однако, на отчаянный натиск, прорвать середину пунийской армии не удалось.

Страшную картину представляло собою поле брани к вечеру этого рокового дня. До 50 тысяч пехотинцев и до 3 тысяч всадников погибли у Канн. Среди мертвецов находились трупы восьмидесяти сенаторов, многих бывших консулов, эдилов и двадцать один военный трибун. В плен неприятелю досталось более 3 тысяч человек. Консул Терренций Варрон только благодаря счастливому случаю не попал в руки врага; жалкие остатки войска бежали с ним, покинув поле битвы.

Такого ужасного поражения еще не было в истории Рима.

7

Как только смутная весть о гибели армии долетела до Рима, там на улицах и площадях разыгрались ужасные сцены. Послышались вопли, стенания и крики, люди метались из стороны в сторону и не знали, чему верить, что делать. Паника охватила народную толпу, когда послышались чьи-то безумные возгласы: «Ганнибал у ворот!»[11] Казалось, что враг, действительно, приближается к самым стенам города. Всякий бежал, куда мог; женщины и дети оглашали воздух воплями отчаяния.

Тотчас был собран на совещание сенат, но и он, по-видимому, растерялся в этот критический момент. Один Фабий Максим сумел тотчас же влить бодрости и подкрепить дух растерявшихся. Он, сохраняя полное спокойствие, предложил сенату восстановить порядок в городе, положить предел смятению, страху, всеобщим воплям и крикам, воспретить женщинам выходить из дома на площадь, расставить у ворот часовых, которые не позволяли бы никому выходить из города. Это предложение Фабия единодушно было принято сенатом, и вскоре сенаторам, действительно, удалось внести некоторое успокоение. Но не надолго. Вскоре получено было письмо Терренция Варрона с подробным изложением всего происшедшего при Каннах.

Тогда семейства воинов узнали точно о своих потерях. Плач был столь велик, что пришлось отменить ежегодное празднество в честь богини Цереры: принимать в нем участие запрещалось лицам, носившим траур, а тогда не оказалось ни одной семьи, в которой не оплакивали бы покойника. Но потери, понесенные римлянами, возбудили страшную вражду к завоевателю, причинившему столько несчастий и разорений. Пламя ненависти и мщения возгорелось у многих италийцев после поражения у Канн. Множество народа стекалось в Рим к общей очистительной жертве, к которой призывал Фабий Максим; после священных церемоний было совершено ужасное жертвоприношение: грек и кельт с женами их были заживо погребены на скотном рынке.

Затем был объявлен новый набор и под знамена призвано все способное носить оружие мужское население, начиная с семнадцати лет. Когда Ганнибал предложил обменяться пленными, то в этом ему было отказано, беглецов же из плена постановлено было строго наказывать. Не принято было также посольство от Ганнибала, явившееся для переговоров об условиях мира. Такой образ действий сената произвел сильное впечатление.

Твердость сената и непоколебимая стойкость были тем изумительнее, что Италия переживала очень тяжелое время. Дрогнули союзники и стали переходить на сторону Ганнибала, вслед за ними отдалась победителю при Каннах богатейшая Капуя. Верное Риму италийское население терпело страшные лишения. Поля оставались невозделанными; где не свирепствовала война, не хватало рабочих рук; все взрослое мужское население билось в рядах армии; голод не распространился лишь потому, что из Египта и Сицилии был организован правильный подвоз хлеба, несмотря на присутствие на море карфагенского флота. Если зажиточным людям удавалось охранить свое имущество от своих и неприятельских солдат, то оно делалось обыкновенно добычей разбойников и мародеров, круживших вокруг деревень и городов, как стая диких волков. Римская казна совершенно была пуста. Невозможно было удовлетворить самые необходимые государственные потребности, не хватало денег даже для выдачи жалованья солдатам. А между тем цены на продукты страшно повысились.

Бедствие было всеобщим. В начале войны некоторые богатые люди жертвовали на военное дело большие средства и тем поддерживали казну. Теперь, через десять лет войны, редко у кого сохранился более или менее крупный капитал. Но само собою разумеется, что более всего жертв во время этой губительной войны несли крестьяне. Неудивительно, что поражение при Каннах ожесточило их сердца. Им нечего было больше терять, но жажда мщения и страшная ненависть к заклятому врагу побуждали их сражаться с Ганнибалом с невероятным озлоблением и безумной отвагой.

8

Но и положение Ганнибала было очень затруднительно. Победа при Каннах не принесла ему никаких выгод, а только раcстроила и ослабила силу его армии. О походе на Рим нечего было и думать, так как для этого необходимо было пополнить убыль в рядах войска и запастись средствами для продолжения войны. Между тем ждать помощи из Карфагена не приходилось. Карфагенский сенат, помогавший ему в начале войны очень усердно, оказывал слабую поддержку своему герою в последнее время. Часть сенаторов, правда, делали все возможное, чтобы помочь ему, но зато мирная партия сената, ставшая у власти, не стеснялась громко высказывать свое недоброжелательное отношение к рискованному предприятию. Пока Ганнибал одерживал блестящие победы, сенат действовал более или менее единодушно. Но война затягивалась все более и более, и мирная партия выступала решительно против войны. Ей казалось, что необходимо закрепить за собою Испанию и отказаться от мысли завоевать Рим. К тому же неспокойны были подвластные Карфагену племена.

Нужда в деньгах и солдатах у Ганнибала была самая настоятельная. Ветераны пунийской армии почти все погибли в непрерывных боях, а молодые солдаты роптали, так как им неаккуратно выплачивали жалование. Да и жить во враждебно настроенной стране, где население препятствовало армии свободно пользоваться водой и провиантом, становилось со дня на день все более и более невыносимо. Ганнибал уже давно завел сношения с царем Филиппом Македонским, ища его поддержки в борьбе с Римом. Однако надежда на македонского царя оказалась напрасной: в конце концов Филипп порвал с Ганнибалом и стал на сторону Рима. Ни родной город, ни восточный царь не протянули руки помощи завоевателю Италии; ему оставалось надеяться на помощь своего талантливого брата Гасдрубала, который в это время набирал войско в Испании, яростно сражаясь с римлянами, высадившими здесь свои войска.

Еще в начале войны, после своего поражения при Тичине, Публий Сципион вместе с братом Кнеем предприняли военные действия в Испании и настолько удачно сумели возбудить против пунийцев некоторые испанские племена, что в течение непродолжительного времени одержали ряд выдающихся побед над неприятелями. Сам Гасдрубал Барка был разбит наголову отважными братьями.

Но их военная деятельность оказалась кратковременной. Вскоре Гасдрубал собрал многочисленное войско и внезапно окружил со всех сторон армию Сципионов. В происшедшей битве почти все римское войско погибло, в том числе и оба Сципиона. Теперь сенат решил послать в Испанию нового полководца, в лице молодого Публия Корнелия Сципиона, сына погибшего в Испании Публия Сципиона. Необыкновенно популярен был молодой Публий в среде римского народа. Всем были известны его храбрость, его железная воля и его военное дарование. Этот человек, получивший эллинское образование и обладавший ораторским искусством, умел снискать расположение у всех, кто встречался с ним хотя бы один раз. Радостное воодушевление внушал он окружающим даже в самые тяжелые минуты. Римлянам казалось, что П. Сцицион сумеет разбить Гасдрубала и ни в каком случае не допустит его прийти на помощь Ганнибалу. Сципион, прибыв в Испанию, прежде чем идти против Гасдрубала на север Испании, отправился на юг против Нового Карфагена. Столица Испании оказалась совершенно неподготовленной, и Сципион штурмом взял город и овладел его богатствами.

Зато самого главного Сципиону предупредить не удалось. Несмотря на то что на севере он настиг Гасдрубала и даже разбил его, задержать переход его через Пиренеи он не мог, и теперь римляне со страхом и тревогой ждали нового завоевателя, шедшего по стопам своего знаменитого брата.

9

Опасность грозила Риму не только вследствие приближения Гасдрубала, но и потому, что военные действия на юге шли неудачно. Один из консулов, Марцелл, попал в засаду и был убит. Войска других консулов терпели неоднократно поражения. Только взятие обратно Капуи и других отложившихся городов несколько приободрило римлян. Счастьем было и то, что Ганнибал не имел никакого представления, что делается в Испании и скоро ли его брат придет на помощь с войсками. Пользуясь этим, римские консулы решили не допустить Гасдрубала соединиться с братом и разбить его по пути следования. Сначала навстречу Гасдрубалу отправился на север консул Ливий, но затем другой консул, Нерон, решился на отчаянное предприятие: он оставил позиции, расположенные против армии Ганнибала, и тайком отправился на помощь Ливию. Две римские армии оказались по численности значительно больше, чем войска Гасдрубала. Пунийское войско было разбито, и сам Гасдрубал пал к бою.

Трудно описать то ликование, которое охватило Рим при вести о гибели армии Гасдрубала. Теперь всем стало ясно, что войне приходит конец. Ганнибал лишился единственной помощи, на которую надеялся; войско его таяло в повседневных стычках, ему приходилось теперь думать не о нападении, а об обороне. Вслед за тем Ганнибалу пришлось спешить в Африку, куда высадился с войском Сципион; при Заме Ганнибал был разбит. Война кончилась; римлян ждала богатая добыча.

Римский крестьянин после войн

В. Лерцеб

Центурион Спурий Лигустин возвращался к себе домой. В небольшой повозке, запряженной парой лениво шагавших мулов, он медленно ехал по равнинам своей старой родины. Уже более 20 лет прошло с тех пор, как свежим и полным энергии юношей он в первый раз покинул родную деревню, расположенную недалеко от Рима – в Крустуминской трибе, в сабинской земле. Тогда начиналась тяжелая война с македонским царем Филиппом III и по набору Спурия взяли в войско. С тех пор вся дальнейшая жизнь Спурия представляла из себя беспрерывный ряд походов и сражений; сначала он несколько лет подряд провел в Македонии и Греции, храбро сражаясь с македонскими войсками; сам освободитель Эллады Т. Квинкций Фламинин отличил молодого солдата и за храбрость назначил его центурионом десятой роты копьеносцев (унтер-офицерская должность). Почти сейчас же по окончании македонской войны он пошел уже добровольцем в поход в Испанию для замирения восставших кельтиберов, и на его долю выпала честь служить там под начальством знаменитого Марка Порция Катона; после короткого перерыва он снова отправился, и опять добровольцем, на войну против сирийского царя Антиоха III и провел несколько лет опять на востоке – в Македонии, Фракии и Малой Азии. Затем ему пришлось побывать и в Африке, и еще несколько раз в Испании, где в боях с непокорными испанскими племенами он стяжал свои последние боевые лавры. Всюду Спурий сражался храбро, не щадя своей жизни, и его начальники не оставили незамеченной эту храбрость: не раз его назначали центурионом первой роты триариев (это было уже значительным повышением), много раз он получал награды и в виде денег, и в виде почетных венков.

Римские солдаты, уводящие пленного в рабство.

Рельеф из Смирны

Мало-помалу Спурий так втянулся в военное дело, что не мог уже жить без войны; она стала для него привычным, обыденным занятием, и только в лагере и в походе он чувствовал себя хорошо и привольно. Он потерял счет походам и сражениям, в которых ему привелось участвовать, и только самые большие битвы, вроде сражений при Киноскефалах (197 г.) и при Магнезии, яркими воспоминаниями врезались в его ум. Среди этой боевой жизни, полной тревог, опасностей и приключений, Спурий совсем забыл о своем крестьянском происхождении; если бы его кто-нибудь спросил, кем он себя считает, он, конечно, ответил бы: «Я – солдат, служивший в таких-то легионах и под начальством таких-то полководцев»; и едва ли ему даже пришло бы на мысль, что в глазах римских гражданских властей он прежде всего – крестьянин, записанный в Крустуминскую трибу и имеющий там небольшой земельный надел.

Ах, этот маленький, ничтожный надел в один югер! Теперь, когда Спурий снова ехал по родным полям, в его памяти всплывали годы далекого детства, которые он провел на этом наделе в небольшой, покосившейся от времени хижине своего отца. Ему смутно вспоминалось, с каким огромным трудолюбием, кладя борозду к борозде, вспахивал его отец свое миниатюрное поле, с каким прилежанием и любовью возился он в крошечном огороде, расположенном прямо под окнами их маленькой хижины, и как внимательно каждую осень перед наступлением зимних холодов он осматривал и самую хижину, и маленький птичий дворик, и хлев для единственной коровы, чтобы в случае нужды поправить всякую прореху в хозяйстве и починить то, что нуждалось в починке. «Да, – думал Спурий, – только этому трудолюбию отца я и братья мои обязаны тем, что стали на ноги и не умерли с голоду. Помню, отец не раз говорил, что в этом наделе, как ни мал он, все наше богатство, и наказывал нам ухаживать за ним, ни за что его не продавать, а, если будет случай, прихватить к нему и еще кое-где землицы. Только я-то… я пошел по другой дороге и не земледельцем стал, а воином. Да и то сказать, времена теперь стали другие. Хорошо было отцу возиться с землей, когда римским легионам не приходилось тогда сражаться вдали от родины, когда все походы совершались внутри самой Италии и когда к полевым работам он всегда мог поспеть домой. А как было мне заниматься хозяйством, когда годами я находился в Азии, Африке и Испании, куда ходили наши легионы для подчинения Македонии, Сирии, кельтиберов и других племен. Поневоле я только изредка навещал свою землю, да и то – на короткое время, в перерывах между войнами; где же тут было заниматься хозяйством? Да и не я один так поступал – кругом меня на войне все были такие же крестьяне, давно покинувшие свои домашние очаги. Зато теперь-то уже я поживу дома; довольно побывал я в заморских странах, пора дать и покой себе, ведь и старость уже не за горами».

Так думал Спурий, посматривая на медленно шагавших впереди повозки мулов и изредка перекидываясь фразами с ехавшим рядом с ним на телеге дюжим рабом-сирийцем. Когда-то давно в М. Азии, еще во время похода против царя Антиоха, Спурий купил этого раба на одной большой распродаже взятых в плен и обращенных в рабство сирийских воинов; такие распродажи часто производились прямо в римских лагерях после удачных битв, и на них обыкновенно наезжало очень много римских торговцев, покупавших здесь рабов десятками и сотнями. Но так как рабы продавались в лагерях по очень низким ценам, то часто их покупали и центурионы и даже простые солдаты. У Спурия как раз в то время оказался довольно крупный остаток от жалования, и он решил по примеру прочих обзавестись рабом и купил этого сирийца. С тех пор купленный Спурием раб сопровождал его во всех походах, и теперь Спурий надеялся, что он пригодится ему и дома при его маленьком хозяйстве.

Первое время дороги на душе у Спурия было спокойно. Ему казалось, что теперь после бурной военной карьеры для него настанет тихое и спокойное время отдыха. Немного смущало его только то, что уж очень невелик был отцовский земельный надел, на котором ему теперь предстояло жить. Но при этой мысли он успокоительно посматривал на довольно большой ларец, который лежал на дне его телеги. «Да поможет мне Юпитер, – думал он, может быть, как-нибудь и обойдусь; кое-что мне все-таки удалось скопить за время военной службы. Жаловаться нельзя, полководцы щедро наделяли нас, солдат и центурионов. Помню, как еще освободитель Эллады Тит Квинкций Фламинин приказал выдать каждому легионеру по 250 ассов, а центурионам – двойную сумму; а затем после каждой удачной войны, когда полководцам удавалось захватить большую добычу у врагов, мы, центурионы, еще несколько раз получали ассов по 500 и от М. Катона, и от Л. Сципиона, и от М. Фульвия, победителя этолян; не раз платили нам и двойное жалование. Помнится, особенно заботился о нас, бедных солдатах, славный М. Порций Катон. Не дал он воли нобилям, когда они хотели расхватать для себя всю захваченную в Испании добычу и, раздавая нам деньги, сказал: «Лучше, чтобы многие граждане принесли домой серебро, чем немногие золото». Конечно, 2–3 тысячи ассов – еще не большое богатство; правду говоря, лучше бы было, если бы удержал я в своих руках надел из тех земель, которые Рим отнял у бруттиев[12] за их измену во время войны с Ганнибалом. Надел-то порядочный был, и не пришлось бы мне теперь к старости тесниться с семьей на одном югере. Да!» И Спурий с досадой вспоминал, как, получив уже около 10 лет тому назад довольно крупный земельный надел, югеров в 15, на юге Италии в качестве награды за службу, он не воспользовался представившеюся ему уже тогда возможностью выйти в отставку и поселиться на новой земле, а продал свой новый надел за бесценок первому попавшемуся покупателю. «Солдату деньги нужнее, чем земля, – думал он тогда, – а от хозяйства я все равно отвык». Он припоминал, что и некоторые другие солдаты, как и он, пристрастившиеся к войне и походам, продавали тогда наделы по дешевым ценам – благо среди богатых нобилей тогда не трудно было найти покупателя. Ему тогда не приходило на ум, что скоро уже дадут себя знать годы и ему захочется спокойствия и отдыха… «Эх, не ценим мы, солдаты, землю, когда есть случай приобрести ее и владеть ею, а потом уже пожалеешь, да поздно будет, – подумал он. – Ну да как-нибудь обойдусь и со своим прежним единственным югером».

Путь Спурия лежал через низменные части Средней Италии. До его старой родины от Рима было около 80 верст, и Спурий ехал уже второй день. Чем больше он присматривался к лежащим на его пути местностям, тем заметнее ему становилось, что все приняло какой-то новый, не похожий на прежнее вид. Под самой столицей вместо прежних полей пшеницы, полбы, ячменя и проса теперь вокруг богатых вилл тянулись длинными полосами фруктовые сады, засаженные смоковницами, яблонями и грушами, и большие огороды, где на широких грядах росли репа, редька, мак и чеснок; кое-где густо зрели сочные кормовые травы и другие кормовые растения, вроде горошка и волчьих бобов. Иногда Спурию приходилось проезжать мимо открытых ворот, ведших во внутренний двор виллы, и тогда он видал, как к широкому водоему, находившемуся посреди двора, подводили для питья скот; он видал, что кругом этого водоема были расположены загоны для волов, свиные хлевы, овчарни и курятники. Зато крайне редко попадались Спурию прежде в изобилии встречавшиеся здесь маленькие крестьянские хижины с расположенными вокруг них пахотными полями в несколько югеров поверхности. Садоводство, поставленное на широкую ногу огородничество и разведение кормовых растений – вот что видал Спурий под самым Римом и в его ближайших окрестностях и что сменило там прежнее полевое хозяйство. А когда к вечеру первого дня и на другой день Спурий въехал уже в сабинскую землю, то заметил, что фруктовые сады, огороды и кормовые растения стали чередоваться с густыми посадками оливок и винограда и скоро были ими совсем вытеснены; зато все так же часто попадались богатые виллы и все так же редко встречались крестьянские дворы. Спурию ясно становилось, что мелкое крестьянское хозяйство здесь погибает, и в его простое сердце крестьянина все более и более проникала какая-то смутная тревога и нарушала первоначально спокойное настроение его духа. Смысл того, что он видел дорогою, для него еще не был ясен, и он спешил поскорее приехать домой, чтобы разузнать все на месте.

Дома у Спурия была многочисленная семья – кроме жены, шесть сыновей и две дочери. В отсутствие хозяина семьи им жилось тяжело и трудно. Сначала работницей в доме оставалась только одна жена его, и ей приходилось самой содержать всех своих детей; а когда мальчики подросли и могли оказывать уже ей помощь в хозяйстве, то их забрали на войну, и она снова осталась одна с младшими детьми; дочери тоже жили дома, лишь пока были маленькими, а выросши, вышли замуж на сторону. Спурий был довольно чадолюбивым отцом, но из далеких походов ему только изредка представлялся случай прислать домой какую-нибудь денежную помощь, и потому-то он застал свою семью на краю нищеты. От непосильных трудов и от повседневных забот его жена Лукреция, еще далеко не старая женщина (ей было около 40 лет), выглядела уже совсем старухой, поседела и сгорбилась, а лицо ее стало желтым и покрылось мелкими морщинами. Теперь она жила дома с младшими мальчиками, из которых старшему было уже около 16 лет.

Уже наступали сумерки, когда Лукреция, возившаяся во дворе по хозяйству, через плетневую ограду увидала, что кто-то подъехал к их хижине. В человеке с бронзовым от загара, покрытым шрамами лицом она не сразу узнала своего мужа. Зато ее радости не было конца, когда, узнав Спурия, она услышала от него, что он приехал теперь уже не на короткую побывку, а на долгое время. А когда после первых приветствий она заметила и раба, привезенного Спурием, и тяжелый ларец, на который сам Спурий указал ей с довольным видом, то в ее голове мелькнула мысль, что теперь наступить конец ее нищете.

Но на самого Спурия родной дом произвел уже с первого взгляда нерадостное впечатление. Он заметил, что плетень, окружавший их двор, полузавалился, что самый дом тоже подгнил и грозит разрушением; когда он вошел вовнутрь дома, то ему бросилась в глаза густая копоть, покрывавшая стены и потолок единственной комнаты их хижины. Вся изба как будто бы почернела от дыма. «Видно, давно уже губка[13] не была в руках у Лукреции», – подумал он. И находившаяся прямо против входа постель с торчавшей из матрацев шерстью, и закопченный обеденный стол, и две небольших грубо сделанных скамейки около стола, и стоявший в углу сундук с облезлой краской, и очаг посреди комнаты, бывший в одно и то же время кухней и жертвенником, и даже маленькие фигуры домашних богов – вся эта незатейливая обстановка обедневшей крестьянской избы показалась теперь Спурию, после того как он насмотрелся во время своих походов на восточную и римскую роскошь, слишком убогой и неказистой. И в его голове почти незаметно для него самого мелькнула мысль, что нерадостно живут крестьяне у себя в деревнях, что угрюма и сера их жизнь. «Трудно тебе будет здесь жить, Спурий, не к тому привык твой глаз», – против своей воли, несмотря на радость первой встречи с семьей, подумал он.

Когда Спурий на другой день после приезда вышел из своей хижины, то его поразили безлюдье и какой-то мертвый вид его родной деревни. Как будто бы какая-то опустошительная буря пронеслась над ней с тех пор, как Спурий жил здесь в детстве. Много хижин, которые он помнил с детства, были теперь совсем необитаемы или снесены, и видно было, что обитатели давно уже покинули их вместе со своими семьями; а на некоторых бывших крестьянских участках Спурий увидал возившихся там рабов и поденщиков, которые приспосабливали их под виноградники и оливковые плантации.

Италийский дом с атриумом. (Помпеи, реставрация)

Да и те дома, в которых еще жили их прежние обитатели, имели жалкий, полуразрушенный вид, и Спурий с горечью замечал, что в сущности и его дом не лучше этих подгнивших, доживающих последние дни домишек. В деревне жили теперь больше старики, женщины да дети; здоровых, сильных мужчин Спурий видел мало.

Когда Спурий проходил по деревне, его поразило одно странное обстоятельство: на некоторых дворах, принадлежавших, как он помнил еще с детства, наиболее зажиточным крестьянам, стояли довольно большие скирды почерневшего от времени и подгнившего хлеба. Еще более удивился Спурий, когда увидал, что к одному из этих скирдов подошла какая-то старая женщина и, отхватив довольно большую охапку подгнившей, но с полными зернами пшеницы, понесла его в хлев. В другом месте он заметил, что в хлев несли из амбара уже вымолоченное, но проросшее, очевидно, сильно залежавшееся просо. «Что за чудо? – подумал он. – По виду вся деревня бедствует, как будто ни у кого за поясом лишнего асса нет, а хлебом свиней да коров кормят, вместо того чтобы везти его на продажу в Рим». Все это было странно Спурию, и он не мог сам найти этому объяснения.

Вернувшись домой, Спурий стал расспрашивать жену о своих старых знакомых – много друзей детства рассчитывал он встретить у себя на родине, и о многом хотелось ему с ними поговорить, но оказалось, что почти никого из них теперь в деревне нет. Одни пошли, как и Спурий, в дальние походы, пристрастились к военной службе и с тех пор только изредка наведывались к себе домой или погибли в боях; другие отделались довольно рано от военной службы; они воспользовались тем, что в то время воинская повинность стала перекладываться все более на союзников, а римские граждане получили большие льготы. Если прежде законным числом походов было шестнадцать, то теперь, похлопотав перед консулом, можно было получить отставку и после 6 походов. В прежние годы службы Спурию приходилось сталкиваться с этими рано отслужившими солдатами; он знал их как за не особенно радивых воинов, знал, что они всегда тяготились военной службой и всегда мечтали о мирных занятиях; тем более он удивился, когда узнал, что их все-таки нет в деревне и что они уже давно переселились в Рим. «Да что за напасть такая на деревню нашла, что все из деревни бегут да землю свою продают, растолкуй ты мне», – с недоумением и раздражением воскликнул наконец Спурий, убедившись, что почти никого из тех, кого он знал в детстве, теперь нет в деревне. Эти слова вывели и Лукрецию из ее спокойного и радостного состояния, навеянного на нее приездом мужа. В ее душе накопилось много горечи за долгое время разлуки, и теперь она уже не могла сдержать себя. «Эх, Спурий, трудные времена для деревни пришли теперь, – сказала она. – Я уже о нас, покинутых женах да малых детях, и не говорю; сам знаешь, легко ли нам жилось, пока вы, мужья, на войне пропадали; помню, как придет, бывало, рабочая пора, так на части, бывало, разрываться приходилось, и в поле, и в огороде, и в доме – всюду поспеть надо было. Бывали годы, что и скотину продавать приходилось, и плуг закладывать, чтобы поденщика принанять, да хоть на нанятых волах поле вспахать; а как скот да плуг продашь, так земля не радостью, а обузою делается. Э, да что говорить, не я одна, а полдеревни у нас здесь без работников плакались да мучились, пока вы за морями воевали». Спурий виновато опустил голову; он вспомнил, что среди тревог походной жизни он, действительно, мало думал о семье, и теперь изможденное лицо жены и убогая нищета его хижины стояли перед его глазами живым упреком.

Но Лукреции не хотелось огорчать только что вернувшегося мужа. Она остановила поток своих жалоб и заговорила снова другим уже веселым голосом: «Э, да что же я это все плачусь; мне бы радоваться надо, что ты хоть сам вернулся, да раба и деньги с собой привез; вот нам походы твои и помогут оправиться: и новую скотину купим, и хорошим плугом обзаведемся, и избу починим. Дело-то ведь не в одном том, что мужья у нас на войну уходили; трудно нам было жить не от одной недостачи в работниках, и тебе себя-то уж особенно винить нечего. Вот те, что и служили немного и домой рано вернулись, все равно своих семей от разорения не спасли…» Спурий снова поднял голову. «Вот этого-то я и не возьму в толк, Лукреция, – сказал он. – Ну, хорошо, тебе да еще другим женам было трудно жить дома потому, что мы, мужья, на войне были. А другие-то, у которых работники от земли, да от семьи из-за войны не отбивались, – чего же они-то разорялись? Ведь таких много было, а разоряется кругом, я вижу, все крестьянство; растолкуй ты мне это». – «Темная я, Спурий, женщина, а все-таки кое-что здесь и мне слышать и видать приходилось, – отвечала Лукреция. – Земля, видишь ли, теперь нам доходу совсем мало приносить стала. Прежде, бывало, как урожайный год, так со всей деревни обозы хлеба в Рим тянулись, и там давали нашим крестьянам за него сходную цену, так что домой они возвращались с полными ларцами. А теперь в Рим с своим хлебом хоть и не показывайся: такую за него цену давать стали, что и сказать смешно. Мне-то продавать редко приходилось: уж очень мал у нас надел; а вот те, у кого земли побольше и кто продажей хлеба жил прежде, так те от дешевизны хлеба теперь не наплачутся. Рассказывают они, что провоз до Рима дороже обходится, чем вся выручка от продажи. Уже когда ты уходил от нас в свои походы, цены падать стали, а теперь до того дошло, что за два модия пшеницы только один асс давать стали на рынке. Поневоле теперь нашим крестьянам нет расчета вести хлеб в Рим, и гниет он у них в скирдах да в амбарах, либо скот им кормят; от такого хозяйства не разживешься. Вот и стали теперь у нас землю-то все распродавать да в Рим на дешевые хлеба переселяться». – «Так вот оно что», – подумал Спурий. На минуту он почувствовал, что крестьянское разорение для него становится понятнее, но немедленно в его уме возник новый вопрос: «А отчего в Риме так подешевел хлеб?» Он знал, что Лукрецию, которая почти никогда не выезжала за пределы родной деревни, об этом спрашивать бесполезно; но как ответ на этот вопрос в его собственной памяти сейчас же всплыла вереница воспоминаний о том, что он видел и слышал в Риме.

Вот он стоит на построенной, еще на его памяти, сейчас же после окончания 2-й Пунической войны, набережной р. Тибра и с ее каменных ступеней, ведущих вниз к самой реке, смотрит на медленно плывущие вверх по течению, тяжело нагруженные заморским хлебом барки; они тихо подходят к римской пристани у подножия Авентинской горы, и там сейчас же начинается шумная и суетливая работа разгрузки: с барок спускают рабов, и они вместе с тут же нанимаемыми за поденную плату носильщиками начинают быстро таскать заморский хлеб в больших кулях к огромным амбарам, выстроенным у самой набережной. Спурий знал, что этот хлеб ежегодно в огромном количестве доставлялся римскому правительству его провинциями – Испанией, Африкой, Сардинией и особенно Сицилией – либо совсем бесплатно в виде дани, либо за очень умеренную плату; ему приходилось слышать и то, что этим привозным (а не покупным крестьянским, как прежде) хлебом римское правительство теперь стало снабжать армию. Он знал, что запасы этого казенного хлеба были так велики, что иногда и римским гражданам он продавался по дешевым ценам на рынке; он вспоминал теперь, как еще в год призыва его к военной службе, он, проходя по рынку, услышал, что по распоряжению великого Сципиона Африканского продается от Римского государства казенный хлеб всего по 2 асса за модий; он помнил, с какой жадностью раскупали его тогда римские граждане по этой баснословно дешевой, как казалось тогда, цене. Но Спурий знал, что не один только правительственный хлеб подходил на этих кораблях к римской гавани; он знал, что торговали им и частные лица – откупщики; про их хлебные дела Спурию приходилось часто слышать в Риме в Хлебном квартале, который он часто посещал во время своих коротких побывок в столице. Спурию вспомнился теперь этот людный и шумный квартал; там длинными рядами стояли похожие на амбары лавки хлебопродавцов, а к ним чуть не непрерывной вереницей тянулись тяжелые подводы с просом, ячменем и пшеницей; около лавок суетились и поденщики-грузчики, и ломовые извозчики, и приказчики, выходившие чаще всего из рабов. Спурий любил посещать этот суетливый, хотя и грязный и пыльный квартал; там он часто завязывал знакомство с бывалыми людьми, которым по хлебным делам приходилось бывать за морем, в тех же местах, куда предстояло отправляться и Спурию в качестве солдата или откуда он только что возвращался, и у них всегда находились общие темы для разговоров. Спурий любил поговорить с ними о своих боевых приключениях, а они рассказывали ему о выгодных хлебных делах своих хозяев; от них Спурий узнал, что в провинциях, особенно в Сицилии, почва баснословно плодородна и дает каждый год такие урожаи, о которых в Италии и думать не приходится; они рассказывали ему, что и издержки по земледельческому хозяйству там очень дешевы, потому что земля уже с давних пор по карфагенскому образцу обрабатывалась рабами, а рабский труд стоит недорого: поэтому-то, объясняли они Спурию, там хлеб можно купить чуть не даром. Особенно дешево, говорили они Спурию, можно купить в провинциях тот хлеб, который платился римским властям провинциальными жителями в виде дани, ведь римскому правительству часто бывало выгоднее и во всяком случае менее хлопотно продать хлеб откупщикам прямо на месте, хотя бы и за бесценок, чем возиться с подрядчиками, которые бы взяли на себя его доставку в Рим. Поэтому-то, объясняли они Спурию, наши хозяева и наживают большие доходы, хоть продают здесь хлеб дешево, втрое и вчетверо дешевле, чем италийские крестьяне.

Все это вспоминалось теперь Спурию, когда он слушал невеселые рассказы своей жены о деревенских бедствиях. Ему ясно становилось, что шумная и оживленная жизнь, которую он видал в одном уголке Рима, у подножия Авентинской горы и в Хлебном квартале, должна была разорением и запустением отразиться почти по всей деревенской Италии. «Да, – думал он, – дело-то просто, и удивительно, как это мне раньше не пришло на ум, что так и должно было быть». Для него выяснялось, что крестьян задавил дешевый привозной хлеб и что никто не купит у них теперь их пшеницы, их проса и ячменя по прежней цене, потому что все это стало гораздо дешевле в провинциях; крестьянам нельзя было рассчитывать теперь на сбыт своего хлеба, а только продажей его они еще и поправляли в прежние времена свои дела. «Так вот от чего крестьянские дворы, – думал он, – полны прогнившим да почерневшим хлебом, вот почему крестьяне бегут теперь из деревни, вот почему запустели наши дома…» И та смутная тревога, которую он чувствовал еще дорогой, теперь разрасталась и заполняла всю его душу…

Прошло несколько месяцев после приезда Спурия на родину, и к первым невеселым впечатлениям от деревенской жизни прибавилось еще чувство скуки и тоскливого одиночества. Ему, привыкшему с молодых лет к шумным лагерным сходкам и к постоянной смене впечатлений во время походов, деревенская жизнь с ее повседневными хозяйственными хлопотами и пересудами казалась слишком скучной и однообразной. Первое время он с удовольствием рассказывал односельчанам о своих походах, приключениях, о виденных им городах и землях, и те с жадным любопытством слушали рассказы бывалого солдата. Но жить только одними воспоминаниями о прошлом Спурий не мог, а новых впечатлений не было. Он уже скоро почувствовал, что слишком рано записал себя в старики и что потребность в полном покое и отдыхе для него еще не наступила. Ему, человеку, только недавно перешагнувшему сорокалетний возраст, были плохой компанией деревенские старики и женщины, из которых по преимуществу теперь состояло взрослое население деревни; а более молодые люди только изредка на короткие побывки показывались в деревню и почти тотчас же опять исчезли оттуда, затем чтобы снова окунуться в бурный и шумный поток столичной или походной жизни.

Приезжал между прочими на короткое время домой и старший сын Спурия. Он уже успел сделать несколько походов с римскими войсками в Испании; но боевые лавры не особенно привлекали этого некрепкого здоровьем, но зато предприимчивого и юркого юношу. Он мечтал о том, как, отбыв еще несколько походов, он выхлопочет себе у консулов отставку и поселится навсегда в Риме. Там, говорил он отцу, если удастся во время походов немного разжиться деньгами, можно будет и какую-нибудь мастерскую завести, либо вступить небольшой долей в какое-нибудь торговое дело, либо приобрести маленький пай для участия в откупах; а если не удастся и это, так в Риме хорошую цену свободным людям дают за их голоса богатые нобили на выборах. Но больше всего привлекал этого юркого юношу Рим своей яркою и шумною жизнью; он с восторгом рассказывал односельчанам, как весело теперь живется в Риме, как часто теперь стали устраивать празднества эдилы и городские префекты и какие бешеные деньги они на них тратят. Какие великолепные гладиаторские бои можно посмотреть во время этих празднеств, какие забавные комедии послушать! А как щедро угощают народ во время триумфальных въездов победоносных полководцев! Можно тоже пристроиться клиентом к какому-нибудь знатному человеку, и тот будет угощать, одевать и содержать тебя на свой счет; а взамен этого он потребует сущих пустяков: нужно только оказывать ему всякое почтение, приходить к нему на поклон по утрам да сопровождать его повсюду при его выходах…

Спурию не особенно нравились эти речи его молодого сына. Он высоко ценил свое звание свободного римского гражданина и ни за что не согласился бы продать свой голос на выборах или, еще хуже, поступить к знатным людям в услужение в качестве клиента. Всегда прямой в обращении, простой и серьезный, привыкший говорить правду в глаза своим начальникам, он не любил тех новых граждан, которых он так много видал теперь в Риме, – жадных до наживы, льстивых перед нобилями, падких на развлечения, бойких и распущенных; а сын его всеми своими манерами и взглядами так напоминал ему их… Он сознавал, что бессилен переделать этого юношу, выросшего вдали от его отцовского глаза; и только тогда, когда сын стал уже слишком восторженно говорить о веселой жизни в Риме, он сурово заметил ему, что и в Риме много людей голодает и что жизнь в грязных каморках шестиэтажных домов, которая предстоит переселяющимся туда пролетариям, не особенно сладка. Между отцом и сыном не оказалось ничего общего ни во взглядах, ни в интересах. Поэтому-то Спурий и простился с юношей почти без сожаления, когда тот снова ушел из деревни в дальний поход по требованию римских властей.

Помимо тоски по военной жизни, Спурию скоро пришлось испытать и хозяйственные тревоги: доходов с его маленького надела ему не хватало на жизнь, и приходилось проживать привезенные им с собой деньги. Он увидал, что если так будет продолжаться и дальше, то его капитал через некоторое время растает, и ему придется вести ту же полунищенскую жизнь, в которой жила его семья до его возвращения. И вот он решил поправить свои дела покупкой земли. Ее всюду кругом продавалось много, потому что для крестьян она из-за дешевизны хлеба делалась бездоходной; Спурий слышал, что владельцы оливковых плантаций, виноградников, садов и кормовых посадок получают кругом довольно хорошие доходы; и вот он задумал и сам купить порядочный земельный участок, завести уже не обычное крестьянское полевое, а новое доходное хозяйство. Сам он понимал во всех этих делах довольно мало, и потому решился за советом обратиться к одному старому крестьянину, жившему в той же деревне, – Марку Марцинию. Старый Марк слыл очень умным человеком и много видал на своем веку; и Спурий не без основания рассчитывал, что советы старого крестьянина принесут ему пользу.

Придя к Марку, Спурий после первых приветствий и расспросов о близких навел разговор на интересующий его предмет и сообщил ему о своем намерении купить землю. Марк выслушал Спурия с полным вниманием, но отнесся к его планам покупки земли с большим сомнением. «Ты прав, – сказал он ему, – от земли можно иметь хорошие доходы, да только едва ли у тебя хватит денег, чтобы завести доходное хозяйство. Землю-то ты купишь, она теперь в цене упала, да что ты с ней делать станешь? Всего выгоднее теперь разводить фруктовые сады, большие огороды да кормовые травы; яблоки, груши, фиги и всякие овощи теперь в Риме в большой цене; а если от хороших кормов завести у себя молочное, скотобойное и птицеводное хозяйство, то недурной барыш можно иметь от продажи в Рим молока, масла, мяса и птицы. Все это из заморских стран к нам не привозится, и цена на эти продукты стоит хорошая. Только всем этим выгодно заниматься под самым Римом, потому что предметы эти скоропортящиеся и дальнего пути они не выносят. А под Римом цена стоит уже подороже, и тебе на одну землю придется весь свой капитал уложить; две тысячи ассов ведь деньги-то небольшие, а чтобы сад завести, да огород засадить, да кормовые растения посеять, да скотный двор построить, у тебя денег и не хватит. Так что о покупке земли под Римом тебе лучше и не думать. «Ну, а если здесь, в наших местах землю купить?» – спросил Спурий. «Да и у нас здесь тоже без больших денег с землей ничего не сделаешь, – ответил Марк. – Ведь ты сам видишь, те, кто у нас здесь землю покупает, все больше виноградники да оливковые плантации на них разводят, благо вино и оливковое масло от дороги не портятся, да и сохранять их можно сколько угодно времени, хоть целый месяц до Рима вези. Да дело-то в том, что виноградники и оливковые рощи дорого стоят; во-первых, для них рабов нужно много; знающие люди считают, что меньше как 13 рабов для оливковой плантации и 16 для виноградной иметь нельзя; во-вторых, здесь не обойдешься без машин для выдавливания виноградного соку и масла; а машины вещь не дешевая; один пресс для оливок с перевозкой и установкой столько стоит, что у тебя и всего твоего капитала не хватит; а кроме того, и почву хорошо удобрить надо, и высадки для развода купить – тут трат и не оберешься. Так-то, мой друг; доходное по нынешним временам хозяйство только одним нобилям под силу завести, а с нашими крестьянскими капиталами в такие дела лучше уже и не соваться, а то и последнее, что имеешь, потеряешь». Спурий выслушал речь старика с печально опущенной головой; его слова отнимали у него последнюю надежду прожить остаток жизни в деревне, хотя и скучно, но все же без бедности. «Что же, – думал он, – значит, крестьянству теперь и спасения нет от разорения? Неужели по всей Италии идут дела так же, как и у нас?» С этим вопросом он и обратился к старику. «А что, Марк, – сказал он, – повсюду так разоряется крестьянство?» – «Как тебе сказать, – ответил старик, – слышал я, что есть еще кое-где в Италии сильное и не разоренное крестьянство. Говорят, в долине реки Падуса много есть еще крестьян с порядочными наделами, и там они не бедствуют; и недалеко от нас, в Самниуме, крестьяне еще сохранили свои наделы. Зато в других местах дела идут еще хуже нашего. Приходилось мне бывать у старшего сына в Апулии, который получил там земельный надел после изгнания Ганнибала; так там, поверишь ли, земля совсем запустела. У нас хоть крестьяне разоряются, да глаз порадоваться может на сады, виноградники да на оливковые рощи, а там сто верст проедешь, а, кроме пастбищ, ничего не увидишь; всюду степь да болото, а по ним ходят стада волов, ослов, свиней, коз и овец. И сколько там скота в этих стадах, и исчислить, мой друг, нельзя. Тысячами да десятками тысяч их считать нужно. А людей так там почти совсем нет; приставлено к каждому стаду десятка по два рабов, и гоняют они себе скотину с места на место: на летнее время – в горы, а к осени – опять в долины. Свободных людей там и не ищи. Сын мой рассказывал мне, что, где прежде по сто да по полтораста семей свободных людей жило, теперь разве только одно крестьянское семейство встретишь. Пустыня пустыней вся земля кругом кажется. И вилл, как у нас здесь поближе к Риму, почти совсем не встретишь там: нобили, хозяева имений, больше любят жить в городе или в его окрестностях; а все управление имением передают управляющему. Сын мой говорит, что невесело там жить, и думает, как и другие, свою землю продать да в Рим переселиться. С одними скотами да рабами, говорит, не проживешь там».

