Древняя Греция. Рассказы о повседневной жизни

Составитель А. Васютинский и др.

Античный мир

© ООО «Издательство «Вече», 2022

Как жили греки в гомеровскую эпоху

А. Васютинский

I

Счастливо жилось старому царю Приаму за крепкими стенами Трои. Большие каменные покои, сложенные из гладких обтесанных камней, вмещали все его многочисленное семейство: пятьдесят комнат тянулись вдоль широкого коридора, и жили в них пятьдесят женатых сыновей царя, да с другой стороны двора было двенадцать комнат для дочерей царя с их мужьями. Много видел старик на своем веку, и богатым своим опытом часто помогал своим подданным: всегда чтут люди знание и опыт. Но, не будь у него многочисленных сыновей, кто знает, удержал ли бы престарелый Приам в своих руках власть?

Не один опыт чтили люди тогда, а и крепкие мускулы, и телесную силу. Не будь у старика сыновей, и другой вождь мог бы захватить в свои руки правление городом Троей. Но за царя Приама всегда могли постоять сильные, могучие сыновья; если бы кто из знатных и родовитых вождей города возгорелся желанием в чем-нибудь поперечить старому Приаму, он должен был бы опасаться гнева и мщения его сыновей и многочисленной челяди. Рабам жилось хорошо: царь престарелый не притеснял их, сытно кормил, но не спускал и провинности, сурово наказывал, иногда даже смертною казнью.

Как было в обычае, троянцы выделили царю за его суд и расправу отборный участок из мирской земли, мерой в несколько десятков десятин; близ дворцовых покоев насадил царь сад, приносивший много сладких плодов, остальная земля была частью под виноградником, частью под пашней; пашня давала обильный урожай. На склонах и в долинах лесистой Иды паслись у царя большие стада свиней, овец, быков и коров, табуны лошадей под присмотром бдительных рабов-пастухов. И за свою долгую жизнь много собрал Приам красивых изукрашенных кубков, тонко выделанных треножников, искусно кованных мечей с изящными резными рукоятками, а жена его и дочери хранили у себя много прекрасных тканей, тонких драгоценных покрывал и повязок, ожерелий, браслетов и других украшений.

Хотя и не близко к морскому берегу была построена Троя, но все же не долго приходилось идти к ней до долинам рек Скамандры и Сперхея предприимчивым купцам-мореплавателям. И скоро имя богатой Трои и славного гостеприимного царя Приама стало известно по всем берегам Эгейского моря. Но за счастливыми днями пришли несчастья и беды.

Шайки отважных удальцов-вождей с дальнего западного берега моря стали высаживаться на берегах Малой Азии, и долго приходилось царю и его подданным в жестоких боях отстаивать свою жизнь и свое добро. Началась беда не вдруг. Уже давно в город приходили вести о том, что большие толпы прекрасно вооруженных людей, приплывши с моря, грабят прибрежные поселения, мужчин убивают, а имущество их, жен и детей делят между собой. Так, узнали в городе Трое, что воинственные данайцы или ахейцы разрушили прекрасный киликийский город, откуда была родом жена любимого Приамова сына, Гектора. Старика-царя победители убили, всех его сыновей перебили, и лишь осиротевшую старуху-царицу отпустили на свободу за огромный выкуп. С тревогой ожидали троянцы и своей очереди.

Настало время жатвы. Хлеб давно уж налился и стоял стеной в поле; старик-царь решил, что пора жать. Высыпали в поле жнецы и мерными рядами стали жать тучные колосья. Три перевязчика ходили вслед за жнецами, а сзади прыгали дети, подхватывая падавшие колосья и подавая их перевязывать. Вышел и сам царь со скипетром в руках и стал под тенью старого дуба; с весельем смотрел он на обильный урожай: надолго хватит собранного хлеба. Но недолго пришлось ему услаждать себя приятным зрелищем своего богатства: приходилось идти на совет вместе с городскими вождями, главами родов, разбирать тяжбы. Пришел за Приамом глашатай и сказал, что все городские старшины уже собрались и ждут лишь царя. Поспешно отправился царь на городскую площадь: а там уж два человека шумно спорили о вознаграждении за убийство. Убийца, согласившись уплатить вознаграждение, чтоб избежать кровавой мести родичей убитого, клялся страшной клятвой, что он все без остатка уплатил, а другой уличал его в обмане. Каждый ссылался на свидетелей, которых привел с собою. Около споривших давно собралась густая толпа народа; быстро образовались две партии: одна стояла за убийцу, другая – за истца, родного брата убитого. Громкий крик споривших заглушался криками их сторонников, готовых уже доказать свою правоту рукопашной схваткой. Но вот подошел престарелый царь, глашатай дал знак к молчанью – и затихла толпа, умолкли противники. Приам вместе с знатными старшинами воссел с достоинством на больших тесаных камнях. Начался суд: выслушали и истца, и ответчика, и их свидетелей – и вот один за другим по порядку стали вставать старшины и, взявши в руки скипетр, говорить свой приговор. Посреди круга лежала немалая награда тому, кто положит справедливое решение, – два таланта. Суд не был тогда неизбежным – противники могли решить дело и поединком; за удачный способ решения кровавого спора находчивый судья получал вознагражденье, если толпа народа кругом показывала особенно шумным одобрительным криком, что ценит его решенье больше, чем других судей. Но вот кончился суд: мудрое решение Приама помирило противников. С довольным видом, унося вознагражденье, вернулся царь домой.

Здесь с удовольствием выслушал он рассказ своих сыновей об удачной охоте. Едва лишь стало светать, как они собрали собак и пошли на охоту. Долго шли они по крутой, покрытой лесом Иде, наконец достигли глубокого ущелья. Солнце еще невысоко поднялось на небе, а они уже шли, продираясь среди густых зарослей, и, где можно, бежали, держа в руках длинные копья. Собаки быстро напали на след и подняли огромного дикого кабана, который закопался в кустах среди опавших листьев, в темном, сыром полумраке. Страшный лесной отшельник не испугался охотников; дыбом встала у него щетина на спине, и, сверкая злобно глазами, бросился он на врагов: не одна собака погибла от острых клыков разъяренного зверя, но дружным натиском охотники одолели его и насквозь искололи копьями.

Радовался царь отваге своих сыновей, радовался и тому, что нашел в доме порядок: невестки его под надзором старухи-жены прилежно ткали на своей половине; много уже сработали они узорчатых тканей с замысловатым рисунком и, чтобы не так скоро пришла усталость, все пели стройным хором песню в такт мерно двигавшемуся челноку. Весело ужинал царь-старик со своими сыновьями в большой зале. Как должно, перед едой уделили частицу бессмертным богам, пославшим хорошую добычу, а остальное сжарили тут же, насадивши на вертел. Вкусна была свинина, которую запивали домашним кислым вином: много винограду дал в прошлом году царский виноградник, и в темных кладовых Приамова дома стояло длинными рядами немало больших глиняных кувшинов с вином. Памятно было царевичам, как весело они собирали тот виноград и после сбора, сплетясь в веселый хоровод, плясали под нежные звуки китары и пели прекрасную песню – лин – о горькой судьбе страдальца, бога вина, услаждающего людские горести.

Древнегреческие воины – гоплиты.

Рисунок на вазе

Спокойно улеглись все спать в отведенных каждому покоях. И думал Приам, засыпая, как ему расположить работы на следующий день. Хотелось ему вспахать стоявшее под паром поле, и, чтоб скорее спорилась работа, придумал царь давать каждому работнику, который раньше проведет плугом широкую борозду, кубок вина – благо много его было в глубоких кладовых. Сыновья же царя положили в уме с утра снова идти на охоту, а незамужние дочери вместе с рабынями хотели ехать на реку: много дома накопилось грязного белья. И вот, едва занялась заря, проснулись все и принялись за дело; кто собирался на охоту, кто выводил во двор большую повозку, кто укладывал белье, кто собирал еду, чтоб подкрепиться после работы. Но не судила судьба быть в тот день мирной работе.

Уж охотники были готовы отправиться в путь, как вдруг послышались шум и сильный крик: ко дворцу быстро неслись пастухи царя, гоня пред собою лишь часть своих стад; оказалось, что неожиданно из засады на них ринулись разбойники, часть товарищей перебили и захватили большую половину стада. Кто эти разбойники, никто не знал: предполагали, что это были те грабители, которые опустошили много соседних сел и городов.

Теперь уж было не до охоты. Массой собирались ко входу во дворец вооруженные граждане; скоро к ним вышли – в медных доспехах, с большими щитами на левой руке, с мечами, копьями, а кто и с луком – сыновья Приама. Все поспешно устремились из городских ворот на равнину отыскивать пришлых грабителей, чтоб отнять у них награбленный скот и отомстить за убийство пастухов. Жены и подростки, а также старики – все поднялись на стену, чтобы защищать город, когда враги решатся на приступ. Враги не прятались, и скоро с замиранием сердца увидели царь и городские старшины с высокой башни, на которой они стояли, громадные клубы пыли у городских ворот. Все приближались эти пыльные столбы; вот уж среди них заблистало оружие, и ясно можно было видеть, как направлялись против троянцев густые толпы воинов; видно было, что они держались около определенных вождей, очевидно, собираясь по родам и племенам. Впереди простых воинов ехали, метая копья, на высоких колесницах вожди. Быстро и к троянским витязям подоспели из города их колесницы…

После нерешительной схватки решили вожди покончить дело поединком храбрейших; и вот выступили друг против друга два сильных бойца; у каждого были шлем с громадной гривой, медные латы, наколенники, защищавшие от ударов колени, меч с рукояткой, укрепленной серебряными гвоздиками, и большое тяжелое копье. Сперва противники пустили друг в друга длинные копья, но оба напрасно; затем, сблизившись, стали рубиться мечами – и тут пришел бы неминуемый конец троянскому богатырю: схватил его за шлем силач-пришелец и потащил за собой к рядам своих земляков. Счастье, что разорвался ремешок, укреплявший шлем под подбородком! Освободившись от шлема, быстро отпрянул троянец назад, в толпу своих товарищей. Так и окончился ничем поединок; и вожди долго укоряли друг друга в нарушении правил честного боя.

Но от гневных слов недалеко до драки; случилось троянскому стрелку пустить из лука стрелу и поразить храброго неприятельского вождя; тогда сразу сцепились оба войска, ударивши кучей друг на друга. С громким стуком сшибались щиты со щитами, кровь струилась по земле ручьем. Страшный крик стоял над полем сражения: думалось суеверным людям, что сам бог войны Арес кричит могучим голосом, радуясь кровавой схватке. Едва удавалось кому-нибудь поразить противника, он быстро хватал труп и тащил в сторону, чтобы снять с убитого шлем и латы – драгоценную добычу в то бурное, воинственное время. Но друзья и родичи павшего быстро смыкались над трупом, и начинался кровавый бой, покамест одна сторона не оттесняла другую. Сшибаясь, первым делом пускали в ход копья, если же промахивались, то не брезгали и большими лежавшими под ногами камнями: поднимали их и с силой бросали в противника, стараясь проломить ему голову или ударить в незащищенную часть тела. К мечу прибегали лишь в крайности, когда нечем другим было сражаться. Обе стороны бились жестоко, не давая пощады: иногда обезоруженный троянский боец, видя у горла блестящую сталь меча, падал на колени, охватывал ноги врага и с мольбой просил пощады, предлагая дать за себя богатый выкуп – золотыми издельями, медью, скотом. Но безжалостно умерщвлял его свирепый победитель, и робкие слова замирали на его устах.

Первые ряды занимали среди бойцов вожди; они мало обращали внимания на простых, бедно одетых воинов и старались сразиться друг с другом, чтоб обогатиться богатым оружием сраженного врага. Выступив друг против друга, они сперва разжигали взаимную ярость бранными словами, хвастались своими подвигами, хвалились знатностью своего рода, близостью к самим богам, старались всячески запугать своего противника и, наконец, после оживленного боя словами, схватывались за копья и камни.

Тяжело приходилось троянцам: враги проявили страшную силу и храбрость, и, может быть, давно бы они уж обратились в бегство, но со стен смотрели жены и дети; лишь только они замечали, что защитники города подаются назад, то поднимали громкий крик и плач, простирали руки к сражающимся отцам, мужьям и братьям, умоляя их не выдавать их на сиротство, горький плен и ненавистное рабство. И с новой силой устремлялись бойцы вперед, сражаться за родину и за семью. До вечера бились враги, то отступая, то вновь наступая. Под вечер оба войска согласились вновь выпустить сильных вождей на поединок. Храбрейший из троянских царевичей, Гектор, вышел против сильнейшего из вождей ахейцев Аякса, исполина ростом. Сошедшись, оба противника бросили копья. Копье троянца пробило шесть кожаных слоев Аяксова щита, но не дошло до седьмого – медной обшивки.

Аякс насквозь пробил щит противнику, но не ранил его. Быстро вырвали назад враги свои копья, и снова ударили друг на друга – и на этот раз удалось Аяксу копьем слегка оцарапать Гектору шею, но тот не пал духом, и оба бойца, схвативши громадные камни, пустили ими друг в друга. И на этот раз Аякс проломил своим камнем щит врагу, ранил в колена и опрокинул его на спину, но упавший быстро вскочил на ноги, и оба готовы были уже рубиться мечами, когда подошли к ним глашатаи и прекратили нерешительный бой, ввиду приближения ночи. Оба врага разошлись, обменявшись подарками: Аякс получил меч, а Гектор – красивый пояс. Ночь спустилась на землю, и само собой прекратилось сражение.

На другой день рано утром царь Приам прислал глашатая во вражеский стан, предлагая заключить перемирие, для того чтобы похоронить с честью трупы павших воинов. Враги согласились. И в безмолвной печали стали и те и другие собирать тела дорогих покойников, клали их на костры, совершали возлияние богам и сжигали. Тем временем пришельцы раскинули лагерь в долине и укрепили его валом и рвом; стали против них лагерем у города и троянцы. Но, кроме того, Приам воспользовался перемирием, чтобы послать гонцов по окрестным царькам, связанным с ним родством или браком, прося их прийти на помощь к Трое: ясно было, что неукротимые враги принесут гибель не одним лишь троянцам в случае своего успеха. И скоро стали сходиться под Трою толпы народа, предводимые соседними вождями; ободрились несколько троянцы. Но едва ли кому привелось спокойно спать в городе в эти страшные ночи: не в одном доме горевали об убитом воине.

Борьба героев Аякса и Гектора.

Рисунок на греческой вазе. VI—V вв. до н.э.

Так прошел день перемирия, и едва опять рассвело, стали войска готовиться к новому бою. За время перемирия троянцам стало известно, что и врагам их не сладко пришлось на родине – они искали новых мест для житья, так как на их родину напал храбрый народец; с огнем и мечом прошел он через всю их страну, отвоевывая и разрушая укрепленные замки вождей, стоявшие, подобно Трое, поодаль от морского берега и жившие привольною жизнью. Не у одного троянца шевельнулась мысль о том, чтобы помириться с врагами, уступив им часть своего добра, но тяжело было и несносно расставаться с нажитым часто тяжелой работой наследством отцов и дедов, хотя бы с частицей земли, выделенной общиной и щедро политой потом и слезами.

Не надеясь на одну помощь соседей, троянцы решили умилостивить богиню, покровительницу города, которая до сих пор, как они думали, благосклонно им помогала во всяких несчастьях. Самое лучшее платье из заморских тканей, купленное у приезжих купцов, украшенное блестящим узором, выбрала старуха-царица в своих кладовых и, собравши всех благородных женщин города, торжественно отнесла в храм богини; с горячей молитвой о защите родного края поднесли они и положили на колени богине драгоценное платье, воскурили фимиам, и дали обет еще двенадцать телок принести в жертву, если богиня поможет одолеть суровых врагов.

Между тем среди врагов происходило движение: с высокой башни можно было увидеть, как они собрались на собрание. Каждый вождь, хотевший говорить, брал в руки скипетр, вставал и начинал речь. Простые воины лишь слушали, что предлагал тот или иной вождь, и выражали шумным криком одобрение или несогласие. С башни ясно было видно, что собрание проходило неспокойно, спорили друг с другом, препирались, чуть дело даже не дошло до драки, – и бодрость проникла в души троянцев: думалось им, что удастся легко победить разрозненных врагов. С верой в победу начали они бой. По-прежнему храбро схватывались между собою вожди, но теперь стало случаться, что, познакомившись с личностью противника и его родом из хвастливой речи пред поединком, вождь неожиданно узнавал, что он связан с врагом узами гостеприимства еще со времен дедов. Недавно пылавшие враждой друг к другу, противники внезапно после такого открытия прекращали поединок, обменивались подарками и решали искать себе других противников.

В жаркой битве в тот день погиб один из славнейших неприятельских вождей, и много труда пришлось положить его друзьям, чтобы отбить его труп из рук ободренных удачей троянцев. Печальные, жаждая мести, хоронили вожди своего товарища: соорудили огромный костер, обложили мертвое тело жиром убитых волов и овец, самые туши положили кругом, поставили кувшины с медом и маслом, убили четырех коней и двух собак и, наконец, к ужасу наблюдавших с вершины башни жителей Трои, обезглавили и бросили на костер двенадцать пленников. После сожжения, обливши кострище вином, собрали кости покойника в золотой сосуд, обложив их наперед жиром, покрыли тонким покровом и насыпали высокий курган. Долго слышали троянцы вопли рабынь-плакальщиц об умершем: с криком вырывали те свои волосы, царапали лицо ногтями и причитали о погибшем. А после похорон раздались другие крики: то состязались на похоронной тризне вожди: в беге колесниц, в кулачном бою, в борьбе, в метании камня, в беге взапуски и в стрельбе из лука…

Долго ли, коротко ли длилась борьба из-за плодоносных прибрежных долин Малой Азии смелых греческих колонистов с туземцами (около 1000 г. до P.X.) – доподлинно нам неизвестно, но бродячие певцы, аэды, говорили, что ровно десять лет; немало они сложили былин о бойцах и распевали их под звуки китары (кифара. – Примеч. ред.). Многое они перенимали от стариков, много сами постарались вставить такого, что, казалось им, должно было быть непременно в старину: помнилось им, например, по преданью, что когда-то, за много-много лет до того, были могучие государства Микены, Тиринф, Троя и другие; говорило предание, что сражались тогда могучие повелители не только пешие, но стоя на колесницах, которыми правили особые возницы. Так и соединили певцы вместе сказания о недавней борьбе на берегах Малой Азии и предания о старых могучих царях.

Лишь благодаря раскопкам Генриха Шлимана оказалось возможным различать в песнях аэдов черты седой старины от недавней были.

II

6 января 1822 года в городке Новый-Буков Мекленбург Шверинского герцогства, в Северной Германии, родился у протестантского пастора Шлимана мальчик Генрих. Уже в следующем году пастору пришлось занять приход в маленькой деревушке Анкерсгаген. Тут и протекли следующие восемь лет жизни маленького Генриха. Ребенок с жадностью слушал деревенские сказания и легенды. С юного детства жил он в мире чудесного и таинственнаго: со страхом говорили, что в садовой беседке пастора «ходит» по ночам дух его предшественника. За садом был пруд, в котором, по словам суеверных жителей, в полночь появлялась призрачная дева с серебряной чашей в руке. Но более всего притягивали внимание мальчика развалины старого замка с крепкими стенами и загадочными ходами, о которых рассказывали страшные сказки. Там жил суровый непокорный рыцарь-разбойник, гласило деревенское предание, который попавшихся ему в руки живьем зажаривал в железном котле. На самого герцога покусился он, но испытал неудачу, и тогда-то, видя пред собой гибель, он зарыл глубоко в саду свои несметные сокровища. И в могиле злодей-рыцарь не находил покоя. Целые века торчала из могилы его левая нога в черном шелковом чулке; сколько ни убирали ее, она все вылезала; лишь в начале XIX века ее перестали видеть, говорили местные старожилы. Мальчик простодушно верил рассказам и часто просил отца вскрыть могилу или позволить ему самому сделать это, чтобы посмотреть, почему нога опять не показывается наружу.

Отец Генриха очень любил древнюю историю; он часто рассказывал сыну с оживлением о гибели Помпеи и Геркуланума и считал счастливейшим человеком того, кто сможет посмотреть на тамошние раскопки.

Неоднократно слышал Генрих и рассказы о подвигах гомеровских героев и о событиях Троянской войны. С огорчением услышал раз маленький Генрих, который всею душой стоял не за греков, а за несчастных защитников Трои, что Троя совсем разрушена, так что и следа от нее не осталось. Но когда он получил однажды от отца в подарок на Рождество «Всемирную историю для детей» Иеррера и увидел в книге изображение пылавшей Трои с огромными стенами и Скейскими воротами, то радость восьмилетнего мальчика была неописуема. «Папа, – закричал он, – ты ошибся! Иеррер сам видел Трою, иначе бы он не нарисовал ее». «Сынок, – ответил пастор, – это выдуманная картинка». Тогда Генрих осторожно спросил, действительно ли у Трои были такие крепкие стены. Когда отец дал утвердительный ответ, мальчик вскричал: «Папа, раз были такие стены, то их нельзя было совсем разрушить и они, конечно, много лет скрыты под мусором и землею». Несмотря на все доводы отца, мальчик упорно стоял на своем, и они согласились на том, что когда Генрих вырастет, то когда-нибудь отроет Трою. Скоро мальчик ни о чем другом не говорил со своими деревенскими товарищами, как о Трое. Но мальчики смеялись над мечтателем, и лишь две девочки, Луиза и Минна, дети соседнего арендатора, с напряженным вниманием слушали занимательные рассказы Генриха. Минна была ровесницей мальчика и особенно горячо разделяла его планы. Вместе дети ходили слушать сказки деревенского портного, бегали на кладбище и так привязались друг к другу, что решили, когда вырастут, пожениться и открыть тогда все тайны Анкерсгагена: серебряную чашу, несметные сокровища рыцаря-разбойника и его могилу, и, наконец, Трою.

Скоро умерла мать Генриха, и девятилетний мальчик остался сиротой с шестью братьями и сестрами. Между тем дела пастора шли плохо: он совсем перессорился с соседями, и мальчику, к великому его горю, пришлось прекратить знакомство с семьей Минны. Начались годы ученья. В 11 лет поступил Генрих в гимназию, но дела отца все более запутывались, и мальчик принужден был перейти в реальное училище. Но и здесь отец оказался не в силах содержать его, и вот в 14 лет Генрих был принужден окончательно оставить ученье и зарабатывать себе хлеб самостоятельным трудом: он поступил мальчиком в мелочную лавочку. Целый день приходилось ему возиться с покупателями, убирать и чистить лавочку, пять с половиной тяжелых лет провел он здесь; обороты были маленькие – едва на 10—15 таллеров в день. С 5 утра до 11 вечера был занят Генрих: для ученья не было ни одной свободной минуты. Все, что выучил, он скоро забыл, не потерял лишь любви к науке. Раз зашел в лавочку пьяный мельник и стал декламировать стихи Гомера; мальчик с вниманием слушал звуки гармоничного, но незнакомого ему языка, слезы от волнения катились у него из глаз; он на последние гроши угостил пропойцу-декламатора, лишь бы еще послушать неотразимо влекущие к себе гармоничные стихи.

Неусыпная работа чуть не привела его на край могилы: кровь пошла горлом; больной приказчик не нужен был хозяину – и ему отказали от места. Никто не хотел приютить больного, и с отчаянья он поступил юнгой на корабль, который шел в Венесуэлу. Близ берегов Голландии корабль потерпел крушение; едва спасшись от смерти, Шлиман отправился в Амстердам: он решил в крайнем случае завербоваться в солдаты. Но и здесь неудача; деньги, данные добрыми людьми, все прожиты, маленькое имущество потеряно еще во время кораблекрушения, есть нечего. Чтобы не погибнуть голодною смертью, Шлиман притворился больным, лишь бы поспать в тепле и поесть досыта в больнице. Благодаря одному доброму знакомому, который собрал в его пользу и выслал ему немного денег с рекомендацией, удалось наконец Шлиману пристроиться посыльным в конторе. И вот у него оказалось в первый раз много свободного времени: он мог учиться, и с жаром принялся восполнять пробелы своего образования.

Прежде всего он научился красиво и четко писать, затем принялся усердно изучать новые языки. Он получал всего 310—320 р.[1] жалованья, и половину тратил на ученье. Жил на чердаке в маленькой комнатке без печки, которую снимал за 3 рубля, завтракал размазней из ржаной муки, на обед не тратил больше 8 копеек. Зато он массу читал, писал под диктовку и учил наизусть. Пошлют ли его куда-нибудь – всегда при нем книги, чтобы даром не терять времени на ожидание. Скоро он изучил английский, французский, голландский, испанский и португальский языки. Благодаря знанию языков ему удалось получить место корреспондента и бухгалтера в крупной торговой фирме. Ему было 22 года, и он получал уже до 800 рублей. Теперь он решил изучить русский язык. Трудно было изучать этот язык одному. И вот Шлиман за 1 рубль 50 коп. в неделю нанимает эмигранта-еврея, чтоб тот приходил слушать его ломаную русскую речь. Через 2 месяца Шлиман мог уже сносно написать по-русски письмо. Прошло еще 2 года. Шлиман стал доверенным лицом своей фирмы в С.-Петербурге. Теперь он решил посвататься к Минне – и, к своему ужасу, узнал, что она уже замужем. Долго он горевал: все планы, которые строили они вместе, казалось ему, рухнули. Но время излечивает грусть в молодых летах. С жаром пустился он в обороты и скоро сделался крупным торговцем индиго. Весной он поехал к брату в Калифорнию и прибыл туда как раз тогда, когда Калифорния была объявлена штатом. В этот день все находившиеся в ее пределах делались американскими гражданами. Так Шлиман неожиданно сделался американским гражданином. Все более и более расширял он торговлю, но не забывал и языков: изучил шведский и польский. 34 года было ему, когда он принялся за новогреческий, а затем перешел к старогреческому. Учился он по своей системе: грамматикой не увлекался, а старался побольше прочесть авторов в подлиннике. В 2 года он уже перечел все главные произведения греческой литературы, подновил и знание латинского языка, которому когда-то учился в детстве.

Теперь он был богачом; он поехал на Восток, где попутно изучил арабский язык. К 41 году своей жизни Шлиман сделался миллионером и прекратив свою торговлю, выручив капитал для того, чтобы выполнить то, о чем мечтал в детстве. Он изучил археологию и в 1868 году отправился в путешествие по Греции; он осматривает Итаку, где, по Гомеру, жил Одиссей, Пелопоннесс и Афины и, наконец, направляется в Малую Азию. Здесь он с удивительной проницательностью, буквально веря всему, что говорится в «Илиаде», начинает раскопки на холме Гиссарлык.

Там, по его мнению, должна была быть «старая Троя». Но сразу раскапывать было невозможно: нужно было получить разрешение от алчного к «бакшишу» (взяткам) турецкого правительства. Лишь в 1871 году начались раскопки. Страстное желание открыть Трою было так велико, что Шлиман и его жена-гречанка, увлекшаяся его идеей, терпели в течение двух лет всякие невзгоды, видя пред собой лишь одну лучезарную цель – открытие Трои. Жили они в плохой, на скорую руку сколоченной хижине; сколько ни топили, зимой всегда продувало, вода замерзала: градусник показывал в комнате 4° мороза. Днем еще кое-как согревались, но ночью сильно страдали от холода. Но упорные работы Шлимана наконец увенчались блестящим образом. Когда нашлась первая золотая вещица, он с редкой находчивостью услал рабочих завтракать, а сам с женой пришел раскапывать землю – и открыл знаменитый клад: много медных, серебряных и золотых сосудов, драгоценных диадем, более 8000 золотых вещиц, бронзовое оружие и пр.

На холме Гиссарлык существовало, как показали раскопки, одно над другим, в разное время, 9 поселений. Особенно интересны оказались шестое и второе. Последнее носило следы пожара, и Шлиман ничуть не сомневался, что перед ним остатки старой гомеровской Трои, тем более что в мусоре этого слоя нашел он и знаменитый клад. Первый слой принадлежал поселению еще каменного века; после второго, «сгоревшей Трои», шли незначительные поселения; шестое сходно было с поселениями, открытыми вскоре в Микенах; седьмой и восьмой слои принадлежали городам исторической греческой эпохи, следовавшим один за другим; наконец, девятый слой – остатки поселения, существовавшего уже при римских императорах, Нового Илиона.

Холм Гиссарлик, где находилась Троя. Фото 1962 г.

После раскопок на Гиссарлыке Шлиман обратил внимание на развалины других знаменитых в былинах городов: «златообильных» Микен и Тиринфа. Царю Тиринфа Эвристею боги заставили служить знаменитого богатыря Геракла, микенскому царю Агамемнону принадлежало первое место среди греческих героев под Троей. И от древних Микен и от Тиринфа оставались знаменитые еще в древности развалины гигантских стен, которые греки приписывали постройке циклопов, однооких великанов.

Реконструкция дворца в Микенах

С 1876 года Шлиман задался целью отыскать могилу Агамемнона – и ожидания его оправдались: он открыл ряд могил, и отвесно опускавшихся вниз, и напоминавших искусственно сделанные пещеры. На некоторых могилах стояли каменные плиты с изображениями воина, колесницы; в самых могилах (правда, не во всех, – некоторые могилы были давно ограблены турецкими кладоискателями) оказалась масса драгоценных вещей искусной работы. Раскапывая развалины Тиринфа, Шлиман открыл остатки огромного дворца, который по своему плану напоминал дворцы царей, описываемые в «Одиссее». Громадные камни, употреблявшиеся при постройке, указывали, что микенские и тиринфские цари были могучими владыками и располагали массой рабочих рук. Иные камни доходили до 800—1200 пудов весом (13 т 104 кг – 19 т 657 кг). Стены дворцов были расписаны фресками в пять красок, которые изображали ряд сцен из жизни, современной владетелям дворцов.

Немудрено, что Шлиман теперь уж и не покидал Греции: он выстроил себе роскошный дом в Афинах, украсил его так, чтоб все напоминало Гомера, прислугу и детей назвал именами, взятыми из гомеровских поэм: слуг звал он Беллерофоном и Теламоном, детей – Андромахой и Агамемноном. До самой смерти он не прекращал раскопок, не жалея средств, чтоб привлечь к участию в них искусных и знающих архитекторов и знаменитых ученых. Горячо оспаривал он немногих противников, которые упрямо утверждали, что Шлиман открыл лишь обыкновенное кладбище и ввел в обман читающую публику своими большими книгами о результатах раскопок. Умер Шлиман в 1890 году и был похоронен в Афинах.

Так пред всем ученым миром раскопки Шлимана открыли новую эпоху – до тех пор неведомый период греческой истории. Это – то время греческой истории, когда в разных местах жили в укрепленных замках, похожих на микенский и тиринфский дворцы, сильные цари; в науке оно получило с тех пор название микенской эпохи (приблиз. за 1500 – 1600 лет до P.X.).

Демодок во дворце Алкиноя[2]

А. Васютинский

Прекрасный кусок земли дали феакийцы своему царю Алкиною: разбил он на нем плодовый сад на целых четыре десятины, большой виноградник и огород. Воды было много: один ручей протекал чрез самый сад, другой – с чистой, приятной на вкус водой – бежал у самого порога дворца. И скоро царь Алкиной не мог пожаловаться на неурожай. Много собиралось у него винограда, много родилось овощей, сад же приносил огромное количество плодов: росли там и яблони, и груши, и смоковницы, и гранаты, и даже маслины.

В один погожий солнечный день в углу этого тенистого сада, под большой ветвистой оливой, на обомшелом камне сидел старик; возле него лежала старая китара, верно, его неразлучная спутница. Ветер с моря чуть колыхал ветви деревьев и шаловливо играл седыми прядями волос на голове старика. Он сидел молча, весь ушедши в себя, но вдруг встрепенулся и привстал. «Демодок! Демодок!» – раздавалось по саду. То бежал к старику глашатай царя, звать на пир, которым Алкиной решил угостить своего гостя. Быстро, торопясь выложить все, что подслушал, глашатай рассказывал старику, как чудесным образом явился на остров феаков неизвестный скиталец, как он сумел пробраться чуть ли не невидимкой в царские палаты, ловкой речью разжалобил сердце царя Алкиноя и его советников, с которыми царь творил суд и расправу. Откуда узнал этот загадочный бродяга, что лучше всего просить о защите чрез царицу Арету, любимую всем народом? «Уж, разумеется, – думал глашатай, – помогает ему в том какая-нибудь богиня, и, вероятно, сама премудрая Афина. По всему видно, что странник – человек бывалый: иначе не сумел бы он разжалобить так феакийцев; народ они торговый, привыкли сами получать от других прибыль и не особенно щедры к праздным скитальцам».

Так говорил глашатай, осторожно ведя старика с китарой к царскому дворцу. Вот они уж прошли по боковым покоям и вступили в роскошную приемную залу. Богато жили феакийцы с тех пор, как ушли они с своей родины: вытеснили их из родной земли грубые скотоводы, неучтивое дикое племя. Зато и нажились они, по милости морского бога Посейдона: бодро плавая на своих корабликах по морю, не боялись они изменчивого, капризного морского старика Протея и нажили бойкой торговлей большие богатства. Богаче всех жил сам царь Алкиной. Дом его блистал пышной отделкой. Стены приемного зала были выложены медью, двери – из чистого золота, притолоки – из серебра; как жар горел медный порог. Но всего более поражали вошедшего искусно сделанные из золота две собаки: они стояли направо и налево от входа, словно сторожа. Но всего этого не мог видеть вошедший старик: он был слеп от рождения.

Большие лавки, тянувшиеся вдоль украшенных замысловатыми рисунками стен, были убраны прекрасной узорчатой тканью домашней работы; много этих тканей выделывали рабыни в женских покоях под надзором царицы Ареты. На скамьях уж давно сидели гости царя, все вожди, главы знатных феакийских родов. Ближе всех к Алкиною сидел престарелый вождь Эхиней; старше всех был он, много знал и видел за свою долгую жизнь, и за то особенно чтили и уважали его и царь, и феакийцы. Проворные слуги давно уже чисто-начисто вытерли широкие столы, поставили на них корзины с жареным мясом и с хлебом, налили вина в кубки. Глашатай как раз в это время ввел Демодока, бережно усадил его за стол на среброкованый стул, догадливо приставил стул к высокой колонне, чтобы старик мог к ней прислониться, когда устанет. Над головой старика повесил он китару, чтобы не пришлось далеко ее искать. Не забыл глашатай и об еде: поставил корзину с хлебом и мясом и налил вина в двудонный кубок.

Ни один пир не обходился без Демодока. Был он знаменитым аэдом – сказителем былин о славных богатырях и о жизни олимпийских богов. Любили знатные феакийцы услаждать себя песнями о минувших подвигах славных богатырей, и давно уже жил Демодок в покоях тароватого царя Алкиноя. Хотел ли он или нет, но должен был всегда идти на зов царя: во всякое время был он обязан петь перед знатными людьми – то было его ремеслом, недаром и звали его еще «мирским работником» – демиургом. Да ничем иным и не мог бы слепой старик заработать себе пропитание. Не было у него ни роду ни племени. Говорили, что жил он когда-то на Хиосе, случайно попал на остров Схерию, да тут и остался: пришлось жить тем, чем наделила его богиня Муза – сладкогласным пением под звуки китары.

Но вот насытились гости. Тонким слухом уловил Демодок удобный момент – и, подчиняясь живому своему вдохновению, – феакийцы верили, что Муза внушает певцу его песни, – начал он нараспев, под звуки лиры, сказывать о том, как поссорились однажды на пиру храбрый царь Ахилл и мудрый царь Одиссей.

Начал певец с обращения к Музе, прося ее помочь ему воспеть гнев Ахиллеса, Пелеева сына. Нетрудно было ему сложить былину о споре двух славных витязей: много в памяти у него хранилось привычных оборотов и готовых описаний. Пел ли он о восходе зари – знали уж слушатели, что он скажет: «Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос». Упоминал ли он имя бога, богини или богатыря, непременно подбирал к нему старое прозванье. Посейдона называл «землепотрясателем», Зевса – «тучегонителем; когда он помовает главой, трясется весь Олимп многохолмный», Афину называл «светлоокой», царя Одиссея – «хитроумным», Ахилла – «быстроногим»…

Аполлон, играющий на китаре.

Роспись вазы. Около 510 г. до н.э.

…Злыми бранными словами осыпали друг друга цари-витязи, руки их судорожно хватались за богато украшенные рукоятки мечей, очи сверкали из-под мрачно насупленных бровей; другие цари, встревоженные ссорой храбрейших врагов Трои, пытались тщетно вступиться; лишь у одного Агамемнона, верховного вождя всего войска, радовалось «в груди милое сердце». Он был доволен тем, что поссорились самые могучие витязи, его союзники – теперь уж, конечно, не будут они заодно перечить его приказаниям: правду ему сказали, вспоминал он, жрецы Дельфийского бога, когда предсказали, что вражда двух царей будет добрым для него знамением…

Пел Демодок, и все молча слушали искусного певца. Никто не смел прервать его, так его чтили – недаром и звали Демодоком, т.е. Народомыслом. Да и как прервать того, кто находится под могучим покровом муз, или даже самого Аполлона, далеко мечущего стрелы в непокорных ему людей? Слишком хорошо помнили слушатели, как наказал ходивших под Трою ахеян мстительный бог, когда оскорбил властный царь Агамемнон жреца Аполлонова Хриза, уведя в плен его молодую дочь, красавицу Хризеиду.