Долго еще рассказывал старик о положении дел в Италии, но эти рассказы немного прибавили к тому, что Спурий уже раньше знал и что он услышал от Марка в начале их беседы. Для него уже было ясно, что повсюду в Италии жить крестьянам становится все тяжелее и тяжелее и что от бедности почти невозможно спастись. С тяжелым чувством возвращался он домой. «Эх, – думал он, – не на то я надеялся, когда ехал к себе на родину: кроме тоски да бедности, ничего здесь нет».

Прошло после этого несколько лет; они дались Спурию тяжелее, чем вся его многолетняя военная служба. От тоски и хозяйственных забот его глаза стали тускнеть; прежде энергичный и решительный в движениях, он стал теперь ходить вялой и ленивый походкой; его спина согнулась, а из уст его уже не было слышно тех живых и занимательных рассказов, которых заслушивались его односельчане в первые месяцы после возвращения его на родину. Постепенно он превращался в рядового пожилого крестьянина, заедаемого будничным однообразием жизни и вечно гнетущей бедностью. Никто бы не узнал в нем прежнего доблестного центуриона, смело говорившего с самыми прославленными полководцами.

Спурий уже готов был примириться со своей судьбой, как вдруг в его деревню пришла печальная для других, но радостная для него весть. Рим объявил войну македонскому царю Персею, и сенат решил набрать для этой войны как можно больше старых центурионов. Спурию было уже теперь больше 50 лет, но, когда военные трибуны по набору потребовали его в войско для новой войны, он с радостью подчинился этому распоряжению. Без сожаления расставался он теперь со своей деревней. «Эх, – думал он, – если бы не Лукреция и не дети, продал бы землю теперь же и больше сюда никогда бы не возвращался. Ну, да на век Лукреции надела нашего еще кое-как хватит, а после ее смерти все равно сыновья не усидят в деревне, надел продадут, а сами станут либо вечными солдатами, как я, либо римскими пролетариями, как мой старший сын. В деревне-то по доброй воле из мужчин редко кто теперь остаться захочет». Спурий чувствовал, что он снова попадает в привычную для него среду, и это отразилось даже на его внешнем виде: спина его снова выпрямилась, взгляд стал по-прежнему твердым и уверенным. Даже и то, что его, старого и заслуженного центуриона, несколько раз уже командовавшего первой ротой триариев, военные трибуны могли назначить теперь на низшую должность в сравнении с той, которую он занимал раньше, не особенно пугало его. Он считал почетным всякий пост, на котором можно было защищать отечество, и, идя в поход, думал не о том, чтобы занять возможно высокую должность, а о том, чтобы в войске никто не стоял выше него по доблести, как и в былые годы.

На празднике сатурналий в Риме (II в. до Р.X.)

К. Сивков

Наконец настал давно ожидавшийся жителями Рима декабрьский праздник сатурналий, который справлялся всегда особенно торжественно. Праздник этот возник, вероятно, в память основания храма Сатурна – древнеримского бога, покровителя земледелия. Целую неделю римляне отдыхали от трудов, от всяких ремесленных и торговых занятий. В первый же день праздника жителям Вечного города предстояло увидеть много разнообразных любопытных зрелищ, и потому они стремились пораньше выбраться из дому, чтобы занять наиболее удобные места.

Улицы, ведущие к центру города, были буквально запружены народом. Кое-где проезжали последние, запоздавшие повозки со строительными материалами и съестными припасами, подвозимыми из окрестностей Рима, – ввиду узости римских улиц езда по ним разрешалась лишь рано утром или поздно вечером, и только консулы и знатные лица имели право ездить по городу в экипажах днем. Несмотря на то что Рим после нашествия галлов, в 390 г. до P.X., почти заново отстроился, улицы его остались такими же тесными и неправильными, какими были до галльского пожара, так как, по преданию, население строило свои дома кое-как, торопясь. Улицы Рима не отличались и красотой, так как частные дома, выстроенные из кирпича, отштукатуренные и выбеленные, не снабжались какими-либо украшениями[14]. Окна их были малы и узки, запирались они просто ставнями и решетками, потому что, хотя стекло и было известно римлянам, но составляло в то время редкую и дорогостоящую роскошь. Верхние этажи домов были большею частью деревянные. Часто они выдавались один над другим и своими неправильными формами как бы висели над улицами и представляли таким образом навесы, защищающие прохожих от знойного южного солнца. Но эта же особенность римских домов делала улицы города темными. Верхние этажи домов обыкновенно сдавались внаймы различным жильцам: поэтам, художникам и проч., а нижние этажи занимали сами домовладельцы. По римской улице не всегда можно было безопасно пройти: нередко из верхних окон выбрасывались черепки разбитой глиняной посуды, всякий сор, выливались помои; местами образовывалась сильная грязь.

Только три обширные площади прерывали в Риме массу теснившихся домов: форум (в самом центре города, между Палатинским холмом и старинной крепостью Капитолием), с его великолепными храмами и общественными зданиями, Большой цирк – место, предназначенное для публичных игр и состязаний, и Марсово поле, лежавшее уже вне стен древнего города и простиравшееся вплоть до реки Тибра. О происхождении этого поля древняя легенда рассказывала, что здесь некогда были поля царя Тарквиния Гордого, засеянные хлебом. Когда Тарквиний Гордый был изгнан, то жатва была снята народом, а хлеб, как проклятый, был выброшен в Тибр, самое же пространство сжатого поля посвящено богу войны Марсу и сделано местом воинских упражнений и гражданских игр.

Вот к этим-то местам и пробирались жители Рима в описываемый день. Особенно много было в толпе простонародья, так как праздник сатурналий был действительно народным, а не аристократическим праздником.

Но пробраться из какого-нибудь отдаленного квартала на форум или в Большой цирк было не так-то легко: живой поток людей в этих узких, тесных улицах постоянно задерживался. Вот послышался хорошо всем знакомый крик ликтора[15], возвещающего о приближении консула, и толпа сейчас же расступилась, чтобы дать место важному сановнику в тоге[16], окаймленной пурпуром.

Вот подошли беглым шагом носильщики в красных плащах, похожие на воинов; это двигается на форум богач, дремлющий за закрытыми занавесками своих носилок, под прикрытием целого отряда клиентов[17]. Едва только толпа продвинулась вперед на несколько домов, как ей пересекла путь матрона (знатная замужняя женщина) на своих носилках; рукой она опиралась на мягкую пуховую подушку, а по бокам носилок шли две рабыни, одна – с зонтиком, другая – с веером из павлиньих перьев; впереди шли четыре скорохода индийского или африканского происхождения; шествие замыкалось двумя белыми рабами, готовыми каждую минуту, как только носилки остановятся, поставить справа и слева маленькие лесенки, так что матроне даже не пришлось бы утруждать себя указанием, с какой стороны она желает сойти.

В толпе слышны десятки различных языков, видны сотни различных одежд. Тут седобородый греческий философ наталкивается на сынов Севера – галлов в коротких клетчатых плащах; здесь черный нубиец встречается с диким кочевником сарматских (южнорусских) степей. Тут и коренные жители Рима и крестьяне из ближайших деревень. Веселые голоса школьников, которые в праздник сатурналий освобождались от занятий, сливаются с грубыми голосами рабов, которым в эти дни всегда предоставлялась полная свобода, в знак чего они одевались в тоги, а на голову надевали войлочные шляпы. Немало было тут и праздных зевак, слонявшихся без всякого дела по улицам, укрываясь от зноя в тени выступов высоких, башнеобразных домов.

Временами толпа останавливалась, чтобы поглазеть на какую-нибудь диковинку, великана или карлика, урода или редкое произведение природы, которые со всех концов мира стекались в Рим. Привлекали внимание толпы также различные шарлатаны, продающие свои лекарства, и фокусники. Иногда какой-нибудь несчастный поэт, доведенный до отчаяния отсутствием читателей, пользовался такой случайной задержкой в движении толпы, чтобы продекламировать свои стихи. К нему иногда присоединялся так называемый вестовщик, сообщавший толпе последние новости – разумеется, сильно сдобренные фантазией рассказчика, но так как газет в то время в Риме не было, то толпа слушала его и принимала на веру рассказанное.

В толпе шныряли торговки и торговцы, выкрикивавшие свой товар и принимавшее в обмен, вместо денег, битую стеклянную и глиняную посуду; так как большинство лавок было закрыто, то эти торговцы и торговки быстро сбывали свой товар.

Так же бойко шла торговля в трактирах и кабаках, которые легко узнать по висящим над их дверями на цепях бутылкам и по размалеванным вывескам. В этих заведениях невыносимая жара и невылазная грязь; они служат обычным местом сборищ рабов в дни праздника сатурналий. Сидя на скамьях, они распивают здесь вареное критское вино, едят пирожки с сыром, играют в кости, передают друг другу домашние сплетни и злословят на господ. Здесь же за 2 асса[18] они могут вполне насытиться отваренным или жареным горохом, печеными орехами, ячменной кашей, вареной бараньей головой с массой чесноку и других острых приправ. Хозяйка заведения или ее служанка развлекают гостей пляской. Часто при звуках флейты вся компания принимается скакать, потрясая воздух громкими восклицаниями.

На перекрестках улиц девочки-продавщицы предлагают проходящим розы – любимый цветок римлян, и фиалки; и те и другие особенно охотно разводились римлянами и насчитывали массу сортов, для каждого времени года особых. Однако во II веке до P.X. они были сравнительно еще редки и дороги, и потому простому люду, который теперь массами высыпал на улицу, были недоступны.

Особенно долго толпа задерживалась в тех местах, где на стенах домов находились объявления. Вот крупный торговец или промышленник, судя по виду, внимательно читает такое объявление: «В усадьбе Юлии, дочери Феликса, отдаются внаймы баня, девяносто таверн (лавок или трактиров) и несколько квартир, начиная от календ (то есть 1‑го числа) будущего августа, сроком на 5 лет. Пусть тот, кто не знает владелицы, обратится к Светтию Верру эдилу»[19].

Но, ввиду того что скоро предстояли выборы различных должностных лиц, толпа особенно интересовалась теми объявлениями, которые относились к выборам. Особенно важны они были для жителей пригородных селений, которые только таким образом знакомились с выставленными кандидатами. Вот группа крестьян останавливается перед несколькими такими объявлениями: «М. Казеллий Марцелл будет хорошим эдилом и устроит великолепные игры», «Народ поддерживает Л. Попидия Секунда», «Выберите в эдилы К. Юлия Полиба, он доставляет хороший хлеб».

В таверне. Игра в кости (фреска, Помпеи)

Вдруг толпа отхлынула к противоположной стене улицы и сразу пришла в веселое настроение. Оказалось, на стене были две надписи такого содержания: «В Консульство Л. Нония, Аспрены и А. Плотия, на 6 июля родился один осел». «Кто не приглашает меня обедать, того я считаю варваром». Другие надписи, вроде такой, например: «Из лавки пропал железный бочонок; кто возвратит его, получит 65 сестерциев[20], а кто поймает вместе и вора, получит еще 11 сестерциев добавочных» – уже не привлекают ее внимания, и она двигается дальше. Лишь немногие изменяли своему первоначальному намерению пройти к центру города и сворачивали в попадающиеся по дороге игорные дома, где предавались, несмотря на строгие запрещения, разным азартным играм, напр. игре в кости; нередко игра кончалась ссорой, и игроки таскали друг друга за волосы. Другие не могли отказать себе в удовольствии зайти в термы (бани), об открытии которых уже извещал звон колокола. Большинство же стремились вперед, к центру города, на форум, к зданию цирка и к театру на Марсовом поле.

Празднество в честь Сатурна началось жертвоприношением перед храмом бога у подножия Капитолийского холма, где раньше находилось святилище Сатурна, основанное, по преданию, богом Янусом. Кроме животных, в жертву Сатурну были принесены шерстяные куклы как пережиток тех далеких времен, когда в жертву ему приносили людей. Во время жертвоприношения жрецы и все молящиеся стояли с непокрытыми головами. После жертвоприношения было устроено религиозное пиршество, в котором приняли участие сенаторы и всадники; они надели по этому случаю особые костюмы. Те из римлян, которые не присутствовали в этот день на общественном жертвоприношении, совершили его у себя дома, заколов для этого свинью; друзья и родственники обменялись после этого подарками – восковыми свечами и фигурками из глины или теста.

После жертвоприношения и пиршества около храма Сатурна начались торжества.

Народу предстояло в этот день увидеть заманчивые разнообразные зрелища: бег на колесницах, травлю зверей, театральные представления и проч. Римские богачи, искавшие важных должностей, чтобы расположить в свою пользу граждан – избирателей, на свой счет устраивали подобные зрелища и расходовали на это колоссальные суммы денег. Это был своего рода подкуп избирателей, но такой, за который нельзя было привлечь к суду на основании закона о подкупах.

Жители провинций, прибывшие на форум, где происходили народные собрания и находилось здание сената, старались не терять времени даром и спешили ознакомиться с протоколами заседаний сената и народного собрания, которые тут вывешивались; этим заменялось до некоторой степени отсутствие газет.

Большой цирк в Риме. (Circus Maximus). Реконструкция

Посмотрим теперь, что происходило в Большом цирке, самом древнем и самом поместительном из всех римских цирков: в I веке до P.X., после некоторых пристроек, он имел вид прямоугольника длиной в 300 саж. и шириной в 90 саж. и вмещал 150 000 зрителей.

Большинство публики забралось в него с раннего утра, чтобы занять более удобные места. Многие, пришедшие позже, не застали свободных мест, и им пришлось перекупить их у лиц, которые этим промышляли, выручая иногда пропитание на целую неделю. Собравшиеся (среди которых, однако, совсем не было рабов – их в цирк не допускали) были в чрезвычайном волнении, которое все увеличивалось по мере приближения начала бегов. Повсюду идут оживленные разговоры, споры, устраиваются пари; одни уверены в победе именно той лошади, за которую они держат пари, так как еще накануне обращались к прорицателям за ответом, какая лошадь возьмет приз; другие выражают опасение, как бы колдуны не испортили бега лошадей, хотя они и советовали их владельцам повесить на них звонки, чтобы оградить лошадей от всяких козней и чар.

Но вот получилось известие, что религиозная церемония, которой открывались бега, уже началась, и длинная процессия уже спустилась с Капитолия и пересекает форум. Возбуждение в цирке усилилось еще более. Наконец, процессия вошла в цирк. Во главе ее, на колеснице, в одежде триумфатора, ехал консул, которому предстояло председательствовать на играх; ему предшествовал отряд музыкантов, а вокруг него шли его дети и клиенты. Процессия двигалась при звуках флейт и труб. Затем следовали колесницы, запряженные мулами, лошадьми и слонами, на которых везли изображения богов. Зрители, собравшиеся в цирке, стали рукоплескать и кричать, поручая себя благосклонности богов, которые проходили перед ними. Форма и время восклицаний и аплодисментов определялись военными чиновниками, которые размещались по всему цирку. Когда все участвующие в процессии заняли назначенные им места (самые почетные были отведены для весталок[21]), консул подал знак к началу бегов, бросивши на арену белый платок. Тотчас раскрылись ворота сараев, из которых выехало несколько маленьких, легких беговых колесниц, запряженных каждая четверкой лошадей. Кучера стояли на колесницах, одетые в короткие туники без рукавов, цвета той цирковой партии, к которой они принадлежали (таких партий первоначально было две: белая и красная). Головной убор, напоминающий каску, покрывал лоб и щеки кучера и должен был, в случае падения, смягчить ему силу удара. В руках у каждого кучера было по бичу; вожжи были привязаны к поясу; у каждого, кроме того, был нож, которым он мог бы обрезать вожжи в случае опасности. В древние времена сами граждане не стыдились править колесницами, но в описываемое время возницы были наемные и получали от хозяев лошадей большие деньги. Любители лошадей в публике сейчас же назвали своим соседям лучших лошадей по именам, вкратце даже рассказали об их происхождении, возрасте и беговых качествах; некоторые из лошадей пользовались не меньшей известностью, чем какие-нибудь поэты.

Колесницы понеслись по арене с головокружительной быстротой, сопровождаемые потрясающими криками зрителей. Хотя арену и полили перед этим, но она быстро покрылась облаками пыли. Видно было только, как на повороте – самом опасном месте, так как сделать большой круг значило потерять время и расстояние, и потому кучера обыкновенно заворачивали круто, – одна колесница столкнулась с другой, и арена в этом месте покрылась обломками и окровавленными телами кучеров и лошадей. Остальные колесницы продолжали свой бег; им предстояло объехать вокруг арены семь раз, что составляло расстояние приблизительно в 6^1/2 верст. На обоих концах арены находились 7 больших шаров, помещенных на колоннах. После каждого пройденного круга один из шаров снимался. Когда на столбе остался один шар, возбуждение зрителей достигло крайних пределов. На их лицах живо отражалось страстное внимание, с которым они следили за ходом состязания. Одни били в ладоши и вопили не своим голосом, вскакивали с места, размахивали платками и тогами, ободряли лошадей и посылали по адресу неумелых возниц ругательства, другие предавались ликованию победителей.

Наконец состязание кончилось, и победителя подвели к консулу для получения награды – венка. Затем победитель объехал верхом, перед глазами восторженно аплодирующих масс народа, всю арену, и это считалось самой высшей наградой. Лошади, взявшие приз, тоже получили награду в виде денег.

После этого объявили перерыв. Это было тем более необходимо, что солнце, до того прятавшееся за облаками, стало теперь сильно припекать. Зрители устремились к палаткам, тянувшимся позади самых высших рядов цирка, для того чтобы подкрепить себя пищей и питьем: там на средства триумфатора, въехавшего в этот день в Рим и желавшего заслужить особое расположение народа, публике даром раздавалось и то и другое.

Когда перерыв окончился, начались гимнастические состязания, которые только что были введены в Риме по образцу греческих, по почину М. Фульвия Нобилиора, поклонника греческой культуры. Но они, по-видимому, мало нравились зрителям, которые рассеянно смотрели на арену.

Зато как вновь оживились они, когда подошло время звериной травли, введенной одновременно с гимнастическими состязаниями, но сразу заслужившей расположение римлян! Стало известно, что в этот день выпустят на арену не менее 60 африканских зверей: пантер, леопардов, гиен, слонов, и проч. Сначала зверей заставили бороться между собой: слон вступил в борьбу с носорогом, медведь – с буйволом и т. д. Для того чтобы возбудить ярость животных, их понукали хлопаньем бича, кололи пиками, горящими головнями, и проч. В особенно неистовый восторг публика пришла после того, как двух зверей связали арканом, и они, разъяренные насильственной связью, разорвали друг друга в клочки.

Травля зверей в амфитеатре. Римская мозаика

Затем в бой с животными вступили люди, называвшиеся бестиариями (от латинского слова bestia – зверь). Они набраны были, главным образом, из пленных и преступников, приговоренных к смерти. После этого показывали дрессированных животных. Так, например, быки спокойно позволяли мальчикам танцевать на своей спине, стояли на задних ногах, изображали из себя кучера, несущегося на колеснице; слоны, по знаку вожака, становились на колени, плясали, аккомпанируя себе на цимбалах, садились за стол, носили вчетвером пятого слона на носилках, ходили по веревке. Наконец, была устроена настоящая охота на страусов, косуль, зайцев, оленей, диких кабанов, медведей и буйволов.

Если мы теперь перенесемся в театр, который в это время был еще деревянный[22] и строился на Марсовом поле на время, для каждого случая отдельно, то увидим, что народу здесь значительно меньше, чем в цирке, и зрители тут спокойнее. В театре публика не имела мест для сидения и должна была или смотреть представление стоя, или приносить с собой скамейки и стулья. Однако и тут публика сопровождала представление громким заявлением удовольствия или неудовольствия: она свистела и шикала, если какая-нибудь роль дурно исполнялась, и таким образом заставляла актера даже удаляться со сцены, аплодировала, если актер нравился, и заставляла его повторять понравившиеся места. Актеры, набранные из рабов и вольноотпущенников, были в масках, с особым приспособлением во рту для усиления голоса; на ногах у них были высокие сапоги, которые увеличивали рост актера; тому же содействовали длинные одежды.

Прежде всего для зрителей была поставлена трагедия, сочиненная по образцу греческой, но без участия хора, который обязательно присутствовал в греческой трагедии. Но римская толпа, собравшаяся в театре, была настолько увлечена скачками, травлей зверей и другими грубыми развлечениями, что осталась равнодушна к воспроизведению на сцене великих личностей и великих событий; к тому же для понимания всего этого ей недоставало подготовительных знаний. Поэтому созерцание трагедии казалось зрителям чересчур утомительным. Несмотря на то что устроители представления старались заинтересовать публику великолепием внешней обстановки, она, не скрывая своего нетерпения, ждала комедии, вполне подходившей к способностям и склонностям римского народа, наделенного проницательным умом, живым остроумием и даром осмеивать чужие пороки, но не обладавшая истинно художественным вкусом.

Римская мозаика с изображением актёров

Особенной любовью зрителей пользовались в это время комедии Плавта и Теренция, писавших под влиянием греческих поэтов и заимствовавших у них темы произведений и даже имена действующих лиц, но приноровлявших все это к условиям римской жизни. В этот день давалась пьеса Плавта.

Плавт родился около 251 года в Умбрии. Некоторое время он был простым служителем на сцене в Риме, скопил себе денег и попробовал, уехав из Рима, заняться торговлей; но дела его пошли неудачно, и он потерял все свои сбережения. Совсем без денег вернулся он в Рим и поступил работником на одну мельницу. Он, однако, находил при этом время для сочинения комедий; так как они имели большой успех, то он оставил работу на мельнице и занялся исключительно сочинением комедий. В них Плавт не касался, как Аристофан, ни общественных, ни государственных вопросов, а изображал частную и семейную жизнь с ее забавными приключениями и выводил таких людей, как хвастун, скряга, мот и проч. Плавт писал простым, несколько грубым, но вполне понятным для массы народа языком; речь его пересыпана шутками и остротами; каждое выведенное им в пьесе лицо говорило своим особым языком.

Особенным успехом у римской публики пользовалась пьеса Плавта под названием «Кубышка». Немудрено поэтому, что в описываемый день театр был полон, так как ставилась именно эта пьеса.

Театр изображал улицу в Афинах. С одной стороны улицы находились рядом дома двух стариков, Эвклиона и Мегадора; в отдалении виднелись роща и храм богини Верности.

Сначала на сцену вышел актер (они набирались из рабов или вольноотпущенников) и сообщил вкратце содержание всей пьесы, а потом появился один из семейных ларов – по-нашему домовых; по верованиям римлян, такие лары жили в каждом доме, имели посвященный им маленький алтарь у домашнего очага и занимались тем, что наблюдали за всеми семейными делами.

Лар сообщил публике, что владельцы дома, в котором он имеет свое местопребывание, всегда были дурными людьми; так, дед нынешнего домохозяина Эвклиона зарыл под очагом кубышку с деньгами и доверил тайну только ему, лару, поручив ему охранять этот клад; старик был так корыстолюбив, что, умирая, скрыл все даже от родного сына; этот последний был еще более скуп, чем его отец, и еще меньше приносил жертв лару, вследствие чего дух не открыл ему тайны. Нынешний владелец дома, внук Эвклион, не уступает дурными качествами ни деду, ни отцу – он настоящий скряга. Но у него есть дочь, к которой лар очень благоволит за то, что она приносит ему в жертву вино, благовонные травы и венки. В благодарность за это лар хочет устроить судьбу этой девушки, Федры, и позаботиться о том, чтобы она вышла замуж за молодого Ликонида, а не за старика Мегадора, его дяди, который является ближайшим соседом Эвклиона и намерен свататься за Федру. Эвклиону же он открыл место, где находится клад, и думает добиться от него того, чтобы он отдал этот клад в приданое дочери.

«А вот, – восклицает лар в конце своей речи, и мой скупой кричит уж дома, —

Таков его обычай! Выгоняет

Старуху, чтоб о кладе не узнала.

Уверен я, что хочет он взглянуть

На золото – в сохранности ли полной?

После этого вступления или пролога начался первый акт комедии. Скряга Эвклион под дружный смех зрителей выталкивает из дома старуху-служанку Стафилу:

«Пошла! Сказал тебе – пошла отсюда!

Клянусь – сейчас пойдешь ты у меня,

Лазутчица глазатая, отсюда!»

Старуха упирается и ворчит. Эвклион ставит ее невдалеке от дверей, запрещает трогаться с места, а сам идет посмотреть, на месте ли клад. Убедившись, что все в порядке, он возвращается и приказывает Стафиле хорошенько присматривать за всем. Старуха недоумевает, за чем именно ей нужно смотреть, так как в доме Эвклиона всюду пустота, везде висит паутина. Эвклион, не отвечая на ее вопрос, приказывает ей сторожить даже паутину и никого не пускать в дом, не давать никому ни воды, ни огня, ни кухонных принадлежностей, чтобы ни у кого не было и повода войти внутрь дома.

Трагический актер после победы в состязании

Старуха уходит, а Эвклион остается в раздумье:

«Мне из дому ходить – одно мученье!

Да и теперь иду я поневоле:

Сегодня нам сановником почтенным,

Как он сказал, раздача денег будет».

Эвклиону, конечно, не нужна та мелочь, которую раздавали в известные дни начальники курий беднейшим гражданами, но он боится, как бы его не заподозрили, если он не пойдет на раздачу денег, в том, что у него есть золото. Ему и так уже кажется, что все догадались о его кладе, что уже «приветствуют его нежнее», и он решает идти.

На этом закончился первый акт комедии «Кубышка», и во время наступившего антракта музыканты стали играть на флейтах – то же повторялось и во время всех следующих антрактов, которых было еще три, так как пьеса состояла из 5 действий. Первый антракт был непродолжителен, и представление вскоре возобновилось.

Комический актер (роспись вазы)

На сцене появились богатый пожилой холостяк Мегадор и его сестра Эвномия и стали беседовать о семейной жизни. Эвномия стала сватать брату невесту с богатым приданым, но он отказывался, говоря, что богатые жены доводят мужей до нищеты (при этих словах Мегадора среди зрителей-мужчин пронесся одобрительный гул), и заявил, что хочет жениться на Федре, дочери бедняка Эвклиона. Поэтому, когда после ухода Эвномии появляется Эвклион, то Мегадор дружески его приветствует и справляется о делах. Эвклиону это кажется подозрительным:

«Не случайно, – говорит он, —

Богач весьма приветлив с бедняком.

Узнал, что есть кубышка у меня,

И потому приветствует нежнее».

Эвклиону не терпится заглянуть домой, все ли там в порядке, а Мегадор, как нарочно, пристает к нему с разговорами, говорит о его дочери, о том, что ей пора замуж, и т. п. Наконец Эвклиону удается юркнуть в дом, и вскоре, успокоенный, он возвращается назад. Тогда Мегадор просит его выдать за него замуж Федру. Эвклион опять пугается – он думает, что Мегадор, узнавший как-нибудь о кубышке с золотом, попросит большого приданого за Федрой. Он все уверяет, что очень беден, и потому ничего не может дать в приданое за дочерью. Мегадор уверяет его, что никакого приданого ему не нужно, и, наконец, Эвклион соглашается. Они ударяют по рукам, как вдруг Эвклион вскрикивает:

«Юпитер!

Погибну я!»

«Да, что с тобой? – спрашивает его Мегадор.

«Какой-то

Раздался звук! Как будто от железа! —

отвечает тот и убегает в дом. Удостоверившись, что там все в порядке, он возвращается назад, и они решают с Мегадором устроить свадьбу в тот же день. Мегадор уходит, чтобы сделать необходимые распоряжения, а Эвклион вызывает свою служанку, приказывает ей перемыть посуду, запереть дом и никого в него не пускать, сам же уходит на рынок. Вскоре приходят повара и слуги Мегадора, которые разговаривают о скупости Эвклиона, причем один из них под раскатистый смех зрителей говорит:

«Когда ему (Эвклиону) цирюльник режет ногти,

Сбирает он обрезки и уносит».

Затем он рассказывает, как однажды лунь (птица) схватил у Эвклиона из-под носа что-то съестное, тот пришел в сильный гнев, отправился к претору и требовал, чтобы лунь был вызван в суд.

«Вот так скряга Эвклион!» – кричали зрители.

В это время приносят провизию, закупленную Мегадором, и половину ее, согласно его приказанию, несут к нему в дом, а другую половину – в дом Эвклиона. Провизию сопровождают повара и флейтщица. В этот момент как раз возвращается Эвклион. Он мрачно настроен: провизия на рынке, по его словам, так дорога, что ни к чему приступа нет. Ходил он, ходил, да так ничего и не купил из провизии; он решил ограничиться покупкой цветущих венков, чтобы возложить их на алтарь лара, и курений. Подойдя к своему дому, Эвклион вдруг вскрикивает:

«Но что это? Я вижу – дом мой отперт!

И шум внутри!.. Я, бедный, обокраден!?»

В это время из дома слышится голос одного из поваров:

«Ступай же ты, в соседях попроси

Кубышку мне другую, больше этой:

Она мала, и в ней не поместится!»

Эвклион в полном ужасе: теперь уже для него нет сомнения, что клад его найден. Он опрометью бросается в дом, и через несколько мгновений оттуда с криком выбегает один из поваров, жалуясь, что Эвклион всех, бывших в доме, избил палками, «измолотивши вволю». Следом за ним выбегает Эвклион: «Назад! Держи его!» – кричит он. Повара с ножом в руке он принял за вооруженного раба и вообразил, что тот намерен его ограбить. Дело вскоре выясняется, Эвклион убеждается, что это действительно повар, а вовсе не разбойник, и он разрешает готовить в своем доме брачный ужин, хотя страх за свой клад не покидает его. Поэтому он через некоторое время решает перенести кубышку в другое, более безопасное место.

Сцена из комедии (мраморный рельеф, Неаполь)

Выходя из дому с кубышкой под плащом он говорит:

«Клянусь, теперь, куда бы ни пошел я,

Возьму с собой сокровище мое,

Оно всегда при мне отныне будет,

Вперед ему в опасности не быть».

Взять кубышку с прежнего места Эвклиона заставило еще и то, что его кладу стала грозить опасность даже со стороны петуха:

«Придумал он когтями там копаться,

Где я зарыл сокровище мое!» —

говорит Эвклион.

Правда, петуха он на месте же убил палкой, но все-таки сердце Эвклиона не спокойно. В это время приходит Мегадор и произносит речь, полную нападок на женщин, своими тратами разоряющих мужей. Зрители-мужчины с жадностью и видимым сочувствием слушали эти речи Мегадора, а Эвклион прямо впился в него глазами, ловя каждое слово о преимуществах бедных невест. Но когда Мегадор после этого обращается к Эвклиону с предложением выпить с ним сегодня вина, Эвклион опять враждебно настораживается: ему кажется, что Мегадор неспроста хочет пить с ним вино: он, очевидно, намерен напоить Эвклиона пьяным, чтобы украсть у него кубышку, которую он решил носить с собой. Вследствие этого Эвклион опять решает спрятать кубышку – на этот раз в храме богини Верности, виднеющемся вдали.

Когда Эвклион уходит, на сцене появляется раб Стробил, посланный Ликонидом, женихом Федры, услышавшим о ее помолвке с Мегадором, узнать, что происходит в доме Эвклиона. Он садится вблизи дома у алтаря – жертвенника и ждет. В это время возвращается Эвклион и, не замечая Стробила, громко молит богиню Верности сохранить его золото, которое он спрятал в ее храме, в роще, ей посвященной. Стробил слышит это и решает похитить кубышку, но Эвклион, только теперь заметивший его присутствие, неожиданно приходит к заключению, что тот уже похитил его кубышку. Несмотря на сопротивление Стробила, он обыскивает его, но убеждается, что у того ничего нет. Однако он решает, что в храме Верности его кубышка далеко не находится в безопасности, и поспешно бежит туда. Возвращаясь оттуда, он говорит, что зароет ее в роще бога лесов Сильвана, за городской стеной. Ликонид опять подслушивает его, но на этот раз остается незамеченным; он решает заранее забраться на какое-нибудь дерево в роще, чтобы подсмотреть, куда Эвклион зароет свою кубышку. Стробилу удается обмануть скрягу Эвклиона, и он раньше него возвращается к его дому, около которого Ликонид просит свою мать убедить дядю, чтобы тот уступил ему Федру. Когда они уходят, появляется Эвклион. Он уже обнаружил пропажу кубышки и идет, жалуясь на свое несчастье; он обращается к зрителям с просьбой указать ему вора, но они не испытывают к нему никакого сочувствия, и по их рядам проносится смех. Тогда Эвклион приходит в состояние гнева. Он говорит:

«Смеетесь вы а я ведь знаю всех,

И знаю, здесь воров немало…

Скрывают их наряды и белила…

Сидят себе и честными глядят…»

По уходе Эвклиона являются Ликонид со Стробилом, и последний хвалится своей находкой. Ликонид требует от Стробила, чтобы тот возвратил кубышку Эвклиону, и Стробил подчиняется приказу господина. Эвклион, получивший назад свое золото, на радостях соглашается выдать дочь за Ликонида.

Пьеса была разыграна актерами очень весело, и зрители шумно аплодировали.

После комедии, в антракте, на сцене появились канатные плясуны, всякого рода акробаты и фокусники.

Раб из комедии (бронза)

Еще большее удовольствие, чем комедия, доставили зрителям ателланы, т. е. небольшие пьески комического содержания; в них было 4 действующих лица: глуповатый шут, толсторожий парень, простоватый дед и лукавый горбун. Актеры, бывшие в масках, играли эти пьесы не по писаному тексту, а тут же их сочиняя, поэтому содержание их было очень просто, и они были коротки. Актеры говорили простым, грубым языком, пересыпая часто свою речь непристойными шутками; иногда они метко поддевали кого-либо из видных лиц города или села, что вызывало шумные аплодисменты публики. По большей части содержанием ателлан (их было дано несколько под названиями «Осел», «Рыбак», «Свадьба» и др.) служили разные деревенские события, что было как раз кстати во всенародный праздник сатурналий, праздник земледельцев.

Было уже поздно, когда закончились представления в цирке и в театре. Зрители, жившие в отдаленных кварталах города, спешили поскорее добраться домой, так как Древний Рим никогда не пользовался доброй славой относительно уважения частной собственности и охранения безопасности граждан. С наступлением ночи богатая, роскошная столица погружалась в полнейший мрак, а между тем город и его окрестности с незапамятных времен подвергались двум страшным бичам – нищенству и разбою. Хотя разбойников и приговаривали к самым ужасным казням, их дерзость доходила до того, что они производили грабежи у самых ворот города. Ввиду всего этого жители, вышедшие из цирка и театра, старались держаться поближе друг к другу, и лишь вельможи, сопровождаемые своими рабами с факелами и фонарями в руках, отставали от этого потока зрителей, не боясь воров и плутов, находивших в Риме богатую добычу и понимавших, что в многочисленных трущобах города им гораздо привольнее, чем в селах.

Через какой-нибудь час улицы города совсем опустели, и только кое-где хмельные ночные гуляки, знатные молодые люди, возвращавшиеся толпами с пирушек домой, заводили ссоры со случайными ночными пешеходами.

Рим заснул, чтобы, проснувшись на следующее утро, вновь предаться веселью.

У Катона старшего

А. Васютинский

Уже высоко стояло солнце на небе, когда Люций Гельвий подъезжал к поместью своего соседа. Не раз давал он себе слово заехать к старику, образцовому хозяину, да все никак не удавалось выбрать удобного времени: неотложные дела по хозяйству лежали на нем тяжелым бременем. Маленькое поместье доставляло немало хлопот молодому хозяину – на рабов не мог он положиться, всюду приходилось наблюдать самому, и все же с трудом сводил концы с концами. Сосед же, которого звали Марком Порцием Хитрецом Катоном, далеко в окружности славился как образцовый хозяин. Многому, говорили, у него можно было поучиться.

Катон

Не спеша, Люций Гельвий верхом на лошади, с рабом, который вприпрыжку поспевал за своим господином, приближался к поместью Катона. Узнал он, что старик недавно прибыл из Рима в свое поместье, и спешил воспользоваться удобным моментом. День был погожий, ясный – словом, все способствовало поездке. Издали увидели путники невысокое деревянное строение, нештукатуренное, значительно обветшавшее, но видимо старательно ремонтированное. Там и сям виднелись деревянные новые заплаты. Со всех сторон окружали его различные службы. Громкий лай целого полчища собак встретил путников: свирепых псов, однако, не было видно, что не скрылось от глаз Гельвия. «Справедливо, – подумал он, – рассчитывает хозяин, что запертая днем собака будет злее в ночное время». Здоровые, сытые рабы быстро приняли от Гельвия лошадь и скоро провели к самому Катону. С важностью приветствовал тот заробевшего гостя. Как ни старался убедить себя Люций Гельвий, что не раз Катон, знавший хорошо его двоюродного брата, приглашал его приехать; все же чувствовал себя неловко под пристальным взором зеленоватых маленьких глазок, остро выглядывавших из-под густых, уже тронутых сединой рыжих бровей. Преклонных лет был хозяин, уже погнулся его высокий стан, мало волос осталось на голове, но крепко было пожатие его мускулистой руки, на которой вздулись большие синеватые жилы, и на пальцах выступали мозоли.

Римская супружеская чета. Ватикан

Проворные слуги быстро приготовили незатейливую снедь, и вскоре возлегли за столом трое: сам хозяин, сын его, молодой молчаливый человек, и гость. Стол был убран опрятно, но без роскоши. Подали салат, яйца, бобы, кашу из полбы и достаточно вина. Старик-хозяин усердно потчевал гостя: «Хорошее вино! Не хуже греческого, из собственного виноградника». – «Да, хорошо говорить тебе, – вдруг неожиданно хриплым голосом заговорил Гельвий, – когда рабы-то попались тебе хорошие: как проворно убрали мою лошадь – и удивительно откормлены они у тебя и не лентяи». – «Друг, – ответил хозяин с усмешкой, – видно, ты не умеешь как следует хозяйничать, коли жалуешься. Не следует оставлять у себя в хозяйстве негодных рабов, продай их скорей или обмени на что-нибудь, жалеть нечего…» – «Да старых-то как продать – например, дядьку, который меня на руках выносил…» – «Э, Люций, научился и ты новшествам, забыл заветы дедов и отцов. Нечего жалеть их, говорю тебе: в хозяйстве асс асса ищет. Раб – что бык. Надо за ним строго смотреть, чтоб не задурил, а кормить не хуже своего, и вина давать, особенно в праздник, для того чтоб было видно, что хозяин за дело его поит и кормит. Свой глаз, сам знаешь, дороже всего: не упускай рабов из глаз. Да сам ты с ними работаешь ли?» «Как видишь», – с гордостью возразил Гельвий, показывая руки, изукрашенные большими мозолями. – «Этого мало, – продолжал, смягчившись, старик. – Нужно, чтоб знали они, что составляют одно с хозяином. Дай рабу своему разжиться, завести свое маленькое хозяйство, на оброк отпусти его, если в нем есть сметка, но и тут не спускай с него глаз. Умрет у него жена – не давай горевать долго, большой убыток от этого хозяйскому добру: жени его поскорее, да выбирай жену здоровую – больше здоровых детей народит ему. Останутся маленькие сироты – вели выкормить их тем рабыням, у которых кормятся грудью дети, а если сможет жена, и сама пусть покормит… Верь мне, раб твой, вдовец, из-за детей будет работать за троих. Не надо только держать их много: лишние рты! Вот у меня небольшое именье засажено оливками, держу их всего 13 человек, для виноградника – 100 в нем югеров – приходится держать 16. По старине живем. Ничего дурного не будет, если станешь следовать обычаю предков…»

– То же говаривал и покойный батюшка, – промолвил Гельвий. – Всегда, бывало, хвалился, что в доме у него по-старому. И мать мою недаром звали домоседкой: все, бывало, сидит со служанками, шерсть прядет; всех она обшивала и одевала, а было немало: десять сыновей да сестра одна. Сам-то в семье я старший…

– Помню, помню твоего отца, – быстро прервал Катон речь разговорившегося гостя, – храбро сражался он с этими негодными инсубрами в Испании и славно умер с почетной раной в груди. Не напрасно пролил он кровь свою: смирил римский народ их князьков – этих плотоядных животных… Трудами таких мужей и стоит наше отечество. Не хвастаем мы своими Ахиллами да Одиссеями, а получше их, если пороешься в старых записях, откроешь героев. Горе нынешним согражданам: любят они шататься по этой Греции, навезли хитрых, лукавых рабов, те водят их за нос, льстят подлипалы надутым спесью хозяевам; кого только ни встретишь ты ныне в доме наших бывших консулов – заморского повара и заморского лекаря. Сам лекарь ничего не смыслит в лечении, а готовит такое зелье, от которого в один час скрутит человека. Нет, ежели, что у тебя заболит, лечись по старине. Дам я тебе лекарство такое, которое твоему греку и в ум не приходило… Это, друг Люций, винцо, которое сразу поднимает дух почище всякого койского. Нужно лишь знать, как его приготовить. Хорошенько выбери лозы, заметь их, обсыпь корни, пересыпь истолченной эллеборы, обложи сверху старым навозом со старой золой и двумя частями земли. Да еще сверху прикрой землей. Особо сбирай с этих лоз виноград и не смешивай с другим. Пей вино из него с водой перед обедом. Самое полезное лекарство для желудка, ежели он заупрямится. Затянется болезнь подольше – сыщем и против этого средство, испытанное предками. Сам на себе я проверил.

– Вот еще хорош бывает наговор на вино, слыхал я от покойного отца, – робко вставил Гельвий, – была у нас старуха-рабыня, умела шептать какие-то слова на вино и на воду – излечит, бывало, не то что человека, а и скотину. Поверишь ли, отец мой (довольная улыбка пробежала при этих словах по лицу старого Катона), заболел у нас большой племенной бык. Так она…

– И вовсе не так следует лечить быка, мальчики, – с живостью прервал старый хозяин. – Ежели бык заболеет, дай ему сырое куриное яйцо, и пусть сожрет его, не разбивая, целиком. А на другой день сотри головку чеснока и дай с вином выпить. Хорошенько три, подавай в деревянной чашке, да непременно натощак, и сам ничего наперед не ешь утром. А наговор, о котором ты говоришь, существует и очень полезен для вывиха и перелома. Когда случится такое несчастье, возьми зеленый прутик в пять или четыре фута длиной, разрежь его посредине, и пусть два человека держат его над тобой, сам же ты говори нараспев: «дариес, дардариес, диссунапитер»; по-иному: «гуат, ганат, гуат, иста, иста, иста, домиабо, дамнаустра» или еще: «гуат, гаут, гаут, иста, ис тарсис арданнабон дуннаустра». Не забывай каждый день повторять это и как раз в тот момент, когда твои помощники помахают над тобой частями сломанного прутика и соединят их, тотчас же сломай его на мелкие кусочки, сделай повязку из них на вывихе или переломе и вылечишься. Все это передали нам отцы и деды. А кто о них теперь помнит? Хорошо, мой Люций, что ты не забыл отцовских советов. Ныне пошли новые молодые люди: подражают этим несчастным гречишкам. А что у них хорошего? Только болтать да врать учат. Были и у них умные люди, да сгибли. Не любит это племя правды – одну лесть лживую, лесть чтут они, как и эти двуличные пунийцы. А на деньги жадны, себя продадут за мелкую серебряную монетку. Нет, Люций Гельвий, учись жизни у наших предков: не одевались красиво они, не едали пышно на серебре да на золоте, не таскали за собой целой своры рабов, а какое государство подняли, сколько доблестных подвигов совершили!

– Да, мой отец говорил, что предки наши были в родстве с Т. Квинцием Цинциннатом, – с гордостью вдруг заявил Люций Гельвий.

– Вот человек, – прервал его старик, и он весь выпрямился, и глаза его ярко заблестели. – Вот пример нашего старого достоинства. Человек величайшего дарования. Какое несчастье случилось с ним! Сына его изгнали, а пришла беда для народа римского – не поддался старый воин горести и ненависти, спокойно, мужественно пошел на бой с врагами спасать отечество. Сам он пахал поле, когда пришли к нему послы от сената сказать, что его выбрали диктатором. Не раньше согласился выслушать их, как облекся в одежду, его достойную: тогда лишь вышел к посланным. Да, привел меня Юпитер видеть в дни моей юности поместье такого человека. Слыхал ли ты о Мании Курии Дентате, что завоевал для нас богатые поля Апулии и Калабрии, смирил кичливых тарентинцев и прогнал в Грецию пожирателя людей, Пирра? – спросил Катон своего гостя. Л. Гельвий молча утвердительно кивнул головой. – Да, не следует забывать о таких людях, в них слава нашего отечества… Был я тогда еще подростком и частенько, как и ты, – вставил старик с благосклонной улыбкой, – ходил поглядеть на его маленький домик. Многое слышал я в нем от стариков. Некорыстолюбивый был человек, небольшой кусочек земли получил за великую услугу отечеству. Зашли, говорят, к нему раз самнитские послы и предложили много золота; сидел он в ту пору у очага и варил репу. Медленно встал Маний Курий, посмотрел на послов и сказал: «Кто доволен таким обедом, тот не нуждается в золоте. Лучше быть победителем тех, у кого есть золото, чем иметь его самому». Три раза получил триумф знаменитый муж, а участок земли остался все тот же. Зато привелось мне видеть своими глазами другого знаменитого мужа, Квинта Фабия Максима. Недаром его прозвали мы щитом нашего отечества. Не пришлось вам, юноши, присутствовать при тяжких днях нашего города, когда коварный, бессовестный пуниец, не уважавший ничего, ни божеского, ни человеческого, угрожал алтарям наших богов и очагам наших предков…

Молодые люди хранили благоговейное молчание. Передохнув, старик продолжал:

– Были люди в те времена, не один, не два, много их легло в боях с пунийцами, а кто вспомнит об их доблести из нынешнего поколения? Вот уж теперь не всякий знает о доблестном Мании Курии – а кто знает о молодом трибуне военном Цедиции? Дело было в первую войну с этими пунами, которые, слышно, снова разбогатели и возгордились и замышляют недоброе – недаром шныряют их триремы у наших берегов. Высматривают, вынюхивают, проклятые…

Голос прервался у старика от сдерживаемой ярости, кровь бросилась в голову. Крючковатые пальцы с силой схватили кубок и стукнули им о стол:

– Не будет нам покоя, пока не будет разрушен Карфаген, – прохрипел старик и залпом осушил налитый вновь рабом кубок вина. – Так, в Сицилии, – продолжал он, несколько успокоившись, – попало наше войско в засаду. Военный трибун Цедиций усмотрел это, тотчас доложил консулу и посоветовал отвлечь внимание врагов нападением четырехсот отборных воинов на высокий холм. Консул согласился, что в этом единственное спасение для запертого со всех сторон войска. Но кого же ему назначить предводителем отряда храбрецов? Молодой военный трибун сам вызвался идти на верную смерть. Консул, конечно, горячо благодарит его. Храбрые воины успевают завладеть холмом, но тогда предводитель пунийцев посылает против них превосходный силы; наших обходят, долго идет отчаянная схватка, наконец враги побеждают своей численностью. Все падают, пронзенные мечами и стрелами. Тем временем консул успел пробиться в другом месте и занять с войском безопасную позицию. Но что бы ты думал? Боги наградили храброго трибуна за его доблесть. Много ран получил он – но ни одной опасной для жизни. Нашли его в крови, среди трупов, без сознания. Вылечили, и долго он еще жил на благо отечества. Какая же награда была Цедицию? Греки своего Леонида за то, что он свершил у Фермопил подобный подвиг, славили по всей Греции, ставили ему памятники, сочиняли хвалебные речи, описывали в историях, а мы даже и имя-то храбрейшего человека забываем! – с упреком закончил старик.

С напряженным вниманием слушали Гельвий и молодой Катон рассказ старого воина.

– Хотел бы быть на месте Цедиция! – вдруг вырвалось у молодого Катона, до сих пор сидевшего молча. Старик-отец ласково взглянул на сына, но тотчас же нахмурился, подавил выражение ласки и с прежним важным видом продолжал: – Вот ради того, чтобы вы, юноши, знали, как выросла и сложилась власть нашего города, и вздумал написать я семь книг: «Откуда и как произошла Римская земля» (Origines). В первой говорится о царях древних римского народа, во второй и третьей – откуда пошли каждое италийское племя и город. В четвертой описана первая война с пунийцами, в пятой – вторая. В шестой и седьмой буду говорить о тех войнах, участником которых сам был, с Филиппом, царем Македонии, Антиохом, царем сирийским. Не называю я имен полководцев, но все собрал я, – прибавил он с гордостью, – что заслуживает из деяний римских граждан удивления, собрал старательно отовсюду. Не то важно, что жрецы пишут на своих досках о наводнениях, неурожаях – важны деяния народа римского с тех пор, как жили еще в Италии древние люди, звавшиеся аборигенами (туземцы).

Как очарованный, сидел Люций Гельвий, хотелось ему попросить у старика хоть на время эти бытописания… Но старый Катон вдруг круто повернул разговор и стал расспрашивать о хозяйстве, узнал, что сам Гельвий тяготится своей долей и завидует ростовщикам, которые быстро богатеют без особых трудов. Снова разгорячился старик. «Главная обязанность человека, – говорил он, – хорошо вспахать землю». – «А еще что?» – спросил Люций Гельвий. – «Пахать землю», – лукаво улыбаясь, отвечал хозяин. – «А почему же не давать взаймы денег?» – «А почему бы не убивать людей до смерти? – вдруг сурово отрезал Катон. – Нет, и торговать было бы небезвыгодно, Люций Гельвий, но опасно, хорошо бы и в рост деньги давать, но нечестно. Так думали наши деды и отцы, так и в законах положили: вора наказывать вдвое, а ростовщика – вчетверо. Когда же хвалили человека, называли его хорошим пахарем. И верно! Из пахарей и самые храбрые люди выходят, и самые усердные солдаты; это самое прочное занятие – не наживешь с ним завистников и врагов: да и мысли дурные реже всего придут в голову, если будешь заниматься пахотой, – не будет для них ни времени, ни места… Если ты хочешь быть дельным хозяином, не жалей ни рук, ни глаз, ни ног. Как прибудешь в свое поместье тотчас после жертвы домашнему лару, обойди его все кругом – если не успеешь, то непременно на другой день. Толком подумай, что сделано, чего нет – да тотчас же после этого призови приказчика и расспроси обо всем подробно, пусть даст тебе полный отчет о том, что сделано и что еще остается сделать. Коль скоро начнет он говорить, что виной всему промедлению дурная погода, леность рабов, их частые побеги – обсуди и во все вникни. Ни один день не должен пропадать у тебя. И в праздники можно чистить старые канавы, поправлять дорогу, срезать терновник, вязать прутья, копать огород. За припасами смотри зорко. Заболеют рабы – поменьше давай им пищи; запасись всем на год заранее и старайся продать все ненужное, да с выгодой и вовремя, когда предмет в цене. Отец семейства должен поменьше покупать и побольше продавать. Роскошествовать нечего. Если захочешь, все у себя можешь завести своими трудами, всякую заморскую диковину. Вот очень хвалят пунийские яблоки (гранаты) – и у нас они вызревают, если только сам присмотришь. Славится вино с острова Коса – и его у себя можно приготовить, да так, что не отличит и знаток от настоящего; другое вино, если выдержишь, сумеешь продать под видом греческого. Умей только положить, чего следует, да выдержать положенное время. Но паче всего следи за своим приказчиком, дай ему жену работящую, да смотри, чтобы не был сварлив, не кляузничал, был трезв, не ходил по гостям. Пусть держит в строгости остальных рабов и не думает, что больше понимает, чем господин. Пусть дружит лишь с теми, кто друг господину. А всяких приживальщиков, ходячих гадателей, халдеев гоняет со двора долой. Первым должен вставать он и последним ложиться спать, наперед осмотревши, все ли заперто. Такой слуга и прочих рабов будет держать в послушании, да и сам не будет расточать хозяйского имущества. Вот послушай, как мой приказчик делает вино для рабов: десять кувшинов молодого вина, два кувшина крепкого уксуса, два кувшина выварного винного муста, 50 кувшинов пресной воды; пять дней сряду мешает палкой раза по три на день, потом подольет 1^1/2 амфоры морской воды, накроет бочку крышкой, замажет ее, и пусть она постоит 10 дней. Этого вина хватит до летнего солнцестояния. А после из него выйдет крепчайший уксус».

«Еще бы!» – подумал про себя Л. Гельвий, сразу сообразивший, что за вино это будет, но он не сказал ни слова и продолжал со вниманием слушать хозяина. «А сколько давать хлеба рабам?» – спросил он у Катона. «Четыре модия пшеницы зимой, летом в рабочее время прибавь полмодия. Когда начнут окапывать виноградник, прибавь еще до 5 модиев, а там снова выдавай по 4. Следи и за ключницей, чтобы исполняла свое дело исправно, не была модницей: зараза эта проникает быстро, не те теперь женщины, что были в моей молодости, – любят франтить, наряжаться, умащаться греческими пахучими маслами да мазаться красками. Напрасно, видно, старался я помешать их мотовству, когда был цензором. Как сейчас помню, обступили меня на форуме матроны с криками. Как еще только не разорвали меня тогда эти, как говорят греки, вакханки. Им хотелось золотых украшений побольше – не довольно было пол-унции, хотелось одеваться каждый день в новые платья да разъезжать в повозках. Моя ветхая тога и голые ноги, правду сказать, многим и щеголям кололи глаза. Да, теперь роскошь и жадность губят республику. От них погибли великие и могучие государства; от них погибли Греция и Азия. Не стать ли и нам не повелителями, а рабами этих богатств! Позор нам: восхищаемся и хвалим роскошные изображения богов в Афинах и Коринфе, а над родными своими глиняными смеемся. А по мне эти боги защитили нас и еще не раз защитят, я думаю, если мы их оставим на своем месте. И знаешь, Люций Гельвий, не одного врага нажил я тем, что выгнал в бытность свою цензором из сената несколько этих модников, которые богом себе сделали собственное брюхо. Да посуди сам, неужели же может быть полезен тот человек государству, у которого все место от шеи до бедер занимает одно брюхо? Или тот, у которого нёбо чувствует лучше, чем сердце?»

Много еще преподал старик своему гостю полезных советов – как с молитвой начинать полевые работы, какой навоз для чего употреблять, чем кормить волов, как и когда откармливать кур и гусей, как узнать, долго ли продержится вино, где что купить из необходимых орудий, порекомендовал даже добросовестных продавцов… Но спускалась ночь на землю, и старый хозяин отпустил своего гостя на покой. Молодой молчаливый Катон[23] провел его к приготовленному ложу. Без отца он разговорился: с откровенностью чистосердечного человека поведал новому своему знакомому, как хотел бы, подобно отцу, жертвовать своей жизнью за родной город. «Знаешь, Люций, – сказал вдруг он пылко, – хотел бы я быть тем воином, который бросился в пропасть, разверзшуюся среди римского форума, чтобы спасти родной город. Я знаю, что не проживу так долго, как отец», – прибавил он с грустью, и тут только Л. Гельвий с тревогой вспомнил исхудалое лицо и горячечно горевшие глаза своего молодого собеседника. Успокаивая его, он стал расспрашивать, как ему жилось до сих пор. Ничего не скрыл от гостя молодой Катон. С глубоким уважением говорил он о своем отце: об его бережливости, простоте, снисходительности, неподкупности. «Никогда отец, – говорил молодой Катон, – не поднимал на меня руки. “Кто бьет жену или сына, – говорит он, – тот поднимает руку против святыни”. Мать мне говорила, что меня всегда пеленали и умывали при отце, разве уж было у него какое-либо неотложное дело. Когда я вырос, не дал отец меня на воспитание Хилону – был такой ученый у нас раб-грек, многие добивались нанять его в дядьки своим сыновьям. Отец считал неприличным, чтобы свободный гражданин был обязан своим воспитанием и образованием рабу, и потому сам научил меня и грамоте, и законам, и всякого рода телесным упражнениям: плаванью, верховой езде, кулачному бою, да и многому другому. Для меня же написал он своей рукой крупными буквами рассказы о наших славных предках: хотелось ему, чтобы с детства я знал, как жили и неустанно работали наши предки, и был бы я не хуже их и в бою и в мирное время. Одного только не умею я, – с горечью признавался молодой Катон, – говорить так красиво и сильно, как может отец. Знаю я речи его против врагов – не раз и сам слушал, как он говорит, но, мне кажется, я не мог бы сказать так легко на многолюдном собрании. Спрашивал я у отца, каким способом научиться говорить… “Крепче, – говорит, – держись за дело, а слова придут сами!..” Зато судебные дела понимаю я хорошо и сам кое-что думаю написать, объяснить один наш старый обычай…»

Долго еще беседовали молодые люди, пока не смежил им сон усталые глаза. Засыпая, Л. Гельвий невольно перебирал в памяти все пережитые впечатления. Странным казалось ему, что старый Катон дивился так бескорыстию предков, а сам рекомендовал изо всего извлекать выгоду; вспомнил он, как слышал от соседей однажды, что старик особенно ценил и считал выгодным скотоводство, теперь же он превозносил земледелие. «Покупай поменьше, а продавай побольше», – всплыли у него в памяти слова Катона. «А кто же будет покупать, если все начнут только продавать?» – промелькнула ядовитая мысль. «Бранит греков, а сам, видно, знаком хорошо и с их книгами – нет-нет да и вставит оттуда невзначай словечко, – язвительный старик». И вдруг ярко встала пред ним забытая сценка: большой толпой провожали они упрямого ревнителя старой римской доблести с форума, и до слуха Л. Гельвия долетело несколько фраз изящно одетого молодого сенатора, стоявшего поодаль с друзьями: «Рыжего с серыми глазами, колкого Порция не захочет Персефона впустить в подземное царство даже и после смерти…» Потом все подернулось легкой дымкой, и Л. Гельвий заснул крепким сном.

Триумф

К. Сивков

В один из летних дней 168 г. до Р.Х. Рим был полон ликования: с быстротой молнии по всему городу разнеслось известие, что главный полководец Рима, консул Павел Эмилий, так недавно отправившийся в поход для покорения Македонии, разбил наголову в большом сражении македонского царя Персея. Известие это прежде всего проникло в цирк, где в этот день собрался в большом количестве народ смотреть на скачки. Народ выражал свою радость рукоплесканиями и восторженными криками, целый день раздававшимися по городу. Перед алтарями богов закалывались жертвы благодарных граждан.

Через несколько дней слух подтвердился: в Рим прибыли послы Эмилия Павла с лавровыми ветвями в руках и объявили радостную весть, что при Пидне (в Македонии) царь Персей потерпел полное поражение и что теперь полное подчинение Риму Македонии и Греции – вопрос нескольких дней. Теперь народное ликование стало выражаться еще более бурно, и жители Рима сгорали от нетерпения поскорее увидеть торжественный въезд в столицу своего любимца-полководца.

Не было никаких сомнений в том, что он получит право на такой въезд, на триумф. Кто не знал в Риме Павла Эмилия? Представитель одного из древнейших патрицианских родов, он давно уже пользовался большой популярностью. Гордый аристократ, он никогда не льстил в своих речах ни народу, ни войску, ни перед кем не заискивал, был храбр, справедлив и верен данному слову. Будучи претором, он оказал важную услугу государству, усмирив в Испании большое восстание против Рима; он покорил там 250 городов и не сделался от этого богаче ни на один сестерций; став потом консулом, он покорил либуров, имея войско в пять раз меньшее, чем у них. Наконец, теперь, как самостоятельный главнокомандующий, не зависимый от другого полководца, он в несколько недель закончил македонскую войну; количество уже погибших в этой войне врагов достигало нескольких десятков тысяч человек, так что было выполнено и то правило, что триумф дается лишь тому полководцу, в походе которого погибло не менее пяти тысяч неприятелей. Войска провозгласили его императором, и оставалось лишь, по-видимому, ждать дня триумфа, который Павел Эмилий вполне заслужил.

Война действительно скоро окончилась, а царь Персей с семейством и приближенными попал в плен. Павел Эмилий прибыл в Рим. На царском корабле, имевшем шестнадцать рядов весел и богато убранном красными коврами и разного рода оружием, доставшимся ему в добычу, подъехал он к устью Тибра. Когда весть об этом дошла до Рима, толпы народа двинулись за городскую черту, чтобы приветствовать счастливого полководца.

Медленно двигался по реке корабль, на палубе которого стоял Павел Эмилий. Следом за ним, отчасти на судах, отчасти пешком по берегу, двигалось войско. Но сумрачно выглядели солдаты Павла Эмилия: он не дал им тех царских сокровищ, на которые они с такой алчностью смотрели в Македонии и которые он внес в государственное казначейство. Боясь высказывать свое недовольство по этому поводу, солдаты открыто обвиняли Павла Эмилия в излишней строгости и деспотическом управлении – Эмилий, действительно, был суровым военачальником, а подчас – прямо жестоким, и солдаты вовсе не хотели, чтобы он получил триумф. Заметив это, враг Эмилия, Сервий Гальба, его бывший военный трибун, стал открыто говорить, что Эмилию не следует давать триумфа. Он начал распространять среди солдат клеветнические слухи о Павле Эмилии и всячески вооружал их против него. Наконец, однажды он попросил в народном собрании трибунов, чтобы они назначили особый день, в который он мог бы выступить с обвинениями против Эмилия. Трибуны потребовали, чтобы он говорил сейчас же, но Сервий Гальба отказывался, говоря, что в нынешний день он не может изложить свои обвинения с необходимой полнотой за недостатком времени. Однако трибуны приказали говорить ему немедленно, если только действительно он имеет сказать что-либо. Тогда Гальба должен был подчиниться и начал длинную речь, пересыпанную бранью по адресу Павла Эмилия.

Обращение полководца к войску

Речь Гальбы продолжалась целый день, и только под вечер трибуны распустили собрание. Речь эта имела особенно большой успех среди солдат; они сделались смелее, сбежались после собрания к дому Гальбы и по уговору с ним решили все собраться на заре в Капитолий, где народные трибуны хотели созвать собрание для решения вопроса о даровании триумфа Павлу Эмилию (такие вопросы решались сенатом и народным собранием).

На следующий день Капитолий был полон народа, среди которого было особенно много солдат Павла Эмилия. С раннего утра началось голосование. Когда первая триба[24] благодаря голосам недовольных солдат высказалась против триумфа, известие об этом быстро распространилось по Риму и дошло до сената, который высказался за дарование триумфа Павлу Эмилию, после того как тот в храме Белогоны на Марсовом поле сделал сенату доклад о походе. Сторонники дарования триумфа стали усиленно созывать граждан в Капитолий, для того чтобы они приняли участие в голосовании. Толпа народа двинулась к Капитолию с криками негодования, но солдаты этим нисколько не смутились и не склонны были уступать. Среди сенаторов, к партии которых принадлежал Павел Эмилий, стали раздаваться голоса, что такое поведение войска прямо ужасно, что не следует падать духом, но необходимо обуздать неповиновение и дерзость солдат, которые будут готовы на всякую несправедливость и насилие, если никто не помешает им лишить доблестного полководца заслуженных им победных почестей. Толпа сенаторов бросилась к месту народного собрания, пробилась сквозь густую толпу народа, поднялась на Капитолий и обратилась к трибунам с просьбой прекратить на время голосование, пока они не выскажутся перед народным собранием по данному вопросу.

Просьба сенаторов была исполнена. Все смолкли. Среди водворившейся тишины на трибуну поднялся бывший консул М. Сервилий, убивший на поединках 23 неприятелей. Для него, говорил он, теперь стало особенно очевидно, что Эмилий – великий полководец: он одержал такие блестящие победы и совершил такие громкие подвиги со столь непослушным и распущенным войском; он, М. Сервилий, удивляется римскому народу, который с восторгом праздновал победы над иллирийцами и лигурийцами, но отказывает себе в удовольствии видеть македонского царя Персея, шествующего за римской победной колесницей триумфатора. «Не странно ли, – вскричал он, – что раньше, когда в городе распространился лишь смутный слух о победе, вы приносили богам жертвы и просили их, чтобы этот слух стал действительностью, теперь же, когда к вам явился полководец, несомненно одержавший победу, вы лишаете богов должных им почестей, сами же себя – удовольствия, как будто вы боитесь смотреть на блеск подвигов или хотите щадить неприятелей! Лучше было бы, конечно, отказаться праздновать триумф из чувства сострадания, нежели из ненависти к императору. Но злоба, – сказал он в заключение, – говорит в вас так сильно, что человек, не имеющий ни одной раны, ожиревший телом от роскошной жизни и праздности (он имел в виду Гальбу), смеет рассуждать о командовании и триумфах перед нами, которые своими многочисленными ранами научились судить о достоинствах и недостатках полководцев». После этих слов Сервилий раскрыл свою одежду и показал народу громадное количество заживших ран на своей груди и, обратившись к Гальбе, сказал: «Тебе смешно, но я горжусь ими перед согражданами, я приобрел их, дни и ночи не сходя с коня и сражаясь за Рим. Ну, теперь веди их к голосованию, а я спущусь вниз и стану следить за всеми, и узнаю негодяев и неблагородных, которые предпочитают, чтобы им льстили в походах, нежели умели ими командовать».

Римские сенаторы

Речь Сервилия была встречена собравшимися гражданами Рима, в противоположность солдатам, очень сочувственно – они были довольны, что все богатства Македонии и Греции переданы в казну, так как благодаря этому казна могла освободить граждан государства от взноса податей на несколько лет вперед.

Тем временем подходили все новые толпы жителей Рима и явно выражали неудовольствие против намерения солдат лишить Павла Эмилия триумфа. Солдаты, заметив, что общее настроение складывается не в их пользу, должны были уступить. Когда голосование было возобновлено, то все трибы высказались за дарование Павлу Эмилию триумфа.

Через несколько дней, рано утром, все лица, которые должны были участвовать в триумфе, собрались на Марсовом поле, в общественном здании (villa publica); там же находился и Павел Эмилий; согласно закону ему была предоставлена на эти дни высшая власть в городе – так называемый imperium, но до дня триумфа он не должен был зато переходить за городскую черту. Среди жителей Рима носились слухи, что триумф Павла Эмилия займет целых три дня, так как добыча, захваченная им в Македонии и Греции, так велика, что нельзя будет показать ее народу в один день; прошло уже то время, когда римские полководцы справляли свой триумф в один день: соседние народцы, над которыми они одерживали свои победы, были так бедны, добыча, захваченная у них, была так проста и невелика, что и одного дня была много, чтобы всю ее показать народу, – оружие, скот и пленники, вот и вся добыча. Не то было во втором веке, когда Рим вел войны с сильными и богатыми народами, и потому естественно, что слухи о трехдневном триумфе Павла Эмилия оправдались в полной мере.

В то время как на Марсовом поле заканчивались последние приготовления к триумфальному шествию, весь путь, по которому оно должно было направляться, был занят народом; во многих местах, например на площади, где происходили скачки, возле форума, в цирке Фламиния и в Большом цирке были устроены места для зрителей. Многие шли со своими скамейками, пустыми ящиками и проч. Иные взлезали на крыши деревянных лавок, стоявших вдоль пути. Одетые в чистые праздничные платья, с венками из цветов и зелени в руках, римские граждане с нетерпением ожидали начала шествия. Все храмы к этому времени уже были открыты, украшены венками и полны дыма от ладана. Время от времени на пути триумфального шествия появлялись рабы и ликторы, разгонявшие тех, которые вылезали на середину дороги и тем суживали ее; всякое постороннее движение по ней было запрещено, ликторы не позволяли даже перебегать с одной стороны на другую, довольно бесцеремонно вталкивая перебегавших назад в толпу.

Чем ближе подходило время начала триумфального шествия, тем нетерпеливее становились зрители, тем более суетились ликторы и рабы. Но вот пронеслась весть, что шествие двинулось с Марсова поля. В последний раз пробежали по дороге блюстители порядка, и все замерло. Вот показалась первая громадная повозка, на которой везли несколько статуй, вывезенных Эмилием из Греции; за ней вскоре следовала другая, уставленная картинами, изображавшими взятые им города, крепости, горы, реки и гавани, потом третья, четвертая… В публике стали было считать эти повозки, нагруженные художественными сокровищами Греции и видами вновь покоренных областей, но скоро сбились со счету, хотя повозки двигались медленно и торжественно. Лишь потом выяснилось по справке у чиновников, заведовавших шествием, что таких повозок проехало в течение дня 250. Появление некоторых повозок, нагруженных особенно художественными статуями и картинами, толпа, стоявшая по пути шествия, приветствовала громкими кликами восторга и удивления. Солнце уже склонялось к западу, когда последняя повозка двинулась с Марсова поля. Когда она достигла наконец храма Сатурна, в кладовых которого складывалась вся добыча, привезенная триумфатором, было уже совсем темно.

На следующий день граждане Рима с раннего утра были на прежних своих местах. В этот день на множестве телег везли прекрасное македонское оружие, блиставшее недавно вычищенной медью и железом. С первого взгляда казалось, что оно было просто свалено в кучу на телегах, как ни попало, между тем, присмотревшись, нельзя было не заметить, что оно сложено очень искусно и красиво. Шлемы лежали на щитах, панцири – на попонах; небольшие критские и четырехугольные фракийские щиты и колчаны были перемешаны с лошадиной сбруей; сквозь них виднелись мечи без ножен и высовывались копья. Кроме того, все оружие было положено так, что при движении телег оно стучало одно об другое и производило такой грохот, что зрители не без страха помышляли о том, сколь грозно было это оружие на войне. С особым восторгом зрители приветствовали прислужников, несших серебряные деньги в 750 сосудах; сосуды эти были настолько тяжелы, что каждый из них несли четыре человека, и таким образом в этом шествии принимали участие 3000 человек. За ними другие несли на носилках серебряные чаши, рога для питья и кубки; все эти предметы были так массивны и так художественны, все они вместе взятые представляли такую красивую картину, что выражения восторга со стороны публики достигли необычайной силы…

Но вот наступил третий день триумфа, когда должен был появиться перед гражданами Рима сам триумфатор Павел Эмилий. Еще гуще была толпа на пути шествия, еще больше суетились ликторы и рабы, наблюдавшие за порядком. Ожидание жителей было особенно томительным. Наконец вдали послышались звуки труб, игравших боевой римский марш. Музыка становилась все громче, а затем показались и сами трубачи. За ними жрецы и юноши в красивых передниках с красной каймой вели 20 жирных белых коров для жертвоприношения; рога их были позолочены и украшены повязками и венками. Далее шли мальчики, несшие серебряные и золотые жертвенные чаши, а за ними несли 77 сосудов с золотой монетой; сосуды эти были настолько тяжелы, что каждый из них несли 4 человека. Вслед за этими сосудами несколько человек несли священную золотую чашу, стоившую 10 талантов (12 000—15 000 рублей на наши деньги); Павел Эмилий посвятил ее богам и приказал украсить драгоценными камнями. За чашей несли бокалы, принадлежавшие некогда Антигону и Селевку (преемникам Александра Великого), а также столовый сервиз Персея.

Но вот показалась та часть процессии, которой с особым нетерпением ждали зрители: это была колесница царя Персея с его оружием и лежавшей на нем царской диадемой. Публика с любопытством разглядывала все мельчайшие подробности этих предметов, принадлежавших недавнему врагу Рима, но скоро внимание ее было отвлечено какими-то неопределенными возгласами людей, шедших на некотором расстоянии от колесницы: оказалось, что это дети царя Персея – 2 мальчика и 1 девочка, шедшие в сопровождении целой толпы воспитателей, учителей и дядек, которые в слезах протягивали руки к зрителям и учили детей просить и молить римлян о пощаде. Дети были еще совсем маленькие и, видимо, не понимали всей тяжести постигшего их несчастия; они с любопытством рассматривали толпу, стоявшую вдоль пути, и мало смущались устремленными на них взглядами тысяч людей. Это еще более возбуждало сострадание к ним, так что публика почти не обратила внимания на Персея, шедшего следом за детьми. Многие, глядя на них, плакали, и у всех к чувству торжества над врагом примешивалось чувство жалости.

Римские военные знаки и венки

Царь Персей шел в черной одежде и македонской обуви. Страшное горе, обрушившееся на него, сделало его похожим на помешанного. Его окружала толпа друзей и приближенных, с опущенными от горя головами, с глазами, полными слез; они взглядывали иногда на Персея, как бы давая понять публике, что скорбели лишь об его участи, всего менее заботясь о своей собственной. В публике говорили, что Персей просил Эмилия не вести его в процессии и избавить от этого позора. Эмилий, как бы смеясь над его малодушием и привязанностью к жизни, ответил на просьбу так: «Это и прежде зависело от самого Персея; но и теперь никто не мешает ему сделать это, если он захочет…» Эмилий намекал на то, что царь может покончить с собой, предпочтя смерть позору, и этим избавить себя от унижения. Шедшую за Персеем толпу пленников толпа встретила враждебными криками: «Горе побежденным!»

Но вот и самая главная часть всего шествия – сам триумфатор. Перед ним несли 400 золотых венков, присланных ему депутатами различных городов в награду за его победу, а затем шли в пурпуровых туниках и плащах ликторы с перевитыми лаврами пучками прутьев в руках; около вертелись скоморохи, увеселявшие толпу. А вот, наконец, и он – предмет всеобщих шумных восторгов и приветственных кликов. Как величественно, с каким достоинством стоял Павел Эмилий на своей великолепно украшенной колеснице! Его бритое, мужественное и гордое лицо показывало, что это человек большой энергии и суровости. На нем была вышитая пальмовыми ветвями туника, и поверх нее – украшенная золотыми звездами пурпуровая тога; на ногах его была золоченая обувь; в одной руке он держал лавровую ветвь, в другой – богато украшенный скипетр из слоновой кости с изображением орла наверху; на голове его был лавровый венок. За ним стоял государственный раб, державший над ним золотой венок и твердивший ему: «Обернись назад!» – т. е. не возгордись, помни, каким ты был раньше.

Павел Эмилий ехал, стоя на круглой позолоченной колеснице, запряженной четырьмя белыми конями; теперь белые кони не только не вызывали ропота народа, как это случилось во время триумфа Камилла (в начале IV века до P.X.), который первый запряг в триумфальную колесницу белых лошадей (в этом увидели большое высокомерие), но даже казались особенно подходящими для торжественного шествия. Громкие крики толпы, приветствовавшей Павла Эмилия, заглушались игрой музыкантов, бывших в старинных костюмах этрусского покроя, и пением солдат, шедших сзади колесницы с лавровыми ветвями в руках; старинные шутливые песни, в которых осмеивались недостатки триумфатора, сменялись победными гимнами в честь подвигов доблестного Эмилия.

По священной дороге через форум триумфальное шествие поднялось на Капитолий. Здесь Павел Эмилий, войдя в храм, сложил свой венок перед статуей Юпитера, посвятил ему лавры, которыми были обвиты фасцы (пучки прутьев) его ликторов, и принес пышную жертву в благодарность за дарованную победу. После этого на площади Капитолия было устроено большое пиршество, в котором участвовали не только все чиновники и жрецы, но и весь народ; не было только здесь консулов, так как, по понятиям римлян, они не могли никому уступать первого места на пиршестве, а триумфатор в этот день был выше них. Так как народу набралось очень много, то пришлось накрыть столы и в других местах; везде однако происходила такая давка, что несколько человек в этот день были задавлены насмерть. После пиршества Павел Эмилий уже вечером вернулся домой под звуки флейты.

Пленников отвели в тюрьму; раньше некоторых из них обыкновенно убивали во время триумфа в особой тюрьме на склоне Капитолия; но время таких человеческих жертвоприношений уже прошло, и смерть заключенным не грозила; их только продавали в рабство. Был заключен в тюрьму и Персей. Эмилий очень жалел его и горячо старался помочь ему в несчастье, но он добился лишь того, что царя из тюрьмы перевели в чистое помещение, где с ним обращались гораздо мягче.

Персей скоро умер. Одни говорили, что он уморил себя голодом, другие – что стража не ладила с ним вследствие его дурного, неуживчивого характера, и солдаты досаждали ему, чем могли: старательно замечая, когда он сомкнет глаза, они будили его и всячески мешали ему спать, пока он не обессилел от этого и не умер. Двое из детей, мальчик и девочка, также умерли, а третий, умевший делать тонкие токарные вещи, получив свободу, выучился читать и писать по-латыни и служил писарем у римских чиновников, считаясь знатоком и мастером своего дела.

Начало греческого просвещения в Риме

Ал. Фортунатов

Весной 596 года от основания Рима Люций Корнелий Сципион, только что получивший от сената почетное прозвище Азиатского, справлял свой триумф, данный ему за победу над Антиохом, царем сирийским. В багровой тоге и венке въезжал он на колеснице в Рим под звуки войсковых труб и аплодисменты бурлящей толпы, запрудившей улицы. Впереди его колесницы колыхался целый лес знамен, отнятых у врагов, и тянулись вереницы скрипучих телег, нагруженных статуями, картинами, слоновыми клыками, золотыми чашами, шлемами, щитами и мечами. Возле самой колесницы победителя шли пленники. Это были полководцы и придворные Антиоха. Одни из них громко рыдали и ломали руки, другие же тупо и угрюмо уставились глазами в землю либо закрывали лицо руками, точно не желая видеть своего позора. Только один среди них – грек с курчавой бородой – шел твердой поступью, гордо подняв голову. С видом побежденного, но не сломленного человека он по временам презрительно оглядывался кругом. В толпе невольно обращали на него внимание.

Это был Амфитей, родом из Коринфа, один из библиотекарей царя Антиоха. Вздумав сопровождать царя в его походе, он попал в плен в битве при Магнезии.

Сознание того, что он – свободный эллин и ученик мудрецов – станет теперь рабом заморских варваров, было ужасно. Он пробовал утешить себя мыслями о великих философах – Платоне и Диогене, в свое время проданных в рабство: «Если кому нужен господин – пусть он купит меня», – говорил Диоген, когда его вывели на невольничий рынок. Но об этом интереснее читать в книгах, чем переживать подобное самому… Он стал вспоминать свое прибытие в Рим… Была ночь, когда корабль с пленными вступил в устье Тибра. Амфитей понял, что близок Рим. Это его оживило. Хоть ничего хорошего он от Рима и не ждал, но все же было любопытно взглянуть на этот загадочный город, как-то вдруг поднявшейся из неизвестности и опрокидывающий державы великих царей. На берегу пленников обступили злые, невыспавшиеся воины с копьями. Почти бегом зашагали пленники по узеньким, пустым улицам сонного города, среди невзрачных кирпичных домиков. Но Амфитей все же заметил на перекрестке двух улиц недурное здание в греческом стиле с ионическими колоннами. И точно чем-то родным пахнуло на него. Как-то не ждал он встретить что-либо подобное в столице варваров-воителей…

Однажды вечером в цирк, где содержались пленные, участвовавшие в триумфальном шествии, явился центурион с тремя воинами. Вместе с начальником стражи, охранявшей пленников, он оглядел их всех и затем велел Амфитею следовать за собой. Насколько мог понять Амфитей из разговора центуриона с начальником, консул приказал привести царского библиотекаря, ибо того хочет Публий Корнелий Сципион Африканский. «Что это может значить?» – в волнении думал Амфитей, шагая за центурионом.

Публий Корнелий Сципион Африканский

О Публии Корнелии Сципионе Африканском он был достаточно наслышан. Да и кто о нем не слыхал? С тех пор как он разбил непобедимого Ганнибала, слава о нем прогремела и по Элладе, и в Азии. При дворе царя Антиоха много говорили о нем. Рассказывали, что военные таланты соединились в нем с громадным умом и силой воли, внушающими невольное почтение. Побежденные им испанские народы называли его царем и падали перед ним ниц. Говорили и о том, что он может быть не только грозным, но и великодушным с побежденными. Сам Ганнибал, разбитый Сципионом и спасавшийся при дворе Антиоха, отзывался о своем счастливом противнике с большим уважением. Увидеть такого человека было во всяком случае интересно: действительно ли может найтись такой человек в стране варваров?

Амфитея вели куда-то за город. На расстоянии получаса ходьбы от городских ворот находилась загородная усадьба. Вошли в двери дома, ярко освещенного плошками и факелами. Очевидно, в доме шел пир, так как рабы бегали взад и вперед с блюдами и амфорами и из соседней комнаты доносился говор и смех.

«Пирушка варваров», – подумал Амфитей, и его покоробило при мысли, что он всецело в руках грубых насильников, которые там, за стеной, наверное, сейчас объедаются, как дикие звери, и дурманят свои головы крепким вином. Но вот вернулся ушедший докладывать раб. Амфитея повели в зал. Что-то будет дальше!

В зале за большим столом, уставленным яствами и чашами, возлежали человек 20 римских нобилей. С беспокойным любопытством оглядел их Амфитей. Узнал среди них знакомое лицо Люция Сципиона, недавнего триумфатора. Невзрачное, с тусклыми глазами, оно еще больше проигрывало при сравнении с его соседом. Нельзя сказать, чтобы этот последний был особенно красив или представителен: он был среднего роста, с горбатым носом, высоким лбом и лысой головой. Но в глазах его было что-то, что сразу давало понять, что он – не из тех людей, которые родятся каждый день, и что он себе цену знает. Некоторые черты его лица все же напоминали Люция.

«Это Сципион Африканский!» – подумал Амфитей. Среди прочих лиц мимоходом он обратил внимание на красивую наружность нобиля средних лет, с выдержанными манерами, очевидно, хозяина, и на веселое, красивое лицо пожилого пьяницы с возбужденными от вина глазами и с венком на голове, каким венчают поэтов в Элладе. Чей-то пронзительный взгляд заставил Амфитея вздрогнуть. На самом краю стола, как-то в стороне от других, возлежал рыжий, жилистый, пожилой нобиль, с сухим и сморщенным лицом. На Амфитея он взглянул с таким уничтожающим презрением, что тому стало окончательно не по себе.

Лысый человек с горбатым носом поднял голову и, остановив свои умные и острые глаза на Амфитее, сказал:

– Да, это он. – И обратившись к Амфитею, к великому удивлению его, на чистом греческом языке, прибавил: – Я поговорю с тобой немного. Подожди.

Он обернулся к пирующим и оживленно заговорил с ними. Амфитей в ожидании стоял в углу комнаты и нервно переступал с ноги на ногу. Он стал прислушиваться к разговору пирующих. И хотя иные латинские слова оставались ему непонятными, но общий смысл разговора он понял очень быстро – тем более что некоторые из собеседников по временам вставляли в свою речь целые греческие фразы. Разговор велся о том, о чем давно уже спорили в эллинских школах и палестрах. Обсуждали вопрос, существуют ли боги? Краснолицый человек в венке как будто хотел доказать, что богов нет, а просто люди чтут память своих благодетелей: какой-то мудрец, вероятно, по имени Дионис, научил людей разводить виноград, и, когда умер, память его с благодарностью чтилась потомками, и ему построили храм, как существу высшему по сравнению с прочими людьми. То же было и с первым врачом Асклепием, спасшим жизнь многим людям своим искусством и потому прослывшим за чудотворца. Речь эту с восторгом подхватили несколько молодых людей, оживленно доказывавших, что так именно и должно быть.

«Но ведь это же – учение сицилийца Эвгемера», – подумал Амфитей.

Тут несколько человек заговорили сразу, и Амфитей на минуту перестал понимать. К тому же его внимание все время отвлекал рыжий, жилистый нобиль, который постоянно морщился и подергивался в течение всего разговора и, видимо, своим поведением начинал беспокоить хозяина, тревожно поглядывавшего в его сторону.

Какой-то молодой человек заговорил с большим пафосом. Насколько понял Амфитей, он благодарил Энния за то, что тот познакомил римлян с книгой Эпихарма из Мегары. При этом он дружески трепал по плечу краснолицего человека в венке, и тот улыбался с довольным видом.

«Это и есть Энний», – подумал Амфитей и взглянул на краснолицего с некоторым любопытством, так как книгу Эпихарма из Мегары он в прошлом году приобрел для библиотеки Антиоха и не без интереса прочел.

А молодой человек, точно любуясь звуками своего голоса, говорил, что он когда-то боялся грозы и бури, ибо верил народным сказкам, что это – гнев Юпитера. Но Эпихарм так хорошо доказал, что богов нет, что Зевс – это лишь воздух, порождающий из себя молнии. И с тех пор он любуется грозой и в шуме ветра слышит лишь музыку.