Все слушали со вниманьем; лишь одному незнакомцу стало не по себе: хитрый рассказ он придумал для феакийцев, чтобы скрыть свое настоящее имя, но теперь он не мог овладеть собою. Нахлынули толпою воспоминания: вспомнился сын, которого он оставил младенцем двадцать лет назад, отправляясь против своей воли в поход на чуждую ему Трою, вспомнилась кроткая жена, вспомнился престарелый отец, покинутые на дорогой лесистой родине, вспомнились старые товарищи, которых давно уж не было на свете, грозные соратники, с которыми десять лет делил он радость и горе, сражался бок о бок или жестоко ссорился, вспомнился ему давно покинутый дом, «и дым которого казался несказанно приятен»… И не выдержал гость – градом хлынули слезы, и быстро накинул он плащ свой на голову, чтобы не показать феакийцам слез сильного мужа.

Никто почти не заметил слез незнакомца, так были все увлечены пением Демодока. Лишь царь Алкиной видел, что с гостем случилось что-то неладное; чутким сердцем догадался он об истинной причине грусти чужеземца – благо сидел он рядом с гостем и ясно слышал его скорбные вздохи… Услышало горе скитальца и чуткое ухо певца: и он, безродный, сердцем понял грусть чужеземца и умолк, словно уставши, но твердо решил в глубине души успокоить неизвестного скитальца окончанием песни. И вот немного спустя снова запел он… Ссорятся боги на холмистом Олимпе. Горячая богиня Гера, свирепо ненавидящая троянцев, жаждет их гибели. Она резко упрекает Зевса, своего супруга, что он мирволит троянцам: давно уж пора пасть Трое от руки ахейских героев. Зевс нарочно задерживает это падение: вот сейчас рассорились главные ахейские витязи на радость троянцам. Резкими словами смиряет расходившуюся супругу отец богов и людей – грозит ей побоями в случае ослушания; напоминает, как однажды повесил ей на ноги тяжелые две наковальни, сковал цепью руки и повесил среди облаков, как никто из богов не мог вступиться, потому что всякого, кто подходил, он одним махом сбрасывал с неба на землю. Хромоногий Гефест, бог огня, стал уговаривать мать; он вспомнил, как раз пострадал он во время ссоры родителей от вспыльчивого отца: схватил его Зевс за ногу и бросил с Олимпа на землю; целый день летел несчастный и лишь к заходу солнца упал на остров Лемнос, где ему помогли добрые люди. Улыбнулась Гера сыну и взяла от него кубок с божественным напитком, нектаром. Стал и других богов угощать, чтоб загладить память о ссоре, догадливый бог огня. И скоро стали хохотать до упаду развеселившиеся боги: очень смешным им казалось, как суетится по широким палатам Гефест, разнося кубки. Тем временем, пока боги пировали, музы хором пели приятную песнь под звуки китары, на которой искусно играл бог Аполлон…

Всем понравилась песня Демодока.

Как добрый хозяин, пригласил теперь царь Алкиной своих гостей на площадь, посмотреть на различные состязания, показать свою крепость и силу. Все пошли на площадь из палат гостеприимного царя; пошел и Демодок: из мыслей теперь у него не выходил неизвестный, плакавший горькими слезами скиталец. Скоро он услышал громкие похвалы ловкости незнакомца: отличился тот в метании громадного камня – бросил дальше всех феакийских юношей. И все думал-гадал Демодок, что бы мог это быть за гость с такой богатырской силой. Меж тем кончились игры. И снова царь Алкиной угостил своего гостя, к которому склонялось все больше его сердце, пляской и пением.

В то время как юноши легко плясали, в меру притоптывая ногами, стал Демодок, бряцая на китаре, сказывать былину о том, как насмеялся хромоногий неуклюжий бог Гефест над легкомысленной, прекраснокудрой богиней Афродитой и нерассудительным, пылким богом войны Аресом. Громко смеялись слушатели шуточкам бессмертных богов над злополучными влюбленными. Всем по душе пришлась эта смешная песня Демодока.

В играх и веселье прошел день, зашло солнце; царь привел к себе в дом своего гостя, одарил его богатыми дарами, велел вымыть, натереть маслом и угостил ужином. Светло было в палатах царя Алкиноя. Ярко горели факелы в руках искусно вылитых из металла юношей, которые, словно живые, стояли в зале. Снова глашатай привел Демодока – и тут услышал певец, как к нему обратился незнакомый голос: сам незнакомец взял лучшую часть свинины со своего блюда и велел глашатаю передать Демодоку, в знак своего высокого уважения к благородному роду певцов, любезных Музе. Мало того: гость выразил Демодоку свое восхищенье за те песни, каким его научили Муза и Аполлон, и просил спеть о том, как погибла Троя от деревянного коня, в котором спрятались ахейские вожди. Вкрадчиво, в лестных словах просил незнакомец Демодока – и сговорчивый певец тотчас согласился. Бряцая на лире, он обратился к своим покровительницам, богинями музам:

Ныне поведайте, Музы, живущие в сенях Олимпа,

Вы, божества, вездесущи и знаете все в поднебесной;

Мы ничего не знаем; молву мы единую слышим.

И осенило его вдохновение, просветлело лицо, и начал он сказывать былину перед слушателями, затаившими дыхание… «Скоро десять лет исполнится, как осаждают ахейцы великую Трою, много погибло вождей с обеих сторон: нет уж в живых Гектора, нет Патрокла, нет и виновника роковой войны Париса: все сошли в область мрачного Аида, а все не сдается город старого царя Приама. Отчаялись греки взять Трою силой: пустились на хитрость по совету царя Одиссея: построили громадного деревянного коня, пустого внутри, поместили туда храбрейших вождей во главе с Одиссеем, распустили слух, что коня этого оставляют как приношение богам, а сами уходят домой.

Взятие Трои. В середине – Неоптолем, намеревающийся убить престарелого Приама, на коленях которого лежит окровавленное тело Астианакса.

Роспись вазы. Около 480 г. до н. э.

Сожгли лагерь, отплыли на кораблях в море и скрылись за ближайшим островом. Троянцы, надеясь на милость богов, ввезли в свой город деревянное чудовище, не зная, что там скрываются ахейские богатыри. Глухой ночью вожди выбрались из коня, впустили в город подоспевших соратников и напали врасплох на троянцев. Началась беспощадная резня. Одиссей с Менелаем бросились к дому Деифоба, Приамова сына, за которого вышла замуж Елена после смерти Париса. В горячей схватке Одиссей и Менелай одержали победу: Деифоб пал, и Менелай вернул наконец к себе похищенную жену. Тем временем сын Ахилла, молодой Неоптолем, бросился ко дворцу Приама и в пылу кровавой схватки убил у самого жертвенника престарелого царя…»

Пел певец, и снова уловило его чуткое ухо рыданье и стоны: незнакомец опять горько плакал, закрывшись плащом. Слыша вздохи гостя, решился царь Алкиной на необычное дело: велел прекратить Демодоку пение… Жалобно звякнула китара – и смолкла… И с участием стал расспрашивать Алкиной своего гостя о причине его печали… Тогда-то, скрепясь, поведал незнакомец, что он и есть Одиссей, сын Лаэртов, знаменитый везде своим хитрым умом, царь острова Итаки; рассказывал он изумленным феакийцам длинную повесть своих скитаний и страданий с тех пор, как покинул он развалины Трои: как хитростью спасся он от страшного одноглазого великана Циклопа, как сходил в подземное царство, спасся от людоедов, от козней хитрой волшебницы Цирцеи, от чудовищ Сциллы и Харибды и от пленительных Сирен, как тосковал по родине на острове полюбившей его нимфы Калипсо. Жадно слушали Одиссея феакийцы, но всех внимательнее слушал его слепой Демодок – и слагалась в его уме новая былина, – о скитаниях хитроумного царя Одиссея.

В новые страны

Вл. Сыроечковский

В начале VIII века до Рождества Христова грекам стало тесно в их маленькой стране. Она обнимала в то время южную часть Балканского полуострова, острова и восточный берег южной половины Эгейского моря. На суше тесные горы замкнули страну греков и отделили от полуварварских северных племен и соседних царств Малой Азии, и только просторное море свободно уходило вдаль и терялось на горизонте.

Долго греки не знали, куда уходит их море; им думалось, что его волны бегут до самого края света и там сливаются с волнами таинственного Океана, о котором говорили старинные сказания.

Сказания рассказывали, что далеко за неведомым морем и неведомыми странами, пенясь, бушует безбрежный Океан – чудесная река, которая течет вокруг всей земли и кольцом замыкает ее. Там высокий небесный свод склоняется к волнам Океана и тихо погружается в них. В волнах Океана днем купаются звезды, а ночью всплывают на темное небо. Поутру на востоке загорается заря, и светлый бог Гелиос – светлое солнце – встает из вод Океана, днем свершает свой путь средь высокого неба и, закончив его, на далеком западе снова погружается в волны реки Океана. Среди них покоятся в вечном свете острова блаженных, «где ни метелей, ни ливней, ни хлада зимы не бывает». Морской ветер обвевает их тихие луга. Там в цветущих садах нимф-гесперид зреют золотые яблоки, которые могут спасти человека от печального ада.

По ту сторону волн Океана, во влажном тумане лежит страна мертвых. Там вечно царит безотрадная ночь. Всходит ли на небо яркое солнце или покидает его, оно никогда не заронит луча в печальную область умерших. Там живут Смерть, Сон, Сновиденья и другие чудовища мрака. Там шумно бегут адские реки. Туда, в пределы тумана и тленья, мимо стремительных вод Океана, между грозных блуждающих скал, быстро летят тени умерших. У входа в подземное царство их встретит с безумолчным лаем и пронзительным визгом адский пес – страшная Сцилла с шестью головами и двенадцатью лапами.

Когда-то на край света отправился могучий Геракл. Много подвигов уже совершил он, от многих чудовищ освободил Грецию. Сильными руками он задушил страшного льва, порожденного исполинскою змеею Эхидною. Он убил и рожденную ею Лернейскую гидру, яростное чудовище с девятью головами. Своими стрелами Геракл выгнал ее из пещеры, где скрывалась она. Гидра бешено кинулась на Геракла.

Своею дубиною он наносил удары по ее шипящим головам, но вместо каждой отбитой головы вырастали две другие. Так было до тех пор, пока спутник Геракла не стал прижигать горящей головнею обезглавленные шеи гидры. Только тогда погибла она.

По поручению царя Эврисфея, которому он служил, Геракл пошел искать золотые яблоки гесперид. У края земли он встретил отца этих нимф, великана Атланта, который поддерживал высокие столбы: на этих столбах покоилось небо. Геракл согласился подержать за великана небесный свод, пока Атлант ходил в сады своих дочерей и принес золотые яблоки для Геракла.

Геракл со шкурой убитого льва. Мраморная статуя.

Начало III в. н. э.

К берегам Океана пустились однажды герои-аргонавты. На своем корабле «Арго» они поплыли по широкому морю искать золотое руно, шкуру золотого барана, которую где-то на краю света охранял страшный дракон. Труден был путь: темные силы были рассеяны по всему дальнему морю. На его островах жили грозные, могучие одноглазые великаны – и волшебницы-нимфы; все они старались погубить или задержать героев, путь которых лежал мимо них.

Так говорили предания; но никто из греков не побывал еще в далеком море.

Сначала с дальнего моря стали приезжать к грекам финикийские купцы. Они вытаскивали на берег свои корабли и подолгу жили, пока не выменяют все свои товары на кожи и меха, которыми постепенно они наполняли свои корабли. Они привозили дорогие сидонские сосуды, металлические панцири с Кипра, льняные ткани и покрывала, окрашенные в пурпур шерстяные материи, безделушки из стекла и слоновой кости, дорогой янтарь в золотой оправе. Из города на берег приходили греки посмотреть на финикиян, полюбоваться их товарами. По многу раз они сами приходили в дома богатой знати и во дворцы царей, и каждый раз приносили все новые дорогие вещички, – и рассказывали о далекой родине янтаря, о малолюдных дальних странах, где они доставали медь и олово.

Часто финикияне обманывали греков. Но греки были рады, когда показывался в море их нагруженный товарами чернобокий корабль: только финикияне приезжали к ним из далеких стран, только они привозили дорогие товары. Среди греков лишь благородная знать пока пускалась в ближнее море, ради опасных набегов и грабежей, и потом обменивала свою добычу на товары заезжих купцов.

Но скоро и греки отважились пуститься подальше. Смелый вождь собирал небольшую дружину. Они приходили к песчаному берегу моря и спускали на воду свои корабли. На дне корабля они складывали копья и стрелы, щиты и кожаные шлемы, теплые мохнатые плащи, вроде бурки, которые они брали с собой на случай непогоды и стужи. В больших кожаных мешках они держали запасы муки: среди них на дне корабля размещали в мехах и амфорах[3] вино и свежую воду. Теперь нередко подолгу пропадали смелые моряки, в погоне за добычей скитаясь взад и вперед по туманному морю…

Древнегреческий корабль.

Рисунок на вазе. Около 500 г. до н.э.

И весело, и страшно было грекам пускаться в море. Впереди могли их ждать всякие беды. Наступало затишье, и подолгу приходилось морякам ждать попутного ветра на диком, одиноком островке среди пустынного моря. Поднималась буря, и им грозила гибель в морских волнах. Часто падали они в боевых схватках в чужом, далеком краю, и на песчаном морском берегу только дождь мочил белые кости погибших героев.

Наконец из далекой поездки моряки возвращались домой. Они любили рассказывать о своих смелых набегах, как они грабили чужие поля, убивали мужчин, а женщин и детей брали в плен. Пленников они продавали, и из походов привозили золото и серебро, янтарь и слоновую кость. Они привозили рассказы о далеких странах, откуда и в год не может долететь быстрая птица, откуда не возвращался никто из людей, если его заносили туда бури и ветры. И среди греков уже ходили неясные слухи о длинных летних днях на далеком севере, где заря сходится с зарею, о странных северных людях, которые доят кобылиц и пьют их молоко. Греки знали уже о богатом и могущественном царстве на Ниле, о богатых египетских Фивах, где жилища полны сокровищ и 100 городских ворот так широки, что через каждые могут проехать 20 колесниц рядом. И все больше сказаний о чудесах незнакомого моря складывалось среди греков.

На народные шумные праздники греков, на пиры в богатые замки приходили певцы и в песнях своих вторили рассказам скитальцев. Они пели, и перед молчаливыми слушателями, на самом краю шумящего моря, вставал из тумана остров блаженных феаков. Их любят бессмертные боги, открыто нисходят к феакам и без чинов садятся за трапезу с ними. Там во всей стране, в каждом доме царит веселье; за пышно накрытыми столами сладко пируют феаки, внимая песням певцов. Бесстрашно феаки пускаются в море; быстро пробираются среди мглы и тумана, не боясь погибнуть от бури. Кормщик не правит в морях кораблем феакийским, их судам руль не нужен: «Сами они понимают своих корабельщиков мысли…»

Дальше пели певцы о том, как в далеком море, из темной глубины морских вод выходит вещий старец Протей. В глубокой пещере среди стаи смрадных, покрытых соленою тиной тюленей, как пастырь меж стада, ложится старик и погружается в сон. Но если кто тронет вещего старца, он превратится в воду и пламя, во все, что можно найти на земле, и в свирепого льва с огромную гривой, и в дракона, пантеру и вепря, и в дерево с густою вершиною, – и никому не дается он в руки.

Певцы пели о многолетних скитаниях царя Одиссея, о стране громадных, свирепых, не знающих правды циклопов, где Полифем сожрал шестерых друзей Одиссея. Они пели об острове морских дев-сирен, которые губят неосторожного моряка, заманив его сладким пеньем; пели о закинутом среди дальнего моря острове нимфы Калипсо, где семь лет томился в плену несчастный царь…

Одиссей с его спутниками и птицы сирены.

Рисунок на вазе. Начало V в. до н.э.

Но давно прошли времена чудесных скитаний героев. Не одна воинственная знать – в дальнее море потянулись и простые мирные купцы. Иногда, запасшись блестящим железом, они далеко темным морем пробирались к иным народам и, променяв железо на яркую медь, возвращались обратно. Все чаще стали показываться в море их тяжелые многовесельные корабли, и мало-помалу они вытеснили финикиян со своего моря.

Теперь купцы могли привезти много верных вестей и о далеком севере, и о странах на дальнем западе, куда ездили они, далеко оставляя позади Итаку, последний греческий остров на их пути. Они могли рассказать о родине меди, которую привозили из Италии, о караванах с богатыми индийскими товарами, из глубины Азии приходивших к берегам Черного моря. На его южном берегу, где заканчивался путь караванов, уже стоял первый поселок ионийских купцов, Синоп. В далекой Италии (в Кампании), близ ровного песчаного берега, где так легко было пристать кораблям, на круто поднимавшейся горной вершине купцы построили замок Кумы, а по берегу вытянулось несколько небольших городков. На восточном берегу Сицилии уже лежал ряд греческих городков. Господствовавшие здесь раньше финикияне без большой борьбы уступали место новым пришельцам, забрасывая свои торговые местечки и уходя дальше на запад, куда не проникли еще греческие купцы.

Купцы могли рассказать, как впервые пробирались они в чужие страны, как на стоянках пробовали продать свои товары жителям берегов, но те сурово встречали пришельцев. Нередко ни с чем приходилось купцам возвращаться из далекого плаванья и привозить только рассказы о жестокой борьбе и о гибели многих смельчаков у чужих берегов. А когда купцам удавалось на чужбине устроить свои склады, тяжело было видеть первым переселенцам, как скрывались на горизонте корабли, уходившие назад на далекую родину; тяжело было ждать долгие месяцы, когда снова покажутся они с моря. Жутко было сознавать, что между их закинутою в чужом краю маленькой колонией и родной страной лег долгий путь, по которому нигде не услышишь греческой речи,

И на севере, и на западе с любопытством приглядывались греки к новому морю и новым странам. Грекам казалось, что перед ними открываются те места, мимо которых плыл корабль «Арго», где скитался царь Одиссей.

У самого входа в Понт, там, где за узким проливом сразу открывается широкое море, две скалы привлекли к себе вниманье проезжавших здесь моряков. Им казалось, что именно здесь кораблю аргонавтов удалось невредимо проскользнуть между страшными скалами, когда, столкнувшись, они оторвали часть руля Арго и, далеко разойдясь, крепко и навсегда стали на своих местах. Попадая в Италию, они думали: «Не в Италии ли жила волшебница Цирцея, к которой заехал царь Одиссей, искавший пути к Океану, к царству Аида?»

На Западе готовы были искать греки остров сирен. Они стали думать, что в узком Мессинском проливе в пещере высоко над морем жила чудовищная Сцилла, мимо которой шел путь Одиссея; а рядом, казалось им, было жилище страшной Харибды. Здесь-тο Сцилла разом схватила шестерых товарищей Одиссея; мелькнули их руки и ноги, и в высоте с последнею скорбью сердца прокричали они имя Одиссея… В Сицилии греки признали богатую родину циклопов, а остров Корциру (или Керкира, ныне Корфу) они стали считать бывшим царством царя Алкиноя, островом веслолюбивых феаков.

Как только греческие купцы устроили свои первые городки за морем, широкою волною потянулись греки в новые страны. Многие из тех, кому плохо жилось на родине, ехали на новые места и думали там найти для себя лучшую долю. Из деревень в большие торговые города приходили крестьяне; купцы охотно брали их на свои корабли и отвозили в новые страны. Иногда вокруг вождя из старой знати собирались переселенцы, и он вез их на новую родину. Там они строили город, обводили его стенами и делили между собою новые поля.

Плодородная Сицилия и Южная Италия с мягким климатом, похожим на климат Греции, больше всего привлекли к себе переселенцев. Недалеко друг от друга по берегу Тарентского залива полукругом расположились греческие городки. В каждой приморской равнине, удобной для земледельца, устроился греческий поселок. В равнинах лежали поля ржи, а по склонам гор поднимались виноградники и маслины, которые завезли сюда со своей родины греки.

Близкое море втянуло некоторые из этих городов в торговлю. Среди них все больше богател южноиталийский Сибарис. На его многолюдных улицах всегда можно было видеть ионян из Малой Азии. В гавани часто стояли корабли из Милета. Рабы поспешно перетаскивали с кораблей на берег милетские шерстяные материи и пестрые ковры, изящную мебель, разрисованную глиняную посуду – чаши, кубки, большие амфоры и маленькие кувшинчики для масла и духов. А потом на пустые корабли вносили тяжелые кули с хлебом, который отсюда повезут в промышленные города старой Греции. За городом начиналась дорога; она шла за вершины Меловых гор, лежавших за Сибарисом, и уходила далеко в глубь Италии. Туда отвозились те товары, которые привозились морем из богатого Милета и других греческих городов.

Туда же, за хребет Меловых гор, понемногу продвигались переселенцы из Сибариса. Все новые пришельцы приезжали в Италию из старой Греции. В греческих городах начиналась суровая борьба; почувствовавший свою силу народ поднимался против гордой знати. Во время кровавых усобиц побежденным нередко приходилось оставлять свой город и идти в изгнанье. Иногда, снарядив несколько кораблей, они отправлялись в дальние страны искать новой родины и после ряда скитаний находили приют в чужом городе или сами строились на чужом берегу. Когда тесно стало на побережье Тарентского залива, греки пошли в глубь страны и добрались до западного берега Южной Италии. Они вступали в борьбу с местными племенами, отнимали их поля, их самих обращали в своих крепостных и в широких равнинах Южной Италии строили городки и селили там колонистов.

Все новые городки основывал Сибарис за Меловыми горами среди замиренных племен. Он не забывал своей родины Ахеи[4], чтил и Дельфийского оракула[5] и, прежде чем строить новый город, посылал спросить совета у оракула о месте для нового поселка, а ахеян просил прислать жреца и основателя для новой колонии. На старой родине сибаритян жрецы хранили все обряды, которые понадобятся при основании колонии; они одни знали те молитвы, которые нужно прочесть при ее освящении, они одни могли призвать богов, чтобы те поселились на новом месте и взяли город под свою защиту.

С кораблем, на котором приезжал жрец, приезжали нередко с женами, детьми и домашним скарбом и ахейские крестьяне, слышавшие о богатстве нового края и желавшие поселиться на новом месте. Их поражал шум большого города, в который попали они из своей деревенской глуши. Они сравнивали с богатою одеждою сибаритян свои заплатанные хитоны, с их роскошными сандалиями с золотыми и серебряными украшениями свою грубую обувь – одну подметку, привязанную худыми, наживо сшитыми ремнями. Как отстала старая родина от своей заморской колонии!

Через день после приезда жрецов к месту нового города отправлялось торжественное шествие из Сибариса; жрец нес священный огонь, который он привез с собою из Ахеи; он будет вечно гореть на жертвеннике новой колонии. Жертвенник уже был готов. Участвовавшие в шествии, одетые в лучшие платья, с венками на головах подходили к нему и безмолвно размещались вокруг. Кругом горели и дымились факелы. Жрец, умыв руки, золотил рога молодого быка, осыпал его ячменем и, срезав клок шерсти с его лба, бросал его на огонь. Затем убивали быка, быстро разрубали его тушу, на костре зажигали куски мяса; жрец выливал на них вино. Хор пел священные гимны, флейтисты в длинных белоснежных одеждах играли на флейтах. Жрец поднимал руки к востоку и молился; он призывал в новый город богов и героев, поселиться и жить здесь среди ахеян. Предсказатель-поэт пророчил городу долгую жизнь, богатство и славу. На следующий день с пением гимнов народ обходил межу будущего города, жрец намечал ее, кладя священные камни: это значило, что до этих камней будет простираться сила и защита городских богов и героев. Город начинал жить.

Так на юге Италии одна за другой зарождались колонии греков; скоро их стало так много, что всю страну стали звать «Великая Греция».

Другой край, куда направились греки, был Понт (Черное море). Неприветливо встречало греков Черное море. Неясно и сумрачно было небо; навстречу дул холодный северный ветер и поднимал нередко опасные бури; и самое море, широкое, без островов, похоже было на морскую пустыню. Никто не смел оставить Босфора и войти в Понт, не принеся жертв Зевсу и не помолившись о попутном ветре. Суровый край лежал перед привыкшими к свету и теплу греками. В широких степях на север от Понта зимою свободно гуляли холодные ветры, широкие реки сковывались льдом, и люди до самого лица закутывались в теплые меха. Воинственные кавказцы с оружием в руках встречали греков, которые хотели поселиться на их берегу. В Крыму жестокие тавры защищали свою страну от пришельцев. У крутых мысов Тавриды часто разбивались корабли, и страшная участь ждала того, кого выкинет на берег тавров. Из северных степей показывались отряды безбородых длинноволосых людей; они выезжали на бой верхом, вооружившись луком, и так же быстро исчезали в степи, как и появлялись оттуда.

Но суровый край не мог испугать смелых ионийских купцов. По всему Понту, по лесистому берегу Малой Азии, у подошвы Кавказских гор, в устьях больших северных рек, медленно текших из неведомой дали, греки строили свои укрепления; один за другим вырастали торговые поселки и городки. Один город Милет выслал сюда десятки колоний. Страх перед варварами заставил их тесно держаться друг за друга. Но за все опасности их вознаграждал богатый Понт.

На южном берегу Черного моря греки рубили нетронутые строевые леса и сплавляли дубы, вязы и ясень в Грецию для постройки кораблей и барок. У берегов Азовского моря стояли караваны греческих барок; там сушили и грузили несметное множество рыбы и отправляли тоже на юг. У кавказских горцев можно было выменять много серебра и железа. Туда доходили из Азии караваны и привозили драгоценные камни и жемчуг, шелк и слоновую кость Индии. Грекам казалось, что здесь, чуть ли не на краю света, в богатой стране и скрыто было золотое руно, за которым ездили аргонавты. У степных скифов (в нынешней Южной России) греки могли достать золото, которое они привозили из гор, лежавших в какой-то сказочной дали. Греки привозили к скифам вино, нарядные ткани и одежды, и скифы стали пригонять из своих степей в приморские греческие городки бесчисленные стада, привозить хлеб со своих богатых полей и за вино и одежды отдавали и хлеб, и кожи, и воск, и мед, и рабов.

Был еще третий край, куда направились греки. То был могущественный Египет. Там шли междоусобные войны, и фараонам понадобились испытанные греческие отряды. Легенда рассказывает, как изгнанный фараон Псамметих получил от оракула предсказание, что помощь ему подадут медные люди, пришедшие с моря. Вскоре буря занесла в Египет греков, которые блуждали и разбойничали в море. Они высадились на берег в своих медных доспехах. Один египтянин, не видавший раньше медного вооружения, донес Псамметиху, что с моря явились медные люди и опустошают страну. Псамметих взял греков на службу и с помощью их свергнул одиннадцать царей с престола. За первыми наемниками явились другие. Мимо старинных пирамид и храмов греческие отряды проходили далеко вверх по Нильской долине, добирались до Нильских водопадов, и там на колоннах старинного храма нацарапали свои имена. Каждый год все новая молодежь приезжала из Греции. На восток от дельты Нила фараоны устроили лагери, где жили тысячи их наемников. Они жили со своими семьями; здесь родились и вырастали их дети, только по слухам знавшие о родине отцов.

Вслед за наемниками являлись купцы и ремесленники. Начиналась живая торговля в рукавах Нила. В египетских городах среди пестрой смеси сирийских, ливийских, еврейских и финикийских купцов часто можно было встретить и грека, услышать в толпе и греческую речь. Целый ряд переводчиков и проводников был к услугам приезжих греков. Странны были для египтян живые, подвижные греки, всем своим складом не похожие ни на азиатских, ни на африканских купцов, которых знали египтяне. И египтяне, покупая у греков товары, все-таки сторонились от них и считали нечистым каждого грека. Ни египтянин, ни египтянка не поцеловали бы грека в губы, они не взяли бы ножа и вилки у грека, они не стали бы есть мяса, если бы грек разрезал его своим ножом. Против наплыва греков в страну поднимался ропот среди египтян, и царь Амазис закрыл все их торговые поселки, удалил их изо всех городов Египта и позволил торговать только в одном месте на одном из рукавов Нильской дельты. Там отвели грекам землю, и они построили свой город Навкратис, «царицу кораблей». Если теперь грек заходил в другое устье Нила, он должен был поклясться, что зашел невольно, отплыть назад на своем корабле и везти свой груз в Навкратис.

Быстро рос и богател город и принимал чисто греческий вид. В середине города, обнесенной кирпичной стеной, возвышались храмы, перед ними были устроены жертвенники. На городской площади в утренние часы стоял шум и толкотня. Мелочные лавочники расставляли свои плетенные из ивы палатки. Нередко перед палаткой стояли в несколько рядов большие амфоры с вином, привезенным из Греции; на него был большой спрос в Египте. На каждой амфоре стоял штемпель того города, откуда было привезено вино. Между палатками поместились лотки с рыбою, плодами, колбасою, вареным горохом, цветами; целые пирамиды хлеба поднимались на прилавках рыночных торговок. За рынком расположились мастерские горшечников, сапожников, куда постоянно заглядывали покупатели и заказчики. Из кузниц доносился глухой стук молотов.

Из Навкратиса в Грецию постоянно приезжали купцы и привозили окутанные таинственностью рассказы об Египте. Замкнутость египтян возбуждала любопытство греков. Им казались чудесными и громадные пирамиды, и каменные сфинксы; их поражала древность египетских храмов и всей жизни этого народа. Грекам хотелось узнать и проникнуть в ту вековую мудрость, которую хранили египетские жрецы, но им удавалось получить только обрывки знаний, а ключ к этой мудрости оставался для них недоступным.

* * *

Теперь широко раскинулась Греция, и большой запас новых знаний накопился у греков. На старую родину, в города Ионии, со всех окраин моря приезжали купцы и рассказывали о том, что пришлось им видеть в далеких колониях и слышать при встречах с чужими людьми. Они привозили растения, птиц и животных, которых не знали прежде греки. Раньше знали они свою родную, изрезанную морем и покрытую горами страну с ее узкими долинами. Теперь на окраинах земли, на севере и на юге, перед ними расстилались бесконечные равнины; это были пустыни Африки и скифские степи. В степях они встретили много незнакомых племен степных кочевников, но греки не могли разобраться в них: все они были похожи друг на друга, как сама степь. Греков поражали длинные летние дни и длинные зимние ночи далекого севера, которых они не знали на своей прежней родине. Они познакомились с летними засухами и зимними ливнями юга, со льдами и снегом суровой северной зимы. По мере того как греки знакомились с морем и новыми странами, рассеивался таинственный туман чудесных сказок, которым раньше окутала их фантазия греков.

В это время в городах старой Ионии зарождалась греческая наука, и первые ученые с большим интересом прислушивались к тому, что рассказывалось о новых странах.

Им не важны были заманчивые сказки, которые ходили среди греков; они хотели знать только правду обо всем необъятном мире. Для простых моряков важно было точно знать морские пути. И в греческих городах уже умели нанести на карту морской берег с его извивами, раскиданные по морю острова и отметить и самый путь, который шел между ними, и стоянки, которые моряк найдет по этому пути. Но не морские пути и не берега изъезженного, хорошо известного моря были важны для ученых. Их мысль забегала вперед; и на своей карте им хотелось поместить всю землю до самого края света.

Не так давно настоящий, не сказочный, край света был открыт греками, это важное открытие сделали фокейцы. Позже других они пустились в море, но с самого начала стали предпринимать далекие и опасные поездки туда, куда не проникли еще другие греки. Когда зимний сумрак покрывал небо и мешал моряку наблюдать за звездами, только фокейцы решались плавать по морю. У них были стройные и длинные полувоенные корабли; их матросы были хорошо вооружены и привычны к морскому бою. Они пускались в западное море, не страшась сторожевых финикийских судов и вступая в кровавые схватки с финикиянами. Они укреплялись на отдельных островках среди моря, нападали на проезжавшие карфагенские корабли и грабили их. Зато и финикияне жестоко расправлялись с фокейцами, если им удавалось захватить их в плен. На берегу Южной Франции фокейцы построили городок Массилию (теперь Марсель); на севере от нее по Роне шел длинный торговый путь и терялся у берегов Балтийского моря. Оттуда, переходя из рук в руки, доходил до фокейцев дорогой янтарь.

Среди греков давно уже ходили слухи, что еще дальше на запад лежит богатая страна, где из серебряных гор бежит река и несет с собой серебро. Случайно открыли греки эту страну. Один купец из Самоса, плывший в Египет, был занесен бурей к устью реки Гвадалквивир, к столице царства тартесцев (в Южной Испании). Царь Тартеса ласково принял купца, и он вывез оттуда несметные богатства. После этого в Тартес явились фокейцы, и на берегу Испании были основаны самые дальние колонии греков.

Грекам казалось, что здесь они и достигли края света. Перед ними расстилался океан, и дальше не было пути. Греки решили, что в узком проливе, где океан сливается со Средиземным морем, и поставил Геракл столбы, отмерив ими конец света. И греки стали называть пролив Геркулесовыми столбами. Здесь неподалеку, по их мнению, на берегу океана должны были быть сады гесперид с их золотыми яблоками. И уже в какой-то полусказочной дали, среди самого океана, им рисовались «Оловянные острова», откуда привозилось олово, и впадающая в океан река Эридан, в устье которой находят дорогой янтарь. Греки рассматривали его и верили, что это сгустившиеся золотистые слезы нимф – гелиад.

Рассказы об океане, до которого добрались греки, дошли до ученых. Теперь они знали, что там не склоняется в волны небо, как говорили преданья, они знали, что это не таинственная, полная чудес, река сказаний. Ученые думали, что и на востоке, и на севере, и на юге край земли должен быть таким же, каким нашли его на западе, и верили, что океан кругом охватил всю землю. Они, разумеется, знали, что и на востоке, и на севере, и на юге Средиземное море и Понт были окружены сушей, а не водой, но они думали, что если пробраться сквозь эту сушу, то тогда, действительно, можно дойти до берегов далеко отошедшего Океана. Они верили, что его скоро удастся найти и здесь; разве не было стольких новых открытий недавно на западе? И ученые смело чертили карту всей земли. В середине они поместили Средиземное море, кругом его в виде круга расположилась земля, а ее со всех сторон кольцом замкнул океан.

Во много чудес перестали верить греки, когда они познакомились с морем и широким светом, но Океан древних преданий уцелел; он попал и на первую ученую карту земли и долго еще продолжал жить в фантазии греков.

Друзья народа и защитники знати в Древней Греции

В. Перцев

I

Лет за 700 до P.X. в Греции жил один поэт, которого звали Гесиодом. В тяжелой нужде и бедности протекли годы его детства и молодости; мальчиком он пас стада на своей родине в Беотии, на склонах горы Геликона, где находилось святилище муз, пользовавшееся высоким уважением во всей Греции. Выросши и получив от отца наследство, он должен был перейти к тяжелой жизни земледельца-крестьянина. Но и здесь судьба приготовила ему жестокий удар: его брат Перс, пользуясь поддержкой местных аристократов, завел с ним тяжбу и оттягал у него большую часть его имущества. Прошло еще немного времени, и по проискам того же брата и вследствие несправедливости судей Гесиод был вынужден покинуть свою родину.

Горе и бедствия – вот все, что испытал Гесиод в своей родной стране, и немудрено поэтому, что неприветливой и суровой показалась ему она. Позднее в одном своем сочинении («Труды и дни») он так описывал ее: «Когда северный ветер… леденит своим дыханием землю и вздымает грозные волны морские, поле и лес стонут… Животные дрожат от холода и поднимают хвост, хотя они и одеты в теплые шкуры… Солнце гуляет далеко, освещая жилище черных людей, и поздно показывается эллинскому народу… Люди ходят съежившись, согнувшись по-стариковски и стараются укрыться от хлопьев снега».

Сельскохозяйственные работы в Древней Греции

Вторую часть своей жизни Гесиод провел вдали от родины (вероятно, в Навпакте, в Локриде). Много бедствий и горести пришлось ему испытать и здесь, пока наконец, говоря словами одного древнего стихотворения, «прах его не сокрыла земля чуждой ему страны».

В тяжелые годы этих бедствий и горести Гесиод написал несколько замечательных сочинений, которые сделали из него любимого певца всех слабых и обездоленных, всех бедняков и горемык.

А бедных, измученных жизнью людей в Древней Греции было немало. Земля в ней издавна была неплодородна; при упорном труде, при непрерывных заботах она давала самые небольшие урожаи; а тут еще помещики захватили в свои руки самые лучшие и самые большие участки земли.