Тут рыжий сенатор поднялся с места. Он сдвинул брови и резким, сердитым голосом заговорил, смотря прямо в лицо молодому нобилю. Его слова Амфитей понял дословно:

– Грек волен издеваться над своими богами. Но как ты, римский гражданин, можешь переносить на родных богов те нелепые взгляды, что наврал какой-то мегариец о своих богах? Я горжусь тем, что не читал твоего Эпихарма, и знаю лишь то, что Рим силен своим уважением к богам!

Произошло волнение. Хозяин стал успокаивать рыжего. Публий Сципион, до того внимательно слушавший разговор, с видом превосходства пренебрежительно улыбнулся на резкую выходку. Он заговорил о том, что не согласен с мнением Энния: конечно, умный человек не может верить народным пустым басням. Но если отбросить всякие мысли о божестве – как же управлять страной? Народу нужна религия, как лошади – узда; иначе грубый народ опрокинет государство. Энний отвечал, что он и не говорит, будто богов вовсе нет: боги существуют, но каковы они – этого люди знать не могут; да и заботятся боги о людях не больше, чем люди – о муравьях или бабочках. Публий Сципион снова повторил свою мысль:

– Если бы даже Эпихарм и Эвгемер убедили меня, что богов нет, я бы все же сказал: «Пусть простой народ думает, что боги существуют и видят не только дурные дела, но и мысли».

Снова встал рыжий сенатор. Рот его скривился в насмешливую улыбку:

– Вероятно, Публий Сципион, оттого-то ты постоянно и говоришь своим войскам о своих пророческих снах, в которых беседуешь с богами, что сам-то ты не знаешь, существуют ли боги.

Публий Сципион покраснел. Амфитей думал: «Сейчас произойдет большая ссора». Но хозяин сумел перевести разговор на новое блюдо – рыбу, зажаренную по-гречески, политую душистым винным соусом с пряностями. Гости с удовольствием принялись кушать, выхваливая новое блюдо. А Энний, смеясь, говорил, что пора оставить серьезные разговоры: «Философия хороша, но ее надо вкушать понемногу, а не утопать в ней». Один только рыжий сенатор не ел, недовольно ворча, что нечего перенимать у греков кухонных обычаев.

А на другом конце стола Люций Сципион спрашивал по-гречески красивого римлянина:

– Я все же не понимаю причины твоего развода с женой. Разве она бездетна или некрасива? И она ничем не виновата перед тобой.

А тот, приподняв ногу и показывая на башмак, отвечал:

– Разве он некрасив? Или стар? Но никто из вас не знает, где он жмет мне ногу.

И опять поднялся рыжий и сердито начал говорить о том, как безнравственны стали римляне, когда познакомились с греками. И тяжелый звук его голоса теребил нервы Амфитея, измученного ожиданием: что же с ним-то будет?

Вспомнили наконец и об Амфитее. Повернув голову в его сторону, Публий Сципион остановил на нем свои острые, серьезные глаза и легким жестом руки велел ему подойти. У Амфитея в глубине души что-то вздрогнуло: «Вот сейчас что-то решится».

Сципион заговорил по-гречески мягким, но властным тоном:

– Послушай! Ты пленник римского народа. Но с согласия моего друга-консула и квесторов я купил тебя у государства. Я видел, как ты шел на триумфе, гордо подняв голову. Я слышал, что ты заведовал царским книгохранилищем. Сейчас нам нужны образованные люди. Поэтому ученые рабы – в большой цене. Но я полагаю, что поручить, например, воспитание детей и юношей можно лишь тем рабам, души которых не вовсе погрязли в рабстве. В ком нет чувства уважения к самому себе, тот ничему доброму не научит. Мне понравился твой гордый вид на триумфе. И я хочу приставить тебя к моей библиотеке. Вместе с тем ты будешь давать уроки грамматики и поэзии в домах моих родственников. Что ты скажешь?

Амфитей поморщился.

– Полководец! – сказал он, – если ты купил меня, значит, ты мой господин, и у меня, раба, нет выбора. Но соловей не поет в когтях у кошки. Музы не посещают рабов. И я бы проклял себя – клянусь бессмертными богами, если бы из свободной божественной мудрости сделал рабский, подневольный труд.

Сципион чуть-чуть сдвинул брови:

– Значит, ты отказываешься? Но помни, ведь ты – раб.

– Да! Я раб. И ты меня можешь засадить за самую черную работу. Можешь меня убить. Я знаю, что попал в страну варваров, и жалости не жду. Но над душой и мыслью философа нет другого господина, кроме философии. И не в твоей власти заставить меня служить иному.

Он думал, Сципион рассердится. И ему даже хотелось этого: слишком много затаенного отчаяния скопилось у него в душе и теперь рвалось наружу. Но Сципион только улыбнулся снисходительной улыбкой.

– Ты считаешь нас варварами? Не стану тебя разубеждать. Но когда ты поживешь в Риме, тебе не захочется его покинуть. Рабу, конечно, не следует позволять быть дерзким. Но я хочу, чтобы ты сам пораздумал. И не сомневаюсь, что ты скоро будешь говорить иначе и проще смотреть на вещи. Уведите его (он сделал легкий жест рукой), но пусть подождет здесь.

Амфитея увели во двор. Сидя на холодных камнях двора, он стал перебирать в голове свои впечатления. Он не того ждал, что увидел на деле. Страшные варвары-воители, оказалось, впитали в себя немало эллинских обычаев. За столом, за чашей вина, они ведут мудрые речи об учениях греческих мудрецов. Только вот этот рыжий!.. Сколько в нем злости!.. Зато Сципион – обаятелен! И как хорошо владеет эллинской речью.

Кто-то положил ему руку на плечо. Обернувшись, он увидел пожилого краснолицего человека в венке. Лицо его стало еще краснее, от него пахло вином, венок сбился на сторону.

– Привет тебе, мой собрат по мудрости! – сказал он по-гречески, – скажи, как тебя зовут, и каких философов ты ученик и последователь.

– Я Амфитей, родом из Коринфа, учился в садах Академии, бывал и в Александрии, где постиг науку о поэзии. В своих исканиях я старался найти у всех философов зерна мудрости, но ближе всех моей душе учение Аристотеля. Но почему тебе это интересно? И кто ты сам?

– Я Квинт Энний, поэт и ритор. Весь Рим меня знает. А говорю я с тобой потому, что мне хочется тебя ободрить и направить на верный путь. Ты еще не понял, куда ты попал, и не знаешь, как тебе быть.

– Ты прав. Этого я не знаю.

– Пойдем со мной. Пир кончается, гости расходятся. Публию Сципиону я сказал, что приведу тебя в его дом. Пройдемся по Аппиевой дороге и поговорим.

Аппиева дорога (современный вид)

Они вышли из усадьбы. Некоторое время шли где-то узкими тропинками, среди виноградников и огородов. Квинт Энний шел, прихрамывая, и молчал. Но вот вышли на широкую дорогу, сплошь выложенную толстыми каменными плитами. При лунном свете вдали виднелись городские ворота; вдоль дороги кое-где встречались небольшие круглые строения в виде башенок, обсаженные кипарисами. Энний поднял голову и заговорил:

– Тебе не следует отказываться от того, что тебе предлагает твой новый господин. Ты этим можешь освободиться от своего рабства – и другим принести много пользы.

– Кому я этим принесу пользу, – с горечью сказал Амфитей, – насильникам-римлянам? Не думаешь ли ты, что мне так уж хочется приносить пользу тем, кто лишил меня свободы? Тем, кто скоро раздавит всю нашу Элладу! Элладу, где каждый камень говорит о славных днях и о великих философах и поэтах.

– Однако, – возразил Энний, – разве не Рим освободил Элладу от македонян? Разве не римский военачальник Фламинин, победив царя Филиппа, объявил эллинские города свободными?

– Да, Энний. Я видел своими глазами на Истмийских играх, где была объявлена свобода Эллады, как толпа в восторге носила на руках вашего Фламинина и называла его освободителем. Но, клянусь могилой Аристотеля, я не верю искренности римлян. Вот ты пируешь за одним столом со Сципионами, значит, знаешь, что думают ваши государственные мужи. Скажи мне откровенно: если Эллада вздумает жить свободной жизнью, не спрашиваясь ни в чем у Рима, разве не обрушится Рим на нее со всею яростью? Ведь на Этолию уже он обрушился! Так будет и с другими городами Греции.

– Может быть, и даже больше того: пока в силе Сципион – до тех пор Греция может пользоваться своей свободой. Он к ней благоволит. Но уже и теперь многие сенаторы говорят, что пора и Македонию и Элладу объявить добычей римского народа. А всадники все горят желанием прибрать ее к рукам. Да, конечно, Эллада будет в руках у Рима, как была она уже в руках Македонии. Но что же из этого? Ее жизнь прожита, и ты ее к былой славе не вернешь. Да и что ты делал до сих пор для свободы Эллады? Ты сам мне сказал, что за золото ты служил царю Антиоху. А разве для эллина не должно быть ненавистно самое слово «царь»? И если ты при дворе деспота мог учить мудрости, почему тебе не делать этого в Риме? Здесь каждый гражданин всякий день благодарить богов за то, что живет в свободной стране.

Амфитей угрюмо потупился.

– Пусть ты прав. Сирийский царь, конечно, и варвар и деспот, но он читает Платона, знает наизусть Гомера. А поймут ли их здесь?

– В том-то и дело, что наступило и для Рима время читать Гомера. Его уже и читают.

Прошли немного молча. Наконец Амфитей грустно сказал:

– Все, что ты говоришь, может быть, и правда. Но тяжело сознавать, что Эллада гибнет.

– Тяжело сознавать и человеку, что он стареет! – возразил Энний. – Вот погляди на меня: мне 50 лет. Другие в мои годы сохраняют еще бодрость, но я много пил вина в моей жизни и чувствую, что старость уже близится ко мне. Молодость ушла навсегда. Но значит ли это, что я никуда не гожусь? Если я не могу состязаться с юношами в гимнастике или надеть панцирь и идти на поле битвы – значит ли, что пора умирать? Я думаю – нет. Много есть такого, чем можно с приятностью и с пользой наполнить свою старость. Слагать стихи может и старик. А учить других – для старика самое подходящее дело. То же и с народами. Эллада в дни своей молодости совершала великие дела. Но и у ней наступила пора старости. Ее время прошло, и ей не расцвести прежним цветом. Но в старости она учит другие народы. Это так просто и естественно. и, чем вздыхать о прошлой молодости, не лучше ли позаботиться о том, чтобы в старости оказаться хорошим наставником молодости? Однако я немного устал идти. Сядем.

Они сели около каменной круглой гробницы с узенькой дверью. Энний продолжал:

– До сих пор мы говорили об Элладе, теперь поговорим о тебе. Разве ты не хочешь освободиться от рабства?

– Конечно! Но как это сделать?

– Вот я тебе расскажу. Каких-нибудь сто лет тому назад в Риме никто не слыхал эллинской речи. И жили римляне тогда скромно и бедно. Спроси у Катона – ты видел рыжего сенатора на пиру? Так он тебе со слезами умиления на глазах расскажет, как в былые годы вражьи послы, пришедшие с намерением подкупить римского полководца, нашли его у дверей избушки, пекущего себе репу на ужин. В ту пору музы не посещали Рим. Но Рим захватил сначала Южную Италию, где находится и мой родной город, а потом отнял у Карфагена Сицилию, Испанию. И пришлось римлянам встретить людей, просвещенных музами.

Однажды в Рим приведен был пленником один ученый грек. Он попал в рабство к знатному нобилю Ливию Салинатору – вот так же, как и ты. Но он не потерялся в чужом месте. Он стал давать уроки греческого языка, ибо многие сенаторы охотно начали изучать этот язык. Скоро он так прижился в Риме, что начал римлян же учить латинской грамматике. И он стал вхож в дома лучших римских фамилий. Его господин скоро полюбил его и отпустил на волю. С тех пор его все знали в Риме под именем Ливия Андроника. Войди сейчас в любую римскую школу и увидишь, что школьники читают поэмы Гомера в переводе Ливия Андроника. Этот перевод «Одиссеи» Гомера сразу заставил всех уважать его.

– Но скажи мне, Энний, – перебил Амфитей с легкой усмешкой, – так же ли красиво звучит «Одиссея» по-латыни, как и по-гречески?

– Нет, клянусь Геркулесом! Да и Ливий слагал стихи – точно ворочал тяжелые камни. Но ведь до него в Риме вовсе не слышали настоящих стихов. Ливию пришлось впервые работать над тяжелым латинским языком, еще не приспособленным к красотам изящной литературы. Но уже у следующего поколения поэтов язык римлян принял более изящную форму. Я надеюсь, что о моих, например, латинских стихах потомки сохранять добрую память.

Но продолжаю о Ливии Андронике. Мало того, что он примером своим заставил римских школьных учителей учить по-новому, – он познакомил Рим и с театром. На празднествах он появлялся на площадях в сопровождении мальчика. Вдвоем они разыгрывали целые комедии. Мальчик пел сочиненные Ливием стихи, а сам Ливий жестами и движениями лица старался передать содержание их. Иные римляне, вроде теперешнего Катона, презрительно отворачивались, но большинство смотрело с любопытством – и немного спустя в Риме образовался театр. Ливий Андроник переделывал для него греческие комедии и трагедии. Так всю свою жизнь положил он на то, чтобы проложить музам дорогу в Рим. И современники его оценили. Когда в войне с Ганнибалом счастье повернулось на сторону римлян, сенат назначил празднество. На нем молодые девушки в белых одеждах, с ветвями в руках, пели гимн. Кому же сенат поручил составить этот гимн? Тому самому Ливию Андронику, которого когда-то рабом привели в Рим в позорных цепях!

И Ливий Андроник был не один! Я могу тебе привести много примеров. Посмотри, кто сейчас воспитывает детей в семьях Сципионов, Эмилиев, Метеллов? Все греки – рабы, вольноотпущенники. Некоторые добровольно пришли из Эллады в Рим попытать счастья. Греческий язык стал обычным в домах нобилей – ты слышал, как хорошо говорит по-гречески Публий Сципион? Следом за Ливием Андроником явились писатели из римлян. Сенатор Фабий Пиктор задумал описать Первую Пуническую войну в историческом сочинении. И он описал ее – по-гречески! Видишь, сколько дела для тебя и тебе подобных? Тебе нетрудно будет получить свободу. А если и нет – так, право же, лучше быть рабом, получающим хорошие деньги за уроки грамматики и поэзии, чем работать где-нибудь в поместье, под палкой надсмотрщика.

– Погоди, Энний, – перебил Амфитей, – скажи мне что-нибудь о себе. Я еще не понял, эллин ли ты, и если эллин, то что привязывает тебя к Риму?

– Меня зовут иногда полугреком. Я из Рудии, городка на юге Италии. Разные народы живут в моем родном городе. Есть и италийцы, и карфагеняне. Но больше всего греков. От деда я слышал, что мы происходим от царского рода Мессагов. Но, клянусь богами, сейчас я с удовольствием отказался бы от своего царского происхождения ради того, чтобы стать римским гражданином. И я надеюсь им стать когда-нибудь, хотя римляне очень неохотно дают права гражданства чужеземцам. Почему я так привязан к Риму? Да потому, что здесь прошли лучшие годы моей жизни, здесь я узнал славу и почет. Здесь я снискал дружбу Публия Корнелия Сципиона. А с ним тесно связана вся моя жизнь. Вот взгляни, – Энний указал на каменный склеп, возле которого они сидели, – это фамильная гробница Сципионов. и, признаюсь, я с удовольствием думаю, что после смерти буду лежать здесь. Публий Сципион дал на то согласие.

В Рим я попал в дни войны с Ганнибалом. Я, подобно другим италийцам, должен был участвовать в войне. Я сражался в рядах римских легионов. На острове Сардинии, где были расположены наши войска, я встретил Марка Порция Катона – того самого, который сегодня на пиру так сердился. И он убедил меня ехать в Рим. В Риме я поселился на Авентинском холме в маленьком домике и стал давать уроки грамматики – и греческой, и латинской. Потом принялся и за поэзию. Я переводил и приспособлял для римской сцены трагедии Еврипида. Не так давно римская публика бешено аплодировала в театре «Медее», которую я изложил латинскими стихами. Писал я и комедии, писал много, стараясь знакомить Рим со всем тем, что дали миру великие эллинские философы и поэты. Кто, как не я, познакомил римлян с учением Эвгемера о богах? Я не пренебрегаю никаким родом литературы: пишу и величавые поэмы, и шуточные стихи. Сейчас вот я заканчиваю легкую поэму, посвященную прелестям греческой кухни: в живых стишках я учу римлян, как нужно поджаривать разные сорта рыб и чем приправлять. Думаю, что угожу нобилям.

Однако ни одно из моих произведений не встретило такого сочувствия, как «Анналы». У римлян нет своего национального эпоса – нет ничего, что могло бы для них стать тем, чем для греков являются бессмертные поэмы Гомера. И я задумал изложить в стихах всю римскую историю. Уже несколько лет я работаю над этой поэмой. Несколько первых книг я уже выпустил; и римские нобили восхищаются ими и просят не медлить с выпуском дальнейших частей поэмы. По слогу я стараюсь подражать Гомеру. Я с того и начинаю поэму: во сне мне является старец Гомер, передает мне свою душу – и я становлюсь латинским Гомером. Я собрал все италийские предания, которые только мог найти: песни о былых годах, что на пирах поются; сказки, которые рассказывают старики своим внукам; сказания, которые передаются из рода в род в каждой фамилии нобилей о славных делах их предков. Жрецы каждого храма могут рассказать немало сказаний, связанных с их святилищем. Они-то мне рассказали про старуху Сибиллу, что продала Тарквинию Гордому три книги, где изложена вся будущая судьба Рима; или о Марке Курции, который добровольно бросился в пропасть, дабы умилостивить богов, после чего пропасть закрылась; или о том, как царь Нума беседовал с богами. Многому из этого я бы не поверил. Но что из этого? Зато читатели так любят небылицы. Я читал подписи на могилах нобилей, писанные такими ужасными стихами, что порой трудно добраться до смысла. Все это я собрал и сложил из этого большую поэму, подобно тому как целый город бывает сложен из отдельных камней. Правда, я не первый. Уже сенатор Фабий Пиктор (я говорил тебе?) описывал греческой прозой Первую Пуническую войну. А некто Невий пытался ее изложить в стихах. Но мой труд будет и величественнее, и изящнее по стиху. Слушай! Это из первой книги моих «Аннал»: Ромул и Рем, близнецы, вскормленные волчицей, построили город и спорят, чьим именем назвать его.

Энний кашлянул, набрал воздуху и, подняв одну руку, начал патетически декламировать:

Много заботясь в то время о троне и сильно желая

Царствовать, знамений ищут и указаний по птицам.

Вот предается гаданию Рем и один наблюдает —

Не пролетит ли счастливая птица, но Ромул прекрасный

На Авентинской горе стережет точно так же полет птиц.

Спор шел о том, как назвать город – Римом или Ремором.

Всех занимало людей, кто из братьев царствовать будет. Ждут. Точно так, когда консул хочет сигнал подать в цирке

Смотрят все, полны жадного взора, на перегородки,

Как из ворот разноцветных появятся вдруг колесницы.

Так и теперь ждал народ и смотрел с напряженным вниманьем[25].

– Слышишь?.. Слышишь? – продолжал он. – Ведь это же – чистый гекзаметр. А до меня в Риме не знали гекзаметра. Ливий Андроник перевел «Одиссею» сатурническими стихами – и Невий тоже сатурническими стихами воспевал Первую Пуническую войну!

Амфитей промолчал. В душе он никак не мог согласиться, чтобы эти стихи могли стать рядом с Гомером. Но не хотелось противоречить Эннию.

– Вот что я делал в Риме, – продолжал Энний. – И я сделался нужным человеком для нобилей. Многие из них посещают мой скромный дом на Авентине. Меня всегда зовут на пиры – я там необходим, ибо кто в Риме умеет подобно мне говорить о серьезных вопросах в шуточной, остроумной форме? – Одинаково интересно говорить и о богах и великих предках – и о морских раках под соусом из хиосского вина? Публий Корнелий Сципион и нынешний консул Фульвий Нобилиор спрашивают у меня, что им читать в часы досуга. Разве не по моему совету сын Публия Корнелия Сципиона задумал писать римскую историю? Консул Фульвий Нобилиор вскоре выступает в поход против этолян. И он очень зовет меня с собой, надеясь, что мой талант вплетет новые лавры в его победный венок. Среди молодых людей Рима есть такие, которых зовут энниасты за их любовь к моей поэзии. А сколько раз накануне обсуждения великих дел в сенате сам Публий Сципион приглашал меня к себе и держал со мной совет!

Я не скажу, чтобы я жил богато. Вначале я бедствовал, теперь мои дела идут лучше, ибо всякому сенатору приятно, чтобы его детей учил грамматике Квинт Энний, а Квинту Эннию не разорваться же, чтобы обойти все сенаторские дома; поэтому я могу за свои уроки назначить хорошую цену. Правда, уроками не наживешь себе Крезовых сокровищ. Однако, хотя я и не богат, но я все время чувствую, что я Квинт Энний. И когда моя подагра (Энний слегка потер левую ногу) или другая болезнь сведет меня в могилу, и меня положат вот в этот склеп рядом со Сципионами – я заказал высечь надо мной такую эпитафию:

Граждане! О, посмотрите на старого Энния образ!

Славные он воспевал подвиги ваших отцов.

Не почитайте меня ни слезами, ни похоронным воплем.

Зачем? Я, живой, буду порхать по устам.

Он замолчал. Молчал и Амфитей. С равнины потянуло сыростью. Энний встал.

– Пойдем, – сказал он – моя подагра не любит влажного воздуха.

Они пошли обратно по направлению к городу. Энний вытирал со лба капли пота. Он, видимо, устал. Шли молча. Наконец Амфитей прервал молчание:

– Из твоих слов следует, что побежденная Эллада может стать сильнее победителя – Рима? Может научить его, как жить?

– Я это и говорю. Я в Риме пятнадцать лет. Но как быстро меняется жизнь нобилей за эти годы! Погляди, как жадно перенимает молодежь все греческое. Я уже не говорю про вина и блюда или домашнюю обстановку. Но если бы ты видел, как доволен был Эмилий Павел (тот самый, в доме которого сейчас шел пир), когда я ему подсказал, что род Эмилиев можно вывести от сына философа Пифагора – Мамерка, по прозвищу Эмилиос, что значит по-гречески «обладающий приятной речью». А вот другой пример: сколько я знаю, старинные римские сказания выводят основателей Рима – Ромула и Рема – вон с той Альбанской горы (Энний указал рукой на чернеющую вдали гору). Но почему же и у Невия и у Фабия Пиктора я читал, что римляне происходят от Энея, бежавшего из пылающей Трои и поселившегося в Лациуме, где на Альбанской горе сын его построил город? Я думаю, это оттого, что римлянам лестно стало связать свои предания с греческими. И кто-то, Невий ли, или кто другой – судить не берусь – соединил в одно римское предание и то, что вычитал в греческих книгах.

– А как объяснить то, что римских богов стали звать греческими именами? Теперь в Риме многие нобили, начитавшись Гомера в переводе Ливия Андроника, стали утверждать, что Зевс и Юпитер – одно божество. Однажды меня серьезно спрашивали, кого из римских богов греки чтут под именем Диониса или Вакха? Богом винограда и вина в Риме считался Юпитер. Но если он – Зевс, то как же он может быть еще и Дионисом? И вот стали говорить, что Вакх – это римский бог Либер. В Риме есть храм, посвященный трем божествам – Деметре, Коре и Дионису. И там служат по греческому обряду. Недавно я ночью шел по берегу Тибра. И видел, как толпа мужчин и женщин с восторженными криками неслась к реке с высокого берега. С песнями погружали они в волны Тибра горящие факелы и ухитрялись вынимать их не гаснущими. Ты – эллин и, думаю, согласишься со мной, что это, вероятно, совершалось празднество вакханалий в честь эллинского светлого бога Диониса. Я сам мало думаю о богах. Но, когда я прибыл в Рим, я дивился прочности римской религии. Дивился, как чтут римляне своих богов. И вот оказалось, что и здесь Эллада учит Рим.

– Меняется вся жизнь в Риме. Катон не раз, сморщив брови, наставительным тоном говорил мне, что еще во дни его молодости римские женщины ничем не смели интересоваться, кроме домашнего хозяйства, а по улицам ходили, скромно опустив ресницы. Развод был редким явлением. Но сейчас – не то. Иные женщины читают моего «Эпихарма», пробуют учиться по-гречески. Как ни ворчит Катон, жизнь идет своим порядком.

– Но почему Катон так не любит Эллады? – спросил Амфитей, и перед ним так и встали колючие глаза рыжего нобиля.

– Потому что он слишком любит Рим и все, что пахнет римской стариной. Ему обидно видеть, как римляне берут пример с греков. Он хочет, чтобы весь мир смотрел на Рим с благоговением, а тут римляне оставляют свои обычаи ради чужих. Он всегда ищет у греков все дурное. Особенно его раздражает роскошь, которая стала входить в обычай после заморских побед римлян: и день и ночь твердит он, чтобы издали законы, воспрещающие перенимать чужие обычаи. Он человек влиятельный. Многие граждане с жадностью ловят его слова. И он уже начал жестокую борьбу со Сципионами, Нобилиорами и с другими нобилями, живущими по греческим обычаям. Он, видимо, задался целью сокрушить могущество Сципионов. Я раз спросил его, чем же не нравится ему Публий Сципион. А он только косо на меня взглянул и сказал: «В Риме все граждане – граждане. А он думает, что он лучше всех». А потом прибавил: «Рим – силен дедовскими законами и уважением к родным богам. Кто несет в Рим греческие нравы – тот готовит Риму ту же судьбу, что постигла Грецию».

– Однако вот и Капенские ворота. Недалеко и дом Сципиона. Так ты подумай о том, что слышал от меня.

– Я подумаю, – сказал Амфитей, смотря в землю, – и, кажется, последую твоему совету.

На следующий день Амфитей уже занимался в библиотеке Публия Сципиона. Большая комната была обставлена в греческом вкусе. Две мраморные статуи – Аполлона с кифарой и Гермеса – глядели из углов. Везде масса книжных свитков. Амфитей разбирал их и расставлял в порядке. Здесь были поэмы Гомера – и в греческом подлиннике, и в переводе Ливия Андроника. Были исторические труды Геродота и Тимея, трагедии Еврипида. А вот и труды Энния. Амфитей не без интереса просмотрел их. Попадались латинские комедии Плавта, трагедии Пакувия. Встретилась и «Пуническая война» Невия в сатурнических стихах.

В библиотеку приходил сын Сципиона Африканского, худощавый молодой человек с желтым лицом. Он спрашивал Амфитея о греческих историках, так как он хочет писать историю Рима и желал бы знать, кому лучше подражать в манере изложения: ему нравится Тимей, за свою занимательность, но Энний почему-то не одобрял его. Амфитей дал ему совет почитать «Историю государственных порядков в Афинах» Аристотеля. Но этой книги в библиотеке не нашлось.

Вечером пришли к Сципиону консул Фульвий Нобилиор, сенатор Лелий, еще двое нобилей и Энний. Сципион угощал их вином, привезенным из азиатского похода, а разговор у них шел об искусстве. С большим восхищением говорил Сципион о греческих статуях, которые он видел во время похода. Он убеждал консула, окончив войну с этолийцами, непременно завернуть в Афины – полюбоваться Зевсом Фидия и скульптурой на фронтоне Парфенона.

– Меня приводит в негодование толпа, присутствующая на триумфах, – с жаром говорил он, – при виде слоновых клыков и золотых чаш она кричит от удовольствия, но, когда мимо везут статую, которой художник, быть может, обессмертил родной город, толпе интересно только знать, сколько мрамора пошло на нее.

Затем говорили о стихах александрийских поэтов, и к участию в споре был приглашен и Амфитей. Но скоро разговор коснулся последних сенатских заседаний, и Сципион взглядом дал понять Амфитею, что он лишний.

Через несколько дней Амфитея вызвали в дом Эмилия Павла, в тот самый, где Амфитей впервые увидел Сципиона и Энния. Там он давал уроки греческой грамматики одному из сыновей хозяина. Он был немало удивлен, встретив в этом доме знакомого соотечественника – коринфянина Аримнеста, с которым когда-то в ранней молодости вместе посещал риторскую школу в Коринфе. Уже несколько лет Аримнест был в плену. За скульпторские способности его купил Эмилий Павел, и теперь он учил сыновей Эмилия скульптуре. Познакомился Амфитей и с рабом – тоже из греков, преподававшим живопись сыновьям Эмилия.

В таком роде потянулась и дальнейшая жизнь Амфитея. Он немножко привык к своему положению, тем более что обращение Сципиона с ним было очень выдержанное. Он втянулся и в уличную жизнь Рима, интересовался вопросами, о которых толковали на сходках.

Прошло несколько лет. По поручению Сципиона Амфитей с несколькими другими рабами отправился в Сицилию – приобрести несколько книг Платона, которых не нашлось у римских книгопродавцев. Поездка заняла около двадцати дней. Возвратившись и уже подъезжая к вилле Сципиона, Амфитей заметил страшный переполох. Рабы бегали с нелепо-испуганными лицами, а высокий ибериец – тоже раб – сидел на ступеньках и, прислонясь головой к статуе сатира, плакал и причитал. Амфитей понял: что-то случилось. Но сначала не мог добиться толку ни от кого. В дверях встретил его Энний.

– Публий Корнелий Сципион умер час тому назад, – грустно ответил он на вопросительный взгляд Амфитея, – еще вчера все думали, что это лишь небольшое недомогание и обычная его грусть, а он…

Энний опустил голову. Из соседней комнаты слышались тонкие переливы голосов наемных плакальщиц.

– Но, Амфитей, – начал снова Энний – мы с тобой добились того, чего хотели. Недавно, благодаря стараниям Фульвия Нобилиора, я получил права римского гражданина. А ты сегодня стал свободным. Только что прочитали завещание Сципиона. Тебя он отпускает на волю и дает тебе на выбор – жить в Риме или ехать на родину.

Амфитей в страшном волнении вышел из дому. Он свободен! Сколько раз по ночам он хватался в отчаянии за голову: «А ведь я все еще раб!» И вот, наконец, не во сне он сбрасывает с себя позорное иго рабства. Весь мир перед ним открыт. Куда же идти? Он оглянулся. Бессознательно пришел он на распутье двух дорог: одна вела на юг, в приморский город, другая – в Рим. Он сел на камень и задумался. Вспоминал беседу с Эннием на Аппиевой дороге; греческие города, доживающие последние дни своей свободы; двор Антиоха: пиры, евнухи, льстивые, низкопоклонные царедворцы, интриги, убийства из-за угла. И долго думал еще. Потом встал и, протянув руку в сторону Рима, сказал про себя: «Пойду туда»…

Из жизни одного нобиля[26]

Т. Сократова

Имение богатого нобиля Квинта Клавдия отстояло довольно далеко от Рима, а именно оно тянулось вдоль по границе Апулии и переходило в область Самнитскую. Будучи для своего времени человеком довольно начитанным, Квинт Клавдий приобрел себе некоторые сочинения по сельскому хозяйству карфагенских авторов, чтобы наладить свое хозяйство согласно их разумным указаниям, и на первых порах часто посещал свое имение.

Большею же частью Квинт Клавдий жил в Риме, где соорудил себе в Палатинском квартале прекрасный городской дом. Но этого ему казалось мало: ему хотелось построить под Римом загородную виллу с целью на лето иметь дачу, а под старость, может быть, совсем поселиться в ней. Проезжая однажды через небольшое имение Критона, мелкого сельского хозяина, Квинт Клавдий невольно залюбовался окружающей местностью: на востоке горизонт синего, бездонного неба замыкался красивыми очертаниями лесистых гор; на западе вся местность широкими террасами спускалась к голубой глади моря; с гор бежали ручьи, местами стремительно бурлившие; всюду богатая растительность радовала взор путника. «Как красивы будут мраморные белые колонны на зелени этих кипарисов, олеандров и цинний! Какие причудливые беседки можно запрятать под развесистыми платанами и любоваться из них на эту морскую даль!» Так думал Квинт Клавдий и сейчас же решил купить этот цветущий уголок; о нежелании Критона продать свой участок он и не думал: мелкий собственник, конечно, должен согласиться.

Покончив с хлопотами по этой покупке, Квинт Клавдий выбрал ясную погоду в конце лета и уехал в свое имение. Ему нужно было отдать распоряжения на осень и проверить сбор фруктов. В этой поездке нобиля сопровождали несколько рабов: ехать одному было небезопасно, да и обходиться в дороге без услуг многочисленной челяди было не в привычках римской знати. Путешественники чихали на лошадях; с ними была захвачена и своя провизия, так как гостиниц в то время было еще мало. Когда путники вступили на землю Квинта Клавдия, прежде всего потянулись бесконечные пастбища, по которым бродили большие стада буйволов, быков, овец, свиней и прочего скота. Рослые[27], молодые рабы-погонщики в остроконечных шапках, с привязанными на шнурках свирелями, лениво бродили по пастбищу.

Пастбища тянулись на протяжении площади в несколько тысяч югеров; под пашней было занято всего несколько сот югеров.

Из разговоров с пастухами хозяин узнал, что стада не все в сборе, так как часть их еще не успела спуститься после лета с Самнитских гор. Потом потянулись пашни, обсаженные тополями и вязами; рабы везли навоз на поля. С ними шли надсмотрщики с бичами в руках; они громко и сердито кричали на полуголых людей, исподлобья и угрюмо глядевших на путников; хозяин внимательно осмотрел их лица, одежду и деревянную обувь; потом спросил, правильно ли им выдается месячина, и хватает ли им ее? Жалоб не было; да вряд ли эти несчастные и смели их приносить!

Охотничья сцена. Римская мозаика

Путники въехали в обширный парк, который занимал югеров пятьдесят. Зоркий глаз хозяина с удовольствием заметил вдали, среди густой зелени тополей, вязов, столетних дубов и других деревьев, стройные фигурки ланей; в кустах трещали сухие ветки под ногами оленей и кабанов; наверху прыгало и распевало пернатое царство. Это шумное, веселое население парка нарочно берегли, чтобы хозяин мог здесь устраивать охоту.

Миновав парк, Квинт Клавдий обогнул огород и поехал вдоль сада; когда он ехал близ огорода, с дороги было видно, как блестели на солнце бассейны с ключевой водою; огород требовал хорошего орошения, и зато приносил в изобилии такие овощи, как капуста, спаржа, артишоки, редька, редиска, бобы, дыни и многое другое.

Сад Квинта Клавдия был фруктовый; в нем румянились сочные яблоки, темнели спелые смоквы, красивыми пятнами выделялись гроздья рябины; хозяйское сердце могло радоваться на обилие фруктов: гранаты, персики, сливы, груши, айва – всего было вдоволь; а по стволам некоторых деревьев заманчиво свисали среди своей кудрявой зелени полные гроздья винограда. Деревья шли в порядке, косыми рядами, и сразу можно было определить, каких плодов сулит этот год особенно много. Сад оглашался голосами рабов, которые производили сбор яблок. За садом начинались хозяйственный постройки, расположенные вокруг двора: тут были загоны для волов, овчарни, конюшни, птичники, свиные хлева и т. д. Вслед за этими постройками шли людские строения – казарменного вида жилье, баня, которую открывали только по праздникам, кухня, наконец, тюрьма для рабов, так называемый эргастул. Прямо против входных ворот стоял домик приказчика, грубый голос которого уже издали был слышен путникам.

Сбоку хозяйственного двора, на высоком пригорке, было построено жилище для хозяина. Это было незначительное здание, над которым возвышалась башня, служащая голубятней. Сюда-то и подъехал Квинт Клавдий. Здесь он встретился с суетившейся ключницей, которая только что кончила уборку дома к приезду хозяина и теперь направлялась в обход проверять домашние работы, как то: пряжу, шитье и чинку одежды, кухонную стряпню и т. д.

Квинт Клавдий вошел в тесноватое помещение и в атриуме[28] преклонил колена перед небольшим алтарем полукруглой формы; воздав хвалу богам, хозяин принес жертву домашним богам, священным ларам.

Весь свой первый день Квинт Клавдий посвятил на обход своего обширного имения; на другой же день он призвал своего управляющего (приказчика) и велел принести все счета и имеющиеся в наличности деньги. Начались длинные переговоры; хитроватое лицо раба прятало усмешку человека, который заранее знает, что он сумеет соблюсти и выгоды своего хозяина, и свои собственные расчеты; он говорил почтительным тоном, но при этом в голосе слышалась нотка, которая доказывала, что он считает себя нужным человеком и в будущем тоже надеется стать господином[29]. Квинт Клавдий понимал хорошо своего раба, но он вообще считал нужным быть сдержанным с рабами; он помнил поговорку: сколько рабов, столько врагов. Недавнее восстание рабов в Сицилии (133 до P.X.) хорошо доказало правоту этой поговорки. В больших имениях, как у Квинта Клавдия, где в рабочее время бывало, не считая бесчисленных пастухов, до 4000 рабов и больше, опасность такого восстания рабов была особенно велика. Хозяин обратил внимание приказчика на то, чтобы рабам правильно отпускалась месячина; при этом он не преминул заметить, чтобы для рабов употребляли оливки, опавшие или же чересчур спелые, негодные для отжима масла; затем Квинт Клавдий указал приказчику, что рабы слишком скоро изнашивают свою деревянную обувь, которую следует носить не меньше двух лет.

Ленивых рабов, которых он застал праздношатающимися на полевых работах, хозяин велел отослать в каменоломни на тяжелые работы, а двух других рабов, которых приказчик обвинял в непокорности, Квинт Клавдий распорядился подвергнуть телесному наказанию, а потом на некоторое время запереть в эргастул.

Остаток своего времени до отъезда Квинт Клавдий употребил на освящение небольшого нового участка, только что купленного у соседа-крестьянина. В сопровождении приказчика Квинт Клавдий отправился на участок, где подле каменного жертвенника были заготовлены жертвенные животные, увитые виноградными листьями; их было три: ягненок, теленок и свинья, хотя по правилу полагалось при такой жертве приносить быка, овцу и свинью, но этот подмен животных допускался, лишь бы приносящий жертву не проговорился перед богом и не выдал обмана.

Квинт Клавдий обратился к приказчику со словами: «С благословеньем богов, чтобы исход был благоприятен, поручаю тебе, Валерий, обвести суоветаврилию (трех жертвенных животных) вокруг нового участка!» Сам же Квинт Клавдий взял в это время жертвенную чашу с вином и сделал возлияние, произнося такую молитву: «Отец Марс, прошу и молю тебя, будь милостив ко мне, к моим детям, к моему дому и к моим рабам. Чтобы быть достойным твоих милостей, я велел обвести суоветаврилию вокруг моей новой земли. От болезней виданных и невиданных, от засухи и опустошения охрани меня, отврати и удали эти бедствия. Помоги прозябать плодам, злакам, виноградникам и деревьям. Дай им произрасти благополучно. Сохрани и помилуй пастухов моих и стада мои; даруй здравие и благополучие мне, дому моему и рабам моим. Так, для освящения поместья своего, заклал я эту суоветаврилию из молочных животных. Прими ее милостиво! Прими принесенных тебе в жертву с указанной целью этих трех молочных животных».

Приказчик обвел животных вокруг участка, и они предстали пред нобилем. Он взял жертвенный нож, заколол свинью, ягненка и теленка и торжественно произнес: «Прими принесенную с указанной целью эту суоветаврилию». При этом Квинт Клавдий усиленно старался не произнести названий: ягненок и теленок. Вынув из животных внутренности, Квинт Клавдий присоединил их к сухому хлебу и пирогу, которые уже были заготовлены на жертвеннике; здесь же были положены благовония, и скоро ароматный дым синеватой струйкой заклубился в прозрачном утреннем воздухе. Остатки жертвенных животных были разделены между более почетными лицами в доме.

Жертвенные животные – Suovetaurilia

На следующий день Квинт Клавдий был уже на обратной дороге в Рим…

В городском доме Квинта Клавдия только что начиналась утренняя суета, а привратник Тирон, прикованный у двери на цепи, давно уже объяснялся с докучными многочисленными посетителями.

Эти люди, так называемые клиенты, ни свет ни заря прибежали к своему патрону[30], чтобы навестить его. Одному из них нужно было обязательно сообщить своему господину самую свежую новость о том, что его соперник (по выборам на открывшуюся должность цензора) устраивает сегодня своим почитателям роскошное угощение; рассказывая об этом, хитрый клиент лукаво подмигнул Тирону, желая этим выразить, что и Квинту Клавдию не мешало бы быть щедрее к тем, кто будет ему полезен на выборах. Но суровый страж пропустил мимо ушей слова клиента и равнодушно выкликнул для записи его имя; стоявший в прихожей другой раб занес это имя в длинный список, который держал у себя в руках. Другой клиент, несмотря на свой смиренный униженный вид, назойливо просил привратника пропустить его поскорее: у него родился сын, и ему нужно испросить у нобиля по этому случаю небольшую помощь. Во время этих переговоров третий клиент с развязным видом хотел прошмыгнуть внутрь дома, но, устраненный рабом, стал громко ругать Тирона, говоря, что он бывает полезен его господину, а потому с ним надо обращаться вежливо. Некоторым беднякам пришлось поджидать на улице, так как в этот ранний час привратник затруднялся всех впустить сразу. Но вот солнце поднялось выше, прогоняя ночную свежесть; высокий Палатинский холм, залитый солнечными лучами, казалось, купался в небесной синеве, блистая своими нарядными, богатыми постройками[31]. К дому Квинта Клавдия направлялись теперь и значительные, важные лица, которых привратник почтительно пропускал в дверь; то были несколько молодых всадников, несколько почетных лиц из городских властей, и иноземный сановник, принесенный рабами в закрытых носилках.

Пройдя через коридор, посетители попадали в обширное, залитое светом помещение, атриум, среди которого стоял серебряный алтарь ларов. Все располагались в ожидании хозяина: кто – на скамьях с красивыми резными ножками, кто – стоя группами и поодиночке среди колонн. Разговаривая между собою, они рассматривали богатое помещение. «О всемилостивейшие боги! Отгоните от меня зависть, но Квинт Клавдий недаром был наместником в Испании. Сумел себе сколотить капиталец!» – воскликнул один из всадников, сам мечтавший скорее пробить себе дорогу, по которой шли его отец и деды, дорогу городской службы; с нею были связаны и богатства и почести.

В комнату врывались солнечные лучи и сверху (через отверстие посредине), и сбоку, со стороны внутреннего дворика; комната казалась очень красивой: мраморные зеленоватые колонны с причудливыми ионическими завитками наверху поддерживали оригинальный потолок, с углублениями яркой окраски. Стены были покрыты веселой живописью, изображавшей то цветы, то сбор винограда, то семейную жизнь. Направо и налево колонны раздвигались и открывали ход в боковые комнаты, ничем не отделенные от атриума. В этих крыльях парадного помещения находилось все то, чем хозяин хотел пленить взор и вызвать удивление посетителей. Здесь по стенам висели победные трофеи, в виде военных доспехов, панцирей и шлемов, дорогое оружие, охотничьи рога; здесь грудами лежали драгоценные глыбы мрамора и слитки дорогих металлов, кучи восточных ковров и пестрых тканей, вывезенных в свое время из разных мест. Здесь же стоял богатый поставец с посудой, очевидно, не бывшей в употреблении; по драгоценному дереву поставца были расписаны павлиньи перья, а на его полках стояли великолепные жертвенные чаши, золотые и серебряные кувшины и вазы с резными узорами. Особенно же красивая ваза стояла отдельно на высоком бронзовом треножнике, ножки которого представляли лапы животного. Ваза была огромных размеров и была расписана знатоком своего дела в греческой мастерской. В разных местах атриума стояли высокие канделябры из белого мрамора, с вершины которых свешивалось несколько бронзовых лампочек.

Одна из стенок боковых комнат атриума занята была изображением родословного дерева, ветви которого расходились к таинственным шкапчикам со стеклянными крышками; в них виднелись восковые маски, немые свидетели былых добродетелей и гражданских доблестей; это были портреты умерших предков хозяина; надписи гласили, чем были замечательны эти люди. По атриуму были расставлены также прекрасные статуи богов и нимф.

Посетители Квинта Клавдия особенно залюбовались мозаичным полом, который представлял из себя разные замысловатые фигуры. В глубине атриума между двумя колоннами висела тяжелая зеленая занавесь с восточным рисунком; за этой подвижной перегородкой раздавался голос хозяина, и взоры многих с нетерпением и ожиданием обращались туда.

Среди гостей шмыгали полуголые рабы; какой-то толстый квестор, выпятив нижнюю губу и надменно глядя перед собою, презрительно поманил одного из них и, не стесняясь местом, стал вполголоса сплетничать с ним насчет хозяина; ему хотелось выведать, часто ли у них в доме бывает нобиль Метелл и насколько крепко связывает Квинта Клавдия дружба с этим сильным его врагом; быстро шептал продажный раб, в расчете на щедрую мзду, а сам в то же время осторожно поглядывал на колеблющийся занавес.

Раб со списком в руках прошел за занавеску, где помещалась комната для занятий хозяина (tablinum). Квинт Клавдий полулежал здесь на софе, только что принявши утреннюю ванну. В этой комнате по стенам висели ящички с пергаментными свитками, фамильными документами и договорами; здесь же стоял большой металлический сундук с деньгами и самыми дорогими документами; он был придвинут к стене и наглухо заперт. Близ роскошной софы в почтительной позе стоял раб, державший наготове вощеные дощечки для записей. Лицо хозяина выражало привычную надменность и спокойное сознание своей власти; взглянув на список, он отметил, в каком порядке принимать гостей.

Занавес отдернули; хозяин тотчас же встал и, приветствуя издали всех, пошел навстречу двум важным городским сановникам, стоявшим до сих пор вместе; то были претор Валерий Марциус и квестор Корнелий Пульхер; за ними в отдалении следовали их рабы. Сквозь надменность в лице хозяина проступило заискивающее внимание. Хотя Квинт Клавдий уже в достаточной мере обладал и деньгами, и властью, он продолжал заискивать перед важными людьми, думая на новых выборах добиваться цензорства.

Посещение важных сановников льстило его самолюбию. Он провел их в смежную комнату, которая представляла прекрасную картинную галерею; он показал им здесь кое-какие художественный новости, вывезенные им из Греции. Потом разговор зашел о сенатских и судебных новостях; гости рассказали Квинту Клавдию о процессе, который в это время занимал умы; дело заключалось в больших хищениях, которые допустил во время своего наместничества в Испании один из представителей римской знати. Из тонких намеков обоих сенаторов Квинт Клавдий понял, что им хочется в его лице иметь защитника обвиняемого и что разоблачения относительно хищений одинаково неприятны (конечно, прямо это не говорилось) для всего сената; Квинт Клавдий и сам понимал, что полною безупречностью мало кто из них мог похвастаться; он обещал им свое содействие.

Провожая своих гостей, Квинт Клавдий пригласил их на вечернюю беседу за ужином и повел их к выходу через перистиль (внутренний дворик, вокруг которого располагались остальные комнаты). Здесь гости залюбовались прелестными цветами и фонтаном; по белому мрамору колонн, которые обегали весь дворик, вился ползучий плющ; лазоревое небо расстилалось наверху; в этой смеси зелени, солнца, цветов и воды так много было красоты, что все невольно задержали свои шаги. Среди колонн гости увидели пышную матрону, жену хозяина, разговаривавшую с рабом-учителем, вывезенным из Греции; тут же стоял мальчуган, лет одиннадцати, поглядывая то на мать, то на учителя. «Зевс и бессмертные боги! О сотворите, да будет сей мой возлюбленный сын, как и я, знаменит среди граждан… Пусть о нем некогда скажут, из боя идущего видя: он и отца превосходит»[32] – так приветствовал его на греческом языке отец. Тот, немного смутившись, отвечал стихами Гомера: «Отец мой, старец божественный! В чести подобной нужды мне нет; я надеюсь быть чествован волею Зевса! Честь я сию сохраню перед войском, доколе дыханье будет в груди у меня и могучие движутся ноги». Произнеся последние слова, мальчик раскраснелся и убежал. Гости улыбались; это признание в побежденном народе своих учителей казалось им немного странной, но все же мудрой выдумкой.

Сказав несколько приветливых слов с хозяйкой, гости затем удалились. Квинт Клавдий, приняв еще нескольких посетителей, вышел в атриум к остальным и заявил, что теперь он спешит на форум; желающие с ним говорить могут его сопровождать. После этого хозяин прошел в triclinium (столовая), где на столе уже готов был его незатейливый завтрак[33]: кусок хлеба с сыром и чаша ароматного вина.

Горделиво и не спеша выступал Квинт Клавдий по улицам Рима, окруженный рабами и шумной толпою друзей и клиентов. Ветер играл концами его тоги с широкой красной каймой, открывая напоказ его башмаки фиолетового цвета. Презрительное выражение холодного лица нобиля смешивалось с некоторым самодовольством при шумных приветствиях, которыми встречали его на пути; все почтительно давали ему дорогу, а встречные конные спешили в знак уважения сойти с лошадей. Самолюбие нобилей могло быть удовлетворено тем почетом, каким их встречала толпа на улице; только по отношению друг к другу их грызли вечные подозрительность и зависть. В Риме в то время было до 500 знатных семейств и до двух тысяч всаднических фамилий; все они должны были получить должности, которые их вели к сенаторству; естественно, что должностей не хватало; на них были установлены очереди и сроки: все должны были начинать с младшей должности квестора и только постепенно доходить до высших должностей.

Статуя сидящей римлянки

Выйдя из Палатинского квартала и повернув мимо источника Ютюрны[34], Квинт Клавдий вступил на форум. Здесь был слышен говор всех наречий, здесь виднелись лица всех народностей: рядом с черным рабом-негром красовалась изящная фигура грека; желтоватый азиат выкрикивал по-своему название южных фруктов; испанец, враждебно сверкая своими черными глазами, погонял мула, тащившего целую груду зелени; загадочный египтянин предлагал показывать фокусы со змеями. Всевозможные разносчики торговали – кто вареным горохом, кто жареной колбасой, которую возили в жестяных печах, кто тащил вороха свежеиспеченного хлеба.

Более деловой частью форума являлась западная; здесь были расположены банкирские конторы, в которых виднелись бритые, алчные лица; среди них многие принадлежали вольноотпущенникам и иноземцам; нобили же брезговали заниматься денежными операциями сами; они приходили сюда только для заключения разных сделок. Рим уже не был городом небольшой общины с суровыми и простыми нравами; сюда достигали роскошь и влияние изящной Греции, изнеженность и пестрота Востока, а главное, здесь уже всесильно царил бог заманчивой наживы. В лицах, мелькавших в разнообразной римской толпе, светилось то раболепие, тот затаенный озлобленный страх, какими побежденные встречают победителей. Рим уже далеко прогремел своими победами и был властелином огромного мира.

Триклиниум

Квинт Клавдий поминутно останавливался, чтобы поздороваться с тем или другим сенатором; мимоходом нобиль отмахивался от надоедливых льстецов, которые лезли к нему с вопросами о делах, о здоровье и с разными новостями; между ними были такие люди, которые никуда не годятся, кроме места паяца, – за кусок хлеба продают они свою речь и свое молчание. Это были бездельники-паразиты, ищущие для себя даровой выгоды. «Они ничего не делают и всегда заняты, выбиваются из сил из-за пустяков, находятся в постоянном движении и никогда ничего не достигают, вечно суетятся и в результате только надоедают», – говорит один римский писатель. От многих нобилей Квинт Клавдий получал приглашения, других звал сам; с некоторыми он должен был разговаривать скрепя сердце, заискивать.

Покончив с деловыми беседами, Квинт Клавдий прошел на рыбный рынок закупить некоторую провизию к ужину. Солнце уже палило так, что глазам становилось больно смотреть на белизну зданий; все понемногу расходились с форума, чтобы после легкого обеда снова сойтись на Марсовом поле или же в термах[35] на купанье…

В доме Квинта Клавдия была роскошная пиршественная зала, в которой он любил принимать самых знатных гостей. На этот раз рабы готовили именно это помещение, так как хозяин ждал благородных нобилей Метелла, Валерия Марцуса и Корнелия Пульхра, очень видных людей города.

Среди белых колонн, увитых зеленью ползучих растений, там и сям были размещены высокие бронзовые подставки; в них уже горели лампочки, распространяя аромат курившихся благовоний. Темное бархатное небо с яркими звездами было естественным потолком, и в помещении стояла приятная свежесть. Посреди залы был большой четырехугольный стол; толстая его доска из драгоценного дерева, вывезенного из Атласских гор Африки, была украшена самой природой узорами наподобие тигровой шкуры. С трех сторон стояли три низких ложа, отделанные золотом и слонового костью; мягкие подстилки из лебяжьего пуха были покрыты тканями, шитыми золотом. В triclinium толпилась масса рабов, суетливо приготовлявших трапезу; сюда для услуг были отобраны наиболее юные, красивые рабы; на них были белые чистые одежды, перевитые на поясе чистым полотенцем; волосы их тоже были тщательно расчесаны. Но вот со стороны перистиля послышались веселые голоса, – хозяин вел своих гостей; они были в лучших праздничных одеждах, и по их голосам чувствовалось, что они настроены очень благодушно.

Гостей пришло больше, чем звал хозяин, так как приглашенные привели в свою очередь своих друзей (как тогда выражались – «теней»). Пришел также на пир один незваный надоедливый паразит. Полусерьезно-полушутя хозяин ему говорил: «Как, и ты здесь?! Как ни клянись, Требий, трудно поверить, что ты не стыдишься за свой образ жизни, что для тебя по-прежнему высшее благо – питаться чужими объедками… Ведь нет ничего непритязательнее брюха. Но допустим даже, что тебе нечем наполнить желудок: проси тогда милостыню! Разве мало места на пристани, мало мостов; и не найдется разве рогожки, чтобы немного прикрыться? Или тебе уж так дорого унижение за знатным столом и так силен голод? Дрожать от холода на улице и глодать грязный собачий огрызок – в этом ведь меньше позора!» Гости смеялись, смеялся и Требий, очень мало смущенный словами хозяина.

Пирующие римляне

Между тем к гостям подошли рабы и уже снимали с их ног сандалии, а мальчики подносили серебряные тазы, кувшины с водою и полотенца. Омывши руки и ноги, все направились к столу. Хозяин провел Метелла на самое почетное место, на среднем ложе, против двери; слева сел хозяин; справа от хозяина на ложе возлегли остальные почетные гости[36], а слева – клиенты и паразиты. Гости развернули принесенные с собою салфетки, и после возлияния богам ужин начался. На столе лежали для желающих вилки и ложки, но многие обходились без них.

Посуда искрилась и сверкала под светом светильников; гости похваливали роскошь золотой и серебряной сервировки и любовались тонким разноцветным стеклом. Всеобщее внимание было привлечено большим стеклянным сосудом, стоявшим посредине стола: в нем билась довольно большая живая рыба; хозяин рассказал, что она была привезена для него живой с берегов Понта и что он отдал за нее большие деньги. Гости смеялись, вспоминая о давнем постановлении против роскоши, особенно на пирах; жизнь оказывалась сильнее всяких законов. Рыба билась об стекло, пока не заснула; рабы позвали повара (тоже – гордость хозяина, который отдал за него большие деньги), и тот, при поощрительных замечаниях гостей, унес рыбу для приготовления в кухню.

На больших серебряных подносах рабы вносили кушанья, причем ставилось несколько кушаний зараз. Прежде всего появились закуски: устрицы, икра, редиска, вареные яйца – и фрукты: яблоки, груши, айва и другие. Пока гости насыщались, хозяин рассказывал, откуда он выписал то или другое. Беседа шла не спеша, много шутили и ехидно сплетничали об общих знакомых. После каждой перемены рабы подавали воду для умывания. Рабов было очень много, но они мелькали бесшумно, как тени, то подливая масла в лампы, то унося грязную посуду. Второй переменой было любимое кушанье римлян – белки в меду и масле, затем – языки красных гусей, жареные куропатки, рябчики и, наконец, огромный кабан, начиненный колбасами и сосисками.

Гости ели и похваливали, а оставшееся куски клали к себе в салфетки, чтобы унести домой. Валерий Пульхр, страстный охотник, рассказывал о своих приключениях с диким кабаном в лесах своего имения. К жареному подали соус по карфагенскому рецепту: он приготовлялся из крови и из внутренностей рыбы, причем в него клали много соли, и он долгое время стоял на солнце, что придавало ему большую крепость. На третью перемену рабы внесли поднос, заставленный лакомствами: тут были и золотистый мед, и сладкий мак, и всевозможные печенья в тростниковых и золотых корзиночках, и дрозды, набитые миндалем, виноградом и другими сластями. Салфетки гостей с остатками были отданы на хранение тем рабам, которых они привели с собою.

Римская кухонная утварь из Помпей

Первая часть ужина кончилась, и началась вторая, попойка. Ловко сновали рабы, подавая присутствующим благовонные масла для умащения головы и душистые венки из чудесных роз, перевитых плющом и миртом. В помещении воздух сделался насыщенным ароматом курившихся благовоний и влагой настоя сухостебельника, которым обрызгивали воздух для возбуждения веселости. По мраморным плитам пола рабы разбросали шафранные опилки, перемешивая их с красным суриком. Возбужденное веселье охватывало всех присутствующих, и волшебной сказкой казалось все это пиршество. Хозяин метал на костях жребий, и на долю Метелла выпала роль царя попойки. Новый царь подал знак, и рабы стали разносить в серебряных кратерах вино; здесь было и фалернское, и хиосское, и мессинское: это вино было вроде густого нектара, который одни разбавляли водой, другие – обыкновенным вином; в вино любители прибавляли лепестки роз, фисташки и разные пряности.

По желанию царя пира все хором пропели торжественную застольную песнь, а затем он поднял бокал в честь хозяина дома. Веселье разгоралось; направление разговорам давал царь пира; по обычаю римлян, он не старался быть особенно красноречивым, и со стороны других не допускал длинных речей; красноречие приберегали для форума, а в кругу друзей больше занимались шутками и сплетнями. Пошептавшись с рабами, Метелл стал требовать разных увеселений: то выходили юноши, распевавшие героические песни; то появлялись поэты, декламировавшие свои стихи; то перед зрителями неслись маленькие девочки в танце нимф.

Лица всех раскраснелись. Наступало опьянение; некоторые, чтобы отделаться от этого состояния, искусственно возбуждали рвоту; другие для возбуждения жажды уходили в горячую баню. Римляне не считали опьянение непристойностью, но они боялись в пьяном виде проболтаться о политических тайнах и боялись также власти бога опьянения, который мог доводить человека до исступления. Некоторые гости ушли раньше; их понесли рабы на носилках, причем приходилось освещать ручным фонарем темноту римских улиц. Другие остались пировать до утра. Алая заря, блеснувшая в небе, застала в триклинии картину спящих опьяненных людей в самых непринужденных позах…

Прошло несколько дней, и все друзья, только что пировавшие вместе, снова встретились, но уже на печальной церемонии: умер брат Валерия Пульхра, Кай Пульхр, видный человек в Риме; его знали и ценили и в качестве умного правителя и в качестве доблестного воина.

Похороны римлянина

Похороны были почетными и производились на общественный счет. Извещенный глашатаями, народ на восьмой день после смерти толпился в сенях довольно скромного дома Пульхров. Обмытое и набальзамированное тело героя лежало на высоком ложе из слоновой кости, так что ноги его были обращены к улице; тело Кая Пульхра сначала было спеленуто пеленами, а затем одето в пурпурную тогу; на голову его был возложен венок из лавров – то был его триумфальный венок. В комнате курились благовония, а входные двери были украшены кипарисовой веткой, чтобы проходящий понтифик (главный жрец) не мог нечаянно войти в дом и осквернить себя видом мертвеца.

Квинт Клавдий, одетый, как и все прочие, в темную тогу, поздоровался с кучкой сенаторов, которые хотя при жизни Кая Пульхра относились к нему недружелюбно, теперь все пришли отдать ему последний долг. Сенатор Метелл, считавшийся политическим врагом Кая Пульхра, стоял у одра умершего и горько восклицал: «Граждане, мы лишились великого человека!» Его сыновья хлопотали около умершего, так как им выпала честь нести его до гробницы. Наемная плакальщица причитала под звуки арфы погребальные песнопения. Торжественное и горестное чувство охватило Квинта Клавдия и всех присутствующих. Лица родных были горестны, но их печаль была спокойна и возвышенна.

Церемония по обычаю совершалась в полуденное время. Несмотря на дневной свет, зажгли факелы, и погребальная процессия, в которой участвовал почти весь Рим, растянулась по улицам. Во главе шли музыканты с трубами, флейтами и рожками; за ними – плакальщицы с заунывными песнями и танцовщики. Но кто это следует за ними? Почему среди темных одежд провожающих появились эти празднично одетые граждане, почему здесь находится эта блестящая колесница? То предки, будто восставшие от смерти, провожают останки героя. На колеснице в пурпуровой тоге едет сам Кай Пульхер в победном триумфальном венке; только маска[37], надетая на лицо, хотя и несколько схожая с оригиналом, немного нарушает полную иллюзию. Сердца римлян дрогнули, их величественное прошлое с живостью рисовалось перед ними.

Вслед за первой колесницей едет вторая, с одним из героев македонской войны. и, глядя на него, Квинт Клавдий не мог в душе не признаться, что такой крупной личности с такими благородными стремлениями не было среди современных ему нобилей, хотя они жили сейчас пышнее, богаче, с большим показным блеском. Шли фигуры консулов в сопровождении ликторов, шли преторы минувших веков; это была славная вереница теней прошлого. Вслед за ними четверо молодых сыновей Метеллов несли на носилках из слоновой кости, роскошно убранных пурпуром, тело Кая Пульхра. Дальше шли родственники, друзья и почитатели, которым тесно было в улицах Рима, так как их было много.

Вот процессия на форуме; Квинт Клавдий с горестью вспоминает, какие мелкие замыслы волновали его и его товарища против этого славного умершего человека; смерть унесла все мелочи и оставила для воспоминаний одно величие. Перед ее лицом римляне чувствовали, что об умершем можно было говорить «aut bene, aut nihil (или хорошее, или ничего). Перед кафедрой, откуда произносились речи, процессия остановилась; лица, изображавшие предков, уселись на курульных[38] креслах кругом; другие стали вокруг.

Колумбарий с погребальными урнами

Тело усопшего приподняли так, что все его видели. На кафедру взошел Валерий Пульхр и произнес надгробную похвальную речь своему брату. На этот раз хвалить покойника было тем легче, что у Кая Пульхра было много заслуг перед государством.

Снова двигается процессия; вот она уже за городом, на так называемой Аппиевой дороге; по бокам ее расположены гробницы; круглые и четырехугольные, большие и малые, словно храмы, стоят они, задумчивые, среди печальных кипарисов, и желтеющие холмы, убегающие вдаль, гармонируют с общей печалью этой местности.

Знатный римлянин с портретами предков

Здесь был уже приготовлен высокий костер, и на нем тело Кая Пульхра предали сожжению. Родственники собрали пепел и кости в красивую вазу-урну, а эту последнюю поместили в гробнице Пульхров; ее поставили рядом с другими урнами с останками славных предков. «Пусть будет мягко лежать твоим костям!», «да будет тебе легка земля!» – с такими восклицаниями обращались родственники и друзья к останкам умершего.

Все потихоньку расходились по домам. Со всеми другими пошел и Квинт Клавдий.

Простой народ, расходящийся с похорон, толковал о предстоящем публичном пире, который завтра дают сенаторы в честь богов по случаю совершенных похорон.

Консульские выборы в Риме во II в. до Р.X

К. Успенский

Валом валит народ на Марсово поле. Обыкновенно на этой широкой загородной равнине на берегу Тибра римские подростки упражнялись в борьбе, верховой езде, игре в мяч – и, набегавшись, навозившись, усталые и вспотевшие, прямо с разбега бросались в мутный Тибр, вызывая крики одобрения любопытных зрителей, стоявших по краям зеленого луга. Но на этот раз, в предрассветных сумерках июльского дня, в необычайном стечении на лугу серьезных и молчаливых граждан чувствуется торжественность. Собираются для важного дела, для избрания на будущий год высших начальников – двух консулов, издавна сменявшихся ежегодно.

До выборов

В старину, когда Рим был только городской общиной, это были общие сходы граждан, призванных на военную службу. Разместившись на Марсовом лугу по своим военным сотням – центуриям, они и избирали себе командиров и вождей на предстоявший год.

К концу II века до P.X. многое успело измениться. Прежде всего само Римское государство превратилось в огромную «империю»: город Рим стоял во главе объединявшихся им стран, окружающих Средиземное море. Изменилась и сама власть консулов. Прежде это были опытные в военном и морском деле, любимые за свою смелость и отвагу предводители и капитаны; теперь, во II веке, это уже крупные предприниматели, организаторы больших экспедиций, далеких и суливших небывалые выгоды. и, конечно, такие консулы – все представители самых видных фамилий, тех, которые особенно преуспели, разбогатели от завоеваний. Они выделяются уже из массы граждан, они на виду у всех. Они распоряжаются всем в Риме, они управляют и провинциями.

Очень трудно, почти невозможно стало простому гражданину, какими бы природными дарованиями он ни обладал, добиться высокой должности консула. Между самыми знатными и богатыми семьями шла постоянная борьба из-за обладания консульскими местами. Несмотря на то что консульство давалось всего на один год, оно соблазняло и почетом, и еще более – возможностью головокружительно быстрого обогащения. Только консул мог затеять и организовать такое грандиозное предприятие, как заманчивый поход в далекие, богатые страны. Добиться консульства было заветной мечтой каждого римского большого «барина». Для этого года счастья жили, старались и работали всю предшествующую жизнь.

Сразу сделаться консулом было нельзя: нужно было отслужить предварительно в целом ряде низших должностей, пройти их в определенном порядке, и еще соблюдая между ними известные промежутки. И только тот, кто безукоризненно отбыл, тоже по выборам, должности квестора, эдила и претора, мог выставить, наконец, свою кандидатуру в консулы. Но только выставить ее, т. е. заявить о своем желании быть избранным, и появиться в день народных выборов на Марсовом поле в особой, выбеленной одежде, отличавшей кандидатов[39], во II веке уже было мало, чтобы рассчитывать на успех. Если соискателей консульских мест ежегодно выступало и не очень помногу, то во всяком случае между ними разгоралось жестокое соперничество. И стремившиеся к завидной должности богатые и влиятельные люди прибегали к всевозможным средствам, чтобы победить на выборах своих соперников. Они задолго и исподволь старались привлечь на свою сторону тех простых граждан-избирателей, от голосов которых и зависел их успех. Каких только с течением времени ни изобрели уловок, каких хитрых приемов ни придумали кандидаты с целью расположить к себе граждан, стать ко дню выборов знаменитыми и популярными в Риме.

Первые шаги кандидату давались довольно легко; особенно, если он принадлежал к самому высшему кругу общества. Эти обладатели почти невероятных богатств, добытых из завоеванных стран, держались в Риме настоящими владетельными особами. Около них проживало, к ним жалось много людей, зависимых от них, обязанных им и нуждавшихся в них. Все это были свободные и полноправные граждане, вовсе не бедные и не загнанные неудачами: они искали выгод и покровительства сильных людей и были верными и надежными клиентами своих «патронов». Они, конечно, поддержат своего «благодетеля» и на выборах. Римский аристократ должен был стараться приобретать себе побольше таких «приятелей», «доверенных», «приближенных» – не только для блеска, а и для выгоды. Но составлять такую «свиту» надо было с большим разбором, потому что попадались люди разные. Даже и за принятыми друзьями и клиентами приходилось следить с неослабной внимательностью: кто услужливее и преданнее, кто равнодушнее и требовательнее. И всем нужно было угодить, когда они становились нужными, всех ублаготворить, чтобы быть спокойным насчет их верности.

Но таких «приверженцев» было все-таки мало: они тонули, как капля в море, во всей массе граждан-избирателей. Кандидату необходимо было стараться расширять круги сторонников и преданных лиц, искать их, притягивать к себе повсюду, где только возможно. Хорошо, конечно, сблизиться и подружиться с людьми видными и влиятельными: такая поддержка со стороны «известностей» делала кандидатуру блестящей. Но не следовало гнушаться и простонародьем: и здесь могли оказаться люди, пользовавшиеся в своих кругах большим влиянием. Они могли собрать и принести на выборы голоса с целой улицы, целого квартала. В своих товариществах, сообществах, землячествах это руководители; они задают там тон, и к их словам прислушивается большинство. И кандидат должен был спешить завязывать такие знакомства, чтобы перебить их у своих соперников: он заискивал, привлекал разными обещаниями, приобретал связи не только в Риме, но и по всей Италии, в муниципиях, в колониях, наделенных правами гражданства.

Задолго еще до выборов лица, желавшие быть избранными, начинали появляться всюду, где было многолюдно, чтобы их заметили и запомнили. В известные дни, когда бывали собрания граждан на Марсовом лугу, кандидаты неизменно оказывались среди толпы. Они пробирались между рядами народа и усиленно пожимали руки всем по очереди, не пропуская никого, сохраняя на лице приятную, любезную улыбку и сопровождая рукопожатие каким-нибудь приветствием или ласковой шуткой. Беда, если шутка покажется обидной: одним неосторожным словом можно было испортить все дело. Один из очень видных аристократов, из знаменитой фамилии Сципионов, провалился на выборах только потому, что, пожимая мозолистую руку какому-то крестьянину, спросил его, не пробует ли он иногда ходить на всех четырех ногах. Но этого мало: пожимая руки, кандидат обязан был назвать по имени каждого, к кому он обращался. Сам он, разумеется, не мог знать, кого как зовут, и для справок водил с собой особого «всезнайку»-раба; это был ходячий, живой адрес-календарь. Такой «называльщик» все время нашептывал своему великолепному господину необходимые сведения о каждом встречном: «Вот идет такой-то; он пользуется большим весом в такой-то трибе. Того необходимо назвать “батюшка”, этого обласкать обращением “братец”!»

В приемной римского нобиля

Когда не происходило никаких гражданских сходок и собраний, простые люди сами навещали кандидатов. В Риме обыкновенно рано утром в передних важных бар собирались все зависимые от них и нуждавшиеся в их покровительстве – так называемые клиенты. Чем больше у кого было таких посетителей, тем знаменитее был такой барин. Кандидаты старались привлечь к себе как можно больше народа. Двери их домов еще до света были открыты, и вереницы друзей еще в ночной темноте тянулись сюда, а за ними шли и посторонние: всякие бездельники, просто любопытные, а то и сплетники, чтобы подсмотреть, подслушать, запастись новостями из барской передней для болтовни и пересудов на форуме. Со всеми «поздравителями» хозяин должен быть оставаться милым, любезным, всех очаровать своей бодрой веселостью и беззаботной уверенностью в себе. Ведь стоило на минуту задуматься, нахмуриться, как на форуме, на улицах это становилось известно всем, и все начинали верить, что дела такого кандидата, очевидно, плохи.

Но вот часам к восьми утра прием визитов окончен. Кандидат отправляется или на свою службу, или по какому-нибудь делу на форум, в одно из прилегающих к нему присутственных мест. С ним вместе идут и его ближайшие «друзья»: одни из них доказывали тем свою верность и усердие; другим было лестно, чтобы их видели вместе с «восходящим светилом»; но были здесь и такие лица, которые сами как бы освещали своего друга кандидата. Их называли «выводящими»: они приводили кандидата на форум, прогуливались с ним на виду у всех некоторое время по площади и затем уходили по своим делам.

Если кандидат принадлежал к одной из виднейших, знаменитейших фамилий, ему, конечно, все это удавалось без труда: к нему, к его дому и так все льнули, от него и его милостей зависело много народа. Он сам по себе, своим именем был известен всему Риму. Менее блестящим приходилось напрягать усилия, чтобы привлечь к себе внимание широких кругов граждан, а главное, не скупиться и не жалеть денег. Богачи-аристократы стремились затмить друг друга блеском свиты и числом своих клиентов и приближенных. Бедные и разорившиеся граждане охотно пристраивались к ним в надежде на помощь и выгодное покровительство, продавали верность и преданность за деньги. Чтобы сделаться любимым и знаменитым в Риме, необходимо было доставлять гражданам различного рода удовольствия: устраивать даровые обеды на тысячи людей, забавные игры и развлечения, просто раздавать всем деньги, хлеб, одежду. А в отплату за эти щедроты граждане отдавали то, что единственно было у них ценного – свои голоса.

Так как на высшие должности обыкновенно выступало по нескольку кандидатов, то между ними, естественно, разгоралось соперничество в щедрости и в устройстве развлечений для народа. Один в продолжение целого месяца безвозмездно выдает гражданам хлеб, закупленный в какой-нибудь хлебородной провинции, другой спешит объявить, что из его амбаров будут производиться раздачи хлеба целых два месяца, и притом в удвоенном количестве. Кто-нибудь из кандидатов устроит угощение на десять тысяч человек, а соперник приглашает на свой даровой обед двадцать тысяч, обещая каждому гостю подарить по новому плащу. Но потом, не довольствуясь этим, переходили к простым денежным выдачам гражданам, т. е. открыто старались подкупить избирателей. Римляне, как народ деловитый, с течением времени даже и в такое дело, как подкуп выборщиков, внесли строгий порядок. Они скоро убедились в том, что покупать голоса отдельных граждан, т. е. входить в сделку с каждым избирателем поодиночке, – и очень долго, и часто прямо невыгодно. Удобнее обеспечить себе сразу голоса большой группы, например целой волости – трибы – или какого-нибудь товарищества, сообщества. С ними и сговаривались кандидаты. Появились даже особые специалисты, бравшие на себя хлопоты в этом деле; они носили название «распределителей»: они должны были распределять деньги. Эти дельцы тонко знали, кому и сколько дать и в трибе, и в любом союзе и землячестве, и эти подробности уже не касались кандидата: он делал только общий заказ «распределителю».

Недели за три до выборов консул данного года особым эдиктом (распоряжением) объявлял, на какой день назначается большое избирательное собрание граждан. Кандидаты обязаны были до этого срока представиться консулу и заявить о своем желании баллотироваться. Консул наводил справки о летах каждого из них (потому что по закону консулом можно было стать не моложе 43–44 лет), о предшествующей карьере, все ли надлежащие должности и в положенной ли последовательности прошел кандидат, не был ли он под судом и следствием, не числится ли за ним предосудительных поступков. И тех, кто удовлетворял всем законным условиям, он заносил в список кандидатов. Эти уже официально признанные кандидаты в течение трех последних рыночных дней появлялись перед народом на главной площади, на особом возвышении, в знаменитых «выбеленных тогах». И толпы не только столичного населения, но и из пригородных местечек сходились поглазеть на будущих своих консулов. На этих «кандидатских смотринах» раздавались последние рукопожатия, расточались последние улыбки и приветствия. Потом уже предстояла встреча на самом Марсовом поле.

На выборах

Еще с ночи все Марсово поле покрыто движущимся народом и в сумраке шевелится, как живое, гудит от тысяч сливающихся голосов. Пока здесь еще одно простонародье. Много пришедших сюда издалека, из разных городов и местечек Италии, тащившихся десятки и сотни верст, чтобы поспеть подать голоса за намеченных кандидатов. Бедно одетые, усталые от дороги, с котомками на спинах, жмутся они друг к другу, чтобы не отбиваться от своих земляков, робеют и стесняются перед столичными жителями, привыкшими к многолюдству и шумной жизни большого города. Горожане тоже не спят эту ночь и толкутся на Марсовом поле.

Среди разговоров о кандидатах незаметно проходит ночь. Из города, то поодиночке, то группами начинают подходить граждане поважнее: сенаторы, солидные, чванные в своих белых одеждах; с ними франтоватые молодые люди, сыновья их – римская «золотая молодежь», должностные лица с знаками своего достоинства. В толпе хорошо знают этих «знаменитых» и «уважаемых» граждан: их приветствуют, перед ними расступаются, дают им дорогу.

Совсем светло: близкий город с поля виден как на ладони. Оттуда доносятся перекликающееся звуки утренних сигналов и пение петухов. За Тибром обозначились лиловые дали. Настораживается все Марсово поле. Все взоры направлены к городским воротам, откуда деловой, размеренной поступью подвигается и сам консул – в праздничной форме, с своей свитой и со жрецами. Он поднимается на свою трибуну, и в этот момент за рекой, на высоком ее берегу, называвшемся Яникулом, взвивается красный флаг – знак того, что все обстоит благополучно и ничто не мешает великому собранию: Риму не грозит нашествие неприятеля, и наблюдения неба жрецами за истекшую ночь не дали каких-либо зловещих предзнаменований.

По знаку, данному консулом, раздается звук труб, призывающий граждан к началу собрания. Старинным, заученным возгласом, в котором нельзя изменить или переставить ни одного слова, консул приглашает народ к молебну с жертвоприношением, чтобы узнать, не возвестят ли боги в последний момент какого-либо неодобрения сходке. Стихает движение на Марсовом поле, замолкают голоса. Истово, с соблюдением всех веками установленных мелочей, совершается молебствие – и особые священники-авгуры следят за тем, чтобы ничто не было нарушено или пропущено. Кончено богослужение; жертвы милостиво приняты богами, но напряженное безмолвие не прерывается.

Снова консул торжественно и нараспев произносит установленные слова, приказывая своему помощнику (аппаритору) звать собравшихся граждан разместиться по центуриям и трибам[40]. Происходит некоторая суматоха, но сравнительно быстро налаживается порядок: выстраиваются «сотни» рядами; впереди стоят центурии «первого класса», т. е. наиболее состоятельных граждан, за ними – остальных четырех классов. Отдельно становятся 13 «всаднических» сотен. Служащие при консуле производят проверку и перекличку центурий и триб. Потом кидают жребий, которой центурии стоять первой: она первая и подает свой голос. Этот первый голос объявляли во всеуслышание: ему придавали особенное значение, потому что суеверным римлянам казалось, что этим голосам дают указание сами боги. Но тогда жребий кидался только между отборными, всадническими центуриями. Теперь (во II веке) к ним присоединялись и центурии первого класса, а вместе с тем стали посредством жребия же устанавливать очередь и для всех прочих сотен.

Все приготовления кончены. Центурии перестроились в том порядке, как указал жребий; одна за другой, длинной вереницей продвигаются они к отгороженному деревянным забором свободному краю Марсова поля. Это место называли овечьим загоном. Здесь и происходили самые выборы. В загородке сделано множество проходов. Широкие в начале, они внутрь постепенно суживаются, и в самый «загон» можно пройти только одному человеку: туда ведет узенький мостик из досок. Перед входами размещаются центурии. Раздается трубный сигнал – к началу подачи голосов. Граждане-избиратели заполняют проходы, гуськом всходят на мостки, и здесь каждый из них, после удостоверения его личности и гражданских полномочий, получает бланк-дощечку. На этой дощечке он надписывает начальные буквы имен своих кандидатов – и затем опускает ее в ящик, помещенный у конца мостика. Здесь стоят «старосты» и «головы» центурий, наиболее уважаемые из их состава. Они наблюдают, чтобы подача голосов шла чинно, чтобы не происходило никаких недоразумений или озорства. Положившие записку граждане попадали внутрь «загона», откуда они уже не имели права выйти до окончания всей выборной церемонии. В загородке становится все теснее. Июльское солнце печет беспощадно. Душно, жарко. Загнанные как бараны, граждане уныло ждут конца.

Записки все поданы. Входы очистились от людей. Уносят ящики для подсчета голосов в специально построенное для этого здесь же, на лугу, помещение. Служители разбирают загородки, снимают протянутые канаты. Усталые от зноя и долгого ожидания избиратели разбредаются по лугу: кто закусывает, кто лежит и дремлет, кто вяло перебрасывается отрывочными замечаниями. Здесь и ожидающие своей участи кандидаты. Их белоснежные одежды помялись в толкотне и запылились; да и сами они теперь уже перестали улыбаться и любезничать: судьба их решена.

А в палате для подсчета голосов в это время кипит напряженная работа. Несколько сот именитых граждан проверяют записки, отбрасывают подложные и лишние, считают и вновь пересчитывают колоссальные вороха дощечек. Подсчет заканчивается, когда уже наступает вечер. О результатах докладывают консулу.

Резкий звук труб прокатывается по полю; граждане поднимаются и спешат к председательскому возвышению. Консул провозглашает имена кандидатов, за которых подано наибольшее количество записок, заканчивая опять старинной фразой: «И да будет сие во благо, счастье и славу». Последнее слово консула тонет в восторженных рукоплесканиях: народ приветствует и старого консула, и новых избранников. Они – герои дня. Друзья и клиенты подхватывают их и торжественно несут их на руках в город.

После выборов

Избрание закончено, но это еще не все. Ведь остались забаллотированные кандидаты. И сами они и их приверженцы разъярены неудачей. Общее несчастие сближает недавних соперников. Они не покидают поля, и в сгущающемся душном сумраке долго слышны их негодующие крики и угрозы. Более нетерпеливые прямо призывают расправиться с врагами, но деловые люди считают такой способ действий неразумным: они тоже не хотят примириться с неудачей без борьбы, но предлагают иные средства, которые не раз приводили к успеху. Ведь стоит только доказать, что во время выборов допущена была та или иная неправильность, чтобы голосование было признано недействительным. Если нельзя было придраться к какому-нибудь даже ничтожному упущению в жертвоприношении или гаданиях, то находчивые советчики провалившихся кандидатов ухитрялись разыскать нечто такое, что могло бы быть истолковано за дурное и зловещее предзнаменование. Они клялись, например, что явственно слышали во время выборов далекие раскаты грома – то боги делали предостережение, но на него кощунственно не обратили внимания: консул не распустил, как это следовало сделать, немедленно неугодного богам собрания.

Но если не удавалось сорвать выборов таким путем, можно было собрать сведения, не прибегали ли противники к подкупу. Отвергнутые кандидаты и сами недавно делали то же самое, не жалея средств, истратили значительные доли своих богатств на празднества, угощения, на прямые раздачи. Но теперь они хватаются за этот закон и стараются убедить, что отступление от него грозит разрушением всему государственному порядку.

Братья Гракхи

А. Дживелегов

1

Темнело. По опустевшему римскому форуму крались какие-то тени. Боязливо оглядываясь по сторонам, они вполголоса перекидывались отдельными фразами.

– Выбрать-то его мы выберем… А только нужно как-нибудь ему сказать, что он должен для нас сделать.

– Чего ждут от него крестьяне.

– А как скажешь? К нему идти нельзя.

– Сказать нужно. Житья не стало. Не хватает земли. Скоро с голоду начнет помирать народ.

– Уже помирает давно. А земли казенной сколько хочешь.

– Только богачи завладели ею. Будто она у них в пользовании, во временном, а никто не возвращает.

– И никто не поможет, как он. Слышали, недавно на двух домах кто-то надпись сделал, что крестьяне взывают к нему о помощи.

– Вот это правильно. А что если и мы…

– Где?

– Да здесь, на форуме. Хотя бы на ростре. Кто умеет писать?

Из группы вышел молодой парень.

– Я кое-как сумел бы, да нечем.

– А вот у меня гвоздь. Бери и пиши. Мрамор мягкий.

Тени задвигались по направлению к ростре – трибуне, с которой ораторы говорили речи к народу. Она была высокая, вся облицованная мрамором. Долго маленькая группа копошилась у одного угла огромной трибуны. Долго деревенский грамотей покрывался потом, работая длинным гвоздем. Потом так же тихо, чтобы не попасть на глаза служителям эдила, все выскользнули с форума.

Утром на другой день перед рострой собралась толпа и читала грубо нацарапанную надпись:

РИМСКИЕ КРЕСТЬЯНЕ ВЗЫВАЮТ О ПОМОЩИ К ТИБЕРИЮ ГРАКХУ И ПРОСЯТ, ЧТОБЫ ОН ПРОВЕЛ ЗАКОН О РАЗДАЧЕ КАЗЕННЫХ ЗЕМЕЛЬ НАРОДУ.

Надпись вызвала одобрительные восклицания.

– Вот это правильно! Ишь ведь: сразу настоящего человека нашли.

– Я и в других местах видел: тоже вроде этого написано.

– Только Гракх ведь не имеет должности.

– А выборы на что? Уже скоро. Живо его в трибуны проведем.

– Обязательно.

– Кого же, как не его? Он народ любит.

– Справедливости в нем много. Вот что.

– И честный. Этот воровать не станет.

Человек, о котором говорили римляне, и не подозревал о том, что он вызывает такой интерес среди граждан. Но сам он давно уже думал о том же, о чем говорила теперь толпа. Он хотел стать трибуном и представить народному собранию именно такой закон, который дал бы народу больше земли.