Трудно было прокормиться от нее бедному крестьянину; волей-неволей, когда случался неурожай, когда солнце палящими лучами высушивало нивы и от долгой засухи пересыхали реки, крестьянам приходилось идти на поклон к помещикам и выпрашивать у них семян для посева или денег на покупку скота и земледельческих орудий; часто и земли не хватало, и тогда крестьяне арендовали ее у соседей-помещиков за очень дорогую цену, отдавая подчас 5/6 своего урожая.

Тяжело приходилось крестьянам, когда наступал срок платежей: жадный помещик беспощадно требовал своего, отбирал у крестьянина почти все, что он имел, а не то обращал и его самого в своего раба-холопа; таким образом крестьянин либо совсем разорялся, либо попадал в кабалу.

Злая нужда проникла в деревенские хижины; беспокойная тревога, постоянная забота о завтрашнем дне охватила сердца бедных крестьян. Ниоткуда не видели они к себе участия и с тоскою смотрели на мир; и вот тогда-то и услышали они песни Гесиода. Эти песни были печальны и исполнены тоски, как печальна была жизнь самого Гесиода. И крестьянам казалось, что он пел об их собственных печалях и горестях. С увлечением внимали они им, и песни Гесиода скоро стали известны по всей Греции.

«Полна земля злом, – говорил Гесиод, – полно им и море; болезни в среду людей и днем и среди ночи непрошеные приходят, горе людям принося в тишине…» Было время, когда людям жилось хорошо, но это время уже давно прошло. Это было тогда, когда миром правил не нынешний царь богов Зевс, а его отец – Кронос. «Тогда люди веселились на пирах; чуждые всякого зла, умирали они, словно объятые сном; всякое благо уделом их было»; люди были сильны и умели постоять за себя. Но с тех пор прошло много веков. Сильных волей людей, у которых были «дух твердый, как сталь, и непобедимые руки», подчинили себе жестокие, всесильные боги; «злая война и страшные битвы» погубили тысячи из этих героев, – и вот теперь наступило время, когда земля населена слабыми людьми, не способными бороться с насилием. У этих людей «ни днем ни ночью не прекращаются труды и печали. Это – испорченное поколение. Боги посылают ему тяжелые заботы». Доля нынешних людей – это доля соловья, попавшего в когти ястребу; ястреб говорит соловью: «Чудак! Чего ты кричишь? Ведь ты во власти более сильного… И отправишься ты туда, куда я потащу тебя, хоть ты и певец. Захочу – съем, захочу – выпущу. Безумец тот, кто хочет бороться с сильным: и победы лишится он, и испытает горечь унижения». Бедные люди теперь во власти судей – мздоимцев, готовых за взятки сделать всякую поблажку богачу и жестоко притесняющих бедных людей, которым нечего дать судье. Добрых и правдивых людей никто не слушает; всю власть захватили наглые и богатые. Гесиод не надеется, что и в будущем будет лучше; наоборот, потом наступят еще худшие времена, и скоро, «прикрыв прекрасное тело одеждой белой, с земли широкой улетят на небо и стыд, и совесть».

Горькие жалобы Гесиода на жизнь не могли не прийтись по душе тогдашним крестьянам, видевшим и в своей жизни одно только зло. Но еще больше им должны были понравиться те советы, которые он им давал. Крестьяне при нем были еще забиты и не думали о борьбе со знатью. Лишь бы не умереть с голода – вот все, что занимало тогда их помыслы; а для этого надо было неустанно работать; и Гесиод советует крестьянам упорно трудиться в поте лица. «Никогда не наполнит житницы своей ленивый или небрежный; только заботливость умножает плоды работы; человек, уклоняющийся от дела, всегда борется с бедствиями», – говорит он. Нужно быть также бережливым и желать только того, чего можно добиться: «Хорошо брать из того, что есть, – поучает Гесиод, – горе для души – нуждаться в том, чего нет». Крестьян часто обманывали, потому что они не знали законов, и Гесиод советует им быть осторожными с людьми и не доверять никому: «Даже с братом шутя, имей в виду свидетеля; доверчивость губит людей…» Крестьянам при их бедности нельзя было позволять себе излишней щедрости, и Гесиод усиленно советует быть добрыми только в меру, давать только тем, кто может отплатить тем же: «Не давай тому, кто тебе не давал». Щедрым надо быть только по расчету: кто дает, тому тоже дают; ничего не дающим никто также не дает. Вообще во всем надо соблюдать умеренность, даже и в гостеприимстве: «Да не выдаст состояния духа твоего лицо твое, да не называют тебя ни слишком гостелюбивым, ни негостеприимным, ни товарищем негодяев, ни ругателем честных людей…» Трудолюбие, терпение, умеренность, бережливость и осторожность – вот чем надеялись еще спастись крестьяне от горестей своей жизни, и Гесиод вполне понял их настроение.

За то и любили греческие крестьяне певца своей нужды и горя; они ставили его даже выше прославленного Гомера. Гомер писал не для крестьян: все его герои происходили из знатного рода, были царями или сыновьями царей; жили они в богато украшенных чертогах, в золотых палатах, проводили время в роскошных пирах и славных битвах. Но что было крестьянам до этих славных сражений, до громких побед Ахилла и Гектора? Одной только знати приносили войны славу, почет и богатую добычу; бедных людей они лишь разоряли. Немудрено поэтому, что крестьяне не любили войны и ставили Гомеру в упрек, что он так любовно воспевал сражения. Среди греков ходило предание, что когда-то в Халкиде Эвбейской на многолюдных играх встретились оба поэта – Гомер и Гесиод – и вступили между собой в состязание: свои песни они представили на суд собравшихся, чтобы они решили, кто из них выше, как поэт. По окончании состязания большинство хотело присудить венок победителя Гомеру, но судья на играх Панид заявил, что венок более приличествует тому, кто воспевает земледелие и мирные занятия, а не тому, кто восхваляет войну и убийства. И победная награда была присуждена Гесиоду.

В своем великом уважении к Гесиоду греки не остановились и пред тем, чтобы приписать ему славу чудотворца: рассказывали, что как-то в беотийском городе Орхомене свирепствовала чума; обратились к Дельфийскому оракулу, и он посоветовал жителям Орхомена принести в себе кости давно умершего Гесиода; когда это исполнили, чума моментально прекратилась.

II

Прошло около 100 лет со времени Гесиода. Народная нужда стала еще сильнее, обедневших крестьян было еще больше; земли помещиков оказались еще обширнее, стада быков и овец на их лугах – еще крупнее. Еще больше нажили они денег на торговле; у некоторых из них появились большие мастерские и фабрики, на которых работали десятки рабов, вывезенных из степей Скифии или Фракии. Появились среди богачей и люди худородные, происходившие не от знатных помещиков, а выбившиеся из бедной жизни своим трудом и стараниями. Отец иного из таких богачей еще был жалким бедняком, бросившим крестьянскую жизнь в деревне, чтобы в городе поискать счастия; ему посчастливилось попасть гребцом на богатый корабль, который вез куда-нибудь во Фракию дорогие афинские вазы; в обмен на эти вазы фракийцы нагрузили доверху приезжее судно хлебом. С завистью смотрел сметливый гребец, как нажился хозяин судна, продав хлеб у себя на родине, и задумал и сам, скопив кое-как деньжонок, заняться тоже торговлей.

На первых порах ему было трудно, приходилось отказывать себе во всем, откладывая из маленькой поденной платы кое-какие сбережения; потом пошло легче – хозяин заметил его расторопность и сметливость, сделал своим приказчиком и положил большее жалованье. Наконец, у него образовался маленький капиталец, и он сам стал торговать. Ему повезло – и вот его сын уже богач, сам владеющий кораблем, да кроме того держащий небольшую фабрику, на которой выделывают горшки или приготовляют цветные материи.

Недавний бедняк мог теперь быть доволен: у него есть деньги, а деньги уже в то время были великой силой. Человеку с деньгами большой почет отовсюду. «Деньги человека делают», – говорит один поэт VII века (Алкей). С денежным человеком, хотя бы его отец был простым чернорабочим, не прочь породниться и самый знатный аристократ. Поэт Феогнид (VI в.), сам стоявший на стороне аристократов и всей душой ненавидевший худородных выскочек – богачей, вышедших из низкого звания, со скорбью говорил: «Благородный женится на дочери богача, а богач – на дочери благородного. Богатство смешивает сословия; благородное смешивается с низким». И даже веселый поэт Анакреон (VI в), воспевавший только любовь и только ее ценивший в жизни, не мог не заметить великой силы денег: «Все Эрот ногами топчет – знатность, мудрость и добро, и глядят с почтением люди на одно лишь серебро; …за него не стало братьев, за него родной не мил, за него убийства, войны…»

Казалось, богатство вполне вознаграждало за худородное происхождение. Но незнатные богачи не были все-таки вполне довольны. Им оказывали уважение знакомые, им льстил простой народ, но они ничего не значили в делах правления, не могли быть ни архонтами, ни членами ареопага. На эти должности могли выбираться по-прежнему только знатные люди. И поэтому, когда простой народ начинал сетовать на притеснения знати, на лихоимство судей, на обиды от благородных помещиков, то и они сливали свои жалобы с этими народными сетованиями и говорили, что нехорошо, когда всем в государстве правят одни аристократы, хотя бы у многих из них было и мало ума. Пора бы, говорили они, допустить к управлению государством и других, людей незнатного рода, которые сумели хорошо устроить свои собственные дела, нажили большие деньги и доказали этим, что и государству они могут послужить не без пользы для него. И крестьянин с восторгом слушал их нападки на ненавистную знать и готов был помочь им свергнуть ее господство. Он видел в этих разбогатевших купцах своих союзников и думал, что с их помощью добьется всего, чего ему не хватало: и новых прирезок земли, и возможности занимать деньги под дешевые проценты, и даже участия в управлении государством.

В Афинах за борьбу со знатью взялся около 600 года до P.X. знаменитый мудрец Солон. Он был очень знатного рода; говорили, что его предки принадлежали к царскому дому. Подобно многим знатным людям того времени, Солон занимался торговлей и изъездил в своих торговых странствованиях много земель. Тогда занятия торговлей пользовались большим уважением, и Солон, как и другие, был не прочь поправить свои дела на ней. «Мне очень хочется быть богатым, – говорил он, – хотя я и не хочу толстеть от нечестно нажитого». Но не об одной наживе думал Солон во время своих торговых путешествий, а также и об увеличении своих знаний.

Всюду он присматривался к тому, как жили люди, учился у них тому, чего не знал, и скоро прославился своею мудростью и знаниями не только в Греции, но и далеко за ее пределами. Его считали одним из семи мудрейших людей Греции; сограждане-афиняне выбрали его на важную должность военачальника. Здесь он оказал родному городу большие услуги, и с его помощью афиняне подчинили себе важный остров Саламин.

Но не одною мудростью и военными подвигами прославился Солон. Он с глубокой скорбью смотрел на бедствия крестьян и всеми силами хотел им помочь. Он писал песни, в которых изливал свои печали по поводу бедствий простого народа и свое негодование на богачей-аристократов. «Город наш, – говорил он в своих песнях, – по воле Зевса и по мысли других блаженных богов никогда не погибнет… Паллада-Афина свыше над ним простирает свои руки. Но великий город хотят погубить сами граждане – своим безрассудством, своей корыстью, и беззаконный дух вождей народа… Богатеют они неправедными делами. Не щадя ни священного, ни народного достояния, они крадут, грабят – один там, другой здесь, и не хранят священных основ правды. Безысходная нужда уже постигает все государство, и оно быстро попало в злое рабство… Из бедных многие приходят в чужую землю, проданные, связанные позорными оковами. Так общественное бедствие вторгается в дом каждого; перед ним нельзя запереть двери – оно переступает через высокую ограду, найдет всюду, даже в глубине спальни». Он советовал помещикам брать меньше с простого народа, быть менее алчными.

Но Солон не хотел и боялся слишком больших изменений в государстве; он надеялся примирить знатных и незнатных, богатых и бедных, склонить их к взаимным уступкам и успокоить бедных, не слишком раздражая и знатных богачей. Он опасался, что если отнять у знати всю ее власть и раздать земли аристократов беднякам, то уже не простой народ, а знать поднимет восстания, начнутся новые волнения, и трудно будет успокоить государство. А Солон хотел доставить спокойствие своему родному городу и боялся слишком сильных волнений.

Поэтому-то и знатные люди не особенно боялись Солона. Они знали, что без перемен все равно не обойтись, потому что крестьяне уже начинали волноваться и могли взять силой то, чего им не хотели отдать добром. Солон же, думали они, боясь больших волнений, много у них не отнимет. И вот когда зашла речь о том, чтобы выбрать правителя, который успокоил бы всех, то и знать согласилась на избрание Солона. Выбранный правителем, Солон прежде всего отменил те долги, которые лежали на бедных людях, т.е. разрешил задолжавшим людям совсем не платить их долгов. Эту реформу Солон ставил себе в большую заслугу: «Я хоть немного облегчил бедный, тяжко угнетенный народ от гнета его былых страданий, – писал он в своих стихотворениях, – и это засвидетельствует на суде времен великая мать олимпийцев, черная земля, грудь которой я освободил от несносной тягости столбов[6]; она некогда была окована цепями рабства, а теперь свободна».

Большим благодеянием для крестьян Солон считал и то, что он запретил обращать в кабалу тех, кто не заплатил вовремя своих долгов, и вернул свободу тем, кто уже был продан в рабство, хотя бы и за границу.

Но, несмотря на все это, крестьяне не могли быть особенно довольны тем, что сделал Солон. Долги были с них сняты, но земли у них были по-прежнему мало, и по-прежнему им было трудно прокормить себя, не занимая денег у помещиков и не арендуя у них земли. Они надеялись, что Солон нарежет им новые наделы из земли помещиков, но Солон не решился на это. Ему казалось несправедливым, чтобы «благородные и простые владели равною частью тучной родной земли», и он не дал крестьянам новых земельных прирезок. Поэтому-то крестьяне продолжали волноваться и после реформ Солона. От самого реформатора не могло укрыться их недовольство, и он с раздражением говорил по поводу их надежд получить новые земельные наделы: «Тщетное они задумывали, а теперь, сердясь, смотрят косо на меня, словно на врага».

Не хотел Солон давать и слишком много власти народу; не верил он, чтобы бедные люди могли хорошо управлять государством, и не думал, что для народа хороша большая свобода. «Лучше всего народ подчинялся бы вождям своим, – говорил он, – если бы чувствовал себя не слишком свободным и если б не слишком был угнетен». Дать слишком много народу значить возбудить в нем одну неразумную гордость. Поэтому-то Солон и дал богатым людям больше прав в государстве, а бедным – меньше. Только одни разбогатевшие купцы незнатного рода, которые прежде не принимали участия в делах правления, могли быть довольны его реформами: они получили большой вес в государстве, и знать должна была с ними считаться.

Свою умеренность и нежелание раздражать знать Солон ставил себе в большую заслугу. «Простому народу, – говорил он, – я дал столько власти, сколько надо; я не лишил его принадлежавших ему прав, но не дал и лишнего. При этом я не обидел ничем и тех, кто пользовался влиянием и имел в своих руках большие богатства. Я стал как пограничный столб между ними, чтобы никто не мог одержать несправедливо верха над другим». Солон думал, что после его реформ все должны быть довольны. «Никогда бы простому народу, – говорил он, – и во сне не видать того, что он теперь имеет, а те, кто более знатен и силен, должны бы были также меня хвалить и считать своим другом».

Великой своей заслугой считал Солон и то, что он не сделался тираном, т.е. не захватил власти в свои руки. «Если я пощадил отечество, – говорил он, – если я не желал принять власть тирана и запятнать себя суровым насилием; если я не загрязнил своего имени, не опозорил своей славы, мне не стыдно. Этим я надеюсь одержать большую победу над сердцами всех людей». На деле, однако, вышло иначе: вместо любви он вызвал к себе раздражение и бедных, и богатых. Желая угодить всем, он не угодил никому и, чтобы избежать порицаний, покинул Афины на 10 лет.

III

Аристократы тоже переживали тревожные времена; они чувствовали, что власть уходит из их рук, что их прежнему могуществу и силе приходит конец. С беспокойством и волнением смотрели они на будущее, и часто действительно жестокие удары готовила им судьба, и полной горестных превратностей оказывалась их жизнь.

Так было, например, с знаменитым греческим поэтом-аристократом Феогнидом. В его родном горе Мегаре восторжествовала враждебная ему демократическая партия, и он принужден был покинуть родину. Большую часть своей жизни он провел в скитаниях и только под старость вернулся в Мегару. Много горя испытал он во время своих долгих странствий. «Как собака через горный ручей, переправился я, в бурном потоке все бросив, – говорил он. – Потерпев несчастие, я стал посмешищем для врагов и бременем для друзей». Ему казалось, что все погибло, и он сравнивал государство с кораблем, заливаемым волнами. «Подобрав паруса, – говорил он, – мы пускаемся в море темною ночью. Воду черпать они не хотят, а волны заливают корабль с обоих бортов. Едва ли кто спасется, когда они так поступают. Хорошего кормчего, который стоял на страже с знанием дела, они сместили; деньги расхищают они силой; порядок исчез… носильщики властвуют, чернь выше благородных. Боюсь я, что так волны поглотят корабль». Всеми силами своей души Феогнид ненавидел простой народ. «Топчи ногами пустоголовую чернь, – яростно восклицал он, – коли ее острым жалом, надень тяжелое ярмо на ее шею». Простому человеку приличествует проводить всю свою жизнь в труде и бедности, и только знатные люди имеют право на богатство и благородные забавы, вроде войны. Своему другу Феогнид советовал держаться подальше от черни и быть почаще со знатными.

И другому греческому поэту-аристократу Алкею пришлось встретиться с жестокими бедствиями. Он родился на цветущем острове Лесбосе, в богатой и знатной семье, и первые годы своей жизни провел в неге и роскоши. Жизнь улыбалась ему, и он смотрел на все радостными глазами, воспевая вино и любовь. Гордый и знатный аристократ не хотел знать ни труда, ни лишений и при всяких обстоятельствах, даже и в тяжелые времена жизни, призывал своих друзей к вечным пирам:

Посылает нам Зевс непогоду

И жестокую бурю с небес

Леденятся речные течения,

Покрывается снегом земля…

Но забудь о зиме, и огонь

Разожги да вина дорогого,

Не жалея, налей…

О дурном много думать не след:

Сокрушаясь, беде не поможешь.

Всем, готовым упиться вином,

Ты отличное, Вакх, исцеленье!..

В прежнее время Алкей так бы и прожил всю свою жизнь в веселии и радости, среди роскоши и развлечений. Но на рубеже VII и VI века в его родном городе Митилене наступили бурные времена. Простой народ был там, как и повсюду в Греции, недоволен притеснениями знати и волновался; этим воспользовался один честолюбивый человек по имени Меланхр; он стал во главе недовольного народа, уничтожил власть аристократов, но зато сам стал тираном Митилены. Недолго, однако, Меланхр правил Митиленой: против него восстали аристократы и убили его. В рядах аристократов боролся против Меланхра и Алкей. Как и знатные герои Гомера, он любил войну; она была для него забавой, веселым приключением, разнообразившим жизнь; войною он думал заслужить себе славу; с восторгом, в воинственном упоении он описывал свое блестящее оружие: «Ах, как блестит вся комната медью; в большой зале кругом висят шлемы, отражая в себе солнечные лучи, и на шлемах развеваются белые конские хвосты, приятное украшение героя… Звенит эвбейская сталь; много здесь и перевязей, и верхней одежды, пригодной для военного пира; так будем же помнить, где мы готовились на храбрый бой».

Алкей. Роспись вазы.

Около 480 г. до н.э.

После убийства Меланхра аристократы только на короткое время захватили опять власть; у простого народа явился новый вождь Питтак, человек незнатного рода и бедный, но заслуживший себе великое уважение в Митилене. Как и Солон, он скорбел о бедствиях простого народа и старался облегчить его участь; великим почетом окружил за это народ своего вождя и вручил ему неограниченную власть над городом. И Питтак принял эту честь. В противоположность Солону он думал, что бороться с аристократией можно, только имея силу, и поэтому-то не поколебался стать тираном Митилены, хотя вообще он и не был честолюбив. «Это был такой гражданин, – говорит про него один греческий историк (Диодор), – какого на Лесбосе никогда еще не бывало, да никогда и не будет… На войне он отличался своею храбростью, всегда точно исполнял свои обещания, был любезен в обращении и не злопамятен, …презирал деньги и богатство». Питтак десять лет правил Митиленой; как и Солон, он действовал умеренно и хотел создать такие порядки, которыми были бы довольны и аристократы, и народ.

Мы мало знаем теперь о том, что сделал Питтак. Известно только, что после его правления волнения в Митилене улеглись, и народ успокоился на время. Очевидно, он во многом помог народу; между прочим он стоял за мир и прекратил войну с Афинами, которую вели тогда митиленцы. Еще больше возненавидели его за это аристократы, ведь в глазах воинственной знати миролюбие было трусостью. Но сурово расправился Питтак со знатными людьми и изгнал многих из них из Митилены. Среди них должен был покинуть родину и Алкей.

Гордый аристократ не мог простить тирану своего изгнания и теперь, живя на чужбине, в язвительных стихах нападал на Питтака. «Не стыдно ли? – спрашивал он. – Фракийского урода, Питтака, город наш себе на гибель поставил над собою господином, при криках радостных толпы безумной». Он называл его хвастунишкой, замарашкой и ползуном, так как у Питтака одна нога от ран волочилась по земле; он смеялся над не особенно изящными манерами Питтака, проведшего всю свою жизнь в работе и борьбе и не имевшего поэтому возможности развить свое тело гимнастикой и усвоить грацию движений. Несмотря на скромность Питтака, он упрекал его в чрезмерном стремлении к власти.

Все эти несправедливые нападки можно отчасти оправдать тем, что сам Алкей в эти годы терпел много нужды и горя. Он горячо любил свою плодоносную родину, и теперь, странствуя вдали от нее, горько чувствовал тягость изгнания; а кроме того, этому гордому аристократу, привыкшему к довольству и роскоши, пришлось теперь познакомиться и с бедностью.

Скоро, однако, его положение улучшилось. Питтак, который не хотел особенно раздражать аристократов, разрешил всем изгнанникам вернуться на родину. Вероятно, тогда же вернулся и Алкей. Питтак отнесся к нему со своим обычным великодушием, и, когда однажды Алкей оказался в его руках, он мирно отпустил его, заявив, что «прощение лучше мщения». Скоро после этого Питтак, убедившись, что в Митилене страсти улеглись и наступило спокойствие, отказался от тирании и стал частным человеком. Можно думать, что тогда и Алкей, убедившись в благородстве Питтака, примирился с ним. Скоро после этого он умер.

И последние песни Алкея, написанные им уже в старости, проникнуты тем же стремлением к радости и наслаждениям, как и песни его молодости. Исполненная волнений и бурь жизнь не сломила этого гордого и сильного человека; в одном из последних своих стихотворений он говорит рабам:

На поседевшую голову, много встречавшую горя,

Вы возложите душистый венок…

Он хотел и в старости жить радостной жизнью среди пиров, цветов и благоуханий, как будто бы ничего не изменилось:

Что пользы вечно помнить о бедствиях?

Довольно, други, тужить и плакаться!

О, Вакх! Ты – лучшая утеха всем, кто готов вином упиться!

Таковы были в Древней Греции друзья народа и защитники знати.

В древней Спарте (VII—VI вв. до P.x.)

В. Перцев

I

В наше время Спарту постигло полное разрушение. Еще недавно ученые искали на берегах Эврота место, где когда-то находился главный город Лаконии. Теперь, правда, его местонахождение определили; но немного удалось найти на его древней почве: несколько гробниц, остатки одного саркофага да развалины театра, построенного, очевидно, довольно поздно, – уже в то время, когда вся Герция была в руках у римлян, – вот все, что посчастливилось отыскать под глубоким слоем земли и мусора, завалившим древнюю Спарту. Исполнилось, таким образом, предсказание греческого историка Фукидида. «Предположим, – говорил он, – что город Спарта разорен и от него остались только храмы и фундаменты построек; я думаю, отдаленным векам очень трудно было бы поверить тому, что ее могущество соответствовало ее славе… Город показался бы слишком ничтожным, так как части его не соединены вместе; он не имеет ни блестящих храмов, ни других зданий и по древнему обычаю Эллады состоит из отдельных поселений». Таким образом, Фукидид не только предсказал полное забвение Спарты в будущем, но и дал объяснение этому. Спарта имела слишком деревенский вид, граждане ее мало делали для поддержания ее внешнего блеска и не украшали ее такими великолепными зданиями, каких было много в Афинах. И немудрено поэтому, что город, состоявший по преимуществу из деревянных построек, лишенный каменных храмов и мраморных статуй, разрушился до основания, и потомки забыли о прежнем его местонахождении.

А между тем Лакония не была бедна естественными дарами. Природа отнеслась к ней щедрее, чем ко многим другим греческим областям.

Посредине Лаконии по широкой и плодородной низменности текла с гор Аркадии река Эврот; глубоко врезывалась она в землю и образовывал своим течением корытообразную долину. Эту долину со всех сторон замыкали горы, с которых обильно текли горные ручьи и давали окрестным полям прекрасное орошение. На западе тянулся угрюмый хребет величественных Тайгетских гор, на склонах которых росли роскошные кормовые травы для скота. В лесах, зеленой шапкой покрывавших вершины Тайгета, было много дичи. Кроме того, склоны Тайгета были богаты железом и мрамором. На болотистых морских берегах в большом количестве находили пурпурных улиток, дававших хорошую краску.

А совсем рядом с Лаконией находилась еще более цветущая страна – Мессения, лучшая область во всей Греции, и спартанцы рано (в конце VIII в.) завоевали ее и разделили ее поля между собой. Поэтому пожаловаться на скудость своей природы жители Лаконии не могли ни в каком случае.

Посмотрим же, как жили спартанцы на своей родине, сохраняя среди своей богатой природы неприхотливый образ жизни и деревенские привычки.

II

Лет за 600 с лишним до P.X. в Спарте стояло необычайно тревожное настроение. Восстали жители плодородной Мессении под предводительством потомка своих древних царей Аристомена.

Общий вид древней Спарты. Вдали – хребет Тайгет.

Гравюра 1900 г.

Спартанцы надеялись легко справиться с восставшими, но их поддержали обитатели гористой Аркадии и могущественного Аргоса, который всегда враждовал со Спартой. Прошло несколько месяцев со времени начала восстания, и вот в Спарту прилетела страшная весть: спартанское войско разбито в большой битве. Казалось, богатейшая область во всей Греции навсегда утрачена для спартанцев. Печаль и тревога охватили жителей Спарты. Изо дня в день совещались между собой эфоры[7]; постоянно происходили совещания спартанских старейшин (их звали геронтами). Наконец было собрано и народное собрание. Обыкновенно оно собиралось только раз в месяц, но теперь, ввиду тревожного времени, эфоры собрали его раньше обычного срока. Молчаливо, с хмурыми лицами сходились спартанские граждане на рынок, где обычно происходили народные собрания. Среди них не видно было юношеских лиц, потому что по спартанским законам в народном собрании могли участвовать только граждане старше 30 лет. Не слышно было среди них и шумных разговоров, перемешанных с горячими спорами, которые так любили граждане Афин. Несмотря на то что все важные вопросы решались в Спарте на народном собрании, спартиаты (так назывались спартанские граждане) издавна привыкли слушаться своих геронтов и эфоров, выбиравшихся обыкновенно из самых знатных фамилий, и обыкновенно утверждали те предложения, которые защищали эфоры и геронты; никто из простых граждан не решался выступать со своими мнениями и оспаривать их предложения. Да и сами они редко вступали между собою в прения: еще задолго до народного собрания они обсуждали между собою те вопросы, которые нужно было решить народному собранию, сговаривались и в народном собрании действовали согласно. Тихо и чинно происходили поэтому собрания спартиатов; на них не разгорались страсти и дела решались быстро. Словоохотливости в Спарте не любили и на говорливых людей смотрели насмешливо. Рассказывали, что один спартанец, слушая длинноречивого оратора, с иронией заметил: «Да, это храбрый человек: он так хорошо вертит своим языком даже тогда, когда ему не о чем говорить».

Когда граждане собрались на народное собрание, геронты были уже там и сидели на своих обычных местах. Среди них находились и два царя, только что вернувшиеся с поля битвы (они считались членами и председателями собрания спартанских старейшин). Лица царей были особенно печальны: они были главнокомандующими на войне и только войною могли себя прославить, потому что в мирное время они были по рукам и по ногам связаны надзором со стороны эфоров; только военные победы могли им доставить большое значение в государстве. Но теперь они упустили и эту возможность выдвинуться и, проиграв сражение, вместо славы навлекли на себя позор…

Наконец появились эфоры; при их появлении все геронты, не исключая и царей, встали со своих мест и сели только тогда, когда заняли свои места эфоры. Затем старший из эфоров открыл собрание такою речью: «Граждане Лакедемона, мы собрали вас сюда для того, чтобы спокойно и без увлечения решить, как поступить ввиду поразившего наш город несчастия. Не в обычае у спартанцев терять бодрость в горе и отступать перед препятствиями. Вы никогда не заносились при удаче, но вы и не падаете духом от бедствий. Итак, обсудим вопрос, как приличествует мужам и воинам, которые привыкли не только испытывать опасности, но и побеждать их». Гул одобрения встретил эту краткую речь. Сейчас же после нее выступил старый геронт; это был уже старик около 70 лет (в геронты могли выбираться только граждане старше 60 лет), но он держался еще прямо, и старческий голос громко и внятно зазвучал над толпой. «Едва ли, граждане, – начал он, – среди вас есть такие, которые предпочтут позорный мир славной, хотя и опасной войне. Правда, велики наши несчастия, но еще больше потеряем мы, если согласимся на уступку Мессении. Все наше богатство заключается в земле, а земля принадлежит нам, пока сильно наше оружие, пока боятся нас наши гелоты[8] и соседние пароды. Мы не афиняне, которым их корабли привозят изо всех стран все необходимое: из Фракии и Египта – хлеб, из Малой Азии – золото, из Эвбеи – железо и медь, из Милета – узорные ткани. Все, что мы имеем, производится внутри нашей страны трудом наших гелотов, и ничего мы не имеем от соседей. Но наши наделы внутри Лаконии малы, от них трудно прокормиться, и если мы лишимся тех земель, которые имеем в плодородной Мессении, то едва ли не голодная смерть будет угрожать многим из нас. Я не буду говорить вам, что многие из лаконских граждан имеют земли только в Мессении и, лишившись их, они лишатся всего, – это вы знаете и без меня. Но я напомню вам, граждане, что и лаконских наделов вы можете лишиться, если покажете уступчивость к восставшим мессенцам. Ведь ни для кого в Элладе не тайна, что лаконские гелоты ненавидят полноправных граждан и готовы их съесть с кожей и волосами. И если они увидят успех восставших мессенцев, то тоже восстанут против нас, и нам будет трудно справиться с ними. Нас мало – гелоты далеко превосходят нас своим числом, и только страхом можем мы держать их в повиновении. Страх же у них пропадет, если мессенцы одолеют нас. Поэтому я полагаю, граждане, что не следует нам быть уступчивыми. Соберем новые войска и поручим нашим предводителям-царям неослабно биться против мессенцев; и боги помогут нам одолеть их». Часть собравшихся громкими криками одобрения приветствовала речь старого геронта; но раздавались и другие голоса, в которых слышалось неудовольствие. Это были по преимуществу голоса тех из спартиатов, наделы которых находились в Мессении; они, конечно, не могли получать доходов в военное время из восставшей области и должны были вести теперь самое нищенское существование. Они отчаялись уже в успехе на поле битвы, и им казалось, что поправить их дела можно не продолжением войны, а переделом земли. У многих из спартиатов уже тогда образовались довольно большие наделы: у некоторых погибли на войне их родственники, и они получали их земли по наследству; некоторым удавалось выгодно жениться на единственной наследнице надела. Мессенские помещики и думали, что если бы всю лаконскую землю заново переделить на равные участки, то они и без нового покорения Мессении получили бы порядочные наделы. К ним присоединились и те из спартиатов, наделы которых хотя и были в Лаконии, но по разным причинам чрезмерно уменьшились; теперь эти граждане совершенно обеднели и передел земли не мог не прельщать их.

И вот, после речи геронта, среди криков одобрения на народной площади послышались и страшные для многоземельных спартиатов слова: «Передел земли! Передел земли!» – громко кричала часть собравшихся. Геронты, среди которых было особенно много богатых людей, смутились; они взволнованно стали переговариваться друг с другом и с эфорами. Обычная чинность народного собрания в Спарте была нарушена. Но это продолжалось только несколько минут. Снова поднялся эфор, открывший собрание, и сказал: «Граждане, некоторые из вас требуют передела земли; но время ли нам поднимать внутри государства смуты, когда враг стоит у границы нашей земли и когда союзники мессенцев – аргосцы и аркадяне – грозят самому существованию нашего города? Думаете ли вы, что богатые люди добровольно уступят вам часть своих земель? Не надейтесь на это – они будут бороться против требующих передела земли не с меньшим ожесточением, чем против мессенцев; и вот, когда внутри нашего города наступит междоусобная война, к нему подойдут мессенцы со своими союзниками и без труда возьмут его, а вас обратят в своих гелотов. Подумайте, граждане, хорошо ли это будет, и время ли теперь нам вступать в борьбу друг с другом из-за наделов? Лучше пока оставим этот вопрос и соединим наши силы против врага; а чтобы не сделать чего-нибудь такого, что будет противно воле богов, пошлем послов в Дельфы к оракулу и спросим у него совета, как нам быть. Боги нам помогут и удержать в повиновении гелотов: мы, эфоры, следуя обычаю предков, уже объявили им войну при недавнем нашем вступлении в должность и сделали распоряжение, чтобы против них отправились отряды нашей храброй молодежи, а они уже сумеют с ними справиться», – с усмешкой заключил свою речь эфор. На этот раз слова эфора, казалось, убедили собрание. Крики одобрения раздались сильно и скоро слились в общий громкий гул, среди которого потонули голоса немногих несогласных. Настроение народного собрания выразилось в этом гуле вполне ясно. Решение продолжать войну было принято, и граждане стали расходиться. Скоро народная площадь опустела.

III

С площади народного собрания граждане отправились к военному лагерю, находившемуся среди города, где они проводили все свое свободное время. Там же находились и казармы, в которых, вдали от семьи, жили мальчики и юноши, не достигшие тридцатилетнего возраста, среди постоянных военных упражнений. По команде своих начальников граждане построились по ротам и взводам, и начались военные и гимнастические упражнения, которым граждане предавались каждый день и которые отнимали у них значительную часть времени. В стороне от них, разделившись на отдельные группы, занимались также гимнастическими и военными упражнениями мальчики и юноши. Эти группы различались между собой по возрасту: в одной находились мальчики от 7 до 18 лет, в других – юноши от 18 до 20 и в третьих – молодые люди от 20 до 30 лет. Ничто не отвлекало спартанцев от их занятий военным делом – ни непогода, ни тревоги жизни: они понимали, что только военной силой и держится их господство над подвластным им населением Лаконии, и потому не жалели ни времени, ни сил на военные упражнения. В противоположность афинянам спартанцы не заботились о развитии гимнастикой изящества и благородства движений; она у них должна была служить только военным целям – приучать к ловкости и крепости на войне.

После 2—3 часов военных упражнений граждане шумной толпой направились к Якинфской улице, на которой стоял ряд палаток. Это было обычное место для обедов всех взрослых спартанских граждан; здесь обедали вместе не только те, кто имел право участвовать в народном собрании, но и молодые люди, перешедшие 20-летний возраст. Никто из спартиатов, достигших 20 лет, не имел права обедать у себя дома, в кругу своей семьи; исключение делалось лишь для тех, кто запаздывал из-за охоты или из-за домашнего жертвоприношения. Даже цари должны были подчиняться общему правилу и обедать с прочими гражданами за общественным столом. Чтобы покрыть расходы на стол, каждый спартиат должен был вносить ежемесячно небольшое количество ячменной муки, вина, сыра и смокв, да, кроме того, 10 оболов деньгами (около 40 коп.); кто не делал этого, тот исключался из числа полноправных граждан и лишался права присутствовать в народном собрании.

Быстро разделились пришедшие на небольшие группы по 15 человек в каждой; в каждую группу при этом отошли воины одного и того же взвода, только что стоявшие вместе в строю. Каждая кучка заняла отдельную палатку. Посредине палатки находился длинный стол, на котором уже стояли большие сосуды с вином и блюда с хлебом. Как только все расселись, рабы внесли дымящиеся миски со странным кушаньем: это была знаменитая спартанская черная похлебка, которая состояла из горячей крови, приправленной солью и уксусом с куском свиного мяса внутри. Эта черная похлебка славилась далеко за пределами Спарты как очень здоровое и питательное кушанье, и часто даже афинские любители хорошо поесть выписывали себе поваров из Спарты, чтобы те готовили им спартанскую похлебку.