Римляне недаром надеялись на Тиберия Гракха. И происхождение его, и вся его деятельность говорили за то, что он больше, чем кто-нибудь другой, способен составить закон, нужный для народа. Отец его, который, как и он, звался Тиберием Гракхом, в свое время тоже был трибуном, прославился прямотой, благородством и до конца жизни сохранил симпатии народа. Мать молодого Гракха была дочерью великого полководца, ІІублия Сципиона Африканского, победителя Ганнибала. Звали ее Корнелией. Она была одна из самых красивых женщин в Риме, но красота не была ее главным достоинством. Одаренная большим умом, она получила превосходное образование в доме отца и отлично знала модный по тому времени греческий язык, который только что начал находить распространение в римских аристократических кругах. В кругу друзей отца она слышала и споры о политике и беседы по философским вопросам. Характер у нее был гордый, и была она не по-женски честолюбива.

Сделавшись, по воле отца, женою человека, которого она совсем не знала и который был намного старше нее, Корнелия скоро почувствовала близкое и родное в гордой душе и пылком, но сдержанном характере мужа. Она искренно привязалась к нему и долго прожила с ним согласно и счастливо.

Смерть мужа была первым серьезным горем, постигшим Корнелию. Потом она потеряла девятерых из двенадцати детей. Пережили пору детских болезней только трое: дочь Семпрония и два сына. Но горе не сломило Корнелию. Теперь она выше всего ставила обязанности матери и вся отдалась воспитанию детей. Ради них она отвергла руку египетского царя Птоломея Эвергета II, который, приехав в Рим и узнав о достоинствах Корнелии, просил ее стать его женою.

Особенно любила она обоих мальчиков. Рассказывали, что к ней зашла как-то знакомая дама из знатной семьи. Разговор шел больше о пустяках и порядком наскучил Корнелии. Гостья хвалилась своими сокровищами.

В тот самый момент, когда она захлебываясь, описывала какое-то особенно драгоценное золотое блюдо, в комнату влетел, как ураган, красивый черноглазый мальчик, бросился к Корнелии и стал осыпать ее буйными ласками. Вслед за ним вошел стройный юноша, скромно держа руки под тогою. В его умных, немного грустных глазах светилась ласковая улыбка. Он тоже подошел к Корнелии, сдержанным жестом приветствуя гостью. Корнелия вся оживилась, в глазах появился гордый блеск. Крепко прижав к себе кудрявую головку младшего и притянув старшего за руку, она сказала:

– А мои сокровища – вот они!

Это были ее сыновья: Тиберий и Кай.

Дочь ее была замужем за Сципионом Эмилианом, человеком, который занимал в Риме в это время самое видное положение. Он был сыном полководца Луция Эмилия Павла, сокрушившего в 168 году Македонию в битве при Пидне. Его усыновил Сципион Африканский, отец Корнелии. В доме отца и в семье Сципионов юноша получил такое образование, что среди сверстников трудно было найти ему равного. Эмилий Павел один из первых в Риме понял и оценил высокое значение греческой науки и греческой литературы. Законченность и чистота греческого языка, в совершенстве усвоенного Сципионом, повлияла и на родной его язык, который в то время был еще далек от полного расцвета. Путем долгой работы над собою он добился славы одного из наиболее блестящих ораторов Рима, а письма его вместе с письмами его приемной сестры Корнелии считались лучшими современными образцами прозы. Никогда и впоследствии Сципион не переставал интересоваться литературою, постоянно окружал себя учеными и поэтами, и беседы о книгах и писателях оживляли и разнообразили долгие споры о государственных делах, центром которых был его дом. Параллельно с литературным воспитанием шло его воспитание военное. От отца он унаследовал храбрость, доходившую порой до безумной отваги; под его руководством впервые стал усваивать трудное дело командования и искусство побеждать. На него возложили римляне главное командование в последней войне против Карфагена, и ему принадлежала слава взятия этого города, после того как другие полководцы ничего не могли с ним поделать.

Сципион живо интересовался воспитанием братьев своей жены; ему, быть может, больше, чем кому бы то ни было после матери, обязаны были Тиберий и Кай своим блестящим образованием.

Тиберий был старше брата на десять лет[41], и разница в их характерах была так велика, что современники с трудом могли поверить, что они дети одних и тех же родителей. Тиберий по природе был кротким и спокойным юношей, и для знавших его в его ранние годы было совершенно непонятно, как этот человек, постоянно опускавший глаза и прятавший руки под тогу, мог выступить народным оратором и бойцом за народ. Судьба, казалось, прочила ему будущность писателя, адвоката, даже полководца, а уж вовсе не народного вождя. Тиберий был красноречив, но его речь сдержанная, ясная и чистая, стремилась больше к тому, чтобы убедить, а не к тому, чтобы увлечь. В жизни это был человек воздержанный, невзыскательный, проникнутый строгим сознанием долга по отношению к государству и к окружающим.

Все эти качества в соединении со славою деда, отца, матери и зятя сделали имя Тиберия настолько известным, что, едва выйдя из юношеского возраста, он был избран на должность авгура и добросовестным отношением к делу сумел снискать общее уважение. Достигши двадцати одного года, Тиберий женился. Однажды на общем обеде авгуров к нему обратился один из самых знатных людей в Риме, Аппий Клавдий, занимавший уже высшие должности в государстве, и, сказав ему много лестного, предложил руку своей дочери. Тиберий немедленно согласился, и Аппий пошел домой предупредить жену.

– Антистия! – крикнул он ей еще на пороге. – Я помолвил нашу Клавдию.

– Да что ты? Зачем ты так поторопился? Можно подумать, что ты выдаешь ее за Тиберия Гракха.

И радости доброй женщины не было конца, когда она узнала, что ее Клавдия действительно будет женой Гракха.

Служил Тиберий и на войне. Первые лавры дал ему штурм Карфагена, когда он впереди других взошел на городские стены. Потом он служил в Испании, в походе против кельтиберов, окончившемся несчастливо для Рима. Но Тиберий и тут принес большую пользу: он спас от верной гибели двадцатитысячный римский отряд.

Выше уже говорилось[42], что к середине II века до P.X. земля постепенно стала скопляться в руках немногих богатых людей, а самостоятельные крестьянские хозяйства исчезали с неимоверной быстротой.

Лучшие люди Рима прекрасно видели, что крестьянство погибает. К этим лучшим людям относился прежде всего кружок Сципиона Эмилиана. Один из самых близких друзей Сципиона, Гай Лелий, будучи консулом в 140 году до P.X., внес было закон о том, чтобы отобрать захваченные богачами казенные земли и раздать их крестьянам, но когда он увидел, какая буря поднялась в сенате, он взял свое предложение назад и был прозван за это мудрым.

Тиберий Гракх был своим человеком в кружке Сципиона. Юноша жадно прислушивался к речам поседевших в делах мужей и с каждым днем убеждался в том, что сенат действует своекорыстно, что крестьянство гибнет, что надо помочь ему и каждый день промедления затруднит эту помощь.

Братья Гракхн. Бюсты работы Эжена Гийома

Когда он ехал в Испанию, путь его лежал через Северную Италию; передвижение в то время было медленное, и путник вдоволь мог насмотреться на окружающее. И вот, что ни день, перед ним мелькала одна и та же унылая картина. Все почти земли были превращены в крупные поместья, находившиеся в руках богачей, а на них копошились толпы рабов. Звеня кандалами, понурив головы, тащились они за плугом или же присматривали за многочисленными стадами, и над ними с кнутом в руке стоял смотритель, не дававший им отдыха, заставлявший работать до полного истощения. По ночам их запирали в казармы, и нередко слышались оттуда душу раздирающие вопли – это наказывали провинившихся.

Куда девались свободные крестьяне, когда-то весело обрабатывавшие землю сообща с семьями! Тиберию не пришлось за все время увидеть ни одного клочка, где не было бы рабов и где не щелкал бы над их головами длинный кнут смотрителя.

Наконец Тиберию исполнилось 30 лет – возраст, в который по римским законам можно было сделаться трибуном.

Сообща с Аппием Клавдием, тестем его брата Гая, верховным жрецом Публием Крассом Муциалом, братом последнего Публием Муцием Сцеволой и другими стал обдумывать Тиберий свой проект и заручился обещанием поддержки с их стороны. А поддержка была очень ценна, потому что все они были людьми влиятельными, а Сцевола вдобавок рассчитывал сделаться консулом в тот самый год, когда Гракху предстояло быть трибуном, что действительно и случилось.

И мать Гракха, которую он обожал, стояла за необходимость реформ и уговаривала сына взять это дело на себя.

– Когда же наконец, – говорила она, обращаясь к сыновьям, – римляне начнут звать меня матерью Гракхов, а не тещей Сципиона!

Трибунов выбирали собрания по трибам, где были одни плебеи и где не участвовала знать. А плебеи, как мы знаем, все свои надежды возлагали на Тиберия. Он был выбран без всяких затруднений.

Вступив в должность, он немедленно предложил народу свой закон. Все захваченные казенные земли должны быть отобраны, за исключением 500 югеров на собственника и по 250 югеров на каждого из его сыновей, но так, чтобы в общей сложности получился участок не больше 1000 югеров. Земли, за которые правильно поступала арендная плата, не отбирались. Отобранный земли предполагалось разбить на небольшие участки по 30 югеров (7^1/2 дес.) каждый и раздать гражданам, но не на правах частной собственности, а в вечно-наследственную аренду за незначительную арендную плату.

Для заведования всем этим сложным делом отобрания и распределения земли должна была быть избрана комиссия из трех лиц.

Богачи пришли в ярость, когда Гракх внес свой закон, и стали пробовать все возможные средства, чтобы помешать его принятию. Но все их попытки подействовать на народ, убедить его, что Гракх замышляет опасный государственный переворот, разбивались об энергию трибуна. Ему нетрудно было показать, из-за чего хлопочут сенаторы, и народ жадно прислушивался к его речам. Густой массой окружал он ораторскую трибуну, на которой стоял молодой трибун и ловил каждое его слово.

– У диких зверей, которые живут в Италии, – говорил Гракх, – есть свои норы и логовища, а у людей, которые умирают, сражаясь за Италию, нет ничего, кроме воздуха и света. Лишенные крова, без пристанища, бродят они повсюду с женами и детьми, не зная, куда преклонить голову. Полководцы хотят воодушевить солдат, убеждая их биться с врагом за могилы предков и за «домашние алтари». Все это ложь: ни у кого из них нет ни отчего алтаря, ни родового кладбища; они потеряли все! Они идут на войну, сражаются и умирают, чтобы доставить роскошь и богатства немногим. Их называют властителями вселенной, а у них нет и клочка собственной земли!

Слушая подобные речи, в которых звучала горячая любовь к крестьянству, народ приходил в волнение. Молва о предлагаемых Гракхом законах разнеслась по всей Италии, и все земледельцы спешили в Рим, чтобы поддержать их. Их принятие казалось обеспеченным.

Ярость сенаторов сменилась отчаянием. Они не знали, что предпринять. Их выручил один из товарищей Тиберия по трибунату, Марк Октавий. Он совершенно расходился с Гракхом во взглядах. К тому же закон задевал и его самого, так как у него было много казенной земли. Сенаторы воспользовались этим и стали уговаривать его помешать Гракху. А по римским законам, раз один из трибунов воспротивился предложению другого, оно не могло быть даже пущено на голосование.

Октавий так и поступил. Народ собрался, чтобы голосовать, но Октавий встал и произнес свое «veto». По закону дело было кончено, предложение было провалено. Но Тиберий вовсе не хотел сдаваться. Ежедневно перед народом оба трибуна спорили о том, полезен закон или нет? Горячие речи чередовались, но не приводили ни к чему. Октавий не хотел уступать. Тщетно Гракх пускал в ход все свое красноречие, тщетно, догадываясь о заинтересованности Октавия, предлагал вознаградить его из своих небольших средств. Октавий был непреклонен.

Тогда Гракх в силу права, предоставленного трибуну в исключительных случаях, приостановил отправление судопроизводства и наложил печать на государственную казну. Сенаторы и богачи облеклись в траур, но втихомолку замышляли козни против Гракха.

В воздухе пахло грозою. Тиберий ходил вооруженный. Вновь был назначен день для голосования. Народ собрался. Хватились ящиков, в которые должны были опускаться черепки с надписями о согласии или несогласии, их не было: сенаторы позаботились их припрятать. Гракх был возмущен. Уже он собирался начать следствие, чтобы наказать виновных, но тут к нему подошли двое бывших консулов, оба люди почтенные и всеми уважаемые, Манлий и Фульвий, взяли его за руки и со слезами на глазах умоляли отказаться от его намерения.

Тиберий и сам стал задумываться. Препятствия увеличивались с каждым днем, сопротивление росло и грозило принять громадные размеры.

– Что же мне делать, что делать? – с волнением спрашивал он своих собеседников.

Те посоветовали ему обратиться в сенат. По закону Тиберий должен был сделать это с самого начала, но он не доверял сенату, потому что большинство его членов были богачи, заинтересованные в вопросе о казенных землях. Но теперь, чтобы испробовать все законные пути, он согласился. Предложение пошло в сенат; случилось то, чего и ожидал Тиберий. Многие из его друзей и сторонников голосовали за предложение, но громадным большинством оно было отвергнуто.

Тогда Тиберий решился идти напролом. В ближайшем же собрании он обратился к Октавию и умолял его во имя справедливости, во имя обездоленных крестьян взять назад свое запрещение, не мешать ему спасать Италию. Он брал его за руки, просил. Октавий холодно отвечал, что по вопросу о том, каким путем можно спасти Италию, могут быть разные мнения, а в его праве препятствовать предложению товарища никто не сомневается.

Выведенный из себя, Тиберий тогда сказал, что, значит, им суждено начать борьбу. Так как кто-нибудь должен был уступить, то он предлагал, чтобы народ путем голосования решил, кому выходить, кому остаться, поклявшись, что если народ отвергнет его, то он немедленно же оставит должность. Октавий и тут отказался. Он чувствовал под собою твердую законную почву и не хотел уступать. Тиберий закрыл собрание, объявив Октавию, что в следующий раз решится судьба его проекта.

Когда народ собрался на очередное собрание, Тиберий еще раз попробовал убедить Октавия, но по-прежнему безуспешно. Тогда он внес предложение лишить его звания трибуна.

Это был шаг чрезвычайно опасный. Среди римских законов не было другого, который принес бы столько добра народу, как закон о неприкосновенности трибуна. Гракх открыто нарушил его, и это оказалось роковым и для него самого и для Рима. Он помнил только одно: что нарушает закон с хорошей целью, и забывал, что этим открывает путь для нарушения закона с дурными целями.

Народ, несколько смущенный, тем не менее торопливо подходил и подавал голоса. В это время было 35 триб, так что, если 18 подавали голос за или против чего-нибудь, вопрос считался решенным. Уже семнадцать триб высказались за смещение Октавия. Нужно было мнение только еще одной. Гракх приостановил голосование и в последний раз обратился с мольбой к товарищу. На глазах народа он обнял его, целовал, не находя слов для новых просьб, умолял не подвергать себя позору и не навлекать на него обвинения в суровой мере. Октавий колебался. Слезы выступили у него на глазах, он долго молчал. Но взгляд его упал на толпу сенаторов, которым он обещал не отступать, и он решился.

– Делай что хочешь, – сказал он Гракху, – а я не возьму назад своего запрещения.

Восемнадцатая триба подала голос против Октавия, и он перестал быть трибуном. Его стащили вниз, и разъяренный народ, видевший в нем виновника непринятия закона, кинулся на него и разорвал бы на части, если бы сенаторы не защитили его и если бы сам Гракх не подоспел на шум. С трудом Октавий мог избежать мести народа.

Вслед за этим закон уж прошел беспрепятственно, и тут же выбрали трех лиц, которые должны были заведовать делом отобрания и раздачи земель. Выбор пал на самого Тиберия, его двадцатилетнего брата Гая и тестя Аппия Клавдия. Они немедленно принялись за работу.

Таким образом дело Гракха было выиграно и стояло на твердой почве, но положение его самого было крайне ненадежно. Пока он был трибуном, его не смели трогать, но уже один из сенаторов, Квинт Помпей, объявил, что возбудит против него уголовное преследование в тот самый день, когда он сложит должность.

Тиберий и сам понимал, что он совершил незаконный поступок, лишив сана Октавия, и не раз обращался к народу с речью, чтобы объяснить ему причины, заставившие его поступить таким образом. Народный трибун до тех пор остается трибуном, говорил он, пока он действует в интересах народа; таков был смысл этой должности, когда ее создавали; раз он сознательно идет против народа, мешает тем мерам, которые клонятся к его пользе, он уж не трибун и должен быть лишен этого звания.

Он настолько серьезно опасался за свою жизнь, что ходил по городу, окруженный толпой в три-четыре тысячи человек из народа. Чтобы спасти свою жизнь, ему оставался один исход – быть избранным в трибуны на следующий год, и он стал добиваться этого.

Народ по-прежнему был расположен к Тиберию, и, если бы выборы состоялись при участии крестьян, Гракх легко прошел бы в трибуны снова. Но на беду его выборы совпали с самой горячей порою полевых работ. Из крестьян могли прийти в Рим только те, кто жил совсем около столицы. Огромное же большинство собрания составили городская беднота, ремесленники, чернорабочие и т. д. Эти люди ничего не получали от проектов Гракха и относились к нему равнодушнее. К тому же собрания вообще были очень малочисленны.

В первый день выборов все сначала шло хорошо для Гракха. Первые трибы подали голоса за него. Тогда его противники, испугавшись, что Тиберий пройдет снова, решили сорвать выборы. Закон давал должностным лицам много способов, при помощи которых выборы под тем или иным предлогом могли быть остановлены. Все эти способы были пущены в ход, и выборы были отложены до следующего дня. Гракх разгадал планы своих врагов. Взволнованным голосом, предчувствуя беду, просил он народ оградить его от мести богачей. И еще раз Тиберий увлек римских граждан. В толпе раздались сочувственные возгласы:

– Долой богачей! Да здравствует трибун!

– Спасем его!

– Не дадим в обиду!

И, так как уже стемнело, толпа зажгла факелы и, окружив Тиберия, двинулась по узким римским улицам к дому Гракха. Там измученная тревогой ждала мужа Клавдия. Когда Тиберий вошел к себе, народ не захотел разойтись. Сотни людей расположились перед домом, на голой земле, и провели там ночь.

Утром тем же порядком Тиберий отправился на форум. Народу оказалось еще меньше, и, когда голосование первых триб оказалось столь же благоприятно для Гракха, богачи решили действовать энергично. Они не имели права ходить туда, где шло голосование. Но они были ослеплены жаждою мести и кинулись к трибам. Городское простонародье, привыкшее почитать римскую знать, почтительно расступилось, аристократы ворвались в середину толпы. Все смешалось. Выборы продолжать было уже невозможно.

Народ стал волноваться. Никто не знал, что делать. В это время Гракх заметил на небольшой возвышенности сенатора Фульвия Флакка, который делал ему знаки, что хочет сказать что-то важное. Гракх велел стоявшим вокруг него расступиться, и Флакк, с трудом протискавшись до него, рассказал, что сенаторы решили его убить.

Гракх передал это своим друзьям. Те выхватили у полицейских копья, стали разламывать их на несколько частей и готовиться к защите. Народ, не понимавший ничего, спрашивал, в чем дело. Тиберий прикоснулся к голове, говоря, что жизнь его в опасности. За шумом и суматохой никто ничего не слышал. Противники его побежали в сенат и сообщили, что Тиберий указывал народу на чело и требовал царской короны.

Сенаторы только и ждали удобного предлога. Один из них, по имени Назика, потерявший больше других от Тибериева закона, предложил консулу Сцеволе приказать убить человека, замышляющего возложить на себя корону. Сцевола был сторонником Гракха, никаким россказням не верил и спокойно остался на месте. Тогда Назика вскочил с места и вскричал:

– Трибун предает республику! Кто хочет спасти ее, следуй за мной! – И, покрыв голову плащом, он вышел из храма богини Верности, где происходило заседание, и пошел на площадь. Большинство сенаторов последовали за ним, одни – вооруженные дубинами, другие – обломками скамей.

С искаженными яростью лицами, размахивая дрекольем, ворвались сенаторы в толпу, расталкивая ближайших, пробиваясь к Гракху. Народ шарахнулся в сторону, давка произошла невообразимая. Сенаторы разили тех, кто еще решался заступить им дорогу. Уже трибуна была близка. Тиберий, видя, что ему нечего ждать спасения от толпы, кинулся бежать вниз; несколько человек сопровождали его; кто-то схватил его за тогу, он сбросил ее, но тут споткнулся о груду трупов и упал. Луций Сатурей, товарищ его по должности, изо всей силы хватил его в висок ножкой от стола; обливаясь кровью, Гракх повалился навзничь, и тут второй удар доконал его.

И вот перед статуями семи царей, у порога храма богини Верности, лежал труп того, кто решился пойти народу на помощь. Те немногие, которые сделали попытку защитить Тиберия, полегли рядом с ним. Их было человек триста. Все они были убиты тупым оружием… Трупы их были брошены в Тибр. Гай Гракх напрасно умолял отдать ему тело брата для погребения.

Прежние друзья Гракха из сципионовского кружка как будто отвернулись от него после его смерти. Гай Лелий принимал участие в суде над его приверженцами, даже консул Сцевола защищал в сенате убийство. Сципиона Эмилиана в это время не было в Риме; он осаждал Нуманцию. Когда до него дошла весть о событиях в день выборов и о смерти шурина, он холодно продекламировал стих из Гомера:

Так да погибнет и всякий, дерзнувший подобное сделать!

3

Тиберий умер, но не умерло его дело. Сенат не мог отменить закон о раздаче земель; многие из тех, которые были против способов, при помощи которых Гракх провел свой закон, вполне одобряли самый закон и упорно защищали его в сенате от нападок. В числе их были и друзья Гракха, и члены сципионовского кружка. Поэтому вышел приказ от сената, чтобы раздача продолжалась. Делом продолжали заведовать трое.

Тиберий был убит в 133 году до P.X.; его заменил тесть Гая, Публий Красс Муциан; в 130 году он был убит на войне, а Аппий Клавдий умер. Тогда были избраны взамен их Марк Фульвий Флакк и Гай Папирий Карбон, люди энергичные и бывшие друзьями обоих Гракхов.

Насколько работа их изменила положение дел, видно из следующих цифр.

В 135 году было 317 933 гражданина.

В 125 году – 395 000.

В 10 лет число граждан возросло почти на 80 000 человек. Этим Рим был целиком обязан Тиберию Гракху и тем, кто заведовал делом отобрания и раздачи земель. Надо отдать справедливость последним, действовали они решительно. Не было упущено из виду ни одно сколько-нибудь важное сведение, перерыты были архивы, всюду были распубликованы объявления, где приглашали граждан сообщать все, им известное, по поводу размеров казенной земли.

Снова на казенных землях заходил плуг хлебопашца, снова взошел хлеб на участках, которые были превращены в пастбища, отхлынула из города голодная толпа. На некоторое время уменьшился подвоз заморского хлеба, потому что крестьяне могли пропитывать себя. Италия, казалось, оживала.

Но зло пустило слишком глубокие корни, чтобы можно было исправить его так быстро. И Гай Гракх с товарищами сами были отчасти виноваты в том, что их деятельность прекратилась так скоро.

Они затеяли споры о земле с гражданами латинских колоний и союзными племенами, тоже пользовавшимися правом захвата. Раздражать их было очень опасно, потому что в случае войны они были незаменимы. Сципион Эмилиан поэтому внес предложение, чтобы у лиц, заведующих отобранием и раздачей, было отнято право решать, какая земля казенная и какая частная; право это было передано цензорам и консулам. Гай Гракх с товарищами принуждены были бездействовать, потому что дело затягивалось. Друзья народа были возмущены и озлоблены против Сципиона, и он пал жертвой их мести. Однажды утром его нашли задушенным в постели. Комиссия трех существовала еще лет 10, но уже почти ничего не сделала.

Богачи снова подняли голову и решили вести энергично борьбу с народом и его друзьями. В числе этих друзей самым видиым был Гай Гракх.

Гай Гракх совершенно не был похож на своего брата. В нем не было и тени того добродушия и той доверчивости, которые были основными чертами характера Тиберия. Насколько тот был сдержан, настолько этот был горяч и стремителен. Какой-то внутренний огонь горел в нем и не давал ему покою. Он не мог жить без непрерывной лихорадочной деятельности. Он затмил всех своих предшественников на ораторской трибуне. До него считалось неприличным жестикулировать во время речей. Он порвал с этим обычаем. Увлекаясь, он откидывал тогу, размахивал руками, бегал по ораторской трибуне, страстные слова, как огненный дождь, падали в толпу и надолго вжигались в сердца. Порою Гракх даже не мог справиться с собой; увлеченный гневом, он путался, речь его становилась бессвязной и непонятной. Зная это свойство своего характера, он брал с собою на трибуну флейтиста, и когда тот видел, что Гай начинает захлебываться от волнения, начинал играть нежную мелодию и приводил его в себя. Снова бурный поток его красноречия входил в русло, снова народ оказывался во власти чар гениального оратора. Гай Гракх прошел обычную для римского юноши военную карьеру, бился под стенами Нуманции под начальством своего тестя, Красса Муциана, и потом служил казначеем армии на острове Сардинии. Здесь он не только сумел отличиться как солдат и офицер, но и заслужить всеобщую любовь.

Популярность Гая страшно встревожила римскую знать. Аристократам уже мерещилась новая борьба, и так как они знали, что Гай даровитее и энергичнее Тиберия, то их страх все возрастал.

Вернувшись из Сардинии, Гай стал добиваться звания трибуна. Это сделалось известным, и обе заинтересованные стороны приняли свои меры. Крестьяне толпами стекались в Рим, чтобы поддержать Гая, которого они любили и уважали не только потому, что он был братом Тиберия, но и потому, что знали о его энергии и неутомимой деятельности по раздаче земель. В день выборов площадь была черна от народа. Как море колыхалась и гудела толпа. Далеко не всем хватило места, и все соседние крыши были полны запоздавшими, которые оттуда бросали свои черепички. Гракх был избран. Это было в 123 году до P.X. Не только на этот раз, но и на следующий год, на 122 до P.X., он прошел в трибуны беспрепятственно.

Почему же ему так легко удалось то, на чем понес поражение Тиберий? Дело объясняется просто. Когда Тиберий вторично добивался трибуната, это было беззаконием, потому что раньше этого не бывало. А за несколько лет до вступления в должность Гая был издан Папирием Карбоном закон, дозволявший это.

4

Гай думал так же, как и Тиберий, что необходимо наделить землею крестьян. Нужно было довершить то, что было начато. Но опыт показал, что не все крестьянство может быть удовлетворено казенными землями, а во-вторых, нужно было обставить дело реформы так, чтобы у нее было больше сторонников, чем при Тиберии. Ведь Тиберий погиб, и дело его затормозилось оттого, что среди римского общества у него не было достаточной поддержки: аристократия, и старая сенатская, и новая денежная, вся целиком была против него, городское простонародье не имело причин энергично его поддерживать, а вне Рима у него не было никакой опоры. Следовательно, для того чтобы не потерпеть неудачи, подобно Тиберию, Гаю нужно было привязать к себе городскую бедноту так, как Тиберий привязал к себе крестьян, найти опору в самой римской аристократии и обеспечить деятельную поддержку вне Рима, среди союзников.

Этот план Гай и пытался осуществить в два года своего трибуната. Начал он с городской бедноты, ибо тут задача была легче. Он узаконил старую меру: продажу хлеба римским гражданам по дешевым ценам. Новый закон Гая гласил, что доставленный из провинции хлеб будет складываться в магазин, и всякий гражданин, подавший заявление, будет в начале каждой недели получать необходимое количество хлеба по самой низкой цене, почти даром (6^1/3 ас. за меру). Этим граждане получали долю в плодах своих завоеваний. Провинция стала кормить своих победителей. А сам Гай сделался кумиром римской бедноты. И Гай с лихорадочной торопливостью, словно предчувствуя свой скорый конец, пользовался своим влиянием, чтобы осуществить задуманное. Закон Тиберия Гракха еще не потерял своей силы. Гай вернул лицам, заведовавшим раздачей, право решать, какие земли – казенные, какие – частные. Но комиссия раздала уже все казенные земли. Нужно было искать других источников наделения. Гай его нашел. Плодородные земли Южной Италии (ager Campanus) не были раньше включены в число раздаваемых земель. Отдельные участки прямо сдавались в аренду от государства. Гай наложил руку и на эти земли. Но он хотел не просто раздачи небольших участков. Он предложил основать колонии граждан на старых основах и избрал для этого два пункта, бывшие до римского владычества наиболее важными городами Южной Италии: Тарент в Калабрии и Капую в Кампании. Но это было не все. Гракх не хотел ограничиваться в выводе колоний одной Италией. Ему хотелось вопреки обычаям начать основание колоний в провинциях. До тех пор Италия пользовалась привилегированным положением. Вне ее не было римских граждан. А с учреждением колоний должны были явиться они и в провинции. И провинции, следовательно, переходили из подчиненного положения в близкое к равноправному.

Первым опытом должна была быть колония на месте разрушенного Карфагена. Гракх отправил туда 6000 колонистов, преимущественно из римских пролетариев. Чтобы его огромные замыслы не потерпели неудачи, он попытался найти новых могущественных союзников. Римские богачи не были однородны по своему составу, тут были и кровные аристократы, очень богатые, но помещавшие свои капиталы исключительно в землях, настоящие капиталисты, купцы, банкиры, откупщики. В последнее время этот последний класс под названием всадников стал приобретать большое значение благодаря введению откупа провинциальных налогов[43].

Между аристократией и всадниками всегда существовала рознь. Потомки древних родов с пренебрежением относились к разбогатевшим выскочкам, а последние в свою очередь ненавидели знать за ее высокомерие. Это, впрочем, никогда не мешало им идти рука об руку, когда дело шло об общих интересах. Поэтому-то они и действовали так дружно против Тиберия. Но рознь существовала, и Гай Гракх воспользовался ею, чтобы сделать невозможным на будущее время союз между родовой аристократией, землевладельцами и денежными тузами. Он привлек последних на свою сторону. Он, во-первых, отменил прямые налоги в Азии и ввел вместо них десятинный сбор, собирание которого было отдано на откуп всадникам. Затем он отнял у сенаторов право суда по особенно важным делам, для которых назначались специальные комиссии, и передал это право всадникам. Некоторые другие меры еще более ослабили сенат.

После всадников должны были идти союзники. Только обеспечив себе их поддержку, Гракх считал дело своих реформ обеспеченным. И он внес закон о даровании права гражданства союзникам. Он думал, что облагодетельствованная им городская беднота и признательные ему всадники помогут ему провести этот закон; тогда дело его стояло бы совсем прочно.

Однако Гракх ошибся в расчете, думая найти опору для своего закона в народе и всадниках. Народ твердо отвечал «нет», и понятно почему. Право гражданства было сопряжено со многими выгодами, которыми пришлось бы делиться с союзниками. Это было так просто, что народ и сам соображал это, без чужой помощи, а тут его сопротивление планам Гракха тщательно подогревалось противниками трибуна. Консул Гай Фанний, бывший друг Гракха, который прошел в консулы при его поддержке, держал такую речь:

– Неужели вы думаете, что если вы даруете союзникам гражданские права, то вы и вперед будете стоять на народном собрании так, как стоите сейчас передо мной, что вы по-старому будете находить себе место на играх и зрелищах? Ведь эти люди займут каждый свободный уголок!..

Тщетно Гракх приводил примеры полного бесправия союзников, тщетно он указывал на их заслуги перед Римом, ничто не помогало. Трибун Ливий Друз воспретил голосование, и проект Гракха провалился. Видя настроение народа, Гай не посмел предложить сместить Друза, как это сделал Тиберий с Октавием. А всадники? Всадники, получив то, что им было нужно, отвернулись от человека, наполнившего им карманы и возведшего их на неожиданную высоту.

Аристократы увидели, что народ далеко не безусловно предан Гракху. На этом сенатская партия построила свой план борьбы с трибуном.

5

Гракху пришлось уехать в Карфаген, чтобы лично устроить дела созданной им колонии. Он пробыл там 70 дней, и когда вернулся, то увидел, что любовь к нему народа перешла на другого.

Вот что случилось за его отсутствие. Трибун Ливий Друз, человек с твердым характером, хитрый, ярый приверженец сенатской партии, чтобы подорвать влияние Гракха, придумал очень остроумный способ действий.

По закону Тиберия Гракха крестьяне, получившие наделы, должны были платить небольшой оброк, и самые наделы, в интересах поддержания крестьян, были объявлены неотчуждаемыми. Друз провел закон, который уничтожал оброк и превращал участки в свободную собственность, которой каждый волен распоряжаться по усмотрению: мог дарить, продавать – все, что угодно.

Весь смысл наделения землей заключался в неотчуждаемости участников; не будь ее, эти участки ничем бы не отличались от старых розданных в собственность и исчезли бы с такою же быстротой, как и те, поглощенные крупными поместьями. Но народу это было все равно, он только и видел сложение оброка и возможность продать участок. Может быть, если бы Гракх был в Риме, он бы растолковал ему, в чем дело, но Друз был ловок и знал, когда вносить законы. Он подождал, пока предложение Гракха о даровании гражданства союзникам охладит к нему народ, и поспешил теперь воспользоваться его отсутствием.

Другой закон касался колоний. Друз знал, что мысль выводить колонии за море была не особенно по душе народу. На заморских колонистов смотрели как на отрезанных от Италии. Поэтому Друз предложил устроить целых 12 колоний в Италии и вывести в каждую по 3000 человек. Откуда он хотел достать для этого земли, никто не спрашивал и сам он не объяснял. Земли и не было. Но народ не обращал на это внимания. Он рассуждал, что если Гракх предложил вывести всего две итальянские колонии, а Друз – целых 12, то, значит, Друз любит народ несравненно больше, чем Гракх.

Этими путями Друз приобрел большую силу и уже не боялся нападать на приверженцев Гракха. Узнав об этом, Гай возвратился в Рим и, чтобы вернуть утраченное расположена граждан, переселился в квартал, где ютилось простонародье, но и это не помогло. Гай не был избран в трибуны на третий год (на 121 г. до P.X.); говорили, что заведовавший подсчетом голосов противник Гракха сплутовал и показал меньше голосов, чем было в действительности подано за него.

На беду Гракха консулом на 121 год был выбран его заклятый враг Луций Опимий, которого он не пропустил в прошедшем, 122 году. Все это предвещало мало хорошего. Но действительность превзошла самые мрачные ожидания сторонников Гракха. Добившись власти, его враги стали искать случая отменить его законы. Самым полезным, но в то же время наименее приходившимся по сердцу народу был закон о заморских колониях. За него и принялись первым долгом.

Оказывалось, что когда Гракх основывал колонию на месте Карфагена, было несколько неблагоприятных знамений. Лишь только было воздвигнуто знамя, поднялся сильный ветер и стал рвать его, но знаменщик держал крепко, и древко сломалось; буря снесла с алтаря жертвенных животных, африканские гиены выкапывали пограничные камни и уносили их дальше. Ко всему этому и прицепились в Риме враги Гракха. Спросили гадателей, и те, привыкшие всегда угождать сильным, немедленно объявили, что боги против основания заморских колоний, потому что место, на котором стоял Карфаген, проклято; тогда сенат счел своей обязанностью предохранить граждан от дальнейших бедствий и предложил издать закон, запрещающий основание колонии на месте Карфагена.

Гракх решил бороться и не допускать принятия нового закона. Он собирал сторонников, убеждая их быть сдержанными и не затевать кровопролития. Но настроение его друзей, особенно старого Фульвия Флакка, было очень воинственное.

Утром того дня, когда должна была решиться судьба заморских колоний, на Капитолии, римском кремле, где были собраны почти все государственные присутственные места, собрались обе партии. В капитолийском храме консул Луций Опимий приносил жертву богам; когда жертва была кончена, один из бывших при нем служителей, Квинт Антуллий, держа в руках внутренности жертвенных животных, понес их по направлению к тому месту, где стоял Гракх со своими друзьями.

– Эй вы, шушера всякая, дорогу порядочному человеку! – кричал он и хотел дотронуться до Гракха.

Друзья Гая бросились на Антуллия, и он пал под ударами длинных кинжалов, которыми они нарочно запаслись, предчувствуя, что будет драка.

Гракх сильно разгневался на товарищей и упрекал их за то, что они пустили в ход оружие. Он обратился к народу с речью, где старался оправдать себя и своих сторонников. Это была одна из лучших его речей, его лебединая песнь. Голос его дрожал, когда он говорил, он не мог удержаться, чтобы не намекнуть народу на свой близкий конец, который он предчувствовал.

– Если бы я напомнил вам, – говорил Гай, – что происхожу из знатного рода, что из-за вас я потерял брата, что теперь уж нет никого из потомков Сципиона Африканского и Тиберия Гракха[44], кроме меня и одного мальчика; если бы я стал умолять вас дать мне отдохнуть некоторое время, не преследовать меня, чтобы наш род не был истреблен с корнем, чтобы остался в живых хоть один отпрыск нашей фамилии, то, мне кажется, вы охотно согласились бы на мою просьбу…

В волнении и от шума Гракх не заметил, что своей речью он прервал говорившего трибуна. Это считалось преступлением… Но в этот день планы врагов Гая не осуществились. Хлынул проливной дождь и разогнал всех по домам.

На следующее утро консул собрал сенат и стал обсуждать положение дел. Заседание продолжалось недолго; на площади поднялся шум, слышен был гул голосов, крики наполняли воздух. В сенате встревожились: Опимий вышел, чтобы посмотреть, в чем дело, и увидел такую картину. Около самого здания сената стояли носилки с трупом Антуллия; его нарочно раздели догола, чтобы видны были раны с черной запекшейся кровью. Опимий отлично знал, в чем дело, но сумел ловко разыграть комедию, притворился удивленным и возмущенным, вызвал всех сенаторов. Почтенные «отцы», не менее хитрые, чем консул, окружили носилки, проливая слезы, всячески выражали свое горе и проводили труп до конца форума.

Вернувшись, сенаторы дали консулу неограниченную власть, и Опимий немедленно воспользовался ею. Он велел всем вооружиться к следующему дню, всадникам, кроме того, было приказано привести с собою по два вооруженных раба. Критским стрелкам был послан приказ быть готовыми на завтра, и начальство над всеми силами сената поручено опытному офицеру Дециму Бруту.

С своей стороны и друзья Гракха приняли меры. Они приказали своим сторонникам вооружиться. Только сам Гай не принимал участия в приготовлениях. Уходя с форума, где были воздвигнуты статуи всем выдающимся людям Рима, он подошел к бюсту своего отца, долго глядел на него, не говоря ни слова, и, наконец, не выдержал: тяжелый вздох вырвался у него из груди, из глаз брызнули слезы, и он, повесив голову, тихими шагами отправился домой.

У народа, который видел эту безмолвную сцену, сжались сердца. Он припомнил, скольким он обязан этому человеку, которого он сам губил в благодарность за все, что получил от него. Вмиг собралась толпа и пошла вслед за ним, чтобы ночью оберегать его дом; была устроена смена караульных, чтобы нечаянным нападением сенаторы не овладели Гракхом. Но ночь прошла спокойно.

На следующий день сторонники Гракха под предводительством Фульвия Флакка заняли Авентинский холм и укрепились там. Все они были вооружены. Один Гракх не хотел вооружаться и вышел в тоге, взяв только небольшой меч.

Когда он выходил из дому, произошла тяжелая сцена. Лициния, жена его, кинулась к нему, прижимая его к себе и обняв одной рукой сына, рыдая, умоляла его не ходить туда и не подставлять грудь ударам убийц Тиберия. Гай, не сказав ни слова, тихо освободился из ее объятий и ушел, чтобы больше не возвращаться. Несчастная женщина без чувств повалилась на землю и долго не могла прийти в себя. Она очнулась только в доме брата, куда принесли ее верные рабы.

На Авентине все были в сборе, на Капитолии консул, вооруженный с головы до ног, отдавал последние приказания. Флакк послал к консулу и сенаторам своего младшего сына Квинта, чтобы попробовать уладить дело без кровопролития. Восемнадцатилетний юноша, прекрасный, как день, явился перед суровым консулом и передал ему поручение отца. Опимий потребовал, чтобы Гракх и Флакк явились сами к ответу за то, что нарушили неприкосновенность трибуна. Квинт вернулся с ответом Опимия. Гракх объявил, что он сейчас же идет, но Флакк и другие не пустили его, и Квинт снова должен был отправиться к консулу. Тот не стал даже слушать его. Ему хотелось поскорее начать битву. Квинт был арестован, Опимий объявил, что Гракх и Флакк открыто начинают восстание и должны быть лишены жизни. Принесший их головы получит от сената столько золота, сколько весу в головах. Сторонникам Гракха было обещано помилование, если они оставят своих вождей. Узнав об этом обещании, большинство оставило Авентин.

Гору некому было защищать, у Флакка осталось человек 300, когда консул двинул стрелков и отряд пехоты, составленный из знати и ее рабов. Длинные стрелы критян произвели такое страшное опустошение, что, когда пехота кинулась на приступ, на Авентине никого уже не было, только более 200 трупов покрывали землю.

Флакк бежал, но был найден в одной купальне на Тибре и немедленно заколот. Гракх не обнажал меча. При приближении консула он удалился в храм богини Минервы и хотел лишить себя жизни. Но друзья его вырвали меч из рук и увлекли за собой. С двумя друзьями и одним рабом хотел Гай спастись по ту сторону Тибра, но, сбегая с холма, он упал и вывихнул ногу. Преследователи были близко: одушевленные обещанной наградой, подняв мечи, догоняли беглецов сторонники консула. Друзья пожертвовали жизнью, чтобы спасти его. Один из них, Марк Помпоний, стал у подошвы Авентина, другой, Публий Леторий, у входа на мост. Настигнутые разъяренной шайкой преследователей, оба были изрублены на куски, но зато Гай успел перейти через мост. Еле волоча ногу, он умолял дать ему коня. Все от него отвертывались.

Поддерживаемый рабом Эвпором, он вошел в густую рощу и велел верному слуге заколоть себя. Эвпор в отчаянии исполнил приказание господина и, вынув меч из его груди, вонзил его в свою. Их трупы найдены были вместе.

Принесший голову Гракха приятель Опимия получил больше, чем она весила, а убийцы Флакка, люди простые, не получили ничего. В тюрьмах были удавлены до 3000 сторонников Гракха. В числе их был юный Квинт Фульвий Флакк.

Ни одно из обещаний Друза не было исполнено: о 12 колониях никто не заикался, даже устройство двух гракховских тормозилось. В 118 году до P.X. было совсем приостановлено наделение землей, а позднее казенные земли были объявлены частной собственностью, с которой не требовалось никаких сборов (в 111 г. до Р.Х.). Крупные землевладельцы стали еще больше скупать мелкие участки, и скоро крестьянство почти совсем перестало существовать. На форуме были поставлены статуи братьев Гракхов и народ совершал паломничество к местам их гибели.

В римской провинции II века до Р.X

Б. Жаворонков

1

В одном из густонаселенных кварталов Рима конца II века до Р.Х., у Тибра, в большом шестиэтажном доме, в нижнем этаже приютился кабачок; невзрачный на вид, он служил местом отдыха бедного люда и рабов Рима.

В одном из его темных углов, за хромоногим столом сидели два старых раба знатного сенатора: один – родом галл, сгорбившийся от работы, почти лысый человек с поблекшим взором; другой – испанец, с лицом в морщинах, наподобие печеного яблока, с трясущимися коленами и с длинными костлявыми руками.

Приятели попали сюда после долгого рабочего дня, чтобы отвести душу за кружкой кислого заморского вина. Прихлебывая вино маленькими глотками и закусывая его головками чеснока, они тихо вели между собой беседу.

Испанец рассказывал, как ему удалось сегодня оказать большую услугу землякам. Перед обеденным временем его таинственно вызвали к заднему выходу большого сенаторская дома, и там он увидел толпу своих соплеменников в грубых шерстяных плащах с капюшонами на головах. Они прибыли в Рим с родного полуострова, чтобы найти управу в столице на неистового римского претора, который без всякого повода, вместо того чтобы защищать население от врагов, управлять и судить его по справедливости, сам нападает с войском на мирных иберов (испанцев), заставляет их, точно врагов римского народа, выдавать заложников в обеспечение мира, требует уплаты выкупа серебром, за малейшее же сопротивление жестоко расправляется с населением: рубит руки, головы, в лучшем случае продает в рабство.

Testudo – римская военная машина

Они обратились сперва прямо в сенат, но там им разъяснили, что ходатайствовать по своему делу лично они не могут, а нужно найти себе патрона, какого-нибудь знатного сенатора, который и будет защищать их жалобу в сенате. Им присоветовали обратиться к господину знакомых уже нам рабов, потому что в городе ходили слухи о его благоволении к провинциалам. Они так и сделали.

– Но ведь ты знаешь, – продолжал рассказ испанец, – без руки, без знакомого человека добраться до нашего господина – дело трудное. А добраться нужно. Они и решили попытаться через рабов. Кто-то им и скажи, что у сенатора стоит у двери и следит за порядком во время приемов раб, испанец родом. Они и направились ко мне… Ну, я назавтра их обнадежил: пропущу, дескать, а там – как сами знаете!

– Ну, конечно! – поддакнул галл.

– Расспрашивал я их про родное, даже прослезился; чуть было не опоздал к выходу господина перед обедом, так заболтался… Ну и дела же творятся у нас за морем!.. А все проклятое серебро виновато!.. Эти преторы норовят за год своей службы награбить его столько, чтобы хватило им потом на всю жизнь. А не отдаст население добром – они шлют войска: те разоряют деревни, отнимают все, что возможно, а население продают в рабство!..

– Эх! Что и говорить! Хорошо знаю я их повадку! – отвечал захмелевший галл: – Вот из-за них-то, по преторской милости, и я попал в рабство!

Тут он рассказал сотоварищу то, что обыкновенно рассказывал под хмельком своим приятелям:

– Наше дело началось из-за золота и из-за земли. Жило наше племя примерно на этом берегу реки, а салассы (другое племя) – верст на 30 ниже по течению, на другом берегу. Пахали мы землю, пасли стада; все мирно! Только разгневались на нас злые боги и поссорили наше племя с племенем салассов из-за золотого песка. Промывали мы песок с берегов реки и добывали золото, а тут захотелось нам захватить еще прииски салассов. Начались раздоры; дальше да больше. Дело чуть было не дошло до оружия… Наконец, сошлись старики, стали спорить, галдеть, а дела решить не могут. Миром-то его и нельзя было решить: всяк считал себя правым. Кто-то и надоумил обратиться за решением спора к римскому претору.

«В те времена претором был Аппий Клавдий[45], человек жадный и жестокий. Он быстро решил дело: приказал отобрать в пользу Рима прииски, нас и салассов наказать за вражду, а земли наши отнять. Для исполнения своего приказания он послал в наши края легионы. Куда девалась наша вражда! Соединившись с салассами, мы взялись за оружие и разбили римлян. Но только себе на погибель. Претор скоро оправился, собрал свои войска и явился грозою на берега нашей реки.

Теперь мы оказались разбитыми. Деревни наши запылали. Все, что у нас было, превратилось в добычу римлян. Их меч беспощадно купался в нашей крови, мало кто уцелел. Да и тех, кто уцелел, вместе с женщинами и детьми претор частью продал в рабство, частью оставил себе для триумфа.

Мой отец – старшина племени – погиб, сражаясь против врага, а я, тогда цветущий юноша, должен был идти в цепях за колесницей претора во время его триумфа. Только боги покарали позором жадного претора. Ему показалось мало награбленного в наших краях, и он обратился в сенат с просьбой выдать ему денег на устройство триумфа. Ему удалось получить просимое: человек он был знатный, могущественный. Тогда благородный народный трибун того года, возмущенный таким триумфом, вмешался в дело; он остановил триумфальное шествие и хотел стащить Аппия с колесницы, чтобы бросить его в тюрьму. Чем кончилось бы дело, неизвестно, если бы сестра претора, уважаемая всеми весталка, не заступилась за брата и не укротила гнев трибуна. Только благодаря ее вмешательству триумфальный въезд обошелся благополучно»…

Глаза рассказчика все более и более разгорались, и руки сжимались, он помолодел от негодования и выпитого вина… Но его собеседник, давно знакомый с рассказом своего товарища, мало слушал: он был занят своими мыслями. Склонив голову на руки, он задумался: сегодняшняя встреча с земляками напомнила ему родину и былое. Припомнились ему давнишние, но всегда милые картины: золотые поля, засеянные хлебами; стада курчавых баранов и круторогих быков бродят по пастбищам; на горизонте виднеются гребни невысоких гор; в долине пробегает шумная горная речка. Жарко и душно. Давно уж не было дождя… Его отец, князек племени лузитанов, о чем-то задумавшись, сидит на пороге своего дома с плоскою крышею, а он, маленький курчавый мальчуган, бегает по двору, окруженному высокой каменной стеной. Он бегает среди скрипучих арб и наблюдает, как проворные слуги нагружают их хлебом и амфорами с вином. Это собирают дань для римлян. Вот он подбежал к одной из арб и залюбовался рисунком на амфорах: петушками, головами лошадей, странными птицами с острыми когтями. Потом он бросился к загороженному шестами месту, куда загнали табун лошадей, горячих, низкорослых испанских скакунов, тоже предназначенных римлянам в уплату дани.

Мало понимал он тогда, кто такие римляне; только позже – уже юношей – удалось ему познакомиться с ними хорошо. И припоминается ему, как отряд римских легионеров врывается в их поселок, чтобы наказать за отказ платить дань в двойном размере. Римляне бегут по уличкам, врываются в дома… Убивают всех, кого встречают с оружием в руках… Показывается пламя пожара… Крики, звон оружия, ржанье лошадей… В их дом врывается легионер с зверским лицом, убивает отца, а ему вяжет руки и вместе с сестрою грубо тащить во двор… В его воображении ясно встает гибель родного гнезда: римские солдаты грабят дом, подвалы, тут же разбивают амфоры и пьют вино; вот дюжий солдат тащит охапку дорогих шкур; вот другой – несет отцовское оружие; там выгоняют скот и коней из хлевов. Мурашки бегут у него по спине от воспоминаний обо всем, что с ним было.

Вот еще более мучительные воспоминания. Рассвет, бледный, тусклый. Под каменные своды тюрьмы для рабов входит надсмотрщик и плетью поднимает рабов со сна. Ему уже более 25 лет, и он в числе рабов. Позвякивая цепями, быстро встают они, затаив глубоко злобу, и вереницею двигаются к спуску в серебряные рудники, чтобы целый день проработать под землею, при свете коптящей лампы, отбивая в лежачем положении глыбы руды.

Их хозяин, богатый римлянин-откупщик, с выхоленным и гладко выбритым лицом, с орлиным носом, взял эти рудники на откуп у римского правительства, накупил рабов у претора, разорившего и разграбившего их селение, и теперь их трудом наживает огромные деньги. С какой затаенной ненавистью проходят рабы мимо своего бесстрастного, спокойного господина! Они знают, что через несколько лет каторжной работы они уже не будут годиться для рудников, и тогда их отправят для продажи на невольнический рынок в Рим.

Припомнилась ему большая площадь на невольническом рынке в Риме, вся залитая народом. Крики, гул толпы… Кругом партии рабов в оковах, выставленные на продажу… Сенатор, прищуривши глаза, расспрашивает про него комиссионера, намереваясь его купить. «Почему он так худ и кашляет, а глаза у него слезятся?» – «Да он из рудников Испании, и теперь больше не годится для тамошней работы». – «Значит, его здоровье плохо?» – «Какое там “плохо”! Богатырь! Попробуй его хорошенько покормить, да не наваливай слишком много работы, вот и увидишь, каким через год он станет, жирнее хорошего каплуна будет…» Сенатор соображает, какую выгоду он получит, купивши дешево раба и подкормивши его… Испанец куплен и становится рабом знатного сенатора… Но что это? кто-то усиленно трясет его за плечо, и ему кажется, что он плывет по бурному морю. Уж глухая полночь, и ему с приятелем пора домой. Хозяин кабачка выпроваживает засидевшихся посетителей.

2

Рано утром отправилось испанское посольство к патрону. Кривыми уличками пробирались послы к дому сенатора. Они сбросили свои грубые одежды и принарядились в пестрые ткани и римские сандалии. Слуги несли за ними дары сенатору. Сумрачны были их лица, невеселы их мысли. Много печального узнали они вчера. Встретили они, например, образованного грека-раба, секретаря известного римского оратора. Он порассказал им про положение провинций: живется плохо не в одной Испании! Горбоносые римляне, похожие на хищных птиц, стаей диких хищников налетают на богатства своих провинций. Везде не рады их господству, потому что римляне считают завоеванные провинции добычею римского народа. Этим взглядом руководятся и преторы и их подчиненные, попадающие в провинции. За свою службу они ничего от государства не получают, и им строго запрещено торговать в провинциях; зато они стараются за короткий срок своей власти награбить, сколько возможно; они собирают деньгами, натурою, рабами, одеждою, утварью, предметами роскоши, редкими птицами и животными и т. п. По закону их можно привлечь к ответственности; но они знают, что в сенате сидят их приятели, которые посмотрят сквозь пальцы на их поступки, а потому и не боятся суда.

Каждый год отправляются преторы в провинцию. За ними тянутся всякого рода люди: масса чиновников их канцелярий, которые берут взятки, надувают провинциалов, – от них не жди справедливости. Потом едут купцы-откупщики; они берут на откуп сбор налогов и при помощи военных отрядов претора взимают налоги в двойном количестве. и, наконец, провинциала подстерегают банкиры, чтобы в случае нужды ссудить его нужной суммой за баснословные проценты. В такие критические минуты они являются спасителями; зато, когда приходит время расплаты, они взыскивают ее беспощадно при помощи отрядов претора и берут последнее, что осталось у провинциала после претора и публикана. А попробуй пожалуйся на них претору, как советует закон! Не только ничего не добьешься, а еще попадешь под подозрение и при случае пострадаешь от зоркого глаза чиновников…

Мысли испанских послов были прерваны внезапною остановкой. Они были почти у цели, когда на одном из перекрестков следование претора со свитою, отправлявшегося в провинцию, преградило им путь. Оно было так торжественно, что занимало всю улицу и мешало движению.

Вновь назначенный претор только что совершил торжественное жертвоприношение на Капитолии и принес клятву богам исполнять и свято хранить предписания сената и законы провинции. Теперь он торжественно двигался через Рим, чтобы, достигнув моря, сесть на корабль для дальнейшего следования к месту назначения.

Впереди процессии шли трубачи; за ними выступали ликторы, за которыми на коне ехал сам претор. Позади него толпами спешили его слуги, рабы, разные писцы, счетчики, вестовые и т. п. В их рядах сразу можно было приметить хитрого писца, специалиста за хорошую цену составлять прошения. Вот мелькнула пухлая физиономия счетчика, который за большую плату всегда услужит богатому человеку и вычеркнет его из списка платящих дань. За густою толпой тучных чиновников претора и рабов ехал верхом легат, помощник претора. Рядом с ним – квестор, казначей провинции; в пухлых ручках, унизанных кольцами, он держал веер, которым обмахивался от жары и закрывался от пыли. Дальше двигались друзья и прикомандированные к претору. Кого тут только не было: и сыновья богатых нобилей, начинающие свою службу, и личные друзья претора, и его приживальщики, и родственники, племяннички родные и двоюродные, тоже начинающие карьеру или жаждущие славы. Все они приедут обратно, если не богачами, то с туго набитыми кошельками.

За воротами Вечного города к претору присоединились войска – необходимая опора его власти. Присоединились они за городом, потому что вооруженные отряды доступа в Рим не имели. Здесь же претору вручили торжественно insigna imperium (знамя) в знак его власти…

3

Целый час прождали послы, пока проследует претор со своею свитой; наконец они могли двинуться. С тревогой спешили они к дому сенатора, страшась опоздать, но попали вовремя, хотя деловой день римлянина начинался рано. По каменным ступеням вошли послы через вход, украшенный колоннами, и вступили в обширную переднюю комнату сенаторского дома. Здесь уже шумною, гудящей толпой собрались клиенты и друзья сенатора; пожаловали и его прихлебатели, чтобы пожелать доброго утра, поговорить о деле или просто получить приглашение на обед. Знакомый нам раб-испанец устанавливал очередь и пропускал посетителей в главную часть дома. Сразу заметил он вошедших и указал им место… С презрением и любопытством оглядывали римляне новоприбывших. Поминутно входили и выходили от сенатора посетители, громко переговариваясь о своих делах. Долго пришлось ждать нашим знакомым очереди: наконец, она настала.

Добродушный, лысый римлянин встретил их: это и был сенатор. Курчавый грек, секретарь сенатора, стоял со стилем и пергаментом в руках немного поодаль. С другой стороны, почтительно наклонив туловище, помещался переводчик, ожидая своей очереди. На столе уже лежало несколько свитков с просьбами.

Послы подошли и, отвесив низкие поклоны, сложили у его ног свои дары: слитки серебра, амфоры с причудливым геометрическим рисунком из кружочков и треугольников и великолепные шкуры оленей, черных медведей и бурых лисиц. По знаку сенатора проворные рабы бесшумно унесли подарки. Тогда только, убедившись, что их дары приняты, из среды послов выступил седовласый, но с огненным взором аревак[46] и обратился к нему с речью:

– Великий господин! Всемилостивый повелитель! Мы прослышали про твое мягкое сердце, про твое ласковое отношение к провинциалам. Преклони ухо твое и выслушай нас. Великая комиссия из десяти римских сенаторов со Сципионом Эмилианом во главе[47] устроила нашу провинцию. По их приказу было переписано все население нашей страны, после чего строго определено, сколько дани должно платить население, а также сколько вспомогательных войск выставлять римскому претору. Мы надеялись безмятежно жить под могучей защитой Рима. Так и было до прибытия претора прошлого года[48]. Новый претор забыл законы божеские и человеческие. Да избавят нас боги от подобного человека!.. Но я расскажу все по порядку.

Мы, жители долины, пахали свои поля и пасли на лугах стада овец и коней. Но вот в горах появились шайки разбойников и стали нас грабить. Мы думали, что римский претор защитит нас от них. И правда, вскоре после своего прибытия он обещал нам свое покровительство. Но только, странное дело, он потребовал с нас заложников в обеспечение того, что мы не будем помогать горцам, как будто мы были ему врагами, а не они. Мы не догадались тогда, что тут крылась хитрость, и выдали заложников. Претор отправил свои отряды в горы. Но здесь его постигли неудачи: шайки разбойников или уходили от преследования в горы, или разбивали его отдельные отряды. И он не мог получить той выгоды, на которую рассчитывал: ему не достались пленные для продажи в рабство, он не мог отобрать и награбленного разбойниками в свою пользу.

Тогда раздосадованный претор решил возместить на нас свои убытки; он потребовал, чтобы мы выкупили у него заложников. Что было нам делать? Противиться могущественному претору было безумием. Мы решили подчиниться. Для получения выкупа он прислал своего квестора, да кстати велел ему собрать и подати. Вот тут и началось наше несчастие: алчные чиновники захотели собрать с нас и то и другое в двойном количестве. Чтобы составить эту огромную сумму, они отбирали у нас не только серебро в слитках и серебряную посуду, но и хлеб, меха, коней. Плач жен и детей встречал их. Мы только хмурились, но, наконец, не выдержали и решили жаловаться претору… Вместо обещанной защиты он прислал на помощь квестору отряд легионеров. Разоренными остались наши усадьбы после ухода римлян. Даром пропали труды многих лет.

И вдруг сердце претора как будто смягчилось. Он прислал нам сказать, что входит в наше положение и хочет нам помочь. Он будто бы прослышал, что мы в бедственном положении, что наши земли дают плохие урожаи, и решил отвести нам новые, плодороднейшие земли в другом месте. Претор велел разделиться нам на три партии и собраться со своими семьями и всем добром в разных местах. Мы так и сделали. И что же? Когда мы, побросав родные усадьбы, собрались в назначенных местах, безжалостный претор приказал отобрать у нас оружие, а взамен новых земель велел своим кровожадным солдатам наброситься на нас и наказать, как бунтовщиков. Началось зверское избиение: полилась горячая кровь, к богам понеслись стоны обманутых, природа и небеса ужаснулись невиданному делу. Только женщин и детей оставили римляне в живых, чтобы продать потом в рабство. Окончив свое кровавое дело, довольный претор приказал свезти к себе, в качестве добычи, наши двухколесные повозки со всем добром.

Так были мы им обмануты, разорены, наши жены и дети превращены в рабов; только немногие спаслись от меча легионеров, в том числе и мы, чтобы принести тебе, всемилостивый господин, свои жалобы и просить защиты.

Старик кончил. Во время речи тень нетерпения пробежала по лицу сенатора. Что мог он сделать? Ведь он сам помещал свои деньги в откупа податей в провинции. Его подставные публиканы-откупщики (сами сенаторы не могли заниматься откупами) не менее жестоко взыскивали с помощью преторских солдат деньги с провинциалов. Не далее как в прошлом месяце целый городок в Азии восстал против его агентов. Пришлось обратиться тоже к военной помощи, потому что римляне должны получать выгоду от завоеванных стран, да притом с дикарями нечего церемониться. Демократы провели закон о привлечении к ответственности преторов провинций за незаконные поборы и за грабеж населения. Они думают, что сенат станет возиться с такими пустяками!

…На этом месте размышлений сенатора старик-аревак кончил, и сенатору надо было что-нибудь отвечать, чтобы не лишиться своей популярности; он добродушно кивнул головой послам и приказал переводчику передать, что доложит обо всем сенату и похлопочет по их делу, но за исход просьбы не ручается, потому что у сената и так много дел, а их претор – влиятельный человек, да и сами они виноваты, что оказали сопротивление его чиновникам. Милостивым движением руки он дал знак, что аудиенция кончена, и послы удалились.

Вскоре испанцы уезжали к себе на родину из Вечного города. Их дело окончилось неудачей, несмотря на то что знакомый нам сенатор пустил в ход всю силу своего красноречия, приводя всевозможные доводы. Сенат не стал заниматься подобной мелочью и отнимать у себя время от более важных дел; на очереди было дело Югурты. нумидийского царька. Сенат решил, что испанцы сами виноваты во всем и наказаны поделом за сопротивление чиновникам претора, т. е. ответ был таков, как предсказал сенатор.

В италийском муниципии

С. Радциг

1

По ровной и гладкой Аппиевой дороге на юг от Рима направлялась целая процессия. Толпы рабов и слуг самого разнообразного вида и национальности двигались тут, кто пешком, кто на лошади или на муле, несколько повозок с багажом и женской прислугой, целый отряд музыкантов с различными инструментами, а позади человек 30 гладиаторов.

Посредине всего этого поезда ехал довольно большой и вместительный экипаж вроде кареты. Там восседал, развалившись на мягких подушках, важный мужчина средних лет, закутанный в дорожный плащ. Рядом с ним сидела его жена.

Это был ди. ктатор, высшее должностное лицо[49] небольшого городка Ланувия, Тит Анний Милон, один из богатейших людей не только в своем городке, но даже и в Риме. Огромные поместья были у него близ Ланувия и великолепный дом в самом городе. Чуть ли не половина города была у него клиентами, а остальные чувствовали над собой его силу. Пожелает он дать пастбище на своих лугах – будет где пасти скот; даст для запашки свою землю – можно работать крестьянину; а без его благоволения многим придется остаться без заработка.

Ланувий, куда ехал Милон, был старинный римский муниципий в Лациуме, в 18 милях от Рима. Муниципиями назывался особый разряд италийских городов, которые пользовались своими законами, управлялись своими выборными и несли известные обязанности по отношению к Риму. Одни из этих городов имели полные права римского гражданства, другие – с разными ограничениями, напр. без права подачи голоса в римском народном собрании. Гражданами этих городов было исконное местное население, в противоположность колониям, которые составлялись из присланных в данную местность римских граждан.

Милон время от времени обращался к ехавшему подле кареты всаднику с вопросами о различных делах, которые ожидают его в Ланувии: то о судебных делах, которые ему как диктатору предстояло там разбирать, то о приведении в порядок архива, в котором хранились списки местных граждан, то о ремонте общественных зданий и взыскании недоимок.

Собеседник, только недавно прибывший в Рим из Ланувия, почтительно и обстоятельно докладывал обо всем этом. Это был вольноотпущенник, тонко изучивший, что требовалось его бывшему господину, и умевший вовремя услужить ему.

Римская дорожная повозка

Устройство римских муниципиев в общем являлось копией с устройства Рима. Тут были и сенат, члены которого обыкновенно назывались декурионами, и народное собрание, и магистратура, т. е. ряд высших чиновников. Во главе одних из городов, подобно римским консулам, стояли «два мужа», duoviri, к которым присоединялись эдилы и квесторы; в других во главе стояла коллегия «четырех мужей», quattuorviri; в третьих, как это было и в Ланувии, во главе стоял диктатор. При всех этих различиях в названии сущность управления оставалась везде та же самая. Милон, избранный на должность диктатора еще в июльские календы (1 июля) прошлого года, по обычаю вступил в исполнение своих обязанностей с января. Но, и вступив в должность, он большую часть времени проводил в Риме, оставляя исполнять за себя дела в Ланувии специально назначенного заместителя, так называемого префекта, одного из декурионов (местных муниципальных сенаторов). Милон принимал на себя должность диктатора только как известную честь; для горожан же важно было иметь в Риме заступником влиятельного человека. Известно, напр., как много потом хлопотал Цицерон за свой родной муниципий Арпин.

2

По тесным улицам Ланувия стояло оживление, когда Милон въехал в город со всей своей свитой. Теснота улиц и наплыв народа сейчас же сказались тут: пришлось оставить громоздкие экипажи и пересесть в поджидавшие у ворот носилки, высланные предусмотрительным управляющим для встречи господина с госпожой. Большинство свиты отправилось по более малолюдным улицам. Вскоре к носилкам присоединились некоторые из клиентов, проходившие в это время по дороге. Но, хотя они и расталкивали усердно встречных, носилки подвигались медленно среди множества всякого рода людей. Все почти население сосредоточилось на улице. Редко встречается тут человек, одетый в тогу – костюм римского гражданина; даже и граждане здесь предпочитают одеваться попроще, в более дешевую одежду. Около лавочек, которые попадаются на каждом шагу, особенно толпится народ. Вот лавочка сапожника. Это открытое помещение, наружная сторона которого заставлена прилавком. На нем красуется всевозможный товар; им наполнен и огромный шкап в глубине. Сам содержатель, пожилой человек, расхваливает свой товар нескольким посетительницам, которые сидят перед прилавком. Один из приказчиков примеривает им обувь, а другой зазывает посетителей. Вот мясная лавка, а вот продавец горячих напитков. В сосуде на ножках кипятится какая-то жидкость, которую он черпает для своих покупателей маленьким ведерцем. Со всех сторон несется громкий говор; тут и спорят, и бранятся. А то вдруг кто-нибудь затянет удалую песенку.

Дорога идет мимо форума. В глубине виднеются храмы богов, многочисленностью которых славился Ланувий. Перед храмом Геркулеса на алтаре совершается жертвоприношение. Множество всевозможных яств на особых блюдах возложено на алтарь. Жрецы с венками из листьев тополя на головах заняты священнодействием; хор поет песнопение о чудесных подвигах Геркулеса, и далеко слышатся слова молитвы: «Радуйся, порождение Юпитера, красующийся в сонме богов, приди благодатной стопой к нам и к твоим жертвам!» Под портиками, которые тянутся по сторонам, прохаживается праздный люд. В одной стороне столпилась кучка народу и идет оживленный разговор о событиях последнего времени – о восстании против Рима италийских союзников. Один из собеседников, пожилой уроженец Апулии, с жаром рассказывает о притеснениях, которым подвергаются его соотечественники от римской знати: «Несколько лет тому назад один молодой человек, даже не занимавший в тот год никакой из высших должностей, проезжал через нашу сторону, возвращаясь из Азии. Его несли в носилках. А тут повстречался с ним один пастушок, плебей из Венусии, да в шутку, не зная, кого это несли, и спросил: уж не покойника ли они несут? Тот, едва услышал это, велел остановить носилки и ремнями, на которых они были привязаны, велел стегать его, пока он не испустил дух».

Многие из собеседников явно сочувствовали восставшим, хотя, может быть, и далеки были от мысли самим поднимать оружие против Рима. Один купец из Кампании рассказал тут еще случай, бывший в его стороне: «Как-то к нам в Теан Сидицинский приехал консул. Супруга его сказала, что хочет мыться в мужских банях. Тогда нашему квестору Марку Марию и дано было распоряжение удалить из бань всех, кто там мылся. После она говорит мужу, что бани были приготовлены ей недостаточно быстро и были не очень чисты. И вот на форуме водрузили столб и привели к нему нашего квестора Марка Мария, человека знатнейшего во всем государстве, скинули одежды и били прутьями. И подобные вещи были не только у нас, но и в других городах».

Еще кто-то рассказал, как в одном из италийских городов римский магистрат под предлогом устройства колонии стал раздавать землю каким-то актерам, прогоняя с нее местных жителей. «А все почему это происходит? Потому, что мы не граждане, а только союзники. Попробуй кто-нибудь обидеть гражданина, он найдет себе управу в Риме. А с нами как хотят, так и поступают. Во время последних войн сколько было случаев, что воинов-союзников почти без суда, по приговору только военного совета казнили по одному подозрению, а римские граждане остались целы, потому что у них есть право обращаться в таком случае к суду народа! А между тем с нас требуют солдат в войска, и мы поставляем их больше, чем сами граждане. Они затевают эти войны, а мы за них сражаемся. Если достается от врагов добыча, они не делят ее поровну, а берут себе большую часть. Где же тут справедливость? Они называют нас союзниками, а превратили в подданных, почти в рабов».

Мясная лавка (Macellum)

Действительно, об этих несправедливостях говорили уже давно в разных концах Италии. Находилось и в Риме немало людей, хлопотавших о том, чтобы улучшить положение союзников. Наконец, марсы, самниты и многие другие из италийских племен взялись за оружие и попробовали основать свое собственное государство со своим сенатом и должностными лицами. Несколько лет продолжалась эта война, во время которой не раз и римские войска терпели поражения, и только тогда постепенно стало наступать успокоение, когда объявлено было о даровании прав гражданства всякому из италийских союзников, кто положит оружие и в течение 60 дней заявит свое имя римскому претору.

Вот кучка народу собралась около одной лавочки. Читают на стене большое, крупными буквами написанное объявление: «Пропала медная урна в этой лавке; кто ее доставит, получит 60 сестерциев (около 5 рублей на наши деньги); кто приведет вора, получит еще столько же». Рядом читают и другую публикацию: «Гладиаторы эдила Авла Светтия Церта будут биться в канун июньских календ, будет травля зверей». Затем были перечислены имена гладиаторов, которые будут выступать и с каким оружием. Надо сказать, что театральные представления и бои гладиаторов устраивались даже в самых захолустных городах, где не было и театров; зрители располагались там прямо на траве.

Вдруг из лавки, где продается масло, раздалась громкая брань и звон разбиваемой посуды. Туда только что вошел в сопровождении нескольких слуг местный эдил. Дошли до него слухи, что в этой лавочке торговля ведется не по совести. Вот он и вздумал заглянуть туда и проверить, по каким меркам отпускается товар. Следить за этим было обязанностью эдила. А для возможности проверки употребляемых торговцами мер на форуме хранились казенные меры, выставленные там по особому постановлению декурионов.

Но вот из лавочки с победоносным видом показалось и само суровое начальство во всем блеске своего достоинства. Ауфидий Луск, исполнявший обязанности эдила, прежде жил в Риме и был там простым писцом, но предпочел переселиться в родной город, чтобы тут изображать из себя начальство. И сколько важности было в его фигуре со всеми знаками достоинства – с пурпурной каймой на тоге и пурпурной полосой на тунике, в предшествии слуг с особой восковой свечей и кадильницей! Милон не мог удержаться от улыбки, глядя на эту процессию: другие люди и в более важных должностях держат себя гораздо скромнее.

Ауфидий не заметил Милона и направился в другую сторону, к храму Юноны, где делались приготовления к празднику этой богини. Еще ему предстояло много хлопот с устройством сценических игр на этом празднике. Тут требовались и довольно значительные расходы, которые высшие чиновники обязаны были покрывать из своих средств. Да, кроме того, один гражданин не в порядке содержит улицу против своего дома, и эдилам нужно привести ее в порядок, а расходы взыскать с виновного.

Торговая вывеска из Помпей

Вот, наконец, наши путешественники миновали форум и снова вступили в тесную улицу. Один дом невольно привлекает тут внимание прохожих. Высоко на стене красуется изображение слона, вокруг которого вьется змея (это талисман, предохраняющий от несчастия), а около сторожит маленький карлик. Большими красными буквами на белом фоне сделана надпись: «Гостиница; сдается столовая с тремя кушетками (на них возлежали во время обеда) и со всеми удобствами». Другими словами, тут, в трактире «Слон», посетители могут обедать не только в общем зале, который в маленьком городке естественно наполняется серой публикой, но и в более изящном и удобно обставленном отдельном номере.

Через открытый широкий вход можно видеть все помещение. Вот в одной стороне около круглого столика сидят четверо в дорожных костюмах. Прямо почти над их головами висят всякие съестные припасы – сыр, колбасы, лук и т. п. Обыкновенно римляне за столом возлежали, здесь же они сидят, так как собрались только наскоро закусить. С улицы приходит еще компания. Нетрудно уже по костюму узнать в них более зажиточных посетителей. Хозяин, как водится, рассыпается перед ними в любезностях и обещает угостить новоприбывших кушаньем из дроздов. Он тотчас же начинает жарить их, а тем временем двое местных шутов развлекают гостей, состязаясь между собой во взаимных насмешках. Все присутствующие покатываются от смеху, глядя на них: один так мал ростом, что не похож на взрослого человека, другой же перед ним прямо великан. Вдруг от очага вспыхнули заготовленные на полу дрова. Поднялся переполох; казалось, что сейчас вспыхнет все помещение. И смешно было видеть, как гости, не зная, за что приняться, то бросались тушить огонь, то спешили доедать свои кушанья. Впрочем, вскоре огонь был потушен, и все кончилось дружным смехом посетителей.

…Наконец, Милон перед большим и изящным домом, где его ожидает управляющий со всем штатом прислуги.

3

В июльские календы (т. е. 1 июля) происходили выборы диктатора на следующий год. В Ланувии с этими выборами соединены выборы и других должностных линь – эдилов и квесторов. Еще задолго до этого времени среди граждан начались предвыборные волнения. В городе было две партии, каждая хотела провести на высшую должность своего кандидата. Одни стояли за родственника теперешнего диктатора Гая Анния Милона, другие – за Тита Лициния Мурену, который, хоть не отличался ни благородством происхождения, ни богатством, тем не менее пользовался влиянием среди земляков. Имена этих кандидатов были заявлены диктатору, который должен был руководить всем делом выборов. Кроме них, заявлены были и еще некоторые кандидаты, хотя на избрание тех было мало надежды.

По обычаю, за некоторое время до выборов все эти имена были вывешены на городской площади. Сторонники отдельных кандидатов волновались, произносили речи перед публикой в разных общественных местах; сделаны были даже попытки расположить избирателей обильными угощениями – своего рода подкуп их, который потом даже карался законом. На стенах многих домов написаны были крупными буквами объявления, предлагавшие согражданам подавать голоса за того или другого. До нашего времени сохранилось немало таких надписей на стенах домов в Помпеях. Вот, напр., читаем мы там на стенах трех различных домов: «Лициния Мурену, честного мужа, прошу вас выбрать диктатором; за то да будет к вам благосклонна священная, святая Юнона Ланувийская». А на другой улице красовалось и такое пожелание: «Чтоб тебе исчахнуть, Лициний Мурена!» Встречалась и такая надпись: «Если кто не за Милона, сидеть тому с ослами!» Или вот Гая Куспия Пансу рекомендуют на должность эдила погонщики мулов. Так готовились к предстоящим выборам в Ланувии.

В день выборов с раннего утра, когда только еще брезжил рассвет, спешили ланувийцы на площадь. Там были уже сделаны приготовления для выборов. Все место было разгорожено на целый ряд площадок, в которых должны помещаться отдельные «курии». Так назывались деления муниципальных граждан, соответствовавшие разделению народа в Риме на центурии или трибы. Около возвышения с местом для председателя находился алтарь. На стене читали имена кандидатов. И тут же слышалась речь одного из недовольных: «Что это за чиновники у нас стали? То ли дело было прежде! Помню я Сафиния. На форуме гремел, как труба. А как обходился со всеми! Всем отвечал на поклоны, всех знал по имени, словно ты ему ровня!» Какой-то юркий человек подошел к нему и стал убеждать, что он будет совершенно доволен, если изберут теперь Лициния Мурену: будет и хлеб продаваться по дешевой цене, и деньги казенные будут целы, и игры будут устроены роскошнее, чем при других. «За него, – прибавил он внушительно, – подают голоса декурион Т. Копоний и трактирщик Ситтий Фирм».

На площади собралось большинство граждан, и стоял оживленный говор, когда стали подходить наиболее важные из местных деятелей – эдилы и квесторы, со знаками своего достоинства, жрецы, декурионы и между ними «десять первых» – комиссия вроде нашей управы, подготовлявшая материал для решения дел в сенате. Некоторые как-то особенно приветливы со всеми встречными, сами заводят разговор с ними, стараясь даже самого незначительного человека назвать по имени. Для этого сопровождают их особые рабы, на обязанности которых в случае надобности подсказывать господину имена встречных. Сразу видно, что это идут кандидаты.

Сцена в римской таверне (рельеф из Остии)

Вот наконец показался диктатор в предшествии ликторов, которые в противоположность римским идут не с фасциями (пучками прутьев), а с палками в руках. Все собрание засуетилось, пришло в движение. Глашатай громким голосом призвал народ на собрание. К алтарю приблизились жрецы, подвели жертвенных животных, чтобы испросить благоволения богов к предстоящим выборам. Принеся жертву и возгласив слова обычной молитвы о том, чтобы выборы пошли на благо и счастье народа, диктатор поднялся на возвышение, на председательское место, и в краткой речи призывал сограждан избрать на пост диктатора в Ланувии достойного человека, способного и в Риме отстаивать интересы своего муниципия. Он довольно прозрачно намекал при этом на своего родственника Гая Анния Милона. В муниципиях нередко высшие должности бывали заняты членами одной фамилии.

Потом диктатор пригласил к себе нескольких граждан и поручил им принимать от избирателей записки с именами кандидатов. Все они принесли торжественную присягу в том, что добросовестно будут вести счет подаваемых голосов. Но некоторым показалось этого мало, и они просили, чтобы диктатор допустил следить за правильностью подачи записок и их подсчета еще кое-кого из родственников избираемых кандидатов. Затем кинули жребий, какой курии голосовать первой, и началось самое голосование. Когда записки были поданы всеми в куриях, начался подсчет голосов, поданных за разных кандидатов. О результатах его передавались записки диктатору, а тот складывал их в особый ящик и потом, перемешавши их там, стал вынимать и читать одну за другой.

Надпись на стене в Помпее, относящаяся к выборам

Естественно, что не все курии избрали одних и тех же лиц. Но большинство их избрало Гая Анния Милона. Значительная часть присутствовавших громко приветствовала избранника. Диктатор тотчас же пригласил его приблизиться к себе и потребовал от него, если он желает исполнять на следующий год обязанности диктатора в Ланувии, для обеспечения сохранности общественных денег, которые будут у него в распоряжении, внести в соответствующем размере залог. Все это было уже заранее приготовлено, и деньги немедленно внесены. Торжественным голосом новоизбранный принес тут же присягу во имя Юпитера, Юноны Спасительницы, Геркулеса и богов-пенатов, обещая блюсти всегда законы государства и интересы своего муниципия. Тогда диктатор провозгласил Гая Анния диктатором на следующий год, прибавив обычное пожелание: «Да будет это благим, счастливым и благополучным для всего народа!»

Долго еще длилось собрание, подсчитывались голоса, поданные за кандидатов на другие должности. Некоторое замешательство произошло только при замещении должности квесторов. За двух лиц было подано одинаковое число голосов. Диктатор затруднился разрешить этот вопрос, но один из декурионов указал на обычай отдавать предпочтение тому, кто имеет больше сыновей.

На другой день новоизбранный диктатор устроил роскошный пир по случаю своего избрания.

Римский откупщик

Е. Богрова

1

Уже прошло несколько дней с тех пор, как цензорами были произведены на форуме публичные торги на целый ряд новых построек, долженствующих украсить Рим, и работа была уже сдана той компании откупщиков, которая согласилась сделать ее по наиболее дешевой цене, но обиженные конкуренты все еще не могли успокоиться. И теперь у Среднего Януса, т. е. в том месте, где улица Аргилет заканчивалась каменной аркой и сливалась с площадью форума и где происходило обычное сборище всех римских дельцов, коммерсантов, финансистов, банкиров и откупщиков, над взявшими этот подряд громко трунили, уверяя, что тот из предпринимателей, который по закону выставлялся компанией как поручитель за добросовестное исполнение работы и считался ответственным за нее своим состоянием, наверное, станет нищим. Мыслимо ли взять на себя работу по такой низкой цене! Из какого же материала они думают строить? Сбили цены, не дали нажиться другим и сами не наживут ничего и разорятся…

Два человека, стоявшие поодаль, прислушивались с снисходительным вниманием ко всем этим пререканиям. Они оба были чужды этому миру римских дельцов, пришли к Среднему Янусу в надежде где-нибудь призанять денег, познакомились случайно здесь же, на площади, и подружились. Речь их, хотя и латинская, все-таки выдавала, что они не римляне; действительно, один из них был помещик, приехавший из Сицилии, а другой, уже не раз бывавший в Риме, явился сюда теперь из Малой Азии, из Каппадокии, по поручению своего царя Ариобарзана.

– Какое волнение и сколько язвительных слов, – сказал каппадокиец, обращаясь к своему новому знакомому. – И из-за чего? Из-за какой-то, быть может, ничтожной постройки… Хотел бы я видеть, что же бывает на форуме, когда представители откупных компаний перебивают друг у друга сбор налогов с таможен, рудников, пастбищ, каменоломен, соляных промыслов и урожаев. Ведь сборы всех этих налогов и пошлин тоже отдаются цензорами с торгов, и это происходит в Риме через каждые четыре года. Как ликуют получившие на откуп провинцию, ведь действительно это дает им возможность нажить миллионные барыши! Они вносят тотчас же правительству требуемый задаток, а затем и все остальное, а между тем целые банды их служащих, вольноотпущенников и рабов вторгаются в провинцию, взятую на откуп, и вымогают при сборе налога гораздо больше, чем следует им по закону, теснят, унижают.

– Откупщики богатеют, а провинция разоряется и гибнет, – хмуро заметил сицилиец.

Доверенный царя Ариобарзана холодно пожал плечами.