Проголодавшиеся граждане быстро принялись за еду. Только в одной палатке произошла маленькая задержка. Недавно был убит в сражении один из сотрапезников этой палатки, и некоторое время обедающих было не 15, а 14 человек. Теперь новым сотрапезником на место умершего просился молодой спартанец. Никто ничего не имел против его избрания, потому что было известно, что это – человек зажиточный и что ему будет нетрудно делать установленные взносы в сисситии (так назывались общие трапезы); но по спартанским обычаям его все-таки надо было выбрать. Вошел слуга, неся на голове небольшую чашку; каждый из сотрапезников взял в руку шарик из хлеба и бросил его в чашку; при этом тот, кто не хотел, чтобы молодой спартанец стал его товарищем по трапезе, должен был предварительно сдавить шарик; и если бы при подсчете в чашке нашли хоть один раздавленный шарик, то молодой спартанец считался бы невыбранным. На этот раз все шарики оказались круглой формы, и молодой спартанец облегченно вздохнул: если бы его не приняли в сисситии, он не мог бы стать полноправным спартанским гражданином, считался бы «умаленным» по своим правам. Старший из сотрапезников приветливым знаком пригласил нового товарища занять место на скамье. «Попробуй-ка нашей похлебки, – сказал он ему, – ведь не всякому она по вкусу; вот старики рассказывают, что один царь на Востоке купил себе повара из Спарты, чтобы он ему готовил черную похлебку, а когда попробовал, то рассердился: невкусна она ему показалась, а повар и говорит ему: «Царь, прежде чем есть эту похлебку, надо выкупаться в Эвроте!» Все рассмеялись рассказу об изнеженном восточном царе.

В это время в палатку вошли несколько мальчиков-подростков 13—15 лет. Спартанские мальчики не имели права сами принимать участие в общественных трапезах; они обедали отдельно от взрослых в своих казармах, причем им давали очень скудную пищу, и они почти всегда чувствовали себя голодными. Чтобы развить в них предприимчивость и хитрость, их поощряли воровать со стола взрослых во время сисситии или прокрадываться на общественные кухни, в сады богатых людей. И теперь мальчики вошли в палатку в надежде чем-нибудь поживиться. А кроме того, им было интересно послушать разговоры сотрапезников: спартанцы, обычно неразговорчивые и угрюмые, любили поговорить за столом и провести время в воспоминаниях о старине и остроумных шутках. Взрослые не только не мешали мальчикам присутствовать за столом, по даже и поощряли это, надеясь, что это будет полезно и поучительно для них.

На этот раз мальчики не обманулись в своих расчётах услышать интересные рассказы. Старший из сотрапезников искоса взглянул на вошедших и продолжал, обращаясь к вновь принятому товарищу, но говоря достаточно громко, чтобы его услышали и мальчики: «Да, юноша, иные обычаи у нас в Спарте, чем в других местах. Для богатого человека его богатство у нас не в радость; он не может им воспользоваться, как следует, потому что должен обедать с бедными за одним столом; он не может пригласить к себе друзей для обеда в дом, похвастаться перед ними драгоценной посудой, хорошим убранством дома и обильными яствами. Вот почему про нас говорят, что в Спарте бог богатства слеп и лежит без жизни и движения». Все присутствовавшие, а особенно новый сотрапезник и мальчики, внимательно слушали говорившего, и, поощренный вниманием, он продолжал: «Да и для войны обычай обедать вместе много значит, ведь мы каждый день подолгу сидим за одним столом, свыкаемся друг с другом, и на войне, поэтому крепко стоим друг за друга; никто из нас не покинет товарища в бою и будет защищать его, как родного брата». «Да, – подхватил другой сотрапезник, – недаром мы слывем храбрейшими людьми во всей Элладе, и нет у нас большего позора, как оставить поле битвы, спасая свою жизнь бегством. Даже матери у нас от таких сыновей отворачиваются. Слышал я, что когда одна спартанка узнала про бегство своего сына от неприятеля, то написала ему: “О тебе пошла дурная молва, смой ее или прекрати свою жизнь”». «Да, не робкого нрава наши женщины, – заметил еще один из присутствовавших, – не любят они нежничать со своими сыновьями. Вот еще недавно, когда сын старой Афродисии рассказывал ей, как погиб в бою славною смертью его брат, она не пожалела умершего, а сказала только оставшемуся в живых: “Не стыдно ли тебе, что ты упустил случай такого сообщества?”» «И мужчины у нас не робки, – вмешался в разговор новый собеседник, – недавно встретился я с нашими гражданами, которые вернулись с охоты по тайгетским ущельям, и говорю им: “Счастливы вы, что не встретились там с разбойниками”. – “Нет, счастливы разбойники, – отвечают они мне, – что не повстречались с нами”». Все рассмеялись остроумному ответу, не исключая и мальчиков. «Да, немногословны наши спартанцы, – сказал старший их сотрапезников, – но подчас они умеют сразить человека коротким словом не хуже, чем мечом. Как-то при мне стали восторгаться тем, что жители Элиды всегда справедливо присуждают награды во время олимпийских состязаний; а старик Харилай и говорит: “Что же удивительного, что элидцы один день в четыре года умеют быть справедливыми”»[9]. Все снова засмеялись; постепенно разговор оживлялся и делался общим; послышались шутки и остроты; взрослые стали подшучивать над мальчиками, но те довольно спокойно переносили эти шутки; они знали, что взрослые этим только испытывают их терпение и что спокойствие и хладнокровие особенно почитаются в Спарте.

Между тем черная похлебка была съедена. На ее место слуги принесли сыр, оливки и смоквы; этой неприхотливой закуской обыкновенно и заканчивалась общая трапеза, если кто-нибудь из участников ее не прибавлял к ней добровольно той добычи, которую ему посчастливилось найти во время охоты по тайгетским лесам. На этот раз такой прибавки не было, и сотрапезники прямо приступили к закускам. Но тут они заметили, что значительная часть принесенных закусок куда-то исчезла; обернувшись, они увидали, что вместе с тем исчезли и мальчики. Сотрапезники расхохотались. «Молодцы мальчишки, – воскликнул старший из них, – ловко обделали дело. Счастье их, что не попались, а то их воспитатели как следует отодрали бы их плетью, да и голодом порядком поморили бы за неловкость». Слова сотрапезника вполне верно передавали отношение спартанских воспитателей к воровству: они наказывали не за самое воровство, а за неловкость и нерасторопность при нем и, поощряя удавшуюся кражу, жестоко наказывали тех, которых ловили на месте преступления.

Этим развеселившим всех случаем и закончился обед. Пропев пеан (хвалебную песнь) в честь богов, сотрапезники разошлись. Короткий осенний день уже кончался, а им нужно было поспеть домой еще засветло: идти по улице впотьмах никому не хотелось, а брать с собой огонь строго воспрещалось, чтобы не обнаружить этим трусости и излишней, на взгляд спартанцев, осторожности.

Не все, однако, участники трапезы отправились по домам; провести остаток дня в кругу семьи могли только те, кому было больше 30 лет; более молодые должны были вернуться в общие казармы: они еще не имели права жить дома и даже в позднее вечернее и ночное время находились под присмотром приставленных к ним воспитателей и начальников, как и маленькие семилетние мальчики.

IV

На другой день после этого, ранним утром, по пыльным улицам Спарты шло несколько отрядов молодых людей. Они были вооружены короткими мечами, и каждый нес с собой небольшой запас провизии на несколько дней. Их загорелые лица дышали смелостью и отвагой, и глаза их весело смотрели кругом; они знали, что идут на важное для всего государства дело: их посылали водворить порядок среди начинавших уже волноваться гелотов и жестоко наказать тех из них, кто был особенно опасен. Среди выступавших в поход молодых людей было много еще совсем зеленых юношей, едва вышедших из детского возраста. Они только на время получили возможность вырваться из общественных казарм и уйти из-под руководства своих строгих воспитателей и начальников, чтобы по окончании похода снова вернуться к прежней поднадзорной казарменной жизни. Они без страха шли в поход. Прежнее воспитание приучило их не бояться опасностей и лишений; да и в самом деле разве их жизнь в годы детства не была труднее, чем тяжкая обстановка самого опасного похода? Они знали, что во время похода придется спать под открытым небом на голой земле, питаться случайной добычей, подвергать свою жизнь опасностям. Но разве обычная постель спартанского мальчика, сделанная из тростника, который он сам себе срывал на берегах Эврота прямо руками, без помощи ножа, была многим удобнее голой земли? Разве постоянная жизнь впроголодь, суровые наказания розгами, которым их подвергали за самые мелкие провинности, за неудачный скачок во время упражнений гимнастикой, за недостаточно быстрое исполнение приказания, были менее суровы, чем лишения военного времени? Юношам приходило на память, как ежегодно в назначенный день их бичевали на алтаре Артемиды-Ортии безо всякой вины, только затем, чтобы приучить их к боли и выносливости, и как некоторые из них умирали во время бичевания, не испустив ни единого крика боли. В сравнении с этими лишениями и мучениями детских лет предстоящий поход на гелотов казался юношам веселой забавой. Они уходили теперь из-под сурового надзора воспитателей, следивших за каждым их шагом; они знали, что теперь настанет полный простор для их удали, потому что эфоры объявили гелотам войну, а во время войны всякое убийство гелота, хотя бы и безоружного и ни в чем не повинного, будет безнаказанным.

Вскоре юноши вышли из Спарты, и перед ними открылась плодоносная долина Эврота. В ней среди полей уже сжатого ячменя, оливковых рощ и виноградников были разбросаны многочисленные и густонаселенные деревни гелотов. Эти деревни почти вплотную подходили к Спарте и длинной цепью уходили вглубь страны, теряясь на горизонте в тумане утреннего сырого воздуха. По мере того как юноши отдалялись от Спарты, стали вырисовываться белые стены хижин гелотов и их плоские крыши. Внешний вид этих хижин не казался особенно убогим; гелоты вообще не жили чересчур бедно; среди них были даже люди зажиточные. Происходило это оттого, что гелоты по своему положению не были похожи на рабов в остальной Греции. Правда, они не были свободны, не могли покинуть своей земли и уйти куда-нибудь в другое место; но зато они не были и в полной власти у своих господ: их нельзя было ни продавать, ни покупать. Они могли свободно, по своему выбору, вступать в браки, и семейная жизнь была среди них даже более возможна, чем среди спартиатов, которых от семьи постоянно отвлекали военные упражнения и общие обеды. Отведенными им участками земли они могли распоряжаться почти свободно, и в обычное время спартиаты не вмешивались в их времяпрепровождение, если только гелоты исправно исполняли свои обязанности по отношению к ним, т.е. аккуратно платили подати (на каждое семейство гелотов была наложена обязанность поставлять в Спарту ежегодно 82 медимна[10] ячменя и некоторое количество масла и вина), являлись от времени до времени в Спарту, чтобы прислуживать в доме и при столе спартиатов, и служили, когда их вызывали, в войске щитоносцами и слугами[11]. Поэтому-то у гелотов была возможность скопить капитал и жить безбедно.

Еще за версту до первой лежавшей им на пути деревни спартанские юноши сошли с дороги, разбились на небольшие кучки и спрятались в тени оливковой рощи и между кустами виноградников. Они знали, что нападать на гелотов прямо опасно ввиду того, что гелотов было гораздо больше, чем их, и что между ними было много храбрых и сильных людей. Спрятавшись, они стали поджидать, пока к ним подойдут уже вышедшие на работу гелоты, а другие, не дожидаясь этого, сами тихонько подкрались к работавшим вблизи деревень гелотам; некоторые из юношей засели в разных местах у самой дороги, надеясь подслушать неосторожные разговоры путников.

У самой деревни в стороне от других работали около оливковых деревьев два гелота: старый и молодой. Они вели между собой разговор о недавнем поражении спартанцев.

«Эх, хорошо бы было, если б мессенцам удалось разрушить проклятую Спарту до основания, – со злобой в голосе сказал молодой гелот. – Живут спартиаты на наш счет, питаются только тем, что мы им привозим, а сами только и знают, что упражняются в гимнастике и военном деле. У других греков за безделие наказывают, а у них праздность считается почетным делом». «Этим-то и сильны спартанцы, – ответил старик, – не занимайся они постоянно военным делом, не проводи всю жизнь в лагерях, им трудно бы было удержать власть над нами: ведь нас раз в 20 больше, чем их». «Это так, – заметил молодой, – да нам-то от этого не легче. Ведь они грабят нас, отнимают у нас то, что мы заработали своим кровным трудом, а платят нам за это не благодарностью, а одной только грубостью и жестокостью. Меня как-то брали в Спарту, чтобы прислуживать за общими обедами, так пастух лучше со свиньями обращается, чем они ко мне относились. А брата старшого моего взяли лет 10 тому назад на войну с мессенцами и держали при войске, как вьючное животное: не воевал он, а только щиты да оружие за воинами таскал во время походов. Нечего сказать, хорошее занятие для грека!» – с раздражением закончил свою речь молодой гелот и, бросив кирку, которой он окапывал оливковое дерево, пошел к журчавшему невдалеке ручью, чтобы напиться воды. Но ему не суждено было дойти до ручья: едва только он отошел шагов на сто от старика и скрылся от него за деревьями, как три спартанских юноши, бесшумно подкравшись к нему сзади, вонзили ему в спину и шею свои мечи. Они слышали разговор молодого гелота со стариком, и его недовольные речи были в их глазах достаточным основанием для смертного приговора над ним. Без крика упал молодой гелот на землю, а юноши снова спрятались в кустах, выслеживая новые жертвы…

Другая группа юношей, спрятавшихся вблизи дороги, поступила еще проще. Им навстречу, везя за собой тачку, полную навоза, шагал по дороге гелот средних лет; высокий рост, широкие плечи и тяжелая поступь изобличали его необыкновенную физическую силу. «Нелегко будет справиться с ним, если он возьмет в руки меч», – шепнул спартанский юноша своему соседу и, быстро выпрыгнув из скрывавших его виноградников, ударил великана-гелота мечом прямо в грудь. Убив его, юноши быстро схватили его труп и сволокли его к тростникам Эврота; то же сделали они и с его тачкой. Такие убийства гелотов, виновных только своею крепостью и силою, были далеко не редкостью. Этим путем спартиаты заранее избавляли себя от особенно опасных противников на случай, если возникнет восстание гелотов… Вообще во время набегов на гелотские деревни спартанские юноши мало заботились о том, чтобы убивать действительно «подозрительных», готовых к восстанию гелотов: им нужно было только совершить побольше убийств, нагнать страх на гелотов и показать им, как коротка и сурова расправа спартиатов и как опасно сопротивляться им.

Весь день просидели спартанские юноши, спрятавшись в виноградниках и оливковых рощах. Много неосторожных речей подслушали они, и много гелотов поплатились жизнью за свою ненависть к спартиатам. Тех из них, которых удавалось застигнуть наедине, вдали от других, спартанцы тут же убивали; других же они только замечали – затем, чтобы вечером или даже ночью расправиться с ними тайком от других. Ужас охватил на другой день гелотов, когда они стали находить в разных потайных местах трупы своих односельчан; они поняли, чье это было дело, и еще сильнее вспыхнула в их сердцах ненависть против спартиатов…

А спартанские юноши были в это время уже около другой гелотской деревни и совершали на новом месте свое жестокое и коварное дело…

V

Жители Спарты только на короткое время были успокоены решением народного собрания – обратиться за советом к Дельфийскому оракулу и послать спартанских юношей против гелотов. В городе скоро снова начались волнения. Мессенцы в союзе со старыми врагами Спарты – аргосцами и аркадянами – храбро бились со спартанцами; война затягивалась. Скоро снова начались волнения, и тем из спартиатов, которые имели наделы в Мессении, казалось, что их земли навсегда уже утрачены для них, и они снова стали требовать передела земли. С ними заодно были и обедневшие спартиаты, у которых были владения в самой Лаконии. Требования недовольных делались все настойчивее, и многие уже боялись, что в Спарте вспыхнет междоусобная война, потому что многонадельные богатые люди совсем не хотели уступать свои земли бывшим мессенским помещикам и обедневшим гражданам Лаконии. И вот, в разгар этих волнений, пришел ответ от Дельфийского оракула. Он поразил всех спартанцев своею странностью и неожиданностью. Оракул советовал попросить советчика в нужде у афинян; но спартанцам было известно, что афиняне с неудовольствием смотрят на расширение владений Спарты в Пелопоннесе, и от афинян они менее всего рассчитывали получить хороший совет. Тем не менее они не решились ослушаться оракула и отправили к афинянам послов за советчиком. Как и следовало ожидать, афиняне насмешливо отнеслись к просьбе спартанцев и послали им хромого школьного учителя Тиртея, имевшего репутацию недалекого человека. Совершенно неожиданно именно от этого хроменького калеки спартанцы действительно получили помощь. Он стал слагать вдохновенные песни, в которых призывал спартанцев к мужественной борьбе за родину и жестоко клеймил всех упавших духом:

Вражеских полчищ огромных не бойтесь, не ведайте страха.

Каждый пусть держит свой щит прямо меж первых бойцов,

Жизнь ненавистной считая и мрачных посланниц кончины

Столько же милыми, сколь милы нам солнца лучи!

С особенной силой воспевал Тиртей прелесть смерти за отчизну:

Славно ведь жизнь потерять, средь воинов доблестных павши,

Храброму мужу в бою из-за отчизны своей! —

восклицает он. И словно имея в виду обездоленных войною мессенских помещиков, он описывал далее печальные последствия уступок в бою и трусости:

Град же родной и цветущие нивы покинув, быть нищим —

Это, напротив, удел всех тяжелейший других.

Будет он жить ненавистным средь тех, у кого приютится,

Тяжкой гонимый нуждой и роковой нищетой;

Род он позорит и вид свой цветущий стыдом покрывает —

Беды, бесчестье летят всюду за ним по следам!

Тиртей понимал, что сила спартанцев – в том товарищеском духе, который воспитывается постоянной их лагерной жизнью вместе и общими обедами, и увещевал их не покидать друг друга в бою и крепко отстаивать старых и слабых:

Юноши, бейтесь же, стоя рядами, не будьте примером

Бегства постыдного иль трусости жалкой другим!..

Не покидайте старейших, у коих уж слабы колена,

И не бегите, предав старцев врагам:

Страшный позор вам, когда среди воинов первый упавший

Старец лежит впереди юных летами бойцов…

Под влиянием этих песен спартанцы собрались с силами и снова принялись за мужественную борьбу с мессенцами.

Но Тиртею было ясно, что полной победы над мессенцами будет трудно достигнуть до тех пор, пока не улягутся внутренние волнения в государстве и не перестанут волноваться мессенские помещики и бедные граждане Лаконии. И вот он стал слагать новые стихи, в которых прославлял старинные порядки Спарты и утверждал, что сам Аполлон установил эти порядки; он внушал спартанцам любовь к их старому царскому роду, который был поставлен над Спартой самим Зевсом и вел свое происхождение прямо от славного героя Геракла. Тиртей убеждал больше думать о войне с мессенцами и о победе над ними, чем об изменении старого, освященного богами, устройства: «Войной добудем мы себе и новые наделы», – говорил он. А чтобы легче было бороться с мессенцами, Тиртей убедил спартиатов дать право гражданства многим из подвластных Спарте жителей Лаконии – периэкам[12] и гелотам. С увеличением числа граждан увеличилось и число воинов; спартанцам легче стало бороться с мессенцами, и они решили им дать генеральное сражение.

Обыкновенно для участия в походе в Спарте брались люди только одного возраста, – напр., все граждане от 25 до 35 лет или от 40 до 50; а теперь на войну двинули всех обязанных военной службой спартиатов, т.е. всех граждан от 20 до 60 лет; кроме того, к ним присоединили еще значительное число периэков, вооружив их тяжелым оружием, а в качестве слуг и щитоносцев к войску приставили большое количество гелотов. Сами спартиаты, вооруженные длинными копьями и короткими мечами, закованные в панцири, со шлемами на головах и с железными щитами в руках, по обычаю предков построились неглубокими рядами (в 2—4 солдата вглубь). 300 отборных всадников, под предводительством трех офицеров, гарцевали на конях кругом предводительствовавших войском царей. Это был только личный конвой царей, который во время походов употреблялся еще и для сторожевой службы: особой конницы в Спарте тогда еще не было, и в бою участвовала одна пехота. Особый жрец нес впереди войска огонь, взятый с домашнего алтаря одного из царей; этим огнем будут сжигаться все те жертвы, которые царь найдет нужным принести богам во время похода.

Спартанское государство было невелико по размерам, в длину оно простиралась только на 27 верст (29 км), и через несколько часов пути спартанское войско достигло границы. Здесь были принесены жертвы Зевсу и Афине. Отдохнув некоторое время, войско двинулось дальше, перевалило через Тайгетский хребет и, выйдя в плодородную Мессенскую низменность, принялось за устройство лагеря. Был очерчен довольно широкий круг и обнесен палисадом, который несли на себе во время похода гелоты; всадники были поставлены на передовых постах довольно далеко от лагеря в качестве ночных стражей; кроме них, кругом лагеря были поставлены для сторожевой службы посты из гелотов. Нужно было быть осторожным, потому что враги во всякую минуту могли напасть на спартанцев, да кроме того, осторожность в военное время вообще была свойственна спартанцам; поэтому даже внутри лагеря воинам запрещено было ходить без копья и уходить слишком далеко от своего взвода. Утомленные солдаты скоро заснули; но недолго им пришлось спать; ранним утром спартанские воины принесли известие, что вблизи показались войска мессенцев и их союзников.

Один из царей, принявший на себя начальство на этот день, велел протрубить сбор; затем войска были построены в боевой порядок и выведены за границу лагеря; здесь, в виду неприятеля, царь заколол в жертву богине Артемиде козу; солдаты надели на себя боевые венки, флейтисты заиграли военный марш, и под их аккомпанемент все воины громко запели недавно составленную Тиртеем песнь:

Вперед, о сыны отцов, граждан

Мужами прославленной Спарты!

Щит левой рукой выставляйте,

Копьем потрясайте отважно

И жизни своей не щадите,

Ведь то не в обычаях Спарты!

Под звуки флейт и пения войско спартанцев медленным, тяжелым маршем шло на врагов, тесно сомкнув свои ряды, как советовал Тиртей:

Ногу с ногою поставив и щит о щит опирая,

Плотно сомкнувшись грудь с грудью…

Стиснув рукою копье иль меча рукоять.

Напрасно враги пробовали расстроить плотно сомкнутые ряды спартанцев быстрым натиском: спартанцы твердо выдерживали их напор.

Стоя каждый на месте, ногами

В землю упершись, губы зубами прижав,

Бедра и голени снизу и грудь свою вместе с плечами,

Выпуклым кругом щита крепкою медью прикрыв.

От сплошной стены спартанских щитов и густого леса протянутых вперед длинных их копий отскакивали один за другим ряды неприятельских воинов. Тогда спартанцы, заметив, что враги уже расстроили свои ряды, перешли в наступление и, быстро опрокинув мессенцев, погнали их впереди себя, поражая их своими короткими мечами. Долго, впрочем, спартанцы не преследовали врагов; они считали недостойным грека убивать уже разбитых и отступающих; поэтому, увидав, что победа за ними уже укреплена, они стали медленно возвращаться домой. На поле сражения они послали гелотов, отчасти затем, чтобы те добили раненых неприятелей, отчасти – чтобы подобрали павших на поле битвы спартанцев.

Вернувшись в лагерь, спартанцы принесли благодарственную жертву богу войны Аресу: они заклали в его честь петуха в знак того, что победа была одержана ими в открытом бою (если бы им удалось одолеть врага хитростью, то они заклали бы быка). Вслед за тем цари отправили в Спарту к эфорам гонца с радостною вестью, что мессенцы и их союзники разбиты. Теперь спартанцы снова могли вступить в беспрепятственное владение Мессенией и возвратить спартанским помещикам их утраченные было наделы. Померкнувшая слава спартанского оружия была восстановлена.

У Дельфийского Оракула

Н. Кун

Афины только что избавились от власти тиранов – сыновей Писистрата. Но изгнание тиранов не дало внутреннего мира афинянам. Опять возгорелась упорная борьба между аристократами и народом за власть в государстве. Богатые и знатные граждане все еще не хотели примириться с тем, что они не обладают больше прежней властью в Афинах. Граждане небогатые и незнатные получили право участвовать в управлении государством и возможность защищать интересы обездоленного раньше народа. Борьба с народом для аристократов была теперь непосильна. Да, наконец, и среди самих аристократов было немало сочувствовавших стремлению народа к власти и стоявших всецело на его стороне во время этой борьбы. И афинский народ, действительно, вышел победителем.

Руины Дельф

Во время этой борьбы во главе народа стоял афинянин Клисфен, происходивший из знатнейшего аристократического рода Алкмеонидов. Клисфен отлично знал, что окончательно значение аристократов будет уничтожено только в том случае, если выборы в совет, в суд присяжных, в архонты и вообще на все должности в государстве будут производиться не по четырем старым родовым филам, в которых главное значение имеют аристократы. И вот, чтобы лишить аристократов их последней опоры, Клисфен решил разделить всю Аттику на десять новых фил, в которые одинаково входили бы как бедные, так и богатые, как знатные, так и незнатные граждане. К этим новым филам должно было перейти все значение в государстве, а за старыми филами сохранено было только право собираться для жертвоприношений их богам-покровителям. Лишить старые филы и этого права Клисфен не мог, он оскорбил бы этим богов и навлек бы их неумолимый гнев на Афины.

Установив новое деление на десять фил, Клисфен решил назвать их по именам древних героев Аттики; эти герои должны были стать эпонимами – покровителями новых фил. Но Клисфен не сам избрал имена эпонимов-покровителей. Он хотел освятить свою реформу, придать ей особое значение, показать гражданам, что сами боги сочувствуют ей и одобряют все, что предпринято ими в Афинах. А у Клисфена была возможность получить доказательство расположения богов, и прежде всего расположение Аполлона, бога, покровительствовавшего также и основанию городов и государственной жизни.

Нужно было обратиться к Дельфийскому оракулу Аполлона, где и Алкмеониды, и особенно сам Клисфен, пользовались большим влиянием. Ведь недаром же после пожара в Дельфах, во время которого сгорел и храм Аполлона, Алкмеониды выстроили с помощью коринфского зодчего Спинтара новый величественный храм. Этот храм нельзя было и сравнивать с прежним, небольшим и ветхим.

Поэтому, зная, каким влиянием он пользуется в Дельфах, Клисфен решил послать к оракулу посольство, вручив ему список в сто имен древних аттических героев, чтобы Аполлон устами Пифии выбрал из этого списка десять эпонимов – покровителей новых фил. Клисфен еще и потому не сомневался в успехе своего посольства, что отлично знал, насколько хорошо осведомлены жрецы относительно всего, что происходит не только в Греции, но и далеко за ее пределами. Жрецы, конечно, великолепно знали, что аристократия в Афинах потеряла всякое значение, что ей не под силу бороться с народом, а потому без всякого колебания могли взять под защиту Аполлона новый строй в Афинах, освятив только что введенное Клисфеном деление на десять фил. Ведь победа народа, руководимого Клисфеном, была настолько неоспорима, что колебаний у жрецов не могло быть никаких, они могли совсем спокойно дать такой ответ, какой нужен был Клисфену. На этот раз жрецам не нужно было стараться скрыть смысл ответа каким-нибудь туманным изречением или придумывать такое, которое можно было толковать и как благоприятный ответ, и как неблагоприятный. А жрецы умели в случае нужды давать и такие ответы, особенно если они, не зная заранее, чем кончится дело, хотели все-таки дать ответ тому, кто оказал какие-нибудь услуги Дельфийскому оракулу. Такой ответ дали они и могущественному царю Лидии Крёзу, когда он спросил оракул об исходе войны с персами. Жрецы ответили ему: «Крёз, перейдя реку Галис, великое царство погубит».

Из этого ответа было неясно, о каком же царстве говорится, о царстве Персидском или о царстве самого Крёза. Но дать другого ответа жрецы тогда не могли: разве могли они решить вперед, на чьей стороне будет победа? Но, кто бы ни победил, лидийцы или персы, одно из царств неминуемо должно было погибнуть. Вот и дали жрецы ответ, который можно было толковать так и иначе. Но Клисфен обратился к оракулу, уже одержав победу, поэтому-то жрецы и могли спокойно признать ее, назвав имена десяти героев – покровителей новых фил.

Клисфен знал, какое значение сразу приобретет его реформа в глазах граждан, если ее возьмет под свое покровительство Аполлон. Клисфен знал, как велико влияние оракула в Греции, как чтут его все греки и как чтили его в глубокой древности. Ведь даже предание говорило о том, что к оракулу обращался Агамемнон перед отплытием флота греческих героев под Трою. А как часто обращались к оракулу во времена Клисфена! Основывали ли новую колонию, вводили ли новый религиозный культ, начинали ли войну, во всех важных случаях обращались за советом в Дельфы. Так, например, спартанцы ничего не предпринимали, не вопросив оракула. У всех еще был жив в памяти ответ, данный недавно жителям Книда, когда они обратились к оракулу за советом, как им поступить: покориться ли персам или же защищаться, перекопав перешеек, соединяющий их полуостров с материком. Аполлон дал им такой ответ: «Не укрепляйте и не перекапывайте перешейка; если бы Зевс хотел, то он сам создал бы остров». Книдяне поняли из этого ответа, что оракул предостерегает их от бесплодной попытки защищаться, и они повиновались и без борьбы подчинились персам.

Но не одни греки чтили Дельфийский оракул. Слава его распространилась далеко за пределы Греции. Цари Азии вопрошали его, присылая богатейшие дары Аполлону. Каждый мог видеть в Дельфах большого золотого льва и золотой щит, присланные лидийским царем Крёзом в числе других богатейших даров. Все в Греции помнили также, какую помощь оказал фараон Амазис оракулу, когда в Дельфах строился новый храм Аполлону.

Если даже иноземные цари обращались к оракулу, то что же могло удерживать грека Клисфена от того, чтобы обратиться к родному для него, как и для всякого грека, оракулу в Дельфах?

Ранней весной, приблизительно в середине февраля, выступило из Афин пышное посольство в Дельфы. В посольстве участвовало несколько самых уважаемых граждан, прорицатель, глашатай; отряд воинов сопровождал посольство; слуги гнали жертвенных животных – белых быков и коз, а на повозках везли богатые дары святилищу Аполлона.

Через Беотию, мимо Копаидского озера, долиной реки Кефиса шло афинское посольство. Оно миновало город Херонею и достигло места Триодос на восточном склоне Парнаса. Здесь сходились три дороги, ведущие в Дельфы из разных концов Греции: одна дорога шла с запада, из Этолии и Акарнании, другая вела из Беотии и Аттики – по ней-то и шло посольство, и, наконец, третья вела с юга от моря. Миновав Триодос, послы свернули на дорогу, ведшую в Дельфы по склону Парнаса, который высился прямо перед ними и закрывал собой весь запад, уходя высоко в небо своей двуглавой вершиной, покрытой снегом.

Через узкий горный проход по краю глубокого обрыва, на дне которого стремительно несся горный поток, послы вышли в долину города Крисы. Она вся зеленела первой весенней зеленью и пестрела яркими цветами. Кое-где тёмно-зелёными купами виднелись на равнине рощи миртов, лавров и кипарисов. Сверкая на солнце, вился по долине серебряной лентой Плейстос, быстро катя к морю свои волны в зеленых, поросших платанами и кустарником берегах. А море блестело вдали, как расплавленное золото. На западе высились горы, склоны которых покрыты были оливковыми рощами. Только на севере сурово подымались отвесные скалы южного склона Парнаса, еще сильнее оттеняя радостные краски долины, залитой ярким светом весеннего солнца. Но при всем богатстве природы, при всей красоте своей, долина Крисы поражала своим безлюдием. Нигде не было видно ни поселян на полях, хотя было как раз время полевых работ, ни стад на богатых пастбищах, тянувшихся по берегам Плейстоса. А ведь еще так недавно долина эта была одной из самых оживленных местностей Греции; теперь же никто из окрестных жителей не решался возделывать здесь плодородные поля, боясь навлечь на себя гнев Аполлона и сестры его Артемиды, так как вся долина от моря и до самых Дельф была посвящена после «священной»[13] войны Аполлону, Артемиде, матери их Латоне и Афине. Было объявлено, что всякий, кто осмелится возделывать священную землю, будет изгнан из отечества и, что еще страшнее, навлечет на себя месть Аполлона.

После кратковременного отдыха в тени небольшой рощи на берегу Плейстоса послы афинские отправились дальше. До Дельф было уже не далеко. Послы спешили прийти к вечеру в священный город, так как на следующий день в Дельфах праздновались Теофании (Богоявление) – день возвращения бога Аполлона из страны гипербореев, у которых, но верованиям греков, проводит он всю зиму, возвращаясь в Дельфы только с наступлением весны. Считалось, что этот день – самый благоприятный в году для обращения к оракулу, и послы хотели быть непременно к этому дню в Дельфах.

Обогнув южный склон Парнаса, афиняне опять вступили в ущелье. Дорога вилась по краю пропасти. Кругом высились громады темных скал. Всюду нагромождены были груды камней, скатившихся сюда во время землетрясений, которые часто случались в окрестностях Дельф. На дне пропасти шумел не спокойный и блещущий на солнце, как в долине Крисы, Плейстос, а грозный и весь седой от пены. Все мрачнее и величественнее становилась природа и все выше уходили в небо суровые, отвесные стены Фейдриад. Но вот послы достигли наконец окруженной темными скалами небольшой горной площадки; на ней-то и раскинулись священные Дельфы. Белые здания их резко выделялись на темно-сером фоне скалы, а лавры священной рощи у храма Аполлона и растущие кое-где кипарисы гармонировали своей темной зеленью с мрачными скалами Фейдриад. Садилось солнце; оно золотило своими последними лучами верхи Фейдриад, и огнем горели снега на двуглавом Парнасе. А внизу все сильнее сгущались тени и, клубясь, выползали туманы из темного ущелья. Невольно вспоминался грозный змей Пифон, который, покинув свое логовище в мрачном ущелье, сползал в долину Крисы, и громадное тело его, покрытое чешуей, извивалось между скал. Он опустошал поля, пожирал людей и животных, одним глотком выпивал всю воду в реках. Горы содрогались и падали скалы, когда Пифон устремлялся в долину. В ужасе бежали нимфы при приближении Пифона. Все гибло кругом. Но вот явился златокудрый Аполлон и золотой своей стрелой поразил ужасного Пифона на том самом месте, где стоят теперь Дельфы.

При догорающем свете вечера, когда все окутывалось мраком, послы афинян вступили в Дельфы. Они не пошли прямо в священную часть города, к храму Аполлона, а остановились в гостинице около рыночной площади, чтобы провести там ночь и отдохнуть от длинного и утомительного пути.

Предполагаемый общий план Дельф

На рассвете следующего дня, когда небо на востоке над горами чуть заалело, а ущелья и пропасти были еще полны мраком ночи, послы отправились в сопровождении служителя оракула к священному Кастальскому источнику. Они должны были совершить омовение священной водой, так как только после этого всеочищающего омовения могли вопрошающие оракул вступать в святилище Аполлона. Совершив омовение, надевши белые одежды и возложив на головы лавровые венки, послы отправились в священную часть Дельф. Дорога вела через рыночную площадь. На ней, несмотря на раннее утро, уже толпилось множество народа и шел оживленный торг. Окрестные жители продавали на жертву Аполлону быков, коз, овец; и далеко разносились в тиши раннего утра возгласы продающих, гул голосов толпы, блеяние и мычание животных. Кого только нельзя было встретить на площади Дельф: здесь были представители всего тогдашнего мира. Были здесь греки, пришедшие со всех сторон Греции, и греки из колоний. Здесь были и жители Италии, и жители Фригии, Лидии, Сирии. В толпе бросались в глаза пестротой и роскошью своей одежды живые финикийцы; здесь можно было встретить и спокойных, несколько надменных персов, смуглых, сосредоточенных египтян и важных, медлительных вавилонян в высоких шапках и с длинными завитыми бородами. Пестрый состав толпы как нельзя лучше показывал, как далеко распространилась слава Дельфийского оракула бога Аполлона.

Миновав площадь, послы быстро достигли главных ворот, ведущих в священную часть Дельф. В этой части Дельф, окруженной стеной, находились все храмы богов, алтари, сокровищницы различных греческих городов, жилища жрецов и пифий, а среди всех этих зданий возвышался храм Аполлона, весь из белого мрамора.