– И все-таки, – сказал он, – Рим, получая из провинции все нужное для его жизни, хлеб, товары и драгоценные металлы, тем не менее крепко охраняет интересы откупщиков. И понятно почему… Обойди весь Рим, и ты не найдешь ни одного римлянина, который не был бы явно или тайно заинтересован в процветании откупных компаний. В кассы откупщиков постоянно притекают деньги со стороны. Сенаторы, которым запрещено участвовать в коммерческих предприятиях, умудряются все-таки через подставных лиц вкладывать в предприятия откупщиков свои капиталы; помещики, купцы, ремесленники несут откупщику свои сбереженья. Ведь это так выгодно: и капитал в надежных руках, и проценты получаются на него огромные. Богатые вкладывают большие деньги в дела откупных компаний, а менее состоятельные участвуют в делах компаний, внося незначительные денежные суммы, причем в любую минуту они могут перепродать свое участие в делах компании, т. е. свою долю или доли другому лицу…

Он внезапно умолк и сказал уже совсем другим тоном, понижая голос и указывая на пожилого человека, с озабоченным видом проходившего мимо них:

– Вот идет, если я не ошибаюсь, директор компании откупщиков, собирающей налоги с азиатской провинции. Однако он сегодня не в духе! Как он рассеянно и нелюбезно здоровается со своими знакомыми! Очевидно, он получил неприятное или тревожное известие с Востока или же…

Но сицилийский помещик перебил его с видимым нетерпением:

– Ты, может быть, думаешь, что я не знаю про вымогательства откупщиков, ты воображаешь, что Сицилии как будто бы легче, чем другим римским провинциям, если торги на сбор налогов делают в Сиракузах, а не в Риме, и откупщиком может быть и сицилиец, что поэтому там не бывает злоупотреблений при сборе налогов! Вот, например, я скитаюсь теперь в Риме. А ведь у меня было прекрасное, доходное имение, и я сам происходил из уважаемой и богатой семьи. Но я был принужден бежать оттуда, мне стала ненавистна моя же земля… Случилось это несколько лет тому назад. Являются однажды в наше имение сборщики собирать, как всегда, десятую часть урожая. Отец мой дает; но, несмотря на то что он уже прибавил зерна больше, чем следовало им по закону, они велят насыпать меру с верхом. Отец на это не согласился и поехал в город к главному откупщику жаловаться. Но тот принял его, глубокого уже старика, в высшей степени грубо, издевался, глумился, и старик всему покорился… Прошел год, являются снова сборщики, а урожай был неважный. Взяли зерна, сколько хотели, но все-таки им показалось мало, и вдруг начинают требовать еще денег. Мы дали. Все хозяйство пошатнулось. Наступает следующий год – снова требуют зерна больше, чем следует им, и денег, а когда, понимаешь ли, прямо уже нечем платить, задерживают все зерно на току и все сельские орудия… Тогда уже я не выдержал и отправился к главному откупщику, но он не удостоил меня выслушать, а велел схватить меня и привесить к дереву на городской площади… Отец занял денег у ростовщика за большие проценты, уплатил откупщику, и с этих пор нам не оправиться… Но ты не слушаешь?

Каппадокиец, действительно, слушал рассеянно, он был заинтересован тем, что происходило у Среднего Януса. Там шел оживленный торг. Несколько человек торопливо и преувеличенно развязно перепродавали по дешевой цене свои доли в восточных откупах, ссылаясь на целый ряд семейных обстоятельств, вынуждающих их поскорее закончить дела и выручить деньги. Римские дельцы, пользуясь этой спешкой, еще больше сбивали цены на эти доли и азартно скупали их, но большинство относилось к этим сделкам недоверчиво, опасаясь, уж не случилось ли чего-нибудь неблагоприятного для римлян в Азии. Та торопливость, с которой перепродавались доли, начинала казаться подозрительной.

Римский меняла

Каппадокиец молча соображал. Воображение уже рисовало ему мятеж и избиение римлян в азиатской провинции, о котором пока правительство скрывает, и сердце его переполнялось злорадством. Он холодно и как будто бы равнодушно отнесся к страданиям своего случайного знакомого. В Азии переживалось столько тяжелого, что по сравнению с тем гнетом, который давил Восток, участь Сицилии ему казалась сносной. Ведь на притеснения сицилийских откупщиков, людей маловлиятельных, происходивших из местных жителей, можно было жаловаться, и эти жалобы порой бывали услышаны в Риме. Но совершенно иначе обстояло дело с восточными откупами. Главные откупщики – миллионеры, живущие в Риме, – сумели привлечь на свою сторону и сенат и должностных лиц. В их предприятиях вложены деньги сотен и тысяч римлян – какое им дело до жителей Азии? Они заинтересованы только в том, чтобы восточные откупа давали как можно больше дохода.

Каппадокиец задумался. Ему представилась тяжелая картина разорения богатой провинции Азии, истерзанной откупщиками. Несмотря на золотые россыпи, плодородие почвы, мануфактурные дела, не хватает денег, чтобы уплатить все, что вымогают откупщики при сборе налогов. Приходится брать взаймы у римских ростовщиков, платить им огромные проценты. Но откуда взять требуемые ростовщиком и откупщиком деньги? И вот родители продают в рабство своих детей; несмотря на уважение к святыням, из храмов везут на продажу статуи богов… Долги растут, должник уж не может расплатиться и впадает в кабалу. Его держат в цепях, мучают на дыбе… Римляне, эти господа и победители, вмешиваются в дела маленьких государств, расположенных по соседству с их владениями, римские откупщики и ростовщики врываются к ним и позволяют себе всякие насилия, а Римское государство выдумывает всевозможные предлоги, чтобы заставить их платить. И цари напрягают последние денежные силы своих маленьких государств, боясь за целость своих престолов…

Вот и теперь несчастный царь Каппадокии Ариобарзан задыхается, как в тисках, и прислал в Рим нескольких доверенных лиц вымолить отсрочек по его векселям или же достать где-нибудь денег для уплаты процентов его римским кредиторам.

Каппадокиец встрепенулся, он вспомнил, по какому важному делу он приехал, решил обойти банкирские конторы, узнать последние деловые новости и двинулся к торговым рядам – табернам, находившимся вблизи храма Кастора. Северные таберны назывались новыми, а южные – старыми. Но и северные, ремонтированные вследствие пожара позже южных, уже приходили в ветхость. В этих строениях, сделанных из камня, обнесенных колоннами и портиками, помещались банкирские конторы, над ними были мезонины, жилые помещения, а еще выше, выступая над портиками, были устроены крытые балконы-менианы, откуда публика смотрела на гладиаторские бои, происходившие на форуме. Впрочем, уже поговаривали, что таберны следует уничтожить, и некоторые предусмотрительные дельцы и банкиры заблаговременно перенесли из таберн в портики базилик свои конторы. В этих базиликах, строениях с двухскатными кровлями, беспрестанно сновала шумная, говорливая толпа. Здесь, особенно в случае непогоды, происходили деловые свидания римских коммерсантов, заключались торговые сделки и займы, а в глубине базилик высились кафедры и происходили судебные заседания.

Однако приехавший из Каппадокии доверенный царя Ариобарзана предпочел пройти прямо к табернам, чтоб повидать здесь знакомого старика-банкира, прекрасно знавшего всех римских дельцов. У него он надеялся узнать последние римские новости. Присутствие сицилийского помещика нисколько не стесняло его и даже казалось желанным. Зная старика, было легче при постороннем человеке навести его на любимую тему об откупщиках и затем незаметно перевести разговор на то, что хотелось узнать. К откупщикам банкир относился с неизменным благоволением. Он обыкновенно начинал с похвального слова доблести одного откупщика, о военных подвигах которого он слышал еще от своего деда. Этот откупщик командовал небольшим отрядом и одержал блестящую победу. Впрочем, это было так давно, лет 200 тому назад… Теперь уже откупщикам не до военной славы, они отдают свои силы государству, служа ему на другом поприще, и освобождены от военной службы. Но и теперь все великое в государстве создается при помощи откупщиков. Мог ли бы осуществить, например, Гай Гракх целый ряд предприятий, направленных на благо народа, если бы его щедро не поддержали откупщики? Ведь для его новых затей потребовались огромные денежные средства – шутка ли, провести через всю страну новые дороги и устроить колонии на юге Италии и в Африке!..

Но при имени Гракхов каппадокиец обыкновенно терял самообладание и начинал задавать старику целый ряд язвительных вопросов. Ведь это, кажется, при Гракхах было присоединено к Риму Пергамское царство, т. е. провинция Азия, это с их разрешения хлынули туда римские откупщики собирать десятину? Щедро же отблагодарили Гракхи откупщиков за оказанные ими услуги… и кроме того, всему сословию богачей, у которых главное занятие – откупа, они еще отдали в руки суд!.. С тех пор нет управы на откупщиков, что бы они ни делали… Ведь их судят свои же люди!..

Старик сердился, и завязывался спор. Впрочем, его собеседник не забывал, что он сам житель Азии, и говорил осторожно, избегая резкостей, и незаметно переводил разговор на современное состояние Рима и на Рабирия Постума.

И старик разом смягчался: перед Рабирием Постумом, миллионером-откупщиком, который удостаивал и его иногда денежными поручениями, он благоговел.

Но сегодня старик был очевидно не в духе. Он сидел, как всегда, за своей конторкой, обнесенной решеткой, и хмуро считал деньги, принесенные ему каким-то рослым молодцом на хранение.

– Носятся слухи, что в Азии громят римлян!.. – сердито проговорил он, и тотчас же добавил: – Впрочем, я этому не верю. Сущий вздор!..

А волнение на форуме росло, распространялось в базилики, отрывало коммерсантов от обычных дел. Повсюду обсуждали горячо и нервно, что следует предпринять, если слух подтвердится. Упрекали римское правительство в бездействии, требовали немедленной отправки вспомогательных войск для защиты римских граждан. Паника охватывала весь форум.

– Если в Азии громят римлян, значит бьют ненавистных откупщиков и ростовщиков! – вполголоса, с затаенным злорадством пояснил каппадокиец своему безмолвному спутнику.

Подсчет денег

Он ликовал, но силился собой овладеть, и ему представлялось уже, как льют римлянам расплавленное золото прямо в горло – пейте!.. Вас томила такая жажда золота…

– Впрочем, когда подымается против Рима Галлия или Греция, и там начинают с избиения откупщиков, – небрежно пояснил он и перевел разговор на другое, указав в сторону Капитолия. – Вот храм Юноны Монеты, римский монетный двор; на форуме у храма Сатурна помещается здание римского казначейства, а вот недалеко высится храм Кастора, в крепких подвалах которого, за бронзовыми дверями, римские богачи хранят свои капиталы. Везде и повсюду – деньги, а у нас с тобой – ни денария!.. Впрочем, тебе я удивляюсь, на что ты рассчитываешь? В Риме установлено 12 % в год на каждый заем, но ведь именно поэтому провинциалам запрещено брать деньги взаймы в Риме; денежные сделки, заключенные с провинциалами в Риме, считаются недействительными. Провинциалы могут брать взаймы только в провинциях, где с них берут 48 % в год… Впрочем, ты, может быть, имеешь в виду занять у какого-нибудь влиятельного человека, который заставит сенат обойти законы и разрешить заем. В таком случае займи у Брута, друга Цезаря. Конечно, не он сам будет вести с тобой переговоры, а все будет устроено через подставных лиц. Уверяю тебя, что у Брута ты никогда в долгу не останешься – он из тебя выжмет последнее… Он способен пустить в ход все, даже военную силу, затравить, уморить голодом… Этот ростовщик еще развернется со временем и превратится в чудовище!.. Боишься его – займи у Помпея, великого Помпея, знаменитого полководца… Впрочем, я совершенно забыл, ведь тебе нужна, вероятно, какая-нибудь совершенно ничтожная сумма, – тогда тебе в Риме решительно делать нечего, отправляйся к себе домой и займи у любого римского солдата, ведь они все поголовно ростовщики…

Сицилиец, оглушенный всем этим потоком слов и задетый ироническим тоном своего собеседника, раздраженно сказал: «Обращайся к ним сам! Ведь тебе, кажется, нужны деньги для твоего царя!..»

Но каппадокиец не обиделся. Ни для кого в Риме не было тайной, что его царь совсем обеднел, и поэтому он ответил совершенно просто:

– Увы, все источники денег уже нами испробованы. У Брута уже взято, и много даже… У Помпея тоже взято… Веришь ли, тридцати трех талантов[50] не хватает, чтобы покрыть за месяц проценты, которые царь Ариобарзан должен платить по векселям…

Руины храма Кастора и Поллукса на Римском форуме

Сицилиец не дал ему договорить. «В таком случае займи у Рабирия Постума! – сухо сказал он, показывая, что и он хорошо знает всех римских дельцов. – Ведь это богач, которому теперь нет равного, он увеличил полученное им от отца наследство до невероятных размеров. Кажется, нет такого крутого предприятия, в котором не принимал бы участия Рабирий! Воображаю, какой доход дают ему таможенные откупа и какие здесь возможны злоупотребления!.. Из Азии Рим получает мануфактуру, парфюмерию. Из Египта – папирус, льняные и шелковые ткани с дорогими вышивками, ювелирные и стеклянные изделия… Сколько же за все это переплачивается лишнего на таможнях, чтоб с товаром обходились бережно и не задерживали его в пути. Даже когда я однажды вздумал переправить из Сицилии в Рим амфоры с медом, как меня измучили на таможне…»

Доверенный царя Ариобарзана нахмурился. Говорить о Рабирии, особенно в тоне осуждения, он не желал. Его царь был в долгу и у этого миллионера, но именно на его денежную поддержку он теперь снова надеялся…

Римская монета асс времен республики с изображением двуликого Януса и носовой части корабля

Разговор вдруг сам собой прервался, потому что на форуме поднялась суета. Вестовые, через посредство которых откупные компании сносились со своими римскими директорами и правлениями, оповещая их о ходе дел и о состоянии провинций, причем эти новости оглашались обыкновенно на форуме во всеуслышание, сегодня запоздали, и вот один из них, приехавший раньше других, присланный с донесением к Рабирию из Азии, стал в конторе Рабирия на стол и, как всегда, должен был сообщить последние известия с Востока. Стало тихо… И голос его, усталый и хриплый, громко разнесся по всей площади:

– В Азии все обстоит вполне благополучно…

Возгласы ликования и радости огласили весь форум. Сердито метались лишь те, которые поспешили продать свои доли по дешевой цене. Угадывали, что слух об избиении римлян в Азии был, вероятно, пущен лицом, желавшим за бесценок скупить доли. И несколько человек, по адресу которых сыпались угрозы, боясь расправы, поспешно удалялись с площади.

Из своей конторы твердой поступью вышел Рабирий Постум. Он был озабочен, но не делами Азии, а Египтом: он дал большую сумму египетскому царю Птолемею XIII, но этот царь внезапно лишился трона, изгнанный своими взбунтовавшимися подданными.

Каппадокиец при виде Рабирия растерянно заметался, выдвинулся вперед, чтоб обратить на себя внимание, и воскликнул льстивым, подобострастным голосом: «Вот, наконец, и само солнце Рима, озаряющее золотыми лучами всю огромную Азию»! – и он склонился перед Рабирием, приветствуя его низким восточным поклоном, как царя.

Рабирий не удостоил его ответом, даже не оглянулся, и проследовал дальше.

2

Знатный египтянин, личный друг и секретарь царя Птолемея XIII, окончил наконец свою речь, в которой он горячо просил Рабирия оказать царю поддержку и помочь ему вернуть трон.

Рабирий упорно молчал, и в его комнате, роскошно убранной, водворилась тишина.

Наконец Рабирий сказал: «Дела Египта идут все хуже и хуже. Сегодня я даже слышал на форуме, что следует наконец дать ход завещанию покойного египетского царя, в котором Египет подарен Риму, и присоединить его к Римскому государству».

– Но ведь нет такого завещания, Рабирий! А если оно существует, оно подложно!..

Рабирий холодно посмотрел на египтянина: «Но Цезарь, бывший консул и любимец народа, – внушительно произнес он, – Юлий Цезарь готов верить, что оно настоящее; чтобы отвлечь его мысли от египетских дел, царь Птолемей XIII вручил ему несколько лет тому назад 6 тысяч талантов, предназначенных для него и двух других влиятельных людей в Риме – Помпея и Красса».

Сказав это, Рабирий нахмурился. Большую часть этих денег царь занял у Рабирия и теперь не мог отдать долга. Нельзя было медлить больше, Птолемею нужно было во что бы то ни стало вернуть Египет, ведь Рабирий вовсе не имел желания потерять такие огромные деньги. Но, пользуясь бедственным положением царя, Рабирий стремился еще захватить в свои руки заведование всеми денежными делами Египта, и чтоб добиться этого, он притворялся теперь вполне равнодушным к дальнейшей судьбе Птоломея.

– И так время идет, – продолжал Рабирий. – Когда два года тому назад царь Птолемей XIII прибыл в Рим просить о заступничестве, я горячо откликнулся. Я дал ему взаймы денег, чтобы он мог склонить сенат на свою сторону. Затем я убедил царя уехать в Эфес и там ждать развязки. Но теперь, говоря откровенно, я охладел. Я дал так много, терплю такие убытки… Чего же вам больше, теперь вопрос об Египте, очевидно, приходит к концу. Римляне долго не знали, как быть с Египтом, и решили спросить совета у священных книг Сивиллы. И вот их ответ: «Царя Птолемея надо восстановить на троне, но только… не прибегая к военной силе…»

Он взглянул на побледневшее лицо своего собеседника, который раздраженно воскликнул: «Но разве возможно не прибегать к помощи войска! Эти беспокойные жители египетской столицы Александрии вечно волнуются, разве они захотят подчиниться добровольно?»

Рабирий продолжал равнодушным голосом: «Отчего же? Уважение к Риму так велико! Просите великого Помпея поехать в Египет вместе с царем Птолемеем в сопровождении двух ликторов или же обратитесь к каким-нибудь уважаемым сенаторам, быть может, они согласятся сопровождать царя при въезде его в Александрию».

И, не давая взволнованному секретарю Птолемея возразить, угадывая, что он хочет сказать, Рабирий продолжал: «Нет, нет!.. Что касается меня, то я только коммерсант! Друзья и так упрекают меня, что я слишком увлекаюсь делами иностранных царей. Я вам ничем не могу быть полезен».

– Рабирий! А твои деньги, твое золото – разве это не сила?

– И золотые копи истощаются, – холодно и упрямо отвечал Рабирий.

Наступило неловкое молчание.

– Твое состояние не пошатнется, – сказал, наконец, друг Птолемея. – Мой царь тебе так доверяет, что желал бы поручить тебе наблюдение за правильным поступлением всех налогов Египта. Рабирий, он желал бы тебя назначить министром финансов.

Рабирий был втайне доволен, но продолжал равнодушно молчать. Не отвечая согласием, он нашел все-таки своевременным показать, что готов заинтересоваться будущим Египта, и стал осторожно намечать образ действий.

– Я бы все-таки посоветовал царю Птоломею обратиться к проконсулу Сирии Габинию, – сказал Рабирий. – У него довольно большое войско, и сам он человек ловкий и жадный. Если ему пообещать 10 тысяч талантов, он двинется в Египет со своим войском и сломит его упорство… Не трудись возражать, я предвижу все, что ты скажешь. Ты воображаешь, что Габиний не решится на это. Римское правительство запретило своим полководцам вмешиваться, не имея его разрешения, в дела союзных царей. А здесь к тому же против военного вмешательства высказались сами боги. Идти войной значит оскорбить священную волю богов. Но 10 тысяч талантов! Ради них можно рискнуть… Тем более что я бы мог повлиять на Помпея… Кстати, ведь царь Птолемей и ему много должен?.. Не делай жеста стеснения!.. Конечно, Помпей человек осторожный, бережет свое доброе имя и не захочет путаться в такое дело!.. Но, если я его попрошу, он напишет несколько сочувственных слов царю Птолемею, очень и очень благожелательных. Птолемей покажет это письмо Габинию, а Габиний, человек умный, прочтет между строк, что Помпею будет приятно, если царю Египта будет оказана услуга, и что в случае негодования Рима Помпей употребит свое влияние, чтоб замять дело… Знаешь ли, когда обещано 10 тысяч талантов!..»

Рабирий умолк. Молчал и секретарь Птолемея. Он ненавидел Рабирия и восхищался им. Для него Рабирий был олицетворением могущества и силы денег. Этот миллионер-откупщик располагал судьбами союзных царей, помыкал Римом, сенатом, высшими должностными лицами и из своей конторы, силой золота, управлял всем государством.

– Впрочем, если я захочу… – самоуверенно начал он.

– Если ты захочешь, – подхватил друг царя, – Птолемей будет в Египте! – И после недолгой паузы прибавил: – Ты, Рабирий, ты можешь все…

Римская школа

С. Радциг

1

Было еще раннее утро, когда Гай, мальчик лет 13–14, вышел из дому. Одет он был, как и все сыновья свободно рожденных римлян, в претексту, т. е. тогу с пурпуровой каймой, которую меняли на обычную тогу зрелых мужей лишь по достижении 16–17 лет. Длинные волосы на голове, посвященные до того же возраста божеству, и золотая булла – ладанка на шее – дополняли наряд мальчика. Он шел в сопровождении своего дядьки, педагога-лидийца, который нес в левой руке в особого рода цилиндрическом ящичке (capsa) учебные принадлежности и отдельно вощеные таблички, служившие для письма. По всему было видно, что они направлялись в школу.

В Риме так же, как и в Греции, лет с 7 мальчики поручались попечению рабов. Конечно, все их руководительство было чисто внешнего характера: они должны были следить всюду за своими питомцами, чтобы они держали себя прилично и на улице и за столом, провожать их в школу и т. п. Потому и назывались они первоначально просто провожатыми, спутниками или руководителями, а впоследствии к ним было применено греческое название педагогов.

Трудно было старому лидийцу поспевать за живым и резвым мальчиком и нередко приходилось прибегать и к мерам строгости – то дать подзатыльник, то отодрать за уши. А он то убегал далеко вперед, то останавливался, чтобы углем написать на стене что-нибудь из тех стихов, которые разучивал в школе, или чтобы нарисовать чудовищную голову. В Помпеях стены домов сохранили немало образцов такого художества.

Мальчик издали заметил кого-то из своих сверстников и побежал догонять его, оставив далеко позади себя лидийца, который мерно постукивал по мостовой своим высоким изогнутым посохом. «Куда ты? стой!» Но не так легко было остановить мальчика. И долго лидиец ворчал, вспоминая былые времена. «Прежде-то разве так было? Юноша и в 20 лет не смел отойти от своего педагога. А коли опоздать к занятиям в школу, так от учителя такой нагоняй будет!.. Да и потом на плохом счету будут и ученик, и его педагог. А когда сидит мальчик на скамье у учителя да, читая книгу, ошибется хоть в одном слоге, бывало, так расцветят ему шкуру, словно у кормилицы шаль…»

Эти рассуждения старого лидийца прерваны были шумом, который раздался на перекрестке с боковой стороны. Толпа мальчиков лет 7—10, довольно бедно одетых, отправлялась на свои уроки куда-то за город. Нередко бывало в Риме, что учителя низшей школы, не имея порядочного помещения в городе, уводили своих питомцев на чистый воздух за город и там вели свои уроки.

2

Все ученье молодых римлян представляло три ступени. Лет 7 детей – не только мальчиков, но и девочек – отдавали в школу начального учителя (litterator), где они обучались чтению и письму, а также счету; 12–13 лет они переходили в школу грамматика. Тут они занимались изучением и толкованием родных писателей, проходили арифметику и геометрию. В сравнении с греческой школой дело осложнялось еще тем, что, кроме родного языка, римские дети с раннего возраста обучались еще греческому языку. В 16 лет юноша «надевал тогу мужчины», т. е. делался совершеннолетним и начинал готовиться к общественной деятельности, обучаясь в риторской школе.

Сцена из детской жизни (рельеф гробницы)

На одной из площадей Рима, среди нескольких лавчонок мелких торговцев, помещается «лавочка» (taberna) школьного учителя. Еще издали слышны оттуда детские голоса. Там идет зубрежка.

Занятия начинались в римских школах очень рано, нередко еще при свете огня. Еще темно, еще не начинали работать ни в одной мастерской, а десятки школьников уж собираются в школу. Им приходится приносить с собой для освещения лампочки. От множества ламп стоит страшная копоть, которая садится на все предметы.

Помещение школы совершенно открыто так же, как в лавочках, где торгуют всякой всячиной, так что уличный шум нередко заглушает слова и мальчиков и учителя. Но учителя того времени не находили в этом особенного неудобства. Правда, иногда ставили какие-нибудь ширмочки, чтобы дети не отвлекались от своего дела тем, что происходит на улице. Но нередко бывало и так, что учителя начальных школ давали уроки и прямо на улице. Всякий прохожий мог тут остановиться и следить за ходом учения. При такой простоте нравов нетрудно представить себе и простоту всей школьной обстановки. Стул со спинкой для самого учителя, возле него особый ящик вроде ведра (scrinium), в котором сложено несколько свитков книг, нужных для преподавания, и простые табуретки для учеников – вот и все. Нет даже столов, потому что пишут, кладя таблички на колени. Да и табуреток не хватает на всех учеников, так что некоторым приходится располагаться на полу.

Делом начального обучения и даже среднего обыкновенно занимаются вольноотпущенники. Прут и ремень, которые лежат около стула учителя, всем мальчикам хорошо знакомы. За малую провинность бьют по руке, за более крупную – уж настоящая порка. Эти наказания – совершенно обычное явление в римской школе, и немало было учителей, которые надолго потом оставили этим память у своих воспитанников. Так знаменитый поэт Гораций вспоминает про своего учителя, «драчливого» Орбилия.

Самое преподавание в общем шло так же, как и у греков. Учитель занимался не сразу со всем классом, как это делается в наше время, а с каждым учеником отдельно. Одному он задает учить названия букв, другому намечает на его табличках очертания букв, чтобы он привыкал к письму, обводя своей рукой намеченное, третьего заставляет писать склады, сочетания букв в отдельные слоги, четвертого – по нескольку раз писать нравоучительную фразу. И мальчики усердно царапают своими стилями, т. е. острыми металлическими палочками, кто – по навощенным деревянным табличкам, кто – на черепках от битой посуды. Старшим ученикам нередко учитель поручает следить за младшими и помогать им в работе.

Раб-педагог с воспитанниками.

Терракотовая статуэтка

А вот несколько учеников постарше должны уж писать не на табличках. Они достали из своих сумок тоненькие тростниковые палочки, у которых один конец остро отточен наподобие наших перьев, развели водой в небольшой баночке черную краску – сепию, которая должна заменять чернила. Учитель дал им по небольшому листу папируса, уже бывшего в употреблении. На одной стороне его было уже что-то написано. Но написанное там теперь было больше не нужно, а чистой стороной еще можно воспользоваться. Для школьных потребностей слишком дорого стоило бы употреблять совершенно чистый, хороший папирус! Так как книги были довольно дорогой вещью, то в школьной жизни старались обойтись без них. То, что требовалось заучить, учитель обыкновенно диктовал ученикам.

И вот он на память диктует отрывок, постоянно разучивавшийся в школе, из латинского перевода гомеровской «Одиссеи». «Про мужа мне, Камена, про хитрого поведай». Еще под конец 1‑й Пунической войны стала чувствоваться в Риме настоятельная потребность в расширении образования. Сближение с греками, которые настолько превосходили своей культурой грубых и необразованных римлян, привело к тому, что именно греки стали наставниками подраставших поколений. А так как в то время еще не было у римлян литературных произведений, которые бы можно было читать с учениками, то один из таких греков и решил для школьных потребностей перевести на латинский язык гомеровскую «Одиссею». Это был Ливий Андроник, который и стал первым латинским поэтом. Его перевод впоследствии казался грубым и нескладным, но в течение нескольких столетий на нем воспитывалась вся римская молодежь.

Учитель диктовал стих за стихом из этой поэмы. Многое в записываемых словах было непонятно для школьников. Но в том-то и было преимущество таких устаревших произведений, что, записывая под диктовку и заучивая их, дети попутно усваивали из объяснений учителя и множество своеобразных выражений родного языка и новых для них понятий. Кто это называется именем Камены? Сейчас же следует объяснение, что так переведено греческое слово «Муза». У римлян были божества, покровительницы искусств, Камены, которые с течением времени под влиянием греческой культуры и греческих религиозных представлений уступили место греческому имени Муз. А это выражение «поведай» – разве оно употребляется в обычном разговоре? Опять старинное выражение.

Письменные принадлежности (фреска из Помпей)

Группа мальчиков, заткнувши уши, громко зубрит основу римского законодательства – законы 12 таблиц. Старинный язык и их сухой, канцелярский слог подчас совершенно непонятен для детей. Но воспитатели думают, что будущий гражданин должен прежде всего знать хорошо.

Маленький Квинт весь поглощен счетом. На коленях у него особая счетная доска – абак. Рядом с ним другой мальчик, поменьше его, считает вслух по пальцам, пальцами левой руки считает единицы, а на правой руке отмечает десятки.

В другом конце между тем несколько мальчиков заняты делением асса. Асс – это римская монета, которая первоначально соответствовала стоимости фунта меди и делилась на 12 унций. Но с течением времени стоимость его упала до 2–3 копеек на наши деньги.

«Ну, скажи, сын Альбина: если к 5 унциям прибавить одну унцию, что получится?» Ученик затрудняется ответить. «А ты мог бы сказать», – говорит учитель. Сконфуженный мальчик спешит ответить наобум: «Третья часть асса». – «Э, плохо! Так-то ты будешь беречь свои денежки. Прибавляется унция, что же выходит?» – «Пол-асса», – восклицает вдруг сообразивший мальчик (1/2 асса составляет 6 унций).

Со стороны послышались всхлипывания мальчугана, который только недавно стал ходить в школу. С непривычки не может он освоиться с школьными порядками, и не дается ему наука. Делать нечего, подходит к нему учитель и, чтобы утешить, сует в руку пряник.

К учителю один за другим подходят ученики – кто читает, кто показывает написанное. Время идет. Уже около полудня. Внимание утомилось; все ждут не дождутся, когда наступит перерыв. Вот, наконец, учитель разрешает идти домой, чтобы позавтракать. С нетерпением бегут школьники домой. А потом, после некоторого отдыха, снова пойдут на занятия…

3

Двенадцати лет Гай поступил в школу грамматика. Это была средняя школа. Вообще образование в Риме было личным делом каждого гражданина; государство совершенно не вмешивалось ни в какую отрасль образования, и в республиканский период школы только и были частные. Тем не менее мысль о необходимости хотя бы начального образования твердо держалась в римском обществе. Правда, средняя и в особенности высшая школа в большинстве случаев были уделом лишь зажиточных людей. А богачи нередко давали своим детям и домашнее воспитание.

Гай выучился уже в начальной школе читать, довольно бегло писал и считал. Готовясь, как и всякий римлянин из зажиточной семьи, играть какую-нибудь роль в общественной жизни, он должен был научиться владеть правильной речью, как устной, так и письменной. Вот к этому и клонилось образование в школе грамматика.

Абак (римские счеты)

Само собою разумеется, что вести преподавание в средней школе было гораздо более сложным делом, чем обучать чтению да письму. Это уже требовало серьезного образования; надо было знать как пять пальцев и правила речи, и мифологию, и поэтов. Труд этот был тяжелый, а вознаграждался плохо. В большинстве случаев этим занимались вольноотпущенники.

Тесное и неприглядное помещение этой школы все-таки несколько лучше обставлено, чем «лавочка» начального учителя. По стенам развешано несколько таблиц, в которых нетрудно узнать иллюстрации к Троянской войне. Некоторые из таких таблиц сохранились и до нашего времени. Они служили для наглядного прохождения курса.

Стены пестрят всевозможными надписями самих школьников. То это имена их, то стихи из разучиваемых произведений, латинских и греческих; иногда просто отдельные бессвязные буквы. Одни из этих надписей сделаны краской, другие просто нацарапаны стилем.

В глубине комнаты стоит изображение богини Минервы, которая почиталась как покровительница наук и искусств. Ей молятся при начале учебного года об успешности занятий (в праздник квинкватрий, с 19 по 23 марта).

В сторонке сидят провожающие мальчиков в школу педагоги и кое-кто из посторонней публики, а может быть, из родителей.

Мальчики сидят по своим местам, занятые каждый своим делом. Одни пишут изложение только что прочитанной басни, другие заучивают наизусть отрывок из какого-то поэтического произведения. Слышатся стихи и на латинском, и на греческом языке. А вот несколько старших мальчиков решают геометрическую задачу. На коленях у них видны особого рода доски, покрытые слоем тонкого песку. По этому песку они чертят геометрические фигуры. Назади несколько учеников тихонько играют в кости или орехи, пользуясь тем, что их не видит учитель.

Вдруг один мальчик подошел к учителю и стал просить его, чтобы он отпустил его домой, так как ему нездоровится. Учитель внимательно посмотрел на него. Действительно, глаза какие-то нездоровые. «Ну, ступай», – говорит учитель, начиная проверять поданный другим учеником папирус. Гай невольно усмехнулся про себя, слыша эту историю. Он прекрасно видел, как перед началом занятий этот мальчик натирал себе оливкой глаза.

Школьное обучение на форуме (фреска из Геркуланума)

Затем учитель подозвал к себе одного из старших учеников, и тот стал декламировать разученный им отрывок из трагедии поэта Пакувия (прибл. 220–130 г. до P.X.). Там рассказывалось, как Тевкр, брат славного греческого героя Аякса, кончившего жизнь самоубийством во время осады Трои, вернулся на родину, на остров Саламин. И вот встречает его отец, негодуя на то, что он вернулся один, без брата:

Ты разлучиться с ним посмел, один

На Саламин прийти к нам без него?

Пред взор отца предстать не побоялся,

Когда его на старости уж лет,

Бездетным сделав, истерзал,

Осиротил, разбил? Про брата смерть

И про малютку сына, что тебе

На попеченье отдан – все забыл ты…

Невольно весь класс притих, слыша трогательную, прочувствованную речь. Сейчас же началось подробное объяснение трагедии, а потом и недостатков в декламации мальчика.

Золотая булла римского мальчика

Около 6 часов длятся занятия в школе. А потом вся молодежь рассыпается в разные стороны. Целые толпы направляются на обширное Марсово поле. Там до поздней ночи слышатся крики и веселье – бег взапуски, игра в мяч, метание диска и т. п. Нередко в этих удовольствиях принимают участие и взрослые. Там же устроены на греческий лад и палестры для физических упражнений. Но у греков телесное развитие считалось необходимой отраслью образования, римляне же смотрели на это как на несерьезное занятие и допускали его только в часы досуга.

4

Заглянем теперь в школу ритора.

Риторами в древности назывались профессора красноречия. Наука эта создалась благодаря тому, что гражданам на разных поприщах их деятельности нередко приходилось выступать с публичными речами – в народном собрании, в сенате, на суде. Для этого, разумеется, нужна была некоторая подготовка, напр. знание законов, истории и т. п., да и нужно было просто напрактиковаться. Вот эту подготовку и получали молодые люди в риторских школах.

Педагог

Риторика возникла в Греции и в Рим перенесена была вместе с другими видами греческой культуры. Но долго она встречала очень враждебное отношение со стороны римлян старого закала, которые опасались, чтобы искусство красноречия не повело в опасную сторону, научая всякому делу находить оправдание. Они терпели еще это новшество, пока обучение производилось греками и на греческом языке. Когда же была сделана попытка обучения на латинском языке, цензоры в 92 г. до P.X. воспретили это. Только позднее размялось это предубеждение…

Довольно много народу собралось в просторный зал. Собрались не только ученики, но и некоторые из родителей, кое-кто из посторонних. На небольшое возвышение выступил молодой человек и с торжественным видом начал описывать, не жалея самых мрачных красок, ужасное поражение римлян при Каннах. Он должен был изобразить перед слушателями мнимую речь Ганнибала после этого сражения.

«Окружающие советуют мне, – говорил он от лица Ганнибала, – немедленно идти на Рим, чтобы захватить неприятеля совершенно обессиленным: на пятый день можно будет обедать в римском кремле, Капитолии. Надо, говорят они, явиться в Рим, прежде чем там получать известие о нашем движении; иначе Рим успеет оправиться от понесенного поражения, и тогда уже труднее будет овладеть городом. Мало победить неприятеля – надо и уметь воспользоваться победой». Оратор искусно подчеркивал блестящую сторону предложения: конечно, если занят будет Рим, война будет уже почти кончена. И не только в интересах карфагенского государства нанести сразу этот решительный удар, но и в интересах самого Ганнибала, так как тогда будет выиграна вся война, и это навеки обессмертит его имя. Но тут он перешел к противоположной точке зрения: не надо забывать и действительного положения вещей. Римляне дрались с такой храбростью, что предпочитали умирать на месте, чем спасаться бегством. Вследствие этого и карфагенское войско теперь обессилено и нуждается в отдыхе. Со стороны вождя было бы прямо преступлением делать такой рискованный шаг.

Эта речь была заранее обдумана и написана. Произносить ее нужно было наизусть. Как ни хорошо была она разучена, все-таки неопытный молодой человек несколько раз невольно терялся перед публикой, запинался и заикался, что портило впечатление. К тому же ему приходилось говорить не на родном языке, а по-гречески. Однако товарищи приветствовали его дружными аплодисментами.

Учитель долго говорил потом, что настоящий оратор должен, как актер, сжиться со своей ролью, переживать сам те настроения, который хочет вызвать у слушателей.

Трибуна оратора

После этого еще несколько человек произносили декламации на разные темы. В то время было довольно распространено, чтобы молодые люди пользовались руководительством кого-нибудь из видных ораторов, сопровождали его на форум и, присутствуя на судебных разбирательствах и политических сходках, постепенно присматривались к ораторским приемам. Теперь учитель и дал ученикам задачу использовать в качестве упражнения судебное дело об отравлении, на котором им пришлось присутствовать. Дело было тем интересно, что в нем не было прямых доказательств и все было построено на предположениях. Один ученик исполнял роль обвинителя; он приводил такие доказательства, что виновность противника казалась несомненной. В ответ на это тот произнес горячую речь, в которой доказывал, что все предположения обвинителя только подтверждают его невиновность. И чем неожиданнее подбирал он свои соображения, тем больший восторг вызывал среди слушателей. Самолюбие задето, бой разгорелся, взаимный нападения все жарче и жарче. Наконец, оба противника, истощив запас остроумия и находчивости, подали друг другу руки.

Громкие аплодисменты приветствуют будущих адвокатов. Старшие ведут беседу между собой, вспоминают отдельных ораторов, которых приходилось им слыхать. А кто-то говорит, что не худо бы отправить некоторых из этих будущих ораторов поучиться в Грецию – в Афины или на Родос, где теперь славятся школы красноречия…

Примечания

1

Порода камня.

2

Гней Тарквиний Римлянин.

3

См. «Древняя Греция. Рассказы о повседневной жизни», ст. «В новые страны».

4

Подробнее об этом смотрите выше.

5

Macrobius. Sat. Lib. III. 9. 7. 8. Перевод проф. Ф. Зелинского.

6

Ардея – город пограничного с римлянами племени рутулов, был в 444 году подчинен римлянами, и на его земли была выведена часть безземельных римских граждан – как можно думать, впервые во времена республики.

7

С половины V века вместо консулов часто (но каждый раз – с особого разрешения сената) выбирались для начальствования над войском военные трибуны с консульской властью; сделано это было в виде уступки плебеям, так как на должность военного трибуна их можно было выбирать, тогда как к консульской должности их еще не допускали.

8

Действительно, с конца V века одновременно с введением солдатского жалованья на римских граждан, подчиненных обязательной военной службе, в военное время, когда обычных источников дохода у римлян не хватало, стал накладываться налог (так называемый трибут). На него смотрели как на заем, сделанный у граждан на военные нужды, и в случае возможности он возвращался из военной добычи или из контрибуций.

9

Буквальное значение этих слов: здоровый, благополучный, стойкий.

10

Время распределялось у римлян по «стражам»; было 4 дневных и 2 ночных «стражи».

11

«Наnnibal ante portas!»

12

Бруттии – южноиталийское племя.

13

Губкой римляне счищали копоть, наседавшую в их домах от дыма очага и от масляных ламп.

14

Первые образцы построек римляне заимствовали у этрусков, народа, жившего к северу от Рима.

15

Служитель консула.

16

Плащ – верхняя парадная одежда древних римлян.

17

Так назывались в Риме люди, ставившие себя под защиту какого-нибудь знатного человека.

18

Асс – монета; см. рис. в ст. «Римский откупщик».

19

Выборный чиновник, следивший за порядком и благоустройством в городе.

20

Сестерций – серебряная монета.

21

Девушки, которые должны были поддерживать огонь на алтаре в храме богини домашнего очага Весты (см. 3-ю статью).

22

Первый каменный театр был построен только в I в. до Р.Х. Помпеем.

23

Умер при жизни отца. – Катон Младший, так называемый Утический, враг Юлия Цезаря, был правнуком Катона Старшего.

24

Рим с окрестностями был разделен на 35 округов или триб; римляне голосовали по трибам и подавали один общий голос от каждой трибы.

25

Перевод профессора Модестова.

26

Нобилями в Риме назывались потомки лиц, занимавших высшие государственные должности.

27

Таких отбирали для этой должности нарочно.

28

Самая большая первая комната.

29

То есть стать вольноотпущенником за свои заслуги.

30

Покровителю.

31

Римская аристократия любила здесь строиться.

32

«Илиада» в перев. Гнедича. Из песни IV и дальше из песни IX.

33

Главная еда у римлян происходила вечером.

34

Нимфа вод.

35

Общественные купальни, о них см. особую статью.

36

На римских пирах присутствовали иногда и женщины; большею же частью там была только мужская компания.

37

Маска вынималась из шкапчиков атриума.

38

Т. е. сенаторских.

39

Слово «кандидат» и значит «убеленный», облеченный в белое, в toga candida, в тогу, пробеленную меловым раствором.

40

Трибы – первоначально – сельские волости или округа, позднее введенные и для подразделения горожан. Город Рим тоже был разделен на несколько округов – триб. С III века всех триб (городских и сельских) было 35. В связь с ними было приведено тоже очень старинное военное деление граждан на сотни – центурии. В трибе стали считать по 10 «сотен» пехоты. Вне триб стояли всаднические центурии. Их было 18 – и в них записаны были самые состоятельные граждане. Таким образом всех центурий было около 370.

41

Он родился в 163 г. до P.X., а Кай в 153 г. до P.X.

42

См. выше статью «Римский крестьянин после войны».

43

См. дальше ст. «Римский откупщик».

44

Отца.

45

143 г.

46

Ареваки – испанское племя.

47

Это было в 133 г.

48

Это было в 112 г.

49

Не надо смешивать диктатуру в муниципальном городе с особой высшей должностью в Риме, которая назначалась в чрезвычайных случаях.

50

Талант – около 1200 рублей.

Content

Римская Республика. Рассказы о повседневной жизни
Составители: Н. Кун и др

Что мы знаем об италийской старине?

В царском Риме

Римлянин пред лицом богов

Патриции и плебеи в старом Риме

В старинном суде

В Сенате (280 г. до Р.Х.)

В купеческой республике Карфагене

Римлянин на войне

Ганнибал в Италии

Римский крестьянин после войн

На празднике сатурналий в Риме (II в. до Р.X.)

У Катона старшего

Триумф

Начало греческого просвещения в Риме

Из жизни одного нобиля

Консульские выборы в Риме во II в. до Р.X

Братья Гракхи

В римской провинции II века до Р.X

В италийском муниципии

Римский откупщик

Римская школа

Примечания