По священной дороге подымались послы афинян в гору к храму. Они миновали сокровищницу Сикиона и сокровищницу, выстроенную книдянами. Рядом с сокровищницей книдян, на искусственно насыпанной площадке, возвышалось одно из красивейших зданий в Дельфах – сокровищница города Сифноса. Афинские послы остановились на минуту перед этой сокровищницей. Они с восторгом рассматривали изображавшие девушек (в длинных одеждах) статуи, которые вместо колонн поддерживали верхнюю часть здания. Особенно же привлекало их внимание помещенное наверху, под двускатной крышей, высеченное из мрамора изображение битвы греческих героев под Троей и фигуры богов, которые спокойно и величественно взирают на подвиги героев. Любовались послы и скульптурными украшениями, которые шли вокруг всей сокровищницы. Все фигуры и даже статуи девушек были богато раскрашены, и вся сокровищница поражала своим богатством и красотой. Но послы не имели времени долго любоваться сокровищницей Сифноса, им нужно было спешить скорее дальше. Они, не останавливаясь, прошли мимо сокровищницы Афин, выстроенной из белого мрамора в строго дорийском стиле. Миновав скалу, на которой, по преданиям, в глубокой древности сибилла[14] Герофила пела свои прорицания, послы афинян вышли на круглую площадку – галос. Площадка галос, расположенная у подножия, поддерживающей откос верхней террасы, стены, была одним из самых важных мест в Дельфах. На галосе собирались обыкновенно торжественные процессии и справлялись празднества. Тут справлялся каждые восемь лет и праздник Стептерион в память победы Аполлона над Пифоном. И теперь, когда послы афинян вошли на галос, на нем собиралась процессия, чтобы идти к храму Аполлона и принести ему торжественные жертвы по случаю праздника Теофаний; к этой процессии присоединились и афиняне.

С пением гимнов, славивших возвращение Аполлона из страны гипербореев, двинулась процессия к храму. Впереди шли жрецы, прорицатели и пифии; все они были в белых длинных одеждах, лавровых венках и священных белых повязках. За ними в золотых корзинах несли особые жертвенные лепешки, которые в этот день сжигали в храме Аполлона. Дальше шли разные должностные лица Дельф и служители при дельфийских храмах, а все шествие замыкала большая толпа людей, пришедших вопросить оракул.

Когда процессия достигла храма, из-за гор показалось солнце. Громче раздался хвалебный, ликующий гимн Аполлону, богу света и знания, богу всего прекрасного, от стрел которого гибнет все темное и злое.

Когда установленные в день Теофаний жертвы были принесены, к послам афинским подошел жрец и сообщил им, что можно сейчас же приступить к жертвоприношению, которое совершалось перед обращением к оракулу. Афинянам не нужно было ждать очереди, так как они пользовались правом обращаться к оракулу в любое время, лишь бы день был благоприятен для обращения к Аполлону и не был бы одним из тех дней, когда нельзя было ни под каким видом пифии садиться на треножник для прорицания, так как ей грозила за ослушание неминуемая смерть. Рассказывали даже, что как-то раз пифия в один из таких дней все-таки села на треножник, чтобы дать прорицание. Но вдруг с страшным криком вырвалась она из рук жрецов, как безумная, выбежала из храма и, лишившись чувств, упала на землю, а через три дня умерла, не приходя в сознание. Но афинянам нечего было бояться подобных случаев, ведь они вопрошали оракул в самый благоприятный для этого день в году.

Афинские послы поэтому тотчас же пошли за жрецом к большому жертвеннику, воздвигнутому перед храмом Аполлона хиосцами. К жертвеннику пригнали жертвенных животных, которых заранее самым тщательным образом осмотрели жрецы – нет ли у них каких-либо недостатков и будут ли они угодны Аполлону. Жертвенные животные были в лавровых венках и священных белых повязках, рога у быков и коз были вызолочены. Жрец окропил жертвенник, всех присутствующих и животных водою, освященной брошенным в нее с жертвенника углем. Потом, взяв из золотой корзинки немного зерен ячменя, смешанных со священной солью, посыпал ими головы жертвенных животных, срезал у них немного волос со лба и бросил эти волосы с молитвой на огонь, пылавший на жертвеннике. Громко призывал жрец Аполлона милостиво принять жертвы, которые будут сейчас закланы. Раздались звуки флейт и пение гимна, под эти звуки принесены были жертвы, и часть нх мяса была сожжена на жертвеннике вместе с благовониями.

Реконструкция древнего святилища в Дельфах

После жертвоприношения послы вошли в храм Аполлона. Жрец провел их через переднюю часть храма, где стояли многочисленные дары, принесенные Аполлону, и через величественную среднюю часть, поддерживаемую стройными колоннами, в небольшое, замкнутое со всех сторон, помещение, называемое адитон. Здесь царила полутьма, так как свет проникал только через дверь. В полутьме можно было довольно ясно различить обвитый лавровыми гирляндами большой вызолоченный треножник, стоящий над трещиной в скале, из которой выходил одуряющий газ. Греки думали, что этот газ – особая сила, которая исходит от тела пифона, лежащего здесь глубоко в недрах скалы; рядом с треножником находился и омфал, куполообразное возвышение[15], которое и считалось надгробным памятником над могилой грозного Пифона. В сумерках адитона тускло горел огонь на жертвеннике и в курильницах, а в полном безмолвии, царившем здесь, тихо журчала вода священного источника Казотис, и это журчание усиливало впечатление какой-то особой таинственности и святости этого места.

Но вот громче раздались прежде тихие звуки гимна в честь дельфийского Аполлона. Хор пел о дивном рождении Аполлона на пустынном острове Делосе, который до рождения на нем лучезарного бога носился по волнам безбрежного моря; пел хор о том, как разлился всюду золотой свет, лишь только народился Феб-Аполлон.

Все громче и торжественнее лился звук гимна; в нем пелось о том, как с колчаном за плечами несется златокудрый Аполлон по небу, как поражает он своей губительной золотой стрелой грозного змея Пифона, как под видом дельфина приводит корабль критских моряков к пристани Кирры; играя на лире, ведет он их в свое святилище в Дельфах и делает их своими первыми жрецами. Славил хор и возвращение Аполлона из страны гипербореев в Дельфы, славил Аполлона, говорящего устами пифии свою волю людям. Под звуки этого гимна жрецы ввели в адитон пифию. Это была уже пожилая женщина величественной наружности. Она была одета в длинную одежду, на голове ее были золотая диадема и лавровый венок. Выпив священной воды из источника Казотис и взяв в рот несколько листьев с священного лавра, пифия величаво приблизилась к треножнику и села на него с помощью жрецов. Около треножника встал с табличкой в руках жрец-прорицатель, чтобы тотчас же записать все, что скажет пифия. Громче пел хор, ярче вспыхнул огонь на жертвеннике от положенных на него благовоний, дым курений все больше наполнял адитон, заволакивая все легкой дымкой. Пифия некоторое время сидела без движения. Но вот по ее лицу пробежала как бы тень, она страшно побледнела, и глаза ее неестественно расширились. Вдруг пифия сильно вздрогнула, все тело ее забилось в сильных судорогах, на губах появилась пена, глаза загорелись каким-то страшным безумным блеском, а волоса в беспорядке рассыпались по плечам. Она протянула вперед руки и громко вскрикнула. Хор сразу смолк. Послы афинские пали ниц в священном трепете, им казалось, что сам Аполлон невидимо присутствует здесь в адитоне. Жрец-прорицатель еще ближе придвинулся к треножнику, чтобы не проронить ни единого слова пифии. И вот в глубокой тишине раздались глухо произносимые пифией отрывистые слова, которые едва можно было разобрать. Потом пифия умолкла. Она впала как бы в забытье. Жрецы тотчас же сняли ее с треножника и на руках вынесли из адитона. Аполлон изрек свою волю устами пифии, он назвал десять имен героев – эпонимов для новых фил Клисфена.

Жертвоприношение богине Авине.

Рисунок на вазе. 550—540 гг. до н.э.

На этот раз не пришлось жрецам составлять особо сложного ответа. Не нужно было писать ответа в стихах – нужно было только назвать имена героев – эпонимов. Поэтому жрецы тотчас же и передали афинским послам список имен древних героев-полубогов Аттики. Герои эти были следующие: первый властитель и законодатель Аттики змееногий Кекропс, решивший некогда спор между Посейдоном и Афиной из-за власти в Аттике в пользу богини Афины; Эрехтей, погибший от молнии Зевса, защищая родину; внук Эрехтея, Пандион с сыном Ойнеем; герой Леонг; сын Посейдона – Гиппотоонт; сын Геракла – Антиох; Эней – отец величайшего героя Аттики Тесея; сын Тесея – Акамант и, наконец, могучий герой Аякс Теламонид, славный своими подвигами под Троей.

С веселым сердцем вышли послы афинские из храма Апполона. Они тотчас же послали гонца в Афины известить о благоприятном ответе оракула. Сами послы остались еще на один день в Дельфах, чтобы принести благодарственные жертвы Аполлону, Артемиде, их отцу Зевсу и матери Латоне, Афине Пронейе, охраняющей вход в священные Дельфы, Посейдону и Дионису, богам, которых особенно чтили в Дельфах. На следующий день послы отправились в обратный путь. Они спешили в Афины, так как знали, что все с нетерпением ждут их там, что все хотят узнать, принял ли Аполлон под свое покровительство реформы, освятил ли он своим оракулом новые филы.

Торжественно встретили афиняне вернувшихся из Дельф послов. В Афинах уже знали от гонца, пришедшего из Дельф, о благоприятном ответе. Все жители высыпали на улицы и площади, всюду царило ликование. Недаром ликовал народ афинский: Дельфийский оракул, назвав имена десяти новых эпонимов-покровителей, тем самым признал торжество народа над аристократами, освятил новый демократический строй в Афинах.

Вскоре после прибытия послов было собрано народное собрание, и Клисфен сам объявил собравшимся гражданам имена эпонимов, избранных Аполлоном. В благоговейном молчании выслушали граждане ответ оракула. Было решено принести жертвы эпонимам – покровителям новых фил, выстроить им особые святилища, а их изображения поставить на северном склоне холма ареопага.

После захода солнца, при свете взошедшей луны, собрались граждане принести жертвы эпонимам. Жертвы приносились не днем, а вечером, потому что совершалось жертвоприношение не светлым богам-олимпийцам, а богам подземным, героям, души которых были в царстве Гадеса, в стране усопших. Поэтому же приносились в жертву черные быки и бараны. Жрецы в пурпуровых хитонах, в оливковых венках и в пурпуровых повязках совершили возлияние из смеси молока, меда и воды. Жертвы были закланы так, чтобы кровь их пролилась прямо на землю, и мясо жертвенных животных было целиком сожжено на жертвенниках. Все обряды совершались в полном молчании. В ночной тиши раздавались только голоса жрецов.

Клисфен, стоявший у жертвенника среди архонтов, мог быть спокоен за свою реформу: ему было хорошо известно, как неохотно отменяют греки то, что освящено богами.

Греки на войне

Б. Сыроечковский

1. Марафон (490 г.)

Подавив восстание малоазиатских городов, Дарий, чтобы разом и навсегда покончить с греками, решил завоевать всю Элладу. Под начальством Мардония весною 492 года он послал на греков большое войско через Фракию и Македонию. Сильный флот сопровождал армию, плывя вдоль бега. Но у скалистого Афонского мыса буря разбила корабли, а фракийцы напали на сухопутное войско и нанесли ему серьезный урон. Сам Мардоний был ранен и должен был ни с чем вернуться в Азию.

Но царь не отказался от своего намерения покорить Элладу и в 490 году снарядил новый поход, но по другому плану, который предложил мидиец Датис.

Под начальством Датиса и царского племянника Артафрена войско, значительно меньшее, чем у Мардония, всего тысяч в шестнадцать воинов, должно было на кораблях пересечь Эгейское море и высадиться в самой середине Греции. Трудности и опасности кружного пути через Фракию таким образом оставались в стороне, и нападение войска должно было обрушиться прямо на ненавистные царю Эвбею и Аттику[16].

Предприятие пошло удачно, и в начале осени Эвбея была уже во власти персов; Эретрия лежала в развалинах, а персы готовились переправиться в Аттику.

При войске Датиса был старый Гиппий, сын Писистрата. Он надеялся в случае победы персов снова стать тираном в Афинах, получив власть из рук царя. Он посоветовал Датису и Атрафрену высадить войско в Аттике, близ деревни Марафон. Обширная бухта, прикрытая длинной, выдающейся в море косой, давала здесь удобную стоянку для кораблей; местные крестьяне были некогда очень преданы Писистратидам и могли при случае оказать поддержку Гиппию; а главное, в скалистой Аттике трудно было отыскать другое место, где могли бы с таким удобством действовать во время сражения те несколько сотен всадников, которых везли на своих кораблях персидские вожди и на которых они возлагали большие надежды.

В начале нашего сентября персы переплыли пролив, отделяющий Эвбею от Аттики, и высадились в Марафонской бухте; они вытащили на берег свои корабли[17] и расположились лагерем в северной части долины.

Когда весть о высадке персов пришла в Афины, заседавшие в афинской думе советники разослали тотчас глашатаев по городу и деревням, и на ближайший день было созвано народное собрание. Недолго колебались афиняне, какое им принять решение: пощады от персов они не могли ждать даже и при добровольном изъявлении покорности; к рабству тогда присоединился бы только позор малодушного унижения; лучше было встретить врага с оружием в руках. Народ решил готовиться к борьбе. Недавно[18] вступившие в должность стратеги в главе с архонтом-полемархом[19] получили поручение произвести набор воинов и готовиться к походу, а между тем решено было послать в Спарту гонца с просьбой о помощи. Послан был Фидиппид, славившийся своей быстрой ходьбой. Уже через два дня был он в Спарте, сделав около 200 верст (213 км); еще через два дня он вернулся в Афины с известием, что спартанцы придут в самом скором времени на помощь.

В эти же дни соседний и дружественный Афинам беотийский городок Платеи прислал сказать, что, если афиняне выйдут против персов, платейцы встанут рядом с ними за общее дело. На обещание платейцев можно было положиться, их верность была искренни и тверда; Афины были единственной их защитой от воинственных Фив, и с гибелью Афин им неминуемо грозило порабощение от сильного соседа.

Между тем в Афинах был объявлен набор ополчения и шли приготовления к походу.

У афинян, как и у других греков того времени, не было постоянного войска: в случае войны граждане составляли ополчение, прямо от сохи, из лавок и мастерских становясь под оружие.

Каждый год все молодые афиняне, достигшие 18 лет, вносились начальником своего дема[20] в гражданские списки. При торжественных церемониях эфебы (так назывались эти достигшие совершеннолетия молодые люди) получали копье и щит и приносили свою военную присягу в храме богини Артемиды Аглавры. С этих пор они считались гражданами, могли являться в суд, жениться; с этих пор должны они были также нести и военные обязанности и вносились в списки гражданского ополчения. Наоборот – каждый год из военных списков исключались все старики, достигшие 60 лет.

Впрочем, на войну ходили обычно не все числящиеся в военном списке граждане, а только воины в возрасте от 20 до 50 лет: эфебы до 20 лет несли сторожевую службу в особых учебных отрядах, а старики старше 50 лет составляли запас и оставались на защите города.

В бою граждане становились плечом к плечу плотно сомкнутым строем, фалангою. Гоплиты – так назывались участники фаланги – должны были выходить на войну в шлеме, панцире, поножах, с мечом у пояса, с щитом и копьем. Вооружение это стоило дорого: немного меньше, чем годовое содержание целой семьи среднего достатка. Обзавестись им могли люди зажиточные, домовитые крестьяне, городские лавочники и ремесленники; но малоземельному крестьянину или городскому бедняку гоплитское снаряжение было не по средствам. Бедняки не могли ходить на войну и в защите родины могли принимать очень скромное участие; они оставались дома и помогали сторожить и оборонять от нападения город.

На этот раз народ постановил вызвать для похода 9000 гоплитов. Совет определил, до какого года по воинскому списку следует призвать граждан, чтобы получить это число, и, составив списки, выставил их в разных местах города во всеобщее сведение.

Все пришло в движение в Афинах. И городские жители, и нарочно пришедшие из деревень крестьяне толпились перед списками, справляясь, кто вызывается на войну; призванные доставали из кладовых оружие, осматривали его, несли в починку, закупали в лавках необходимые для похода вещи и спешили наскоро устроить свои домашние и хозяйственные дела.

Между тем каждый день приходили все новые вести, все более и более тревожные: Эретрия сожжена; персы собираются переправляться через пролив; и вот, наконец, прибежавшие в город из Марафона крестьяне принесли известие, что персы высадились в их долине…

Снова идут по городу глашатаи, снова сходятся взволнованные граждане на народное собрание. Кратко докладывает председатель полученные известия и спрашивает народ, как быть. После него на кафедру входит стратег Мильтиад, и народ напряженно сосредоточивается, ожидая, что предложит он собранию.

Греческие воины. Рисунок на вазе. VII в. до н.э.

Всего три года назад появился опять Мильтиад в Афинах. Он происходил из старинного и знатного афинского рода Филаидов, в Афинах родился и вырос, но потом, не поладив, как и многие знатные афиняне, с Писистратидами, уехал в далекий фракийский Херсонес, где у Филаидов были обширные фамильные владения. По смерти старшего брата власть там перешла к Мильтиаду, и он стал править, как настоящий тиран. Он заманил к себе хитростью старейшин греческих городов Херсонеса и велел схватить их и заковать в цепи; после этого, окружив себя отрядом в 500 наемных телохранителей и породнившись с соседним фракийским царем, он властвовал на Херсонесе безраздельно. Когда вместе с другими землями Фракии и Малой Азии Херсонес был завоеван Дарием, Мильтиад сумел ладить с персами, хотя про себя тяготился зависимостью от них: это он во время похода Дария на скифов предлагал тиранам других греческих городов разрушить мост на Дунае и оставить царя на погибель в руках кочевников. Когда вспыхнуло малоазиатское восстание, Мильтиад отложился от персов; ему удалось захватить остров Лемнос, и он подарил его Афинам. Во время расправы персов с восставшими Мильтиад должен был спасаться бегством. Едва ускользнув от финикийских кораблей, приплыл он в 493 году в Афины. Он приехал на четырех триерах, с богатыми сокровищами, со свитой телохранителей. Афиняне, несмотря на демократический строй своей республики, все еще не отвыкли склоняться перед богатством, могуществом и знатностью, и Мильтиад быстро приобрел такое расположение народа, что, когда недоброжелатели привлекли его к суду за тиранию на Херсонесе, присяжные его оправдали.

Впрочем, главным соображением, которое побудило народный суд простить Мильтиаду прошлое, было то, что в нем видели самого лучшего вождя для предстоящей борьбы с персами. И дружбу, и вражду персов изведал Мильтиад у себя на Херсонесе, прекрасно знал и силу их, и слабость. Он был непоколебимо уверен в полной возможности победы греческой фаланги над персидскими стрелками и всадниками. Эта уверенность нравилась народу, передавалась ему и подымала его бодрость, и народ выбрал Мильтиада одним из 10 стратегов на 490 год.

Теперь Мильтиад предложил не дожидаться движения персидского войска на Афины и, не теряя времени, завтра же идти ему навстречу и преградить путь от Марафона к городу. После недолгого обсуждения народ принял его предложение, и на следующий день был назначен поход.

С раннего утра на следующий день на поляне, сейчас же за Диомейскими воротами, стали собираться ополченцы.

Греческие воины с фронтона Эгинского храма

Совершив прощальное возлияние домашним богам, воины шли на сборное место в сопровождении родных. Все ополченцы были в полном вооружении. Но так как каждый вооружался, глядя по средствам, то в вооружении не было единообразия: доспехи зажиточных граждан были лучше и красивее, чем вооружение бедняков. У большинства шлемы были металлические с высоким гребнем и пышным султаном, но кое у кого победнее были простые старомодные шлемы в виде шишака, облегающего голову. У богатых граждан и панцири, и поножи, и щиты были украшены выпуклыми металлическими фигурами: у бедняков щиты были простые, из нескольких бычачьих кож, с металлической каймой и бляхой.

Но у всех почти на щитах была изображена сова, священная птица богини Афины, – герб Афинской республики. Все вооружение гоплита весило в среднем более двух пудов (ок. 33 кг). Нести на себе такую тяжесть в походе было немыслимо, и воины надевали его на себя только перед самой битвой; в пути они шли налегке, в обычном своем платье, частью погрузив оружие на телеги, частью передав его нести рабам, которых брали с собою на войну для услуг.

Приходя на сборное место, каждый воин становился со своею филою; стратеги строили ополченцев в отряды и отмечали по списку. Не явившиеся к походу должны были потом строго ответить перед судом.

Но вот уже все войско в сборе, и из ворот города показались архонты, советники и жрецы. Толпа смолкла. Среди наступившей тишины старый прославленный храбростью архонт Каллимах приносит жертвы и молится богам. Гадатели всматриваются во внутренности жертвы, ищут в них знамений относительно похода… Знамения благоприятны; поход решен.

Архонт-полемарх, став перед строем, произнес напутственную речь воинам. Он напомнил клятву эфебов, которую каждый из них давал в свое время. Они клялись тогда не позорить своего оружия и не покидать товарища в бою; клялись сражаться в одиночку и со всеми вместе за богов, святыни и за благо родины и защищать родные сады и поля; клялись оставить отечество после себя не умаленным, но более великим и могучим, чем застали они его. Великих богов – Аглавру, Эниалея, Ареса, Зевса, Талло, Ауксо и Гегемону – призывали они в свидетели своей клятвы. Теперь, когда враг вступил в родную землю, время вспомнить эту клятву и верно сдержать ее.

Кончив речь, полемарх дал знак к выступлению; зазвучали трубы, по рядам передалась команда, и войско тронулось в поход.

Дорога на Марафон шла сначала по западному склону Гимета, потом огибала подошву Пентеликона и, выйдя к морю, круто поворачивала на север и шла уже все время вдоль морского берега до самой равнины.

Длинной лентой растянулось войско афинян. Воины каждой филы шли вместе, образуя особый полк, подразделенный на более мелкие отряды. В промежутках между отрядами двигались запряженные быками телеги с багажом и провиантом, и толпами шли рабы. Большого порядка в войске не было: воины покидали свои места, сбивались кучами, громко разговаривали между собою, вступали в непринужденную беседу с офицерами^4.

Как всегда в это время года в Аттике, было знойно и душно; солнце беспощадно обливало лучами с безоблачного неба иссохшую землю, и деревья вокруг стояли понурые, свернув свои обожженные листья. Сухая трава шуршала и ломалась под ногами; ручей, пересекавший дорогу, вился едва заметной струей на дне своего просторного русла; воздух ослепительно блестел и струился; от розовато-белых утесов веяло зноем, поднятая тысячею ног густая пыль стояла над дорогой и, медленно опускаясь, тяжело ложилась и на идущих, и на придорожную зелень. Среди безмолвной, замершей природы только неугомонные кузнечики с азартом заливались в траве и на маслинах своим докучным металлическим стрекотом.

Приготовления воинов к бою. Рисунок на вазе

Но афиняне привыкли к зною своей родины и шли бодро; гордая уверенность в победе над персами не покидала их во все время похода.

Путь был недалек: всего 23 версты (24,5 км), и еще до вечера афиняне были на месте. Они вступили в равнину с южного конца и стали лагерем на склоне гор, между святилищем Геракла и дорогою в город. Сюда к ним скоро пришли их верные союзники платейцы; их было 1000 человек; это было все, что могли выставить платейцы: ополчение было поголовное.

Со склона гор, на котором стояли греки, перед ними внизу открывалась длинная и не очень широкая долина: верст на 8 тянулась она в длину и на 3—4 версты в ширину в çaмом просторном месте. С трех сторон ее замыкали горы, а с четвертой было море. Кое-где по склонам и внизу группами разбросались деревья, а на западных вершинах они сдвигались в густой и сплошной лес, за которым теперь садилось солнце. В северо-восточном углу среди опаленной и побурелой равнины резко выделялось яркою зеленью осоки большое болото. За ним на холмах стояли персы. На берегу моря видны были их вытащенные на сушу корабли. По краям среди холмистых отрогов гор виднелись прилепившиеся к скалам две-три деревушки, окруженные виноградниками и садами. Оттуда доносилось блеяние коз и овец, только что пригнанных с пастбища и загоняемых в хлевы, слышались голоса взрослых и детей, и рядом с этим мирным и деловитым шумом угомоняющейся на ночь деревни было так странно и так чуждо присутствие двух военных станов на концах равнины.

Когда афиняне увидели перед собою персидское войско, превосходящее их числом, прославленное победами, одетое в непривычное для греков вооружение, мужество и уверенность в победе, с какою шли они к Марафону, стали колебаться. В лагере обсуждали план Мильтиада: нужно ли было так спешить навстречу персам? Не лучше ли было запереться в Афинах и ждать подкрепления от спартанцев, ведь сражение можно было бы дать врагу и под стенами города?

Колебания захватили и полководцев. На военном совете в палатке у полемарха пять стратегов из десяти предлагали отступить к Афинам. Но Мильтиад настаивал, что сражение необходимо дать как можно скорее, и именно здесь, при Марафоне, где греки занимают такую выгодную позицию. Всякая отсрочка только усилит неуверенность в войске и даст время афинским сторонникам тиранов завязать сношения с персами и подстроить какую-нибудь измену. Старый Каллимах примкнул к мнению Мильтиада, и его шестой голос решил, что сражение будет дано при Марафоне.

Прошло несколько дней, а оба войска стояли друг против друга и не начинали военных действий. Между тем персидские вожди не меньше, чем Мильтиад, желали, чтобы сражение произошло возможно скорее: они знали от перебежчиков, что афиняне ждут помощи из Спарты, и хотели сразиться до прихода спартанцев; но каждая сторона предпочитала, чтобы сражение начала другая.

Начали битву все-таки персы. Они узнали, что спартанцы уже вышли из своего города и поспешно идут к Марафону; больше откладывать сражение было нельзя.

Десятого сентября утром греки увидели, что персы выходят из своего лагеря и спускаются в равнину. Мильтиад тотчас отдал приказ своим воинам готовиться к битве. Вскоре греки уже стояли впереди своего лагеря на склоне холма; они выстроились по филам; на правом фланге – это было самое опасное и почетное место – стоял полемарх со своею филой; каждой из остальных фил командовал ее стратег; левое крыло занимали платейцы. Воины стояли в несколько рядов; впереди – самые храбрые и сильные. Желая затруднить персам обход своей фаланги, Мильтиад растянул ее фронт, насколько было можно. Строй вышел равным персидскому, но, чтобы сделать его таким длинным, пришлось ослабить центр, построив его совсем не глубоко, тогда как фланги сохранили все свои восемь рядов.

Персы уже были в середине равнины и шли, широко развернув свой фронт, а греки все еще оставались неподвижны. На жертвеннике перед их строем все время жрецы закалывали жертвы, и Мильтиад в венке просил у богов знамений. Но знамения были или неясны, или неблагоприятны для начала наступления. Но вот, когда персы уже перешли речку, прорезывавшую посередине равнину, и были всего на каких-нибудь восемь стадиев (1,5—1,25 версты, 1,6—1,3 км) от греков, Мильтиад счел знамения благоприятными и дал сигнал к наступлению. Зазвучали трубы, фаланга дрогнула и тронулась вперед. Сомкнувшись тесно, сдвинув плечо к плечу и щит к щиту, выставив копья вперед, шли воины в такт под звуки флейты; глухо гудела земля под мерными и тяжелыми ударами тысяч ног. Строй двигался ровно; казалось, будто громадная железная волна сползает сверху в равнину.

В фаланге было много крестьян. Они любили свои поля, как любят их только земледельцы. Среди них они родились и жили, вспахивая и засевая их каждый год так же, как пахали и сеяли их отцы и деды, которых приняла в свои недра та же родная земля. И вот пред ними был враг, который шел топтать эти поля, грозил осквернить могилы отцов и разрушить родные святыни. С злобой и ненавистью шли они на него.

Когда враги были уже почти на выстрел друг от друга и персы уже налаживали свои луки, чтобы стрелять, Мильтиад дал новую команду, и греки, не разрывая фаланги, с криком «Алала! Элелеу!» ринулись бегом на персов. Не успели те выпустить своих стрел, как греки уже стояли перед ними; луки ничего не могли сделать больше: начался рукопашный бой. Греки поражали врагов копьями, а когда они ломались, брались за мечи.

Бой был упорен. Как и предполагал Мильтиад, персы прорвали ослабленный центр растянутой фаланги и погнали здесь греков вглубь долины. Но крылья греческого строя устояли и, сомкнувшись, опрокинули и отбросили оставшихся персов. Затем они обратились на персидский центр, увлекшийся преследованием, окружили его и разбили.

Персы бежали, греки преследовали их и загнали в болото, которое лежало в северо-восточном углу равнины. Персы вязли в трясине, и греки настигали, избивали их массами и топили, придавливая своими тяжелыми щитами в жидкую грязь. Уцелевшие персы бросились к своим кораблям, поспешно столкнули их в воду и отплыли. Но и здесь на самом берегу были еще горячие стычки: греки хватались за корабли и бросали в них огонь; семь кораблей досталось в руки афинянам.

Конницу Датису так и не пришлось пустить в дело: слишком быстро и неожиданно было нападение греков, а когда в рукопашной схватке смешались свои и чужие, уже поздно было действовать всадникам.

Поле битвы осталось за греками, но опасность еще не миновала: персы от Марафона поплыли не обратно к Эвбее, а вдоль Аттики, огибая Суний, к Афинам. Греки видели это со своих высот.

Принеся богам жертвы и оставив небольшой отряд под командой Алкивиада подбирать мертвых и сторожить их тела, поспешно двинулись они к Афинам. Когда утром персы подплыли к Фалерской гавани, они увидели на Киносарге близ здания гимнасия марафонских победителей, снова готовых к бою, и не осмелились высадиться. Они отплыли к Эвбее, а оттуда отправились в Азию.

Поединок греческого гоплита и персидского воина.

Рисунок на вазе. V в. до н.э.

Враг был побежден; родные поля и святыни спасены; слава персидской непобедимости поколеблена смелым натиском фаланги свободных граждан. Ликованием наполнились Афины.

Как раз в это время пришел двухтысячный отряд спартанцев. В три дня спешным маршем сделали они переход от Спарты до Афин и только на один день опоздали к сражению. Они прошли на поле битвы, рассматривали трупы павших персов и, воздав похвалы мужеству афинян, ушли обратно в Спарту.

Между тем афиняне приступили к погребению павших. В уважение к их подвигам и доблести их удостоили небывалого почета: их похоронили на самом поле битвы, в большой братской могиле; на холме были поставлены столбы, на которых написаны были имена павших. Воспитание их детей государство взяло на свой счет. В красивой речи архонт воздал хвалу их доблести. В другой могиле похоронили тела платейцев и рабов; закопали также и павших персов, ибо греки считали грехом оставить мертвого без погребения, будь он даже враг. Но персам не был насыпан могильный холм.

II. Саламин (480 г.)

Поражение при Марафоне поколебало славу непобедимости персидского войска, и порабощенные царем народы стали смелее мечтать об освобождении от персидского ига.

Из Египта и Вавилонии сатрапы доносили о глухом брожении, все больше и больше охватывавшем страну. В 486 году в Египте вспыхнуло открытое восстание; для усмирения пришлось посылать туда войска из Азии, и только через два года удалось вернуть к покорности старое царство фараонов. Громадной державе «царя царей» начинало грозить распадение, и было ясно, что только новые победы над греками, только покорение всей Эллады может восстановить в прежней силе пошатнувшееся могущество грозного повелителя. Новый поход на Грецию был необходим.

Марафонский воин (стела Аристиона).

510 г. до н.э.

На этот раз дело хотели повести так, чтобы уже никакие неожиданные неудачи не могли расстроить предприятия. Невиданной силы войско должно было двинуться на Грецию вокруг через Фракию; громадный флот должен был сопровождать его, плывя вдоль берега. Сложные и дорогие сооружения были предприняты, чтобы сделать поход легким и беспрепятственным.

Но Дарий умер в самом начале приготовлений. Начатое дело продолжил его молодой наследник Ксеркс.

В 492 году флот Мардония погиб, разбившись о скалы гористого Афонского мыса: теперь Ксеркс решил перерыть узкий перешеек близ берега каналом; по каналу должны были корабли миновать опасные утесы. Несметные толпы работников были привезены на кораблях к Афону. Под руководством искусных инженеров стали они копать канал; надсмотрщики с бичами подгоняли их и зорко смотрели, чтобы никто не сбежал потихоньку с тяжелой царской барщины. От тяжелой работы, от плохого питания и от сырости много рабочих болело, и из больных многие умирали. Но на место убылых и усталых пригоняли свежие партии, и работа шла без перерывов, быстро подвигаясь вперед. Через три года канал был готов.

К осени 481 года все приготовления подходили к концу, и царь решил с наступлением весны двинуться на греков. Еще осенью переехал он в Сарды и отправил послов ко всем грекам, кроме афинян и спартанцев, с требованием воды и земли в знак добровольного подчинения; тогда же приказал он по всему государству набирать воинов и приступить к наводке плавучих мостов на Геллеспонте, материалы для которых заранее были сложены громадными грудами на азиатском берегу пролива. В скором времени через пролив уже лежали, горбясь и изгибаясь от подпирающих снизу волн, два моста, построенные из плотов; один строили египетские, другой – финикийские инженеры. Но постройка оказалась непрочной: сильная буря разорвала и разметала оба моста.

Когда Ксерксу доложили об этом, он пришел в ярость и велел дать Геллеспонту в наказание триста ударов кнутом, а в открытое море опустить пару оков; палачи должны были наложить на волны пролива клеймо, которым клеймили преступников. Те же палачи, которые наказывали море, отрубили головы всем инженерам, строившим переправу, а на место разрушенных бурею мостов царь велел построить два новых. На этот раз мост навели на кораблях: 674 судна были поставлены на крепких якорях двумя рядами поперек пролива; от одного корабля к другому были перекинуты бревна, перевязанные толстыми канатами изо льна и папируса, сверху настлали доски и насыпали землю, а по краям устроили высокие стенки, чтобы лошади и вьючные животные не видели сверху моря и не пугались волн. Мост стоял прочно, и волны не делали ему вреда.

В ужас и трепет повергли греков грозные приготовления Ксеркса. Но и теперь пред лицом неминуемой и ужасной беды, разрозненные и постоянно враждующие греческие государства не сомкнулись для общей борьбы за свободу; наоборот, разобщение и вражда между ними усилились еще больше. Многие признали власть персов: одни – из страха, другие – в надежде захватить при поддержке царя власть над соседями. Некоторые города преданы были Ксерксу знатными гражданами, которых он поставил потом в этих городах тиранами.

Сами дельфийские жрецы Аполлона не решались призывать греков на борьбу против персов; городам, вопрошавшим бога, они давали малодушные советы не обращать внимания на людское мнение и суд и смириться пред могуществом рока. «Ненавистный соседям, любезный бессмертным богам, сиди, притаившись, копье удерживай дома, голову береги: голова спасет тело», – ответили они аргосцам, и те не примкнули к союзу государств, поднявшихся на неравную борьбу с надвигавшимся врагом.

Были, однако, города, которые не дали послам царя воды и земли; они заключили союз для борьбы с врагом, и на Истме, близ Коринфа, сошлись на совет их представители. Они постановили прекратить всякие счеты и вражду между союзниками, а изменивших общему делу греков поклялись наказать, города их разграбить и десятую долю добычи посвятить богам.

Во главе союзников стояли Афины и Спарта. Им царь и не предлагал мира, к ним и не заходили его послы.

Тяжелая и опасная борьба предстояла непокорным. И вот, желая узнать об ожидающей их судьбе и получить указания от бога, афиняне отправили в Дельфы послов вопросить Аполлона. Грозен был ответ лучезарного бога!

«Все погибнет; уцелеет только деревянная стена, и она сохранит тебя и детей твоих. Не жди же нападения конницы и многочисленной пехоты, но оберни тыл и отступай: будет время, и ты еще встанешь против врага».

Когда послы вернулись в Афины и объявили перед народом этот ответ бога, большинство решило, что под деревянной стеной, которая должна спасти государство, бог разумеет корабли; но некоторые старики, не сочувствовавшие тому, что афиняне заводили флот, думали, что Аполлон говорит о стенах акрополя, на месте которых в старину стоял деревянный тын и которые поэтому бог и назвал «деревянными». Но их не послушали в собрании и, согласно мнению большинства, решили снаряжать флот и готовиться встретить врага на море.

Греческий корабль IX—VIII вв. до н. э.

Создателем флота, на который афиняне еще до ответа оракула возлагали все надежды в борьбе с царем, был Фемистокл, сын Неокла, из рода Ликомидов. Уже давно, еще со времени разгрома малоазиатских греков, твердил он народу, что только сильный флот может сохранить свободу Греции: когда греки будут господами на Эгейском море, тогда не только станет невозможен какой бы то ни было поход персов на Элладу, но и малоазиатские собратья при поддержке из Европы легко вернут свою независимость. Он убеждал афинян строить корабли, но дело это было новое и сложное, а народ был уверен, что и без флота старинная стойкая фаланга вольных граждан будет всегда достаточной и надежной защитой свободы, и предложения Фемистокла не имели успеха. Только морские приготовления Ксеркса заставили афинян понять наконец справедливость планов Фемистокла, и в 482 году они постановили приступить к постройке флота.

Корабли у афинян были и раньше; но их было немного, и большею частью это были не триеры с тремя рядами весел, которые тогда уже употреблялись на войне, а старинные пентаконтеры[21], на которых гребцы сидели в один ряд у каждого борта.

Теперь решено было довести число одних триер до 200. На покрытие расходов по их постройке Фемистокл предложил употребить арендные деньги с серебряных рудников Лавриона[22]; эти рудники принадлежали государству, и до сих пор доходы с них делились между всеми гражданами.

Фемистокл предложил передать постройку судов самым богатым из граждан: они получали из казны сумму в 1 талант, т.е. около 1500 р. на каждый корабль, и должны были в течение года построить соответствующее число кораблей; конечно, при этом им приходилось к казенным деньгам приплачивать от себя. Оснастка и снаряжение кораблей производились также при содействии наиболее богатых граждан; они по очереди должны были на свой счет оснастить по одной триере каждый, набрать для нее экипаж и содержать в течение года; каждый из них был командиром своей триеры, триерархом, почему и самая обязанность снаряжения кораблей называлась триерархией. Это было «общественное служение», почетная обязанность, от которой нельзя было отказываться и которой гордились.

Пентаконтера

Постройка кораблей пошла очень успешно, и к весне 480 года в гавани Пирея стояли на якоре 180 триер, построенных из лучшего соснового дерева.

Это были длинные – около 50 аршин, узкие – не шире 6—6^1/2 аршина, и невысокие корабли. В воде триеры сидели неглубоко и могли подплывать на такие мелкие места, что к ним можно было подойти вброд; над водою они поднимались так невысоко, что, подойдя к ним вброд, можно было легко влезть по борту на самый корабль. При такой неглубокой посадке триеры не могли быть особенно устойчивы. При попутном ветре триера могла развивать большую скорость, до 15 и даже 18 верст в час (16—19 км в час). Она шла на парусах, но гораздо важнее для ее движения были весла. Весла на кораблях были очень длинные, верхние – длиннее, нижние – короче. Гребцы сидели в средней части корабля в три ряда друг над другом; их было по 150 на каждом корабле. Мерно в такт работали они веслами под команду своего начальника: он кричал им в такт «Опоп, о опоп! Рюппапай!» или отбивал ритм молоточком по звонкому деревянному барабанчику; иногда такт давал флейтист на флейте. На корме правил рулем кормчий. Рулевой был самым важным человеком в составе экипажа: одна его ошибка могла погубить весь корабль; его находчивость и ловкость могли спасти судно при самых трудных обстоятельствах.

Греческие корабли.

Роспись вазы. VI в. до н. э.

Триерарх, как командир, находился на корме возле рулевого; здесь для него иногда устраивали маленькую будку. На корме же ставили изображения богов, которые должны были охранять корабль в опасностях. На мостках впереди и у кормы помещались воины; их было немного: всего 14 гоплитов и 4 стрелка с луками и легкими щитами. Но боевое значение триеры было не в воинах: она сама вместе со всем своим экипажем представляла одно большое и грозное военное орудие. На носу триеры над самою водою далеко вперед торчал массивный, окованный сталью таран; пробить ловким ударом этого тарана бок вражеского корабля – вот была главная задача триеры в бою. Еще и другой маневр применяли искусно афиняне в морском сражении: разогнав триеру полным ходом и вдруг по команде убрав свои весла, они быстро пролетали вдоль борта неприятельского судна и килем своего корабля ломали у врага весла. Чтобы защитить собственные суда от такого нападения, афиняне с обоих боков на носу корабля укрепляли две массивные балки, торчащие в стороны: они должны были оттолкнуть неприятельский корабль, когда он налетал, чтобы переломать весла.

Для того чтобы выполнять такие маневры, всему экипажу триеры нужно было хорошо знать свое дело и приучиться внимательно слушать и быстро и точно исполнять команду начальника; а для этого необходимы были частые учения и постоянная служба. Моряков нельзя было, как гоплитов, распускать на мирное время по домам, чтобы собирать на корабли только перед самой войной. Для матроса служба должна была стать его постоянным делом, и, понятно, он должен был получать жалование, потому что не мог уже заниматься каким-либо хозяйственным промыслом, как мог это делать гоплит в свободное от походов время. Но морякам платили немного, всего драхму, а то и три обола[23] в день. Идти на такое маленькое жалование могла заставить людей только крайняя бедность, тем более что служба на кораблях была опасная и трудная. В матросы поступали граждане из класса фетов, бедные метеки; много среди них было и рабов, купленных триерархом на рынке или отданных внаем своими господами.

Так возник у афинян флот, на который они теперь по слову бога возлагали свои надежды. Совет на Истме решил бороться с персами на суше и на море. Во главе как сухопутных, так и морских сил были поставлены спартанские командиры. Но афиняне выставили в союзный флот наибольшее число кораблей, и потому в вопросах морской войны решающее значение имел голос их стратега; а стратегом у них в 480 году был Фемистокл.

Когда в середине мая 480 года Ксеркс приехал в Абидос, все его морские и сухопутные силы были уже в сборе. Царь захотел произвести им смотр. С высокого, нарочно насыпанного холма, на котором поставлен был роскошный мраморный трон, увидел он корабли, покрывшие весь Геллеспонт, и стройные колонны войск, занимавшие весь берег и все равнины вокруг, насколько хватало глаз. Последние сомнения, которые еще тревожили царя, исчезли, и он приказал готовиться к переходу в Европу.

Весь остаток дня и всю ночь в громадном лагере шли хлопоты. Под утро жрецы зажгли на мостах благовонные курения и миртовыми ветвями усыпали путь. Царь взошел на мостки и, когда, играя и отражаясь в тихой воде, поднялось солнце, он совершил из золотой чаши возлияние морю и молился солнцу, чтобы не случилось какого несчастия в походе. Потом, чтобы примириться с Геллеспонтом, который он оскорбил позорным наказанием, Ксеркс бросил в его волны чашу, золотой кувшин и меч и приказал начать переправу, а флоту велел плыть к Афону.

До ста тысяч воинов было в войске Ксеркса, да не меньше этого в обозе, и каких только племен, каких вооружений не было в этой толпе! Рядом со стройными иранцами, одетыми в простые и удобные кафтаны, виднелись закованные в медные доспехи мускулистые и суровые ассирийцы. Развевались перья на шлемах у греков и лидийцев. Высоко над остальной толпой подымались на своих верблюдах закутанные в бурнусы арабы. беспорядочной ватагой скакали на косматых лошаденках сигарты, иранские степняки, все вооружение которых состояло из ножа и аркана. Проходили странные, причудливо одетые отряды, собранные с далеких окраин царства Ксеркса: полунагие черные и курчавые эфиопы из Африки, азиатские халибы с длинными рогатинами и в шлемах, на которых торчали сделанные из меди бычачьи рога и уши, фракийцы в лисьих шапках и с обмотанными козьими шкурами ногами…

Несколько дней и ночей непрерывно шла переправа. Спеша и теснясь, одна за другою вливались пестрые, разноплеменные толпы вооруженных людей в узкие проходы моста и, подгоняемые ударами бичей, переходили на берег чуждой им земли, чтобы идти покорять своему господину далекую страну, которой они не знали и до которой им не было никакого дела. Сам царь перешел через Геллеспонт на второй день. На два стадия впереди его поезда дорога была очищена от народа, и никто не смел ступать на нее под страхом ужасного наказания.

Сражение греков с персами. Рисунок вазы. 340—320 гг. до н.э.

Впереди на прекрасных конях ехала тысяча отборных всадников; за ними шла тысяча воинов, копья которых опущены были к земле и рукоятки украшены золотыми гранатами; затем следовало десять священных лошадей в драгоценной сбруе, а за ними – священная колесница Великого бога, запряженная восьмеркою белых лошадей. Колесница была пустая; слуги вели лошадей под уздцы. За священной повозкой ехал сам Ксеркс на боевой колеснице, в драгоценной одежде и с царской короной на голове. За ним опять шла тысяча копьеносцев – из самых знатных, самых близких к царю персов; их копья были подняты вверх и украшены золотыми яблоками. Замыкала шествие вторая тысяча отборных всадников, а сзади на протяжении двух стадиев было опять пустое пространство, на которое никто не смел ступить.

Благодаря сложным приготовлениям поход Ксеркса шел очень удачно, и в половине сентября, овладев после побед при Фермопилах и Артемисии всей Средней Грециею, персы приближались к Аттике.

Составившие союз греки, видя, что они не могут задержать персов, решили оставить Аттику в жертву врагу и отступить к Истму, чтобы прикрыть доступ в Пелопоннес; их флот отошел к Саламину.

Жителям Аттики приходилось покидать родные места. Бросая свои поля, лавки, мастерские и захватывая все, что было поценнее и что можно было унести, богатые и бедные горожане и деревенские жители стали поспешно выбираться на чужбину. Скоро и в городе, и в Аттике все опустело. Ксеркс без труда занял Афины. Город был сожжен, храмы богов осквернены и разрушены.

Через несколько дней Ксеркс созвал на совет своих полководцев. Решено было дать морское сражение у Саламина, а затем уже сосредоточить все силы против пелопоннесского ополчения. В тот же вечер персидский флот получил приказ готовиться к битве, а сухопутное войско двинуто было от Афин к Истму.

В ту самую ночь, когда персы готовились уже к бою, и вожди стоявшей у Саламина греческой эскадры сошлись на совет. После долгих споров общее мнение начало склоняться к тому, чтобы отступить от Саламина к Истму. Тогда Фемистокл вышел незаметно из собрания и, проехав к себе на корабль, послал раба своего Сикинна в персидский стан и велел передать царю, что греки испуганы и замышляют бегство, что теперь персам самое удобное время напасть на них, потому что они враждуют между собою, и те из них, которые сочувствуют персам, станут сражаться против своих; что сам Фемистокл желает победы персам, а не эллинам и потому-то и посылает царю это известие тайно от остальных греков.

Царь поверил Сикинну и, не теряя времени, приказал кораблям своим выходить на назначенную позицию.

У Ксеркса было гораздо больше кораблей, чем у греков, и притом корабли эти были крупнее и лучше греческих; он надеялся теперь, окружив греческую эскадру, окончательно ее уничтожить.

Все передвижения свои персы выполнили так осторожно, что греки не заметили, как заняли они свои позиции; лишь поздно ночью узнали они, что окружены со всех сторон персами. Это известие положило конец колебаниям греческих вождей; они разошлись по своим кораблям и стали готовиться к битве.

Остров Саламина

Солнце поднялось уже довольно высоко над морем, когда на мачте корабля, на котором находился спартанский вождь Эврибиад, командовавший всею эскадрою, взвился красный флаг и прозвучала труба. Тотчас со всех кораблей раздалось громкое пение: готовясь к бою, греки пели священный пеан, и эхо скал откликалось и вторило им. Опять зазвучала труба, и корабли стройной вереницей тронулись из бухты.

Когда греки вышли из бухты в пролив, они увидели, что навстречу им полным ходом плывет, развернув весь свой широкий строй, персидская эскадра. Дрогнули греки, на минуту остановились и думали уже было грести назад к берегу. Но тут один афинский корабль ринулся вперед, медным носом поразил финикийский корабль, и греки ударили на персов. «Теперь бой за все, – кричали они, – за родину, за жен, детей, за храмы и гробницы предков».

Но персы стояли твердо и храбро сражались. На высотах Аттики они видели золотой шатер своего великого царя; они знали, что около него стоят писцы, которым он велит записывать имена всех отличившихся в бою, и знали, что этих счастливцев ждут великие награды.

Долго не было перевеса на чьей-либо стороне. Но персам повредило то самое, на что возлагали они свои надежды: присутствие царя, величина их флота, большие размеры кораблей их разноплеменной несплоченной эскадры. Когда, стремясь выдвинуться вперед, на глаза царя, корабли всех трех рядов сбились вместе, нарушив строй и плохо слушая команду, им стало тесно в узком проливе; они не могли уже больше при своих размерах успешно маневрировать и при поворотах разбивали друг друга. Наоборот, греки, привыкнув и в морском бою не хуже, чем на суше, согласовывать свои движения, в полном порядке удерживали строй, послушно и отчетливо выполняя команду, которая сигналами на мачте подавалась с адмиральского корабля.

Особенно горячо и искусно сражались афиняне: они отбрасывали персидские корабли к правому флангу, а там встречали их коринфяне и эгинцы и гнали обратно к афинянам. Персам приходилось плохо. Море покрылось обломками, трупами и тонущими людьми; их давили и топили корабли, оглушали удары весел, враги добивали с судов шестами и копьями.

Видя, как дрогнул и смешался, как гибнет его флот, Ксеркс с воплем вскочил со своего трона, разорвал на себе одежды и, не в силах сносить больше ужасного зрелища, уехал в Афины… Только ночь прекратила кровавую бойню.

Всю ночь греки вытаскивали обломки кораблей, чинили повреждения и готовились к новой битве на следующий день. Но утром они увидели, что персидский флот ушел по направлению к Азии. Греки пустились в погоню за персидским флотом, гнались за ним до острова Андроса, но не могли настичь и вернулись назад к Саламину. Подплывая, они увидели движение на высотах Аттики: персы подымались, чтобы отступать на север. Сам Ксеркс, как узнали они, уже был на пути в Азию. Победа была полная: враг отступал и на суше и на море.

Жертвоприношение по случаю победы.

Рисунок на вазе. 450—430 гг. до н.э.

Позднею осенью, после расправы с некоторыми городами из не примкнувших к борьбе, греки опять собрались у Саламина и стали делить добычу. Первая доля была отдана богам: из того золота и драгоценностей, которые были уделены им, в Дельфах была сделана статуя Аполлона, держащая в руке корабельный нос. От Саламина греки поплыли к Истму; здесь на совете вождей у алтаря Посейдона должны были присуждаться награды. Награду за храбрость получили эгинцы. Но когда стали присуждать награды командирам, то каждый вождь подавал голос за себя, поэтому все они получили по одному голосу, и присуждение наград не состоялось. Но все в Греции называли главным виновником победы Фемистокла, вождя афинской демократии.

В Афинах при Перикле

Т. Алабина-Сократова

I

Огромный солнечный диск только что показался из голубых вод Средиземного моря, когда трехъярусная большая триера в сопровождении других, несколько меньших размеров, достигла мыса Суния. Двигаясь на раздутых парусах, они издали казались большими веселыми птицами. Это были торговые суда, которые шли из далекого Понта к родным берегам Аттики.

В ясном утреннем воздухе уже вполне отчетливо можно было рассмотреть с палубы кораблей красивую местность приближающейся родины. С севера, запада и востока афинскую равнину замыкала причудливая линия невысоких гор. Блестящей серебряною полосою протянулась с юга долина Иллиса, а вдали, где цепь гор прервалась, можно было рассмотреть многоводный Кефис. Местами склоны гор были одеты лесом; чаще других то были оливковые рощи; их живописные купы и голубые краски моря и неба делали местность очень красивою. Один из небольших холмов круто вздымался кверху, и перед глазами зрителя вырастал громадный афинский Акрополь[24]. На живописной груде камней среди белеющих колонн уже издали можно было заметить две блестящие точки – то были конец копья и гребень шлема Афины Промахос, богини-воительницы; ее громадная фигура выделялась своей величиною на Акрополе.

Суда шли вдоль западного берега полуострова; город лежал в недалеком расстоянии от берега, и можно уже рассмотреть в нем некоторые подробности: с западной стороны крепостной холм оказался не таким обрывистым, и сюда главным образом и примыкала большая часть города. Среди мелких построек выделялись по величине громадный театр Диониса, примыкающий полукругом к скале, обширный Одеон[25], похожий на большой шатер, и много белеющих своими колоннами храмов; частью эти постройки выглядывали вдали из-за городской стены, частью прятались вблизи за нею. Стена шла по правой стороне Иллиса и во многих местах была снабжена башенками. Затем городские постройки кончались, а стена тянулась тремя рядами к Пирейской гавани; задуманные Фемистоклом эти Длинные стены при Перикле были окончены и составляли гордость правителя; благодаря этой постройке город получил чудесную защиту; о затраченных же расходах не приходилось жалеть: укрепление стен дало массе рабочего люда заработок на долгое время. Самая близкая к морю стена была местами разрушена, и, видимо, ей не придавали большого значения с тех пор, как провели третью, северную стену.

На подплывающей триере среди публики наиболее одинокой казалась фигура немолодого грека; он, по-видимому, не принадлежал к торговым людям, не был также похож и на развязного афинянина. Действительно, то был обитатель греческой колонии на берегу Фракии, города Абдеры. Сейчас Каллистрат (так звали путешественника) ехал по судебному делу в Афины; дело было важное, и, по недавнему постановлению Афин, союзники должны были его перенести для окончательного решения на суд афинских присяжных. Союзникам тяжело было подчиниться этому решению морской державы, но противиться было невозможно; в это время Афины были самым сильным государством в морском союзе.

Античный Пирей. Реконструкция 1887 г.

Каллистрат с невольною грустью думал о том, что путешествие обошлось ему в порядочную сумму; да и впереди ему предстояло еще немало трат. Но Каллистрат не особенно долго предавался размышлению; его интересовало все новое, что развертывалось перед его глазами: он жадно всматривался, вслушивался и расспрашивал окружающих, чтобы разобраться в своих впечатлениях.

Вот они уже миновали Фалерскую заброшенную гавань и пропустили также маленькие удобные стоянки, заливы Мунихия и Дзеи; обогнув Пирейский полуостров, триеры вошли через узкий пролив в торговую часть Пирейской гавани.

Несмотря на ранний час, набережная кишела многочисленною толпою; пробравшись через нее, Каллистрат быстро прошел по широким улицам Пирея и вместе с другими путниками попал на просторную дорогу между северной и средней стеной.

До города было шесть верст с лишком; дорога была пыльная и утомительная; на пути Каллистрат встречал немало прохожих: вот он обогнал какого-то старика, опиравшегося на длинную палку, с плетеною тростниковой корзинкой; очевидно, он пробирается к реке, чтобы там заняться рыбною ловлею; вот почти что бегом пробежал полуголый раб с поручением своего господина; кое-кто из граждан, живших в Пирее, спешили в город по делам, и за ними следом пошел и Калистрат. В городской стене было немало ворот (числом десять—двенадцать, и каждые из них носили свое название); Каллистрат вошел через Пирейские и вступил в область афинских улиц, лепившихся по склонам западных холмов; узкие, кривые, с закоулками, после пирейских улиц они казались очень неопрятными; к тому же они не были вымощены и на них скоплялось много пыли и даже нечистот; Каллистрат особенно ясно почувствовал после свежего морского воздуха – городскую духоту. Вот в стороне от путника остался пустынный холм Пникса; как-то странно было видеть эти неподвижные скамьи, высеченные ряд за рядом в скале, пустыми; даже Каллистрат, приезжий человек, ясно представил себе, как шумно и многолюдно должно быть здесь во время народных собраний.

II

Словно жужжанье в пчелином улье, доносилось при приближении к рынку, так называемой агоре. В утреннее время афинская жизнь сосредоточивалась, главным образом, здесь, на площади.

Обширную площадь, застроенную зданиями и запруженную народом, трудно было сразу рассмотреть; но приезжему посетителю очень хотелось разобраться в пестрой картине, которая развернулась перед ним. Он вошел на возвышенность одного из портиков, которых здесь было очень много, и стал внимательно озираться: с одной стороны площадь была красиво обсажена широкими платанами и стройными тополями; с другой, именно той, где находился Каллистрат, возвышался изящный портик; его стены были покрыты прекрасными картинами. Подальше от портика, на просторе, в разных местах агоры возвышались бронзовые фигуры древних героев; они, казалось, наглядно рассказывали гражданам о величии их прошлого. Здесь же, как узнал Каллистрат, раньше посреди самой площади находилась интересная группа, изображавшая Гармодия и Аристогитона; когда-то эти юноши убили одного из самовластных сыновей Писистрата; с течением времени афиняне совсем забыли, что убийцы сводили личные счеты с тираном, – Гармодий и Аристогитон в глазах народа сделались борцами за свободу. Теперь этой статуи не было – ее увезли персы, когда взяли во время войн с греками Афины. Словоохотливый афинянин, с которым Каллистрат разговорился, показал приезжему прилегающие к площади здания «совета» (булевтерий) и здание народного суда. «Но самую нашу красоту надо смотреть там, выше», – и он указал на величественную громаду Акрополя: прямо перед зрителями во весь свой колоссальный рост стояла Афина Промахос (девять метров с пьедесталом); ее свободная одежда падала прямыми, правильными складками; в правой ее руке находилось копье, а левая держала щит. Спокойная и суровая, она, казалось, созерцала город. В душе приезжего грека шевельнулось чувство священного трепета: от своего собеседника Каллистрат узнал, что это создание великого Фидия поставлено в знак победы над персами. Решивши про себя внимательно осмотреть Акрополь, Каллистрат вновь принялся созерцать площадь; его занимало то шумное движение, которое здесь теперь было. Везде по свободным местам площади были расположены торговые палатки, и пестрая толпа занималась куплею и продажею; толстые торговки, ловкие и крикливые, предлагали свой товар – всякую зелень, лук, яйца, груды белого хлеба – проходящим важным гражданам; забрав за плечи свои величественные белые плащи, граждане шли мимо них в сопровождении рабов, несших их корзины; они рассматривали рыбу, шутливо торгуясь за каждый обол, пробовали гиметский мед, дотрагивались своими тростями до наваленных груд оливок, орехов и каштанов; наиболее обстоятельно и серьезно осматривался живой товар, то есть многочисленные группы невольников.

Тираноборцы Гармодий и Аристогитон.

Римская копия статуи 477—476 гг. до н. э.

Купивши того и сего, граждане отпускали своих рабов домой к хозяйке, а сами шли по своим городским делам. То и дело афинский гражданин, проходя по площади, останавливается: то побеседовать с сотоварищами, то послушать разных разносчиков новостей; вот какой-то из таких болтунов собрал вокруг себя порядочную толпу слушателей; он рисует тут же на земле перед ними какой-то план; в числе слушателей есть несколько поселян: они не смущаются своего запыленного вида и растрепанных волос и жадно стараются уловить, в чем дело; в их взорах светится недоверие, и насмешка скользит по губам: они всегда несколько враждебно относятся к горожанам, которые за своими толстыми стенами нередко забывают о сельских интересах.

Вот вдали по площади промчалась конница[26], и взоры всех обратились на небольших красивых коней крепкого сложения.

Потом по толпе раздался какой-то шепот, где-то послышалось одобрительное восклицание, настороженный слух зрителя улавливает, как толпа сливается в одном чувстве преклонения: медлительно, спокойно двигается фигура благородного правителя Афин – Перикла; высокая фигура его движется уверенно, а красивое, несколько холодное лицо его дышит умом и гордостью. Модники и щеголи стараются изучить каждую складку его изящно наброшенного плаща и запечатлеть в памяти его жесты; он идет один, лишь издали здороваясь кое с кем из граждан; народ почтительно расступается перед правителем, и никто не решается прервать его величественное шествие. Он проходит в здание совета. «Клянусь Зевсом! Я не видел более благородной осанки! – восклицает Каллистрат и спрашивает у собеседника: – Да кто же это?» – «Это сам олимпиец Перикл! Посмотри, как он спокоен. Ведь другой на его месте непременно стал бы суетиться: ему, как стратегу, надо успеть побывать в суде, повидаться с послами чужих стран, посетить Пирей, позаботиться насчет съестных припасов; много дел ему приходится переделать за день!» В разговоре с новым знакомым Каллистрат спустился с возвышения портика и пошел по площади; тут он обратил внимание на то, как рабы принесли какую-то колонну и поставили ее у подножия статуи одного из героев: Каллистрат подошел ближе и здесь, на белой доске прочел о том, что через несколько дней назначается народное собрание, чтобы обсудить закон по поводу набора войска; гражданин Никий, сын Тимократа, предложил изменить закон о наборе так, чтобы горожане не имели бы возможности пользоваться своею близостью к предводителям, набиравшим для каждого похода из всех граждан нужное число воинов, и освобождаться от военного дела. «Да, это мы, поселяне, поддержим, – говорил старик поселянин, стоявший перед доской с корзиной фиг, – мы знаем, как афиняне любят выставлять в воины только нас, деревенских жителей; они пользуются тем, что мы народ неученый, и без нашего ведома свои имена зачеркивают, а наши имена вставляют в списки». – «Ну и что же? – спросил заинтересованный Каллистрат. – Вас послушают в народном собрании?» – «Да как же, – удивленно посмотрел на него старик, – если большинство в собрании будет на нашей стороне, то пересмотренный закон еще рассмотрят выборные судьи с советом, и, раз в нем нет вреда для государства, а только общая польза, то закон изменят; ведь потому-то и называют наше государство правлением народа».

Торговцы, взвешивающие товар.

Рисунок на вазе. Около 530 г. до н.э.

В это время из прилегающего к рынку переулка послышался шум; рассерженный агораном, полицейский надсмотрщик за рынком, с кожаным бичом в руках кричал на поселянина, что тот не имеет права опрыскивать несвежую рыбу водою, чтобы потом выдавать ее за только что пойманную. Теперь Каллистрат заметил, что продажа товаров совершалась не только на площади, но и по прилегающим переулкам; в одном из них торговали рыбою, в другом – сырными товарами, в третьем – вином, в четвертом – цветами и т.д.; к рынку же прилегало большое здание, в котором торговали мукою. Около этого здания стояла толпа народа, о чем-то оживленно беседующего. Каллистрат пробрался между палатками из материи, плетенками из камыша, конторками денежных менял и дошел до этой толпы. Оказалось, что разговор шел о Перикле, который только что прошел через площадь. Каллистрат, сначала только слушавший, что говорили другие, мало-помалу вступил в разговор и выразил свое восхищение по поводу мудрости правления Перикла. Тогда один из собеседников рассказал по поводу этого следующее: «А знаете ли вы, что произошло в нашем последнем народном собрании? Один из политических противников Перикла крикнул, что правитель растрачивает государственные деньги и доходы на тщеславное украшение города. Надо было видеть, с каким достоинством протянул Перикл руку в знак желания говорить; смолкло народное море: “Действительно ли я много трачу?” – спросил он. “Много, слишком много”[27], – послышалось несколько возбужденных голосов. “В таком случае, – гордо ответил Перикл, – я все беру на свой счет, но зато только мое имя будет начертано на этих зданиях”. Народная гордость была задета; настроение повернулось в пользу Перикла, и раздались всеобщие крики, чтобы он брал из общественной казны, сколько угодно. Вот какова гордость Перикла!» – заключил рассказчик свою речь. «Да, – сказал задумчиво другой, – пойдите на Акрополь, и вы скажете, что он прав в своей гордости». «Но не забудьте, что расточительность Перикла ложится тяжестью на плечи ваших союзников», – заметил Каллистрат. Собеседники повернули голову к Каллистрату и недовольно промолчали: им, афинским гражданам, чужды были интересы союзников. Беседа прекратилась, собеседники стали расходиться, а Каллистрат пошел в ближайшую к агоре баню взять освежающую ванну. По дороге туда он купил себе немного хлеба, сыру и оливок; как все греки, Каллистрат был неприхотлив, и этих продуктов было ему достаточно, чтобы утолить голод.

III

Каллистрат отыскал в суде своего знакомого, присяжного Клеомена, сына Ксантиппа, и расспросил его, как поступить с делами; тот провел его к председателю суда, к архонту афинскому. Каллистрат объяснил, что союзный город Абдера прислал с ним несколько судебных дел для утверждения их афинской гелиеей, и, кроме того, он привез с собою жалобу жителей на слишком высокую для них раскладку союзных денег. Архонт велел секретарю достать последнее постановление по этому поводу; тот вынул мраморную дощечку, украшенную в заголовке выпуклым изображением Афины-Паллады (афиняне любили изящество даже в мелочах); на ней была сделана роспись союзных доходов; сделав справку, архонт велел секретарю все представленные дела записать очередными. Каллистрат просил поторопиться с судебным разбирательством, так как ему придется проживаться зря в чужом городе. На это архонт с тонкою улыбкою заметил, что благо отечества требует жертв, и утешил его тем, что зато на днях ему придется быть свидетелем великого Элевсинского праздника.

Клеомен предложил Каллистрату гостеприимство в своем доме, и они вместе вышли из здания суда.

Отдохнувши у радушного Клеомена, Каллистрат вместе с ним вышел побродить по Афинам. Они прошли в загородную академию, а оттуда направились к кладбищу, лежавшему в квартале Керамик. На этом кладбище афиняне хоронили преимущественно бедняков, но здесь же были похоронены воины, павшие в бою, и люди, оказавшие государству какую-либо услугу. Под стройными кипарисами здесь возвышалось множество простых надгробных камней; среди них выделялись красивые статуи; воинственные позы фигур в бронзовых шлемах и со щитами в руках напоминали о поле брани, о мужестве павших; казалось, под этими портиками, среди белых колонн, увенчанных изящными вазами, еще витал вечно юный дух благородного Мильтиада, достойного гражданина Кимона и других доблестных мужей. Клеомен обратил внимание Каллистрата на красоту надгробных памятников; на другом кладбище, где хоронились обычно богатые граждане и гражданки, по его словам, находилось еще большее число очень красивых памятников с лепными фигурами, которые изображали сцены из обыденной семейной жизни; над многими из них трудились лучшие ваятели, и они отличались тонкостью художественной работы.

Вдруг до слуха гуляющих долетели звуки флейты; они обогнули колоннаду маленького храма и увидели расположившуюся вокруг памятника группу родственников умершего; один из них, держа в руках лиру, извлекал из нее жалобные звуки; молодая афинянка, вероятно, жена умершего, в темном покрывале, держа в руках широкую ленту и зеленые венки, стала прикреплять их к памятнику; седой старик, отвернув край темного плаща, сделал возлияние на могилу из высокого кувшина, протянул руку по направлению могилы и начал разговаривать с умершим; он рассказывал ему о домашних делах и просил его умилостивить богов, чтобы они даровали им во всем удачу. В этих разговорах с умершим и в заботах о его могиле греки выражали свое горе; сильные же проявления скорби, как плач и слезы, они сдерживали. Смерть, как и везде у всех народов, страшила их; но страшнее самой смерти они считали непогребение тела; душа непогребенного блуждала, не имея спокойствия, и не могла, как душа схороненного, иметь общение с богами и умилостивлять их за людей; не схоронить умершего было величайшим несчастием для греков.

IV

Не очень плодородна почва Аттики и не балует тружеников-земледельцев: она требует от них много работы, но в некоторых местах она все же благодатна. Летом золотистым морем раскидываются пышные нивы по сторонам «священной дороги» в Элевсин[28]; горячее южное солнце из бездонной синевы небес заливает потоком своих лучей эту житницу Аттики в голубой рамке моря. Под живительным светом солнца к осени зазолотятся в Аттике сочные гроздья винограда, покраснеют гранаты, разбухнут в своей спелости мягкие плоды смоковницы, и благодарностью к богам наполнятся сердца поселян. Солнечный великий Зевс и мать-природа Деметра с прекрасным юношей Дионисом – вот те высшие силы, которые отразились так красиво в видимом человеку мире. Но в невидимом мире, у богов, совершается своя жизнь, и происходят события не только радостные, но и печальные, эта печаль тоже найдет свой образ, свое отражение на земле: наступит осень, поля обнажатся, и зерно, брошенное в землю, всю зиму пролежит в темном заключении, ничем не подавая признаков жизни; будто дуновение смерти пронеслось в природе, пока весенний солнечный луч опять призовет на землю возрождение жизни и разольет ликование в природе. Но отчего же была смерть зерна? Отчего вообще существует смерть? И откуда этот поток жизни весною? Все это только видимые отражения событий в мире богов: благодетельные боги земного плодородия к осени скрываются в подземном мире. Когда светлый бог Дионис скрывается в преисподней, на земле наступает зимняя пора, вся растительность погибает. Но всемогущий Зевс воскресит растерзанного бога Диониса (или Вакха), и снова на земле все возродится, и природа вместе с богиней Деметрой будет ликовать.

Так верили почти на всем Востоке. Греки к этому мифу о Деметре присоединили еще рассказ о похищении Прозерпины: у Деметры отнимают ее дочь Прозерпину (или Персефону), цвет весенний; ее похищает бог смерти Аид и увлекает в свой подземный мир; мать-земля в неутешном горе перестает производить, и природа замирает. Но Зевс сумеет снова вызвать жизнь, он позволит Прозерпине вернуться на землю и проводить часть года на ней. В своих исканиях дочери богиня Деметра заходит в Элевсин и обучает здесь людей земледелию. Так верили в Аттике; с течением времени к этим верованиям присоединились еще местные религиозные воззрения.

В то время в Афинах очень было распространено учение так называемых орфиков (это название произошло от имени певца Орфея, который, по преданию, написал священные книги орфиков); они верили в переселение душ и считали, что душа человека, в наказание за совершенные проступки в прошедшей жизни, подвергается заточению в теле, а истинная жизнь начинается только за гробом. Кто страшился участи души за гробом, искал помощи богов, умилостивлял их жертвами и участвовал в религиозных таинствах. Элевсинские празднества, с одной стороны, представляли поклонение богине Деметре и богу Дионису, с другой стороны, эти торжества отчасти являлись очистительными церемониями орфиков.

Каллистрату пришлось быть в Афинах около нашего сентября, и он решил посетить эти торжества. Часть афинян, которые должны были принимать особенно близкое участие в торжествах, еще весною, во время весеннего Элевсинского праздника, принимали особое посвящение. Теперь они облекались в траурные одежды и держали строгий пост; шумные процессии ходили шесть дней по городу с пением под жалобные звуки флейты и повсюду совершали очистительные жертвы. На 6‑й день Каллистрат пораньше забрался на агору. Тут уже толпились тысячи людей. Вот открылись двери Элевсина, раздались звуки флейт, широкими волнами разнеслось в воздухе стройное пение – то священный гимн вознесся к небесам. В миртовых венках, в пурпуровых плащах шли впереди жрецы, перед которыми гнали стадо жертвенных свиней, украшенных зеленым плюшем. С жрецами в праздничных белых плащах, окаймленных синими и красными полосами, шли все важные сановники города: здесь были заслуженные архонты, седоволосые ареопагиты с суровыми лицами; здесь шли и ехали на колесницах представители разных посольств; здесь шли и доблестные воины с загорелыми лицами. За почетными лицами следовали колесницы, запряженные прекрасными лошадьми.

Толпа нарядных гражданок в легких белых тканях, украшенных зеленью плюща и мирта, с пучками колосьев в руках, шла, блистая своею молодостью и красотою. Дальше шли граждане, тоже все в венках, с золотистыми пучками колосьев и зажженными факелами в руках. Среди них в колеснице, наполненной целыми снопами золотистой пшеницы, все в зелени мирта и виноградных листьев со спелыми гроздьями винограда, выглядывало изображение Диониса.

Процессия длинной лентой потянулась через Керамик. Печальные напевы хора иногда замолкали, тысячи голосов начинали повторять имя бога, и при этом бурное веселье охватывало толпу, многие начинали танцевать, взывая к богу вина и веселья; это был какой-то двигающийся вихрь звуков, красок и человеческих тел, охваченных одними помыслами и чувствами. Выйдя за город, процессия повернула немного на восток и дошла до соленых речек; здесь произошло омовение в священных водах; затем процессия свернула к серебряной ленте Кефиса, к тому месту, где через него был переброшен так называемый мост клеветы. Здесь толпа поселян нетерпеливо поджидала процессию; они были особенно веселы, чувствуя себя, как люди земли, наиболее важными участниками торжества: все они были принаряжены, с граблями, цепами и сеялками в руках, иные же с корзинами спелых виноградных гроздьев, гранатов и других фруктов; некоторые из них были наряжены разными лесными божествами, в звериных шкурах, с масками силенов, сатиров и панов, и увиты зеленью и цветами; женщины с распущенными волосами изображали веселых вакханок. Вся эта пестрая толпа головокружительно танцевала, смеялась и пела. Едва процессия поравнялась с ними, какой-то ураган веселья охватил всех – смешные, нередко едкие словечки перекрещивались в воздухе и вызывали бурные восторги; казалось, веселый бог Вакх уже опоил всех вином, и они были всецело во власти этого бога.

Поселяне сначала шумно отрезали процессии путь, потом с хохотом врезались в самую толпу и продолжали с ней путь по «священной дороге», одной из лучших аттических дорог. В Элевсин процессия прибыла, когда уже совсем стемнело. На темной бархатной синеве южного неба зажглись большие яркие звезды, а горящие факелы в ночной тьме бросали на все красноватый отблеск. Тьма еще сильнее возбудила толпу. Хор пел, народ в исступлении кричал; хохот переходил в стенание, а пляска походила на неистовство сумасшедших.

Эван, эвое! Дайте чаши!

Несите свежие венцы.

Невольники, где тирсы[29] наши?

Бежим на мирный бой, отважные бойцы.

Вот он, вот Вакх! О час страданий!

Державный тирс в его руках;

Венец желтеет виноградный

В чернокудрявых волосах…

Почет. Его младые тигры

С покорной яростью влекут;

Кругом летят эроты, игры —

И гимны в честь ему поют.

За ним теснится козлоногий

И фавнов, и сатиров рой;

Плющом опутаны их роги;

Бегут смятенною толпой

Вослед за быстрой колесницей,

Кто с тростниковою цевницей,

Кто с верной кружкою своей;

Тот, оступившись, упадает

И бархатный ковер полей

Вином багровым обливает

При диком хохоте друзей.

Там дале вижу дивный ход:

Звучат веселые тимпаны,

Младые нимфы и сильваны,

Составя шумный хоровод,

Несут недвижного Силена…

Вино струится, брызжет пена,

И розы сыплются кругом;

Несут за спящим стариком

И тирс, символ победы мирной,

И кубок тяжко-золотой,

Венчанный крышкою сапфирной.

Подарок Вакха дорогой.

Но воет берег отдаленный:

Власы раскинув по плечам,

Венчаны гроздьем, обнаженны,

Бегут вакханки по горам.

Тимпаны звонкие, кружась меж их перстами,

Гремят и вторят их ужасным голосам;

Промчалися, летят, свиваются

Волшебной пляской топчут луг.

И младость пылкая толпами руками,

Стекается вокруг[30].

Вокруг храма богини Деметры были устроены палатки; посвященные вошли в храм, который и строился, очевидно, с расчётом вместить много народу. Остальные разместились на ночь в палатках. В храме шли таинства, доступные только посвященным; они прикасались там к священным предметам и вкушали божественную пищу. Жрецы шептали им священные слова и называли таинственные имена богов. Затем шло целое представление в полном молчании и почти во тьме; на мгновение молчание прерывалось криками Деметры, зовущей дочь, а в ответ раздавались из глубины храма трубные звуки. Самым поразительным моментом в этой таинственной мистерии был резкий переход от мрака к свету – тот момент, когда мать находит потерянную дочь. Посвященные были уверены, что эти таинства приобщают их к загробной жизни; они чувствовали себя людьми очищенными и счастливыми. В конце представления посвященные получили в особых сосудах освященную воду.

При элевсинском храме посвященные проводили несколько дней, переходя от поста к вкушению божественной пищи и проводя время в обрядах, жертвах и созерцании таинств. Но Каллистрат не оставался там больше одного дня, так как в городе у него были дела.

V

Наконец присяжный Клеомен сообщил Каллистрату, что его дела назначены к разбору на следующий день. Рано поутру подходил Каллистрат к зданию суда; вместе с ним в двери спешно вошли несколько присяжных. Каллистрат заметил, что каждый из них получил по жестяному талону. На вопросительный взгляд Каллистрата Клеомен объяснил, что после суда они меняют эти талоны на 2 обола (8 коп.). «Мудрое дело совершил достойный Перикл; эта плата невелика за наш труд, ведь мы целые дни отдаем на исполнение наших обязанностей, и не из жадности берем эти деньги, а по необходимости». Перед Каллистратом предстала такая картина: на возвышенном месте сидели председатель и секретарь. В стороне от них на деревянных скамейках сидели присяжные, почтенные люди не моложе 30 лет. Из общего числа шести тысяч их в суде сейчас было человек пятьсот; они заседали по очереди (очередь состояла из шестисот человек), и их бывало на заседании то больше, то меньше в зависимости от важности дела. За деревянною решеткою находилась публика. На мраморном столике перед председателем стояли урна для подсчета голосов и замысловатый запертый сосуд с документами по делу. На стене висели водяные часы. К своему удивлению Каллистрат увидел среди присяжных и самого Перикла. Клеомен шепнул Каллистрату, что мудрого стратега часто интересовали дела, которые касались союзников. Каллистрат прошел вперед. Между тем секретарь попросил присутствующих смолкнуть; в наступившей тишине он объяснил, что дело приезжего из колонии Абдеры Каллистрата касается раскладки союзных денег, а другое дело заключается в жалобе жителей Абдеры на злоупотребления, которые позволял себе присланный к ним начальник афинского гарнизона. Этот последний тоже был вызван в суд и сейчас присутствовал здесь, нетерпеливо и презрительно дожидаясь окончания речи секретаря. Когда тот кончил, поднялся Перикл и сделал знак рукой – наступила полная тишина. Перикл напомнил афинским гражданам времена Греко-персидских войн, вызвал в их умах образы великих полководцев Мильтиада и Фемистокла; потом, обратясь к Каллистрату, он гордо просил его вспомнить, как много были обязаны союзники Афинам за спасение отечества; он указал на те громадные траты, которые делает их город на содержание флота, на содержание афинского суда, который рассматривал часть и союзнических дел, указал на то, что, случись неожиданная война, воевать главным образом придется Афинам, и потому им нужно иметь в кассе много денег. Перикл говорил спокойно и уверенно, и его красноречивые слова легко убеждали слушателей.

Каллистрат чувствовал, что его первое дело не будет иметь успеха. В конце речи Перикл сказал, что особая финансовая комиссия рассмотрела вновь раскладку союзных денег и пришла к заключению, что уменьшить ее нельзя. Жителям Абдеры оставалось только подчиниться этому решению. «Не так ли, граждане?» Со всех сторон послышались одобрительные восклицания: вопрос был решен не в пользу Каллистрата.

Началось следующее дело. Медленно, капля за каплей, вытекала вода из водяных часов; пока капнет последняя капля, Каллистрат должен кончить свою речь. Волнуясь и горячась, он говорит о том, что они, равноправные союзники, чувствуют себя в положении подчиненных, пленных; тяжелая плата за военную афинскую помощь все-таки не избавляет их от унизительного положения: к ним прислан афинский гарнизон, и его начальник сделался их тираном и позволяет себе всякие насилия над жителями. С горечью Каллистрат сравнивал положение своих соотечественников с свободным положением пелопоннесских союзников Спарты.

Общий вид Акрополя в Афинах (реконструкция).

На нем видны статуя Афины и Парфенон

Во время его речи печать нерешительности легла на твердое лицо правителя; в душе его происходила борьба: он хотел властно поступить с союзниками, а с другой стороны, он боялся, что резкое решение вызовет с их стороны военные действия и повлечет отложение и других союзников. После окончания речи Каллистрата заговорил обвиняемый начальник гарнизона; рослый, в шлеме, с жестоким лицом, он был олицетворением грубой силы. Он не оправдывался, а скорее обвинял: указывал, что речь Каллистрата правдива только относительно знати, а относительно большинства народа он может привести обратные показания: народ дорожит союзом с Афинами и находится с ним, начальником гарнизона, в очень мирных отношениях; он говорил, что знать подготовляет втихомолку восстание против Афин, а потому охотно выпроводила бы весь гарнизон из пределов колонии. «Решайте, граждане, виновен ли я в превышении власти?» Он сел на место. В зале суда поднялась суматоха: судьи говорили между собою, советовались, горячились; каждый из них шумно направлялся к урне; здесь они брали по черному шарику, если обвиняли, и по белому, если оправдывали, и опускали их в урну. Когда это движение наконец окончилось, секретарь сосчитал число тех и других шариков и шепнул что-то Периклу.

Опять воцарилось молчание: Перикл объявил собранию, что начальник гарнизона оправдан большинством голосов; но при этом он просил Каллистрата передать своим соотечественникам, что он постарается убедить народное собрание послать к ним в колонию комиссара, который еще раз проверит, насколько справедливы обе стороны. «Нам не хотелось бы верить, что вы действительно таите недобрые замыслы; с своей стороны мы желаем нашим союзникам только блага». Величественным знаком председатель показал, что собрание закончено. Опечаленный Каллистрат задумчиво побрел к выходу: недобрые вести повезет он в родной город.

VI

Каллистрат уже несколько раз был на Акрополе, но перед отъездом решил осмотреть его подробнее. Накануне отъезда в полуденное время он отправился на Акрополь. Несмотря на осеннее время, солнце еще сильно согревало, и безоблачное небо поражало яркостью своей синевы. Не доходя до Акрополя, Каллистрат остановился полюбоваться на бронзовую фигуру коровы художника Мирона; она была так хороша, что к ней иногда подбегали телята, принимая за живую. Каждый раз, когда Каллистрат смотрел на Акрополь, его поражала массивность этой громады, которая послужила таким великолепным подножием для воздвигнутых памятников искусства (Акрополь имел в высоту 100 метров, верхняя площадка имела 300 метров в длину и 130 в ширину). Обрывистый со всех сторон, с западной он был пологим и доступным. Широкие, просторные ступени пропилеев манили к себе путников.

Посредине лестницы шел путь для всадников и процессий, а по обеим его сторонам красовались ясные и благородные в своей простоте дорические портики. Между ними были расставлены бронзовые фигуры на конях; средний же путь был окаймлен ионническими колоннами, которые были тоньше и оканчивались наверху замысловатыми завитками. Потолок среднего прохода представлял голубое небо с золотыми звездами. В верхнем портике Каллистрат полюбовался картинами Полигнота и других художников; но в полный восторг его привели работы Фидия: художественно исполненная голова Перикла и статуя Афины Лемнийской; без шлема, с выражением юной грации, она была неотразимо прекрасна. Косые лучи полуденного солнца пронизывали своим ярким светом все здания Акрополя; на возвышенном просторе перед глазами путника открылась волшебная картина красок, линий, форм и теней.

Скульптуры Западного фронтона Парфенона, изображающие борьбу Афины и Посейдона. Реконструкция

Несколько вправо перед Каллистратом, там, где поверхность Акрополя образует покатость к югу, на исполинском фундаменте, составляющем будто продолжение самого холма, высилось здание чудной красоты: это был Парфенон. Это здание было массивно – и легко; стройные дорические колонны (их было 46) обегали кругом все здание двойным рядом и напоминали собою двигающуюся процессию; поддерживая верхнюю часть здания, колонны невольно направляли глаза зрителей кверху; здесь на красном фоне отчетливо выступал целый ряд рельефных фигур: с одной стороны они изображали рождение Афины, а именно тот момент, когда она «в быстром движении спрянула вниз на вершину Олимпа»; с другой изображалась борьба Афины с Посейдоном; со всех сторон на разных выступах боги и люди боролись со сказочными чудовищами. Вокруг внутренней колоннады широким бордюром тянулось панафинейское шествие, освещенное снизу; оно казалось совсем живым.

Тут были и всадники на своих небольших прекрасных конях, и государственные колесницы; почетные граждане двигались с оливковыми ветвями за музыкантами и за жертвенными животными; вот и девы, так скромно несущие жертвенные принадлежности; здесь и бородатые поселяне, опершись на длинные посохи, смотрят на процессию. Дальше идут сцены жертвоприношения богине, а дальше мир богов радушно и величаво смотрит вниз на людей.

Внутреннее помещение храма было обыкновенно закрыто; но Каллистрату посчастливилось попасть в такой день, когда здесь ждали прибытия посольства из Коринфа: по обычаю афинян знатным лицам отводили иногда помещение при храме, и здесь сейчас шли приготовления к принятию посольства. Жрецы богини отворили двери ее кельи («cella»), и масса света проникла вовнутрь через отверстие на крыше здания; отдернули занавес, висевший перед статуей, и перед Каллистратом предстала величественно-простая, с кроткой улыбкой на устах, Афина-Паллада[31]. Сердце приезжего наполнилось благоговением, и он, пав ниц, прошептал молитву прекрасной покровительнице города.

Под солнечными лучами, падающими сверху, богиня казалась совсем живой; ее глаза из драгоценных камней блестели, золотая одежда сверкала, слоновая кость казалась живым телом. В одной руке богиня держала маленькую статую Ники-Победы, а в другой – копье. Святилище богини в то же время являлось хранительницей многих драгоценных вещей: здесь были золотые и серебряные чаши, венки, мечи, всякая церковная утварь: лампады, курительницы, подсвечники и проч. Все это сверкало под солнечными лучами, так что богиня казалась окруженной сиянием. Над сооружением статуи трудились художники – Фидий вместе с Полигнотом.

В восточной, меньшей части храма находилось еще помещение, куда, по распоряжению Перикла, была перевезена «делосская казна» (она раньше хранилась на о. Делосе) – деньги союзников и всякие общественные деньги в металлических монетах. В здании Парфенона Каллистрата поразила та ясная и спокойная гармония, которую достигли художники (Парфенон строили архитекторы Иктинос и Калликрат в середине V века) удивительною соразмерностью и правильностью частей.

Развалины храма Бескрылой Победы (Ники Аптерос) в Афинах

Выйдя из Парфенона, Калистрат направился к северо-западному углу Акрополя; здесь возвышалась та фигура Афины Промахос, которую не раз уже Каллистрат созерцал. На правой стороне от пропилеев стоял небольшой храм, которого Каллистрат сначала не заметил; то был замечательно красивый храм бескрылой Победы, сооруженный в память победы над персами. Не останавливаясь на подробном осмотре храма Победы, Каллистрат перешел на северную сторону Акрополя. Его занимал древний храм Эрехфея (Эрехтейон). Здесь еще шли работы по переделке этого уже не нового храма; масса рабочих расположилась по его боковым, еще не отделанным сторонам: здесь были плотники, формовщики, резчики, каменщики, мастера, умеющие обращаться с золотом, а среди них находился и сам художник-ваятель, великий Фидий; его легко можно было узнать, так как за его указаниями просто и почтительно обращалась вся эта масса рабочего люда. Тут же были навалены грудами мрамор, бронза, золото, слоновая кость, черное и кипарисовое дерево. План храма Эрехфея отчасти походил на Парфенон; только кругом были ионнические колонны с вычурной отделкой наверху. Храм был своеобразен тем, что его восточные и западные части лежали не на одном уровне, а кроме того, он был посвящен нескольким божествам. Восточный портик был посвящен Афине Палладе, и в нем хранилось деревянное изображение Афины, будто бы упавшее когда-то с неба. Один из рабочих, провожавший Каллистрата при его осмотре, обратил его внимание на оливковое священное дерево, которое росло на внутреннем дворе; по преданию, его растила сама Афина. Здесь же под плитой рабочий показал Каллистрату соленый источник, который образовался от удара Поссейдоном своим трезубцем. Под оливковым деревом стоял жертвенник богу Зевсу. В стенах этого храма все дышало старинными легендарными верованиями. В западном портике было сложено много старинных трофеев и реликвий. Очень интересной показалась Каллистрату по своей работе входная дверь; это было прямо чудо красоты! Очень оригинальным был также портик дев, прилегающий к западному портику: черные фигуры этих дев составляли разительный контраст с белым мрамором колонн.

Когда Каллистрат осмотрел Эрехтейон, день склонился к концу; солнце уже закатилось, а на западе зажглась вечерняя звезда. Каллистрат уже больше не жалел о том, что ему пришлось долго прожить в Афинах: светлое искусство этого города пленило его.

На следующий день, простясь с гостеприимным Клеоменом, Каллистрат покинул берега Аттики.

В афинском народном собрании

Е. Богрова

I

Самым людным местом в Афинах является агора: так называется городская площадь вместе с рынком, находящаяся к западу от афинского кремля – Акрополя. Собственно рынок находится за площадью на прилегающих к ней узких и кривых улицах. Сама же площадь, пока еще мало застроенная, кое-где засаженная молодыми деревцами, занята целым рядом общественных зданий. Тут и здание, где решает дела главный афинский судья. Перед этим зданием вбиты в землю каменные столбы, на которых начертаны афинские законы, вырезанные на камне. Далее другое здание, в нем собирается Совет пятисот, и небольшое круглое строение – место собрания пританов.

Несмотря на ранний час, на агоре людно.

Передают новости, сообщают городские сплетни, оживленно обсуждают последние известия, полученные с войны.

Но вот все разговоры внезапно прерываются. Возле круглого здания, где заседают пританы, происходит движение, и все устремляются туда.

Пританы только что вывесили объявление, что через четыре дня будет обычное собрание народа. Это объявление встречено необычайным волнением. Словно на этом собрании должно произойти что-то исключительно важное.

И снова на площади завязываются оживленные разговоры, все чаще звучат отдельные имена, начинаются даже споры. Потом все разом умолкают.

Через площадь в сопровождении нескольких друзей идет какой-то человек с суровым лицом и величественной осанкой. Он направляется твердой походкой к круглому зданию, чтобы прочесть объявление, и на ходу приветствует знакомых. Это великий Фемистокл, знаменитый победитель персов.

Он прочитал объявление, оглянулся, подозвал еще кое-кого к себе, что-то отрывисто спросил и пошел дальше. Какая-то мимолетная тень тревоги омрачила на мгновение его лицо.

К югу от агоры подымается возвышенность, называемая Пниксом. Это скала, оканчивающаяся наверху террасой шириной около 57 сажен. Высеченные в скале сиденья-скамьи расположены на террасе полукругом и подымаются ряд за рядом все выше. По своему внешнему виду терраса Пникса напоминает греческий театр. Здесь-тο обыкновенно происходят народные собрания. Против скамей находится большой широкий камень, по обеим сторонам которого грубо высечены ступени. Этот камень называется бема, отсюда отдельные лица обращаются с речами к народу.

В день, назначенный пританами для собрания, вся площадь Пникса уже с раннего утра занята народом. Все совершеннолетние, кроме женщин, чужеземцев и рабов, имеют право присутствовать на этих собраниях. Площадь Пникса, конечно, не могла бы вместить всех афинских граждан, но и не все, имеющие право посещать собрания, могут явиться. Иные на войне, другие заняты своими делами. Некоторые живут далеко за городом.

Но вот, после установленного жертвоприношения и молитвы богам, пританы воссели на свои места, и притан, избранный ими на этот день руководителем, открыл собрание вопросом, будет ли в этом году произведен остракизм, т.е. нужно ли изгнать одного из афинских граждан, потому что присутствие его в Афинах становится опасным для государства.

Современный вид Пникса. Вдали развалины Акрополя

Вопрос этот прозвучал сурово и внушительно. Только один раз в году могли пританы обращаться с этим вопросом к народу. Если народ отвечал, что остракизма производить не нужно, то какая бы потом опасность ни грозила государству, нужно было ждать целый год, чтоб прибегнуть к остракизму.

Глухой шум прошел по всем скамьям. Но уже пританы с миртовыми венками на головах, в знак того, что они находятся при исполнении своих обязанностей, приняли суровый вид, и руководитель-притан подал знак глашатаю выступить вперед. Глашатай, на обязанности которого было звать желающих говорить с народом, по обычаю, оказывал почет старости. Сначала он приглашал высказаться стариков, после них звал людей среднего возраста, а потом только молодых.

И вот на призыв глашатая выступил какой-то старик, возложил по обычаю миртовый венок на голову и неверной походкой взошел по каменным ступеням на площадку бемы. Глухо зазвучал его разбитый старческий голос. Он начал издалека. Напомнил о первом афинском тиране Писистрате, т.е. о том человеке, который, не имея на это никакого права, захватил власть над афинянами и стал ими править, словно царь. Этот первый тиран достиг власти только потому, что сумел внушить народу любовь и уважение. Но если его можно сравнить с большим ветвистым деревом, давшим Афинам отрадный отдых, не нужно при этом забывать, какие горькие плоды принесло это доброе дерево. Уже сыновья его, Гиппий и Гиппарх, наследовавшие власть отца, были невыносимы: жестокие, подозрительные, сумасбродные, они вызвали смуту в стране своим несправедливым правлением; один из них был убит, и памятник его убийцам поставлен на агоре, другой изгнан. С этой поры придумали остракизм. И теперь есть человек, присутствие которого в Афинах опасно. Это Фемистокл.

А Фемистокл сидит на одной из скамеек и сосредоточенно слушает, что про него говорят. Но его присутствие никого не стесняет. И вот уже с бемы звучит другой обличающий голос, глубокий и звучный – говорит новый оратор. Он говорит о самом Фемистокле. Бесцеремонно вспоминает он всю его жизнь, молодость, проведенную бурно, затем вдруг его огромное тщеславие, заставившее его порвать с прошлым и заняться военным делом. Уже тогда ему хотелось быть всюду первым. Чем дальше, тем большее властолюбие проявлял он. Такие люди, как он, опасны, они не знают, когда им нужно остановиться в своем движении вперед. И если разобрать и вдуматься в то, что сделал Фемистокл для государства, то еще большой вопрос, пойдут ли на благо его новые затеи. Пока про него можно сказать одно: он сдвинул жизнь афинского государства на другой путь. Он одержал первую большую победу на море, он истратил много государственных денег на постройку новых кораблей и стал соединять Афины с их гаванью Пиреем Длинными стенами. Но морская война слишком затянулась, потому что теперь воюют уже не затем, чтоб избавить Грецию от ненавистных врагов, – персы ушли давно из пределов Греции, – теперь перенесли войну к берегам Азии, в страны, подвластные Персии, мечтают о покорении новых земель, жаждут утвердить могущество Афин на море. И все оттого, что Фемистокл вскружил головы горожанам, убедив их, что море, флот и новые земли возвеличат Афины и принесут им необыкновенные выгоды и богатства. И вот ради этого горожане отвернулись от сельского населения, оторванного войной от своих работ, равнодушно смотрят, как разоряется деревня, забыли родную землю. Да, Фемистокл – человек, опасный для государства!

Народ волнуется. Кое-кто срывается с своего места. Несколько голосов что-то нестройно кричат, видимо, одобряя и сочувствуя тому, что было сказано. С явной враждебностью смотрят на Фемистокла крестьяне и радостно поощряют каждое слово, направленное против него.

Пританы призывают к порядку и водворяют тишину. Вооруженная стража, находящаяся на Пниксе, готова, при малейшем знаке со стороны пританов, удалить тех, кто не умеет себя достаточно спокойно вести. Фемистокл делает движение, подымается, словно желая говорить, но затем, раздумав, садится.

Теперь с бемы держит народу речь горожанин, видимо расположенный к Фемистоклу. По его мнению, в Афинах есть люди более опасные, чем Фемистокл, – хотя бы военачальник Кимон. Он, пожалуй, еще более тщеславен, чем Фемистокл, и не выказал пока той горячей самоотверженной любви к Афинам, какую уже проявлял не раз Фемистокл. Когда вся Греция гибла в борьбе с персами, Фемистокл одержал морскую победу над персами. Потом он же настоял на том, чтобы у острова Саламин дан был решительный бой. Сколько волнений и унижений пришлось ему ради этого вытерпеть, к каким хитростям прибегать, чтобы побороть упорство других военачальников, не решавшихся на бой. И персы были отброшены, разбиты, Аттика, Афины и вся Греция спасены… А теперь говорят, что не нужно флота! Но ведь только флот, построенный по настоянию Фемистокла, спас разоренную персами Грецию от гибели. А теперь, какое великое будущее открывает Афинам море: владычество над островами, над плодородными землями! Заблуждаются те, которые утверждают, что надо заботиться о процветании земледелия. Аттика неплодородна, и только торговля может дать населению верные доходы. Аттике суждено обратиться в морское государство, Афины, станут торговым городом, из разных земель стекутся купцы и привезут товары, зазвучит на их рынке иноземная речь, закипит новая бодрая жизнь… И все это – благодаря ему, Фемистоклу!

Фемистокл уж почти не слушает. Настроение народа для него очевидно: он ясно видит искреннюю ненависть к нему сельских жителей, равнодушие молодежи, восторгающейся подвигами полководца Кимона, его соперника… Даже горячая речь, которая звучит с бемы в защиту Фемистокла, никого не трогает. Одни боятся того, чтобы он не захватил власть над Афинами, другие завидуют его славе, его таланту. Нет сомнения также, что против Фемистокла действует, возбуждая против него народ, его соперник полководец Кимон. Раньше, когда Фемистокл был в силе, ему удалось удалить в изгнание Кимона, теперь Кимон старается удалить его самого.

Долго тянутся речи. Многие уже утомились слушать. Иные успели проголодаться и с аппетитом закусывают хлебом и луком. Нет уже больше желающих говорить. Теперь надо голосовать. Голосуют открыто. Кто за то, чтобы произвести остракизм, поднимает руку, – и почти все делают это. Решено произвести остракизм.

Проходит около двух месяцев, и пританы созывают народное собрание для остракизма. Остракизм обставляется особенно строго и торжественно. Все высшие власти страны обязаны присутствовать на этом собрании и иметь надзор за правильностью голосования.

Народное собрание для остракизма собирается всегда на городской площади – агоре. С раннего утра здесь уже толпится народ. Каждый запасся черепком, и на этом черепке написал имя того человека, которого он находит нужным удалить из Афин. Шумно. Оживленно обсуждают достоинства и недостатки Фемистокла. Есть те, которые хотели бы изгнать не его, а Кимона.

Глиняный черепок-остракон с именем Фемистокла. 482 г. до н.э.

На агоре есть особое отгороженное досками место, отведенное для остракизма. Войти туда можно через узкие проходы, сооруженные из бревен, постепенно сближающиеся к середине. В конце каждого прохода (их десять, соответственно 10 афинским филам) стоит большая каменная урна… Вот уже торжественно проследовали все девять высших правителей Афин (архонтов) и воссели на своих местах, в самой середине отгороженного для остракизма места. Вот уже совет 500 разместился вокруг каменных урн, по 50 человек возле каждой, соответственно той филе, от которой они избраны. Предполагается, что они знают граждан своей филы и поэтому смогут лучше следить, чтобы не подали голоса не имеющие на это права.

Медленно тянется церемония остракизма. Граждане входят в определенные проходы, соответствующие тем филам, в которые они записаны, и идут поодиночке, с черепком в руке, прижимая его написанной стороной к груди. Написанное составляет тайну, и не должно быть известным, кто и что написал. Иногда между голосующими и членами совета, наблюдающими за голосованием, происходят какие-то пререкания. Вот кто-то по ошибке забрел в проход не своей филы, а тут показалось, что какой-то гражданин голосует недобросовестно, подал один черепок, а теперь подает и второй…

Только после того как все подадут свои черепки, власти сосчитают, сколько их подано, и, если окажется, что черепков подано менее 6 тысяч, т.е. в голосовании принимали участие менее 6 тысяч человек, остракизм будет считаться несостоявшимся. Если черепков окажется 6 тысяч или больше, тогда власти начнут считать, сколько черепков было подано с именем Фемистокла и сколько – с именем других лиц. И тот, кто получил больше голосов, чем другие, должен будет в течение десяти дней покинуть Афины на 10 лет.

Фемистокл получил больше голосов, чем другие, и через 10 дней покинул Афины. Как и все изгнанные посредством остракизма, он сохранил за собой право владеть своим имуществом и не считался обесчещенным и по возвращении мог занять высшую должность в государстве.

Но Фемистоклу уже не суждено было вернуться в Афины. Он умер на чужбине.

II

Прошло несколько десятков лет. Афины стали самым сильным и могущественным государством Греции. Расширилась власть народного собрания. Теперь оно собиралось гораздо чаще. Прежде оно собиралось один раз в месяц, а теперь – четыре раза. И прежде оно могло не только подвергать остракизму, но и обсуждать целый ряд дел, касающихся Афин и его отношений к другим государствам; теперь оно также требует отчета, куда израсходованы государственные деньги, выбирает должностных лиц, решает вопросы, касающиеся войны и мира, и даже судит, если совершенное преступление особенно серьезно и важно. Значение народного собрания усилилось. Все вопросы, имеющие отношение к жизни страны, должны непременно обсуждаться в народном собрании. Афинский народ сам управляет своей страной; Совет пятисот и должностные лица повинуются ему и покорно исполняют все его требования. Но остракизм производится реже и скоро совсем прекратится.

Изменилась и агора, застроилась, украсилась мраморными зданиями. Только место, отгороженное для остракизма, все то же. Вся площадь густо засажена разросшимися теперь ивами, тополями, платанами.

Вечер… Стелются густые сумерки, на агоре замирает жизнь. Мягко белеет мрамор храмов, колонн и статуй, и понемногу сливается с ночной темнотой. Сегодня происходит заседание Совета пятисот, и оно несколько затянулось. Послы от города Эгесты, находящегося в Сицилии, приехали в Афины, чтобы обратиться с просьбой к афинскому государству. По обычаю, они предстали сначала перед Советом пятисот, вручили ему грамоты от своего родного города, в которых удостоверялось, кто они, и подтверждалось, что они уполномочены вести переговоры с Афинами. Вкратце они изложили перед советом дело, по которому приехали, так как совету полагалось заранее составить себе определенное мнение по делу и сообщить его народу, который мог с ним согласиться или решить по-другому.

Эгестяне, предки которых, по их словам, были переселенцами из Трои, уже незадолго перед тем приезжали в Афины по тому же делу, но афинскому собранию их слова показались не внушающими доверия, и решено было отправить в Эгесту доверенных людей, чтоб проверить на месте сообщение послов. И вот послы снова в Афинах, и вместе с ними вернулись и те афиняне, которые были отправлены народным собранием в Эгесту.

Целый день сегодня на агоре было большое оживление, шли бесконечные толки по поводу приезда послов. Особенно был в ударе, много острил молодой афинский полководец Алкивиад, воспитанник и родственник великого Перикла, ученик мудреца Сократа, легкомысленный, обаятельный, выдающийся своими талантами. Его умная, красноречивая речь звучала уверенно и смело. Полный дерзкой юношеской отваги, мечтающий о славе Афин, он приобретал, несмотря на свою молодость, все большее влияние на афинских граждан. Теперь он искусно давал понять, что очень сочувственно относится к предложению послов.

Народное собрание было назначено на другой день. Уже с раннего утра устремились афинские граждане к Пниксу. Скоро скамьи Пникса были заняты. Здесь были и земледельцы, радующиеся миру, бойкие предприниматели, ищущие наживы, загорелые моряки, купцы и ремесленники. Здесь была и афинская богатая молодежь, изысканно и вычурно одетая. Тут были и высшие должностные лица, и среди них полководец Никий, настоявший на мире со Спартой. Алкивиад явился несколько позднее – нарядный, приветливый, в кругу друзей.

После жертвоприношений и молитв притан-руководитель предоставил слово послам от Эгесты. Послам, несмотря на то что они чужеземцы, разрешалось присутствовать в народном собрании.

Один из них взялся изложить просьбу Эгесты. Он начал не сразу. Медленным, пытливым взором обвел он весь Пникс. Вот пританы с миртовыми венками на головах, вооруженная стража, надзирающая за порядком, и масса людей, плотно занявших все скамьи; эта масса людей, богатых и бедных, знатных и незнатных, правит Афинами; решение зависит всецело от нее одной: афинский народ – государь своей страны.

Не торопясь, начинает посол свою речь. Он подбирает слова, чтобы неловким выражением не раздражать слушателей и не сказать лишнего.

Они – послы от Эгесты, города, находящегося на острове Сицилии. Другой сицилийский город, Сиракузы, населенный греками, родственными спартанцам, так усилился, что начинает угнетать весь остров. Сиракузы теснят греков, находящихся под покровительством Афин, вмешались даже в их внутренние дела; теперь они оказывают поддержку врагам Эгесты, с которыми она ведет войну. Если и дальше в Сицилии все пойдет так, как теперь, то и Эгеста и другие города Сицилии должны будут подчиниться Сиракузам. Но выгодно ли будет Афинам такое усиление Сиракуз? Необходимо теперь же, немедля, положить конец усилению Сиракуз. Поэтому Эгеста послала послов просить помощи у Афинского народа и надеется, что афиняне не откажут ей в присылке 60 кораблей.

Посол окончил и снова пытливо всматривается в безмолвствующее собрание людей: поселяне угрюмо задумались, промышленники и купцы о чем-то оживленно шепчутся; сторонник мира Никий нахмурился и недовольно пожимает плечами. На губах Алкивиада замерла легкая, самоуверенная улыбка: он не скрывает, что относится с сочувствием к просьбе Эгесты.

Начались прения. Теперь уже не соблюдается прежний обычай, согласно которому выступать с речами должны первыми старики. Молодой гражданин просит слова и начинает задавать послу ряд вопросов: действительно ли богат остров Сицилия, какова его природа, не будет ли затруднительна война, благодаря местным условиям, и много ли денег потребуется для ведения войны? Посол старается успокоить его опасения. Война не затянется и обойдется не так уж много, тем более что Эгеста богата и часть издержек берет на себя. Послы привезли с собой нечеканенное золото стоимостью в 60 талантов; если афиняне согласятся снарядить в Эгесту флот, то это золото будет употреблено на уплату жалованья матросам и командирам афинских кораблей. Что же касается самого острова, то он просил бы своего товарища, тоже посла, приехавшего с ним, рассказать о нем поподробнее. Речь была предоставлена другому эгестянину. Этот член посольства был несколько моложе, в его речи не было величавой сдержанности и осторожности, он заговорил горячо, с видимым увлечением. Несомненная победа ждет афинян, сам остров не представит никаких преград. А какой это остров! Прямо драгоценная жемчужина Средиземного моря. Прекрасная плодородная земля, невиданные урожаи хлеба; густые оливковые рощи, огромные виноградники. А вино… Какое вино!..

Но народное собрание все еще не удовлетворено. Теперь должны дать разъяснение афиняне, которым было поручено съездить в Эгесту. Их несколько человек, они говорят по очереди, и в общем их донесения вполне подтверждают слова послов. Они обращают внимание народа на то, как богат город Эгеста. Они видели в храмах необыкновенные сокровища; золотая утварь поражает своим великолепием, и даже в домах обеды подаются на золотой посуде.

Послы из Эгесты окончили свои доклады и удаляются. Собрание начинает обсуждать, какой ответ дать Эгесте. Поселянам кажется заманчивой эта земля, так как для всех уже в Греции земли не хватает; купцы мечтают о новых рынках для сбыта товаров. Всех манит этот остров. Взять его – это значит еще больше увеличить мощь афинского государства, стать хозяевами Средиземного моря. Приступают к голосованию посредством поднятия рук, и огромное большинство высказывается за то, чтобы оказать помощь Эгесте. Затем собрание назначает начальниками вспомогательного флота Ламаха, Никия и Алкивиада.

Народ начинает расходиться. Особенно удачным представляется ему выбор начальников: храбрый Ламах, осторожный, рассудительный Никий и выдающийся своими талантами Алкивиад.

III

Афиняне, однако, ошиблись в своих расчетах. В Сицилии их ожидали крупные неудачи. Снова вспыхнула война между Афинами и Спартой. Афинские союзники отпали от них; персы, ненавидевшие афинян, стали помогать их врагам.

Но вот афиняне одержали блестящую морскую победу над спартанцами у берегов Малой Азии, возле Аргинузских островов. Однако радость омрачена неслыханной вестью. Афинские военачальники бросили на произвол судьбы своих утопающих солдат и не погребли трупов павших, и тем свершили огромный религиозный грех.

Ночь, но многим сегодня не спится. Одни оплакивают своих погибших родных. Другие ночью, спешно, собираются на совещание. Это люди, входящие в особые тайные кружки. Давно уже они мечтают о том, чтобы как-нибудь уничтожить народное правление и поставить во главе Афин нескольких человек из своих. Они пользуются каждым случаем, чтобы унизить в глазах народа его вождей, стараются выдвинуть на почетные должности своих сторонников, действуют клеветой и подкупом. Теперь они условливаются, как действовать, что говорить в народном собрании.

Не спит и гражданин Эвриптолем. Завтра суд в народном собрании над военачальниками, победителями при Аргинузах; в числе подсудимых два близких ему человека: один – его друг Диомедонт, другой – его родственник Перикл, сын знаменитого афинского деятеля Перикла. Не все военачальники, командовавшие при Аргинузах, сочли нужным явиться в Афины, куда их вызвали, чтобы судить. Двое из них малодушно бежали; остальные шесть, послушные зову, явились. Здесь их арестовали. Они давали объяснение сначала в Совете 500, а затем в народном собрании. А против них обвинителем выступал их же подчиненный, капитан одного из кораблей Ферамен. Он требовал у них ответа, почему они не подобрали утонувших солдат, а военачальники говорили, что именно ему, Ферамену, и еще некоторым другим командирам кораблей было поручено это дело. Впрочем, они были благороднее его. Они указывали, что и он не виноват, всему виной была страшная буря, которая разыгралась тогда на море и не дала возможности подобрать утонувших и спасать утопавших.

Народ был тронут их объяснением, но за поздним временем решение было отложено до другого дня…

Эвриптолем не спит и обдумывает то, что скажет завтра в народном собрании в защиту друга и родственника…

Рано утром на Пниксе взвился флаг в знак того, что сегодня будет собрание народа. Площадь Пникса полна народом, и Эвриптолем с трудом находит себе место.

Произнесена молитва о благополучии государства, призываются проклятия на всех врагов народа и на тех лиц, которые пожелали бы ввести в заблуждение народ и заставить его вынести несправедливое решение.

Народ настроен явно враждебно против военачальников. Ферамен и его товарищи заставили сегодня явиться в собрание всех родственников воинов, павших при Аргинузах. Они явились в траурных одеждах, с коротко остриженными волосами в знак печали, и возбуждают своим горем жалость и сочувствие народа.

Но вот пританы вносят такое предложение. На прошлом собрании все, по их мнению, было достаточно обсуждено, выслушаны были и обвинители и защита, поэтому не лучше ли сразу, без новых прений, постановить приговор?

С горестным изумлением выслушивает это предложение Эвриптолем. Пританы предлагают решить сразу участь шести военачальников, а не каждого из них в отдельности. Предлагается поставить две урны и голосовать посредством камешков. Кто за оправдание, будет класть свой камешек в переднюю урну, кто за обвинение – в ту, которая стоит за ней. Если они будут обвинены, их постигнет смертная казнь: они будут низвергнуты в пропасть.

Эвриптолем порывисто подымается. Он возмущен. Но Эвриптолему приходится подождать, уже до него кто-то заявил желание что-то сказать. Это простой человек, грубый и наглый, но речь его, развязная и уверенная, сразу захватила всех. Он рассказывает об Аргинузском сражении и уверяет, что он – матрос одного из погибших кораблей. Когда корабль шел ко дну, его несчастные товарищи, возмущенные тем, что их так безжалостно покинули, поручили ему, если он останется жив, явиться в народное собрание и обо всем рассказать. Спасшись чудом на бочке от муки, он явился теперь сюда, чтобы обвинять по воле погибших.

Его рассказ производит большое впечатление на многих, но не на Эвриптолема. Он догадывается, что этот человек подучен сторонниками Ферамена, что весь рассказ – сплошная выдумка, чтобы растрогать народ.

Заметно волнуясь, нетвердой поступью, всходит Эвриптолем по ступенькам бемы на верхнюю площадку и громким, негодующим голосом обращается к народу. Нельзя судить всех обвиняемых сразу – каждый человек должен отвечать только за свою вину. И нет такого афинского закона, по которому можно было бы так судить. Тот, кто предлагает это, сам подлежит за это суду.

После его речи начался шум и смятенье. Одни поддерживали его, другие были против. Пританы не знали, что делать. А толпа настойчиво требовала, чтобы они допустили голосованье, грозила и им. Тогда притан-руководитель объявил спокойным и твердым голосом, что он этого голосования допустить не может. Всю жизнь он поступал так, как велят законы, а предложенное здесь незаконно. Поднялся страшный шум, в ответ на его слова зазвучали угрозы и грубые восклицания. Но он был непреклонен, совершенно спокойный, скромный, полный чувства собственного достоинства. Этот притан был Сократ, знаменитый афинский мудрец. Ввиду этого пришлось отложить собрание и созвать его на следующий день. Руководителем этого второго собрания был уже не Сократ, а другой притан.

Эвриптолем и в этот раз попросил слова. «Афиняне! – горячо говорит Эвриптолем. – Судите их по какому хотите закону, но судите поочередно. Если это будет сделано, виновные получат надлежащее наказание, а невинные будут освобождены и не поплатятся жизнью безвинно. Вы же будете судить по совести и по клятве и не станете без суда, вопреки закону, губить тех, которые отняли у лакедемонян 70 кораблей и одержали победу. Чем слушаться людей порочных и наказывать победителей смертью, было бы гораздо справедливее почтить их венками».

Он кончил. Сочувствие народа на его стороне. Вносится предложение Эвриптолема о том, чтобы каждого из полководцев судить отдельно, а не всех вместе, как это предложил совет. Подымаются руки за предложение Эвриптолема. Но снова возгорается борьба, опять настроение народа резко меняется, и он постановливает приговор: все военачальники, одержавшие победу при Аргинузах, приговариваются к смертной казни.

На праздник в Олимпии

К. Сивков

До начала Олимпийских празднеств, которые справлялись через каждые четыре года, оставался почти целый год, а в Олимпии уже начинались приготовления: сюда приходили уже один за другим участники будущих состязаний, отсюда во все стороны отправлялись группами особые вестники, чтобы возвестить о предстоящем празднестве и провозгласить священный мир, после чего все военные действия должны были приостанавливаться; наконец, будущие судьи на состязаниях уже начинали в главном городе той области (Элиды), в которой была расположена Олимпия, под руководством хранителей законов готовиться к исполнению своих обязанностей.

Тихо и спокойно обыкновенно жилось в Олимпии. Расположенная в Южной Греции, в долине реки Алфей, Олимпия была священным местом для всех греков; вся местность, занятая ею, была посвящена богу Зевсу и пользовалась особой охраной, и воины должны были положить оружие, подходя к ее границам. Долина, в которой находилась Олимпия, с севера и востока была замкнута невысокими горами, покрытыми хвойным вечнозеленым лесом. Вся область была богата хлебом, виноградом и особой лозой, из которой добывалось нечто вроде нынешнего хлопка. Сюда-то и собиралось каждые четыре года до 40 тысяч греков со всех концов Греции и изо всех ее многочисленных колоний.

Наконец наступило лето, в которое должны были произойти Олимпийские празднества. Желающие попасть в Олимпию заранее снаряжаются в путь; по горным тропинкам и по дорогам долин все они направляются в Южную Грецию. Все шесть сухопутных дорог, ведущих в Олимпию с севера, востока и юга, с конца июня месяца полны народа; немало его двигается в Олимпию и по реке Алфей – это греки с островов и из колоний западной половины Средиземного моря; все они, высадившись с кораблей у устья Алфея, предпочитают остальное расстояние (18 верст или 19 км) до Олимпии проехать по реке, чем идти пешком. Хотя вдоль дорог, ведущих в Олимпию, часто попадались храмы и пристанища для путешественников, паломничество было нелегко: жаркое летнее солнце, отсутствие благоустроенных дорог, для многих – дальность расстояния, – все это затрудняло путешествие. Но всегда находились усердные почитатели Зевса, которые, несмотря ни на какие лишения и неудобства, несмотря на необходимость оставить иногда надолго обычную работу, отправлялись в Олимпию. Пешком, с небольшим запасом провизии, группами тянулись они к священной роще могучего Зевса, отца богов, время от времени обгоняемые верховыми и экипажами, везущими знатных гостей: богачей, едущих в Олимпию с большим штатом прислуги, членов посольств от различных греческих государств, именитых иностранцев. В одном зато отношении путешествие в Олимпию было привлекательным – в смысле безопасности от нападений, так как всякий, идущий в Олимпию, считался гостем Зевса, и убийство и оскорбление его было важным преступлением: проклятие и штраф постигали всякого, кто оскорбит путешественника, направляющегося в Олимпию.

В числе путешественников, направлявшихся в это лето в Олимпию, на поклонение великому Зевсу и для присутствования на состязаниях, были послы от одной из маленьких греческих колоний на морском берегу Фессалии. Путь их был долог и тяжел, так как их небогатый родной город не мог снарядить их так, как снаряжались послы Фив, Афин или Спарты. Немало лишений и неудобств претерпели они на своем пути, прежде чем прибыли в долину Алфея и увидали вдали, сквозь густую листву деревьев, ограду и здания священной рощи бога Зевса, которую греки называли Альтисом; по преданию, герой Геракл, основатель олимпийских празднеств, сам наметил границы Альтиса – его длина равнялась длине 600 ступней Геракла. Чувство торжественности и восторга от сознания близости великого божества охватило путешественников при виде зданий священной Олимпии.

Прежде всего нашим путешественникам нужно было позаботиться о жилище. Олимпия не была городом, и в промежутках между празднествами здесь никто не жил, кроме жрецов и немногих чиновников, избранных обязательно из жителей Элиды, которым принадлежали надзор за содержанием храмов, устройство празднеств, руководство играми и проч. Поэтому гостиниц здесь не было, и только знатные посетители и послы могли рассчитывать поселиться в помещениях самого святилища. Так как наши путешественники не принадлежали к их числу, то они, по примеру многих других, пришедших в Олимпию, выбрали место недалеко от стены Альтиса и здесь расположили свою палатку; пространства между палатками были тоже заняты – теми, которые, за неимением палаток, располагались прямо под открытым небом в надежде на сухую июльскую погоду и жаркое солнце. Кругом стояли шум и гам собравшегося в большом количестве народа, скоплением которого не преминули воспользоваться торговцы, еще до прихода гостей Зевса раскинувшие свои палатки вокруг Альтиса. Чего только не продавалось на этой ярмарке! Тут были товары из малоазийских колоний и из суровой Фракии, из Египта и из Карфагена, с берегов Черного моря и от самых столбов Геракла.

Чем ближе подходил день праздника, тем теснее становилось вокруг Альтиса. Вот уже в пределы Олимпии вступили будущие судьи на состязаниях; не доходя до Альтиса, они остановились перед древней границей Элиды, сделали омовение и принесли в жертву поросенка.

Олимпия (реконструкция)

Устроившись кое-как с жилищем и несколько осмотревшись на новом месте, наши путешественники отправились в Альтис, чтобы принести жертвы богам и осмотреть его достопримечательности. Одевшись в праздничные белые одежды, вышитые узорами и пурпуровыми лентами, развевавшимися по ветру, неся принадлежности богослужения и свои приношения, двинулись они в Альтис; два невольника гнали за ними небольшую телку, купленную здесь же.

Наши путешественники подвигались вперед с большим трудом вследствие большой тесноты: описываемое празднество было особенно многолюдным, так как было известно, что знаменитый художник Фидий только что закончил статую Зевса, воздвигнутую в храме его имени, и всякому хотелось посмотреть на новое произведение великого художника.

Путешественники вступили в Альтис через северо-западные ворота и, минуя храм богини Геры, жены Зевса, подошли к загороженной платановой роще, посвященной герою Пелопсу, в которой там и сям виднелись храмы и алтари богов; тут же проходила целая сеть водопроводов, благодаря которым в Альтисе всегда поддерживалась свежая растительность: платаны, тополя и кипарисы, несмотря на летний зной, блистали своей яркой зеленью. Роща Пелопса играла важную роль во время Олимпийского празднества, так как тут происходило угощение победителей в состязаниях. Святилище, мимо которого теперь проходили путешественники, по преданию, было сооружено Гераклом, потомком Пелопса, и в нем хранились его кости; у алтаря же Пелопса, надо рвом, ежегодно, как сделал некогда Геракл, торжественно убивали черного барана.

Обогнув рощу Пелопса с северной стороны, наши путешественники направились прямо к алтарю Зевса, мало обращая внимания на то, что попадалось им по пути, рассчитывая осмотреть это потом. А тут было перед чем остановиться! Постоянно встречались бронзовые и мраморные статуи, изображавшие тех победителей на играх, которые взяли первый приз не менее трех раз. Тут были представители всех греческих государств, но бросалось в глаза, что статуй, изображавших спартанцев, было мало; дело в том, что спартанцы занимались преимущественно военной гимнастикой, а для состязаний в Олимпии этого было мало: тут не нужно было маршировать, а нужно было показать большую ловкость, изворотливость, чего как раз недоставало солдатам-спартанцам. Среди статуй особенно выделялись своею древностью две, сделанные из дерева; одна была из кипарисового дерева и изображала Праксидама с острова Эгины, а другая, из фигового дерева, изображала Рексибия из Опонта. Но встречались памятники и другого рода: вот, напр., группа из 37 фигур; надпись поясняла, что этот памятник был сооружен в память гибели целого хора детей из 35 человек с их учителем и флейтистом, отправленных из Мессины (в Сицилии) в Регий (по-греч. Рήγιον) (в Италии) на праздник и утонувших в море во время бури. Были тут и статуи, изображавшие животных: вот фигуры лошадей, одержавших победы в конских состязаниях в Олимпии, а вот две бронзовые статуи спящих быков, пожертвованные городами Эретрией и Коркирой. Среди статуй часто попадались мраморные и бронзовые столбы, называвшиеся стелами и покрытые письменами, содержащими рассказы о различных событиях греческой истории; если бы кто задался целью прочесть письмена на всех стелах, поставленных в Альтисе, то узнал бы чуть не всю историю Греции, так как существовал обычай воздвигать такие стелы по поводу всех важнейших событий. Но наши путешественники мало обращали внимания на все это и остановились на короткое время лишь у стелы, возвещавшей, что в 446 году Афины и Спарта заключили торжественный договор жить в мире и согласии 30 лет. Наконец они достигли алтаря Зевса, у которого ежедневно от имени жителей Элиды закалывалась и сожигалась жертва. Алтарь Зевса достигал в вышину 3 сажен (3,4 м). На верхнюю площадку алтаря, имевшую около 4 ½ сажени (9,6 м) в окружности, вела особая лестница; отсюда открывался вид почти на всю площадь Альтиса с его храмами и статуями всех божеств Греции; невдалеке стояла статуя Геракла, изображавшая его в борьбе с Немейским львом.

Ни один посетитель Олимпии не мог миновать алтаря Зевса, этого главного святилища всего Альтиса, а потому перед ним всегда толпилось большое количество народа, и наши послы должны были некоторое время дожидаться своей очереди. Когда она дошла до них, то они обратились к посредничеству одного из местных должностных лиц, чтобы принести жертву, так как лишь жители Элиды могли непосредственно обращаться к Зевсу. Тот подвел старшего из членов посольства к алтарю, и посол после этого в благоговении преклонился перед алтарем, пропел гимн Зевсу и приказал приступить к жертвоприношению от имени их города. Телка была зарезана, на алтарь были положены ее задние ноги, а прорицатели произнесли предсказание. После этого наши послы двинулись дальше, к храму Зевса.

Построенный из глыб пористого камня с берегов реки Алфея, храм Зевса поразил наших путешественников своею величиной – он был выше всех зданий Альтиса. Крыша храма, сделанная из мраморных плиток, со всех сторон поддерживалась колоннами, имевшими в высоту около 15 аршин. На наружных стенах храма были скульптурные изображения 12 подвигов Геракла, которому приписывали самое основание Олимпийских празднеств; рассказывали, что он затеял однажды в Олимпии борьбу со своими братьями и, выйдя из борьбы победителем, получил в награду венок из ветвей маслины. С передней и задней сторон храма, т.е. с восточной и западной, в треугольнике, образуемом потолком храма и его двускатной крышей (на так называемом фронтоне), тоже были чрезвычайно художественные изображения: с одной стороны было изображено приготовление к состязанию на колесницах Пелопса и Эномая, а с другой – битва кентавров (людей с туловищем лошади) с великанами Фессалии – лапифами.

Осмотрев наружность храма, наши путешественники с невольным трепетом вступили внутрь его. Вход в предхрамие был закрыт бронзовой решеткой, укрепленной между двумя колоннами. Весь пол здесь был сделан из разноцветных камней, подобранных по рисунку. Когда решетка была открыта, путешественники, пройдя предхрамие, вступили в главную часть храма, которая подразделялась на три части двумя рядами колонн, по семи в каждом; перед первым рядом колонн была решетка для сдерживания напора публики. В крыше храма было отверстие, благодаря чему освещалась вся его внутренность. Вступив в храм, путешественники в восторге и изумлении остановились перед статуей Зевса работы Фидия. Бог, сделанный из золота и слоновой кости, величественно сидел на троне, спокойно и милостиво смотря на приходящих богомольцев; на голове его был венок из ветвей маслины; в правой руке он держал статуэтку, изображавшую богиню победы, с повязкой и венком на голове – все это было сделано тоже из золота и слоновой кости; в левой руке у Зевса был скипетр, украшенный золотом, серебром и другими металлами; на скипетре сидел орел. Обувь Зевса и верхняя одежда были из золота, а на одежде находились изображения разных животных и полевых лилий. Трон сверкал золотом, драгоценными каменьями, черным деревом и слоновой костью. Статуя была так велика, что, если бы бог встал, то продавил бы головой крышу – не будь в ней отверстия. Для предохранения слоновой кости от воды, падавшей в отверстие в крыше, статуя была полита маслом. Перед статуей находился жертвенник для бескровных жертв, а по стенам и колоннам висели драгоценные приношения Зевсу Вседержителю: щиты, большие металлические кувшины и проч.; тут же в храме хранились важные документы различных государств, чем они как бы отдавались под охрану Зевса. Наши путешественники тоже принесли в дар Зевсу красивую бронзовую чашу и возложили ее на особом столике. Стоя перед статуей Зевса, они слышали, как проводник (их было два в Альтисе) рассказывал каким-то знатным послам, что, когда Фидий кончил статую бога, то упал перед ней на колени и просил послать ему какое-либо знамение того, что Зевс доволен своим изображением; едва он произнес слова молитвы, как со светлого неба упала через отверстие в крыше молния и, оставив на полу черный след, указала этим художнику, что бог одобрил его произведение. С благоговением и мольбой взирали присутствующие на создание великого художника, и чудилось им, что сам бог невидимо присутствует здесь.

От храма Зевса наши путешественники направились к восточной стороне Альтиса. Шумно и людно было в Альтисе; повсюду бродили группы путешественников-богомольцев, ко всему жадно прислушивавшихся и приглядывавшихся. А послушать и посмотреть тут было что: в одном месте возвещали постановление какого-нибудь города, в другом – освящали статую и возлагали на нее венки; тут же можно было услышать объявление договора между государствами. Под навесами и на ступенях храмов ораторы произносили речи, поэты читали стихи Гомера и Гесиода, подобно тому как когда-то отец истории Геродот читал здесь свою историю Греко-персидских войн, получив тут известность. Всякий пользовался большим скоплением народа из самых отдаленных уголков Греции, чтобы показать свои таланты; но немало было здесь и таких людей, которые просто морочили легковерных слушателей пустыми россказнями и фокусами. Однако вся эта оживленность и многолюдность Альтиса создавалась исключительно мужчинами, женщин же здесь почти не было совсем; еще девушки допускались в Альтис, но замужним вход был запрещен совершенно, и замужняя женщина, встреченная в Альтисе, сбрасывалась с горной скалы Типеи.

Медленно подвигаясь вдоль восточной ограды Альтиса, к северу, наши путешественники добрались наконец до подножия горы Кронос (северная граница Альтиса), вдоль которого проходила так называемая дорога процессий; по этой дороге в дни Олимпийских празднеств шли к месту состязаний их участники; тут же были расположены, защищенные от наводнений с горы стеной, террасы сокровищ с небольшими храмами; перед ними стояли статуи Зевса, воздвигнутые на счет борцов, оштрафованных за несоблюдение правил игр. Было время, когда у подножия горы Кронос был виден лишь небольшой оливковый и платановый лес, на деревьях которого висели привязанные там и сям веревочками дары – статуэтки из обожженной глины, сосуды и проч. Теперь тут царила роскошь, и многие государства для хранения своих даров построили целый ряд сокровищниц, отчего и самое место называлось террасами сокровищ.

Не желая подниматься на гору Кронос, где находился алтарь всех богов, наши путешественники повернули от сокровищниц к выходу и недалеко от него осмотрели храм богини Геры (оставленный ими в стороне при входе в Альтис), древнейший из храмов Олимпии. Здесь они увидели покрывало богини, которое пряли ее жрицы, возобновляя его обязательно через каждые пять лет. Затем, минуя остальные здания, путешественники вышли из Альтиса. Они спешили обогнуть его, чтобы поскорее достигнуть здания олимпийского совета, Булевтериона, расположенного на юг от Альтиса, за его стеной.

Подойдя к Булевтериону, одни из них остановились у входа, чтобы осмотреть статую Зевса, поставленную здесь после победы при Платее в 479 году, и прочесть перечень племен, участников этого сражения, сделанный на ней; другие же вошли внутрь. Им, во-первых, нужно было получить разрешение на постановку статуи их согражданину, победившему в третий раз на предыдущих играх, а без позволения Булевтериона этого нельзя было сделать. Во-вторых, им было поручено сделать заем в казне Зевса. Казна эта была очень велика; она составлялась из штрафов за нарушение олимпийских законов, – например, за подкуп или попытку к подкупу противника в состязании или судьи, причем неуплативший штраф отлучался от игр и храмов, а так как между святилищами и оракулами Греции было особое соглашение, то отлученный нигде не мог получить предсказания оракула; с другой стороны штраф, раз наложенный, никогда и ни по какой причине не мог быть сложен, и Булевтерион в исключительных случаях даже сам его уплачивал, если не хотел ссориться с государством, на которое он почему-либо был наложен. Другим источником доходов для казны Зевса был прием в заклад всевозможных драгоценностей, которые, не будучи выкуплены, поступали в ее пользу. Вот из этих-то богатств Зевса наши путешественники и рассчитывали сделать заем. Условившись с чиновниками Булевтериона относительно величины процентов по займу, они присоединились к своим товарищам, оставшимся около статуи Платейского Зевса, и вместе с ними отправились к своей палатке. Дела были кончены, можно было подумать об отдыхе....

Наконец наступил первый день Олимпийских празднеств. Вся священная долина Алфея полна народа, с нетерпением ожидающего начала состязаний. Еще до восхода солнца, когда только чуть порозовели верхушки сосен на горе Кронос и еще держалась утренняя прохлада, все участники состязаний, среди которых не могло быть рабов, варваров и лиц, понесших наказание по суду, собрались в гимнасии, где они провели около месяца перед состязаниями, подготовляясь к ним; все это главным образом были состоятельные люди, так как бедным людям были не под силу расходы на продолжительную подготовку к состязаниям, на самое путешествие в Олимпию и жизнь здесь до состязаний. К этому же времени в гимнасии собрались и судьи, одетые в красивые одежды и увенчанные венками. Отсюда все собравшиеся двинулись в Булевтерион, где участники состязаний произнесли перед судьями слова клятвы в соблюдении правил состязания, положив руку на алтарь Зевса, хранителя клятв, на котором дымились внутренности вепря, принесенного в жертву богу. После этого все двинулись в Альтис, чтобы перед великим алтарем Зевса вознести ему последнюю молитву. Наши путешественники были уже здесь. Жертвоприношение совершал главный жрец – теокол, который, как и все другие должностные лица Олимпии, выбирался после празднеств на четыре года и сдавал экзамен в Булевтерионе. Когда был зажжен костер факелом из белого тополя, то, прежде чем совершить установленное жертвоприношение перед состязаниями, принесли жертву Зевсу. Затем теокол сжег на алтаре смесь ячменной муки с медом, а потом увлажнил вином алтарь, украшенный оливковыми ветвями, шепча при этом молитвы.

Между тем взошло солнце и залило своими лучами весь Альтис; раздался звук труб, и судьи двинулись к месту состязаний, называвшемуся стадием и расположенному с восточной стороны от Альтиса; здесь посредством белой вывески был объявлен порядок состязаний. За судьями, длинной лентой потянулись участники состязаний, а потом уже двигались целые толпы народа. Наши путешественники не отставали от других.

Состязание и беге. Рисунок на вазе. 530 г. до н.э.

Достигнув стадия, судьи заняли специально для них устроенные места; вокруг них поместились должностные лица Олимпии, жрецы, гости, почетные иностранцы и проч.; невдалеке на особом алтаре из белого мрамора поместилась жрица – единственная женщина, которая могла присутствовать на стадии. Народ разместился по всем склонам стадия, представлявшего собой длинный четырехугольник; один из этих склонов был естественный откос горы Кронос, а остальные – насыпные; нигде никаких лестниц устроено не было.

Когда зрители заняли места, раздался новый трубный сигнал, и глашатай, выйдя на арену, торжественно провозгласил: «Пусть выходят состязающиеся в беге» (бег считался самым древним и почетным из упражнений). После этого вышел один из полицейских чиновников и стал выкликать соперников, а глашатай начал сообщать толпе сведения о них, называя их имена, их родину, и спрашивал, не оспаривает ли кто-нибудь их достоинство как граждан и честных людей. Потом один из судей обратился к соперникам с речью и приказал удалиться тем, которые не имеют права участвовать в состязании.

Так как таких не нашлось, то все вызванные соперники ушли в особое здание, где они разделись и натерлись маслом. Когда они голыми вышли на арену, то принесли Зевсову урну, в которой было 20 деревянных кружков с вырезанными на них буквами; каждый из соперников взял один кружок, и этим определилось, какое место он должен занять среди всех участников бега. Начальник полиции отобрал кружки, осмотрел их и расставил соперников по местам. По новому звуку трубы побежали четыре человека, потом еще четыре и т.д.; наконец побежали все вместе. Зрители замерли в ожидании и мысленно молили богов о даровании победы представителю их города. Так как у наших путешественников не было земляков среди бежавших, то они оставались спокойными. Впрочем, и у других скоро прошел азарт, так как выяснилось, что один из бегущих несомненно придет к цели первым – настолько он сразу обогнал остальных и быстро продолжал увеличивать расстояние между ними и собой. Оказалось, что это был известный скороход, который в один день пробегал расстояние между Дельфами и Платеей. Победителя приветствовали громкие одобрения собравшейся публики. На арену между тем вышел глашатай, который громко прокричал имя победителя и место его рождения. Победитель подошел к судье, который вручил ему пальмовую ветвь и пригласил явиться в день раздачи наград в храм Зевса. Родственники, друзья, сограждане и даже незнакомые бросились к победителю, именем которого будет теперь называться все четырехлетие (олимпиада) до следующего олимпийского праздника (по этим четырехлетиям начиная с 776 года, греки вели свое летосчисление). Победителя осыпали цветами и, подхватив на руки, вынесли со стадия.

Состязания между тем продолжались. Вышли новые соперники, которые должны были пробежать через стадий два раза (первые пробежали его один раз); за ними последовали другие, которые пробежали его шесть раз. Наконец, был бег со щитом в руках, в поножах и шлеме. Так прошло время до полудня, когда был сделан перерыв; наступило самое жаркое время дня и солнце жгло немилосердно, а к тому же зрителям необходимо было подкрепить себя пищей и утолить жажду.

Бег с оружием. Рисунок на вазе. Около 495 г. до н.э.

Когда состязания возобновились, то на арену выступили борцы. Натертое маслом тело они вымазали песком, чтобы руки не скользили по телу противника, и вступили в борьбу, соединившись попарно по жребию; схватившись за руки, они старались пригнуть друг друга к земле. Когда выяснились победители в этой борьбе, то они вступили в борьбу уже между собой, опять соединившись в пары по жребию. Победители опять боролись, и наконец осталось только два борца. Противники оказались достойными друг друга, и долгое время ни один не хотел сдаваться; наконец один, видимо утомленный, стал слабеть. Противник, заметив это, пустил в ход все свои силы и три раза подряд заставил его коснуться плечом земли. Борьба была окончена, и объявлено имя победителя. Затем начался кулачный бой. На арену выступили бойцы с бронзовыми колпаками на голове для защиты от ударов; руки их были обвязаны кожаными ремнями с металлическими бляхами, и удар, нанесенный такой рукой, часто мог быть смертельным. Один из бойцов обнаруживал большую ловкость, хорошо увертываясь от противника и умело нанося ему удары; другой был неуклюж, неопытен в борьбе, но, видимо, очень силен. Утомленный продолжительной борьбой, он стал слабеть. В это время со стороны зрителей раздался голос: «Сын мой, вспомни-ка сошник!» Услышав эти слова, боец, видимо, ободрился и сильным ударом сбил противника. Победа была за ним. Оказалось, что это простой крестьянин с острова Эвбеи; отец его, как-то заметив, что он ударом кулака вдавил в землю сошник у сохи, решил повезти его в Олимпию. Увидав, что тот ослабевает, он напомнил ему о сошнике, и победа осталась за его сыном.

На этот раз кулачный бой кончился благополучно, но среди зрителей сейчас же нашлись бывалые люди, которые сообщили нашим путешественникам целый ряд рассказов о том, какими страшными увечьями сопровождался этот бой на предыдущих состязаниях; рассказывали также и о смертных случаях, бывших при этом, хотя законом под страхом штрафа и потери приза запрещалось убивать противника.

Борцы. Копия оригинала III в. до н.э.

Между тем состязания возобновились. На этот раз одновременно происходили кулачный бой и борьба. Этим закончился первый день Олимпийского празднества. В следующие дни наши путешественники видели борьбу детей, прыганье, метанье бронзового диска в форме чечевицы, метанье из пращи, причем иногда три последние состязания соединялись с беганьем и борьбой. Некоторые из прыгающих удивили зрителей тем, что, взявши в руки железные гири и размахнувши ими, сделали прыжок в 15 метров с небольшой земляной насыпи.

Наконец, нашим путешественникам пришлось увидеть конные состязания. Для этого они должны были отправиться на гипподром, вокруг которого были расположены многочисленные святилища. Участники этих состязаний были состоятельные люди, часто знатных фамилий (в состязаниях на стадии принимали участие преимущественно люди среднего достатка и незнатные), которые за месяц прибывали в Олимпию. Состязания начались с бега на колесницах, запряженных четырьмя лошадьми; это было самое древнее и любимое греками состязание. Все колесницы, вытянувшись в одну линию, выехали на арену и понеслись по ней, поднимая пыль. Среди зрителей поднялось сильное волнение, многие стали держать пари за ту или другую колесницу. Когда они в двенадцатый раз достигли столба в конце гипподрома, где нужно было заворачивать, то вдруг одна из них завернула так круто, что ездок упал на арену, но его лошади продолжали бег. Все ускоряя его, они быстро прошли оставшееся им расстояние и первыми прибежали к местам, занятым судьями. Эти лошади были объявлены победительницами, и их увенчали венками, а позднейшие посетители Олимпии рассказывали, что видели их статуи в Альтисе. После состязаний на колесницах были состязания наездников.

Но вот все состязания кончились, и наступил последний день Олимпийских празднеств – день раздачи наград. В храме Зевса собрались высшие должностные лица Олимпии – жрецы, представители различных народов наконец победители. Здесь же на золотом столе с резьбой из слоновой кости лежали венки, сделанные из оливковых ветвей, срезанных мальчиками посредством золотых ножей с дерева, растущего около главного храма Зевса и, по преданию, посаженного Гераклом. Эти венки были высшей наградой, но раньше победителям раздавали треножники, богатые материи, кубки и проч. Когда венки были возложены на победителей, то все собравшиеся двинулись целой процессией из храма под звуки флейт и пения. Победители шли, одетые в яркие цвета, с венками на головах и с пальмовыми ветвями в руках. За ними вели коней-победителей, убранных цветами, а далее следовали песенники, распевавшие хвалебные гимны; после каждого куплета все присутствовавшие подхватывали хором священный припев: «Слава тебе, могучий Геракл, победитель на играх! Слава тебе, Иолай![32] Слава благородной чете! Тенелла, тенелла! Слава победителю!» Шествие подошло к святилищу 12 богов, которое обозначало соединение греческих племен, где победители принесли жертвы богам. Отсюда они направились в рощу Пелопса, в которой для них и для знатных гостей было приготовлено пиршество.

Кулачный боец. Бронзовая сульптура I в. до н.э.

Этим закончились Олимпийские празднества, и наши путешественники покинули священную долину Алфея, полные разнообразных впечатлений, пережитых ими за семь дней пребывания в Олимпии, когда они в поклонении одним богам и в созерцании состязаний представителей едва ли не всех греческих государств яснее сознали свое родство с другими эллинами, сознали свое отличие, как людей одной веры и одной культуры, от варваров, в близком соседстве с которыми им приходилось жить в Фессалии. Олимпия опять на четыре года погрузилась в тишину и покой, когда здесь бывали лишь случайные богомольцы, да слышались лишь молитвы жрецов. Но для победителей на Олимпийских состязаниях празднества еще не кончились: их ожидала торжественная встреча в родном городе. В сопровождении приятелей и просто любопытных им предстояло въехать в город на колеснице, запряженной четырьмя конями. Для въезда победителя, одетого в пурпуровые одежды, часто даже проламывали городскую стену, говоря: «С такими гражданами не нужно никаких стен».

Состязания в беге на колесницах. Рисунок на вазе

Процессия шла к храму Зевса, где победитель возлагал на алтарь венок, полученный им в Олимпии. Весь день совершалось празднество, и граждане часто делали постановление о сооружении победителю двух статуй: в Олимпии и в его родном городе. В честь победителей сочинялись торжественные песни – оды. Так награждали греки своих сограждан – победителей на Олимпийских состязаниях.

В школе

С. Радциг

I

Довольно тесное помещение начальной школы открыто с раннего утра. Около двери стоит оживление. Сюда приходят не только дети, но, интересуясь их занятиями, собираются и взрослые, причем проводят тут иногда целые дни в разговорах между собой; хотя закон Солона строго запрещал посещение школ посторонним лицам, но он давно пришел в забвение.

Что же представляет собой эта школа?

Наглядное изображение афинской школы V в. дают нам картины, сохранившиеся на древних вазах.

Рассмотрим рисунок на одном кубке афинского производства, который переносит нас в середину V в. (см. рисунки 1 и 2 на отдельном листе). Спросим сначала: что это за предметы как бы висят в воздухе? Это условный способ изображать вещи, висящие на стене. На рисунке 2 мы видим две лиры, корзину для хранения рукописных свитков, футляр с заключенной в нем флейтой, по сторонам два круглых предмета – особого рода сосуды с водой для питья. Рисунок 1, представляющий другую половину того же кубка, дает продолжение картины. Тут мы видим на стене отдельный свиток рукописи, перевязанный веревочкой, складные дощечки, употреблявшиеся для письма, еще лиру и, наконец, крестообразный предмет – особого рода линейку, с помощью которой разграфляли вощеные таблички.

В развалинах греческих школ более поздней поры, сохранившихся в некоторых древних городах Малой Азии и на островах, можно и до сего времени читать надписи, которыми испещрены их стены.

Десятки школьников увековечили тут свои имена – то одиночками, то целыми группами. «Здесь место Артема, сына Дионисия», «здесь место Харета и Аполлония, сыновей Аполлония» или «Гераклид, сын Гераклида, записал друзей и товарищей таких-то». Нередко эти надписи встречаются на такой высоте, куда, очевидно, школьники могли добраться только, влезая на плечи к товарищам. Необходимой принадлежностью школьной обстановки были также статуи богов, под покровительством которых находилась школа – Аполлона, Гермеса и Муз и которым обыкновенно молились перед началом занятий.

Но вернемся к нашей картине. Посредине ее мы видим почтенного человека с окладистой бородой, сидящего на стуле со спинкой. Это учитель. В руках он держит полуразвернутый свиток. Древняя книга не похожа на нашу. Обыкновенно это была более или менее длинная полоса папируса или даже тонко выделанной кожи (впоследствии из кожи стали вырабатывать особенно ценный материал для письма – пергамент); полоса эта разделялась поперек на столбцы. Для удобства хранения и для большей сохранности рукописи она накатывалась на особую палочку; вот это и называется свитком (по-латыни volumen). Мальчик, закутанный в гиматий (верхняя одежда вроде плаща), стоит перед учителем, полный внимания. Он отвечает урок. В левой стороне картины видна еще пара. Тоже пожилой человек с окладистой бородой и перед ним мальчик. Оба сидят на табуретках и пальцами перебирают струны на лирах. Здесь происходит урок музыки, за которой признавалось громадное воспитательное значение, так как думали, что она своим благородством возвышает сердца и удаляет низменные помышления; а пение имело и прямо религиозное значение и всегда украшало праздники богов.

Рисунок 1

Рисунок 2

Сцены из жизни греческой школы.

Рисунки на чашах

На рисунке 1 мы видим также две сцены. На табуретках сидят два молодых человека – один играет на двойной флейте, состоящей из двух дудок с одним общим мундштуком; второй держит перед собой в левой руке раскрытый складень, состоящий из трех дощечек. Это как бы альбом с деревянными, покрытыми воском страницами. За неимением бумаги уже и в V в. употреблялся папирус, но он доставлялся из Египта и был довольно дорог. Поэтому не только в школьной жизни, но даже и в общественной в это время пользовались более дешевыми материалами. Вощеная дощечка представляла то удобство, что на ней во всякое время можно было написанное стереть, подобно тому, как у нас на аспидной (грифельной) доске. Вот из таких дощечек и состоит складень, который мы видим у молодого человека на нашем рисунке. В правой руке у него стиль – заостренная с одного конца металлическая палочка, которой пишут по воску. Другой конец стиля тупой; он приспособлен для того, чтобы им стирать написанное на воске. Это помощники учителя занимаются со стоящими перед ними мальчиками. Но что за странные фигуры пожилых людей изображены на правой стороне обеих картин? У обоих в руках видны высокие посохи с загнутыми крючком ручками; оба внимательно следят за ученьем мальчиков. Один сидит, сложивши ноги накрест; это совершенно неприличная поза, и так сидеть строго запрещается детям. Видно, что он далеко не обладает светским лоском. И что же удивительного? Это простые рабы – дядьки, может быть, из какой-нибудь отдаленной варварской страны, которым поручено блюсти за детьми. Им и приходится иной раз подолгу дожидаться в школе, пока их питомцы кончат урок. От нечего делать следят они тут за преподаваемым предметом и вместе с детьми проходят науку. Впрочем, часто на это время им дают и другие поручения, так что, отведя мальчиков в школу, они уходят еще куда-нибудь; случается, что и самовольно уйдут, чтобы отвести душу в компании своих сотоварищей. Их главная обязанность водить детей; от этого и называются они педагогами, т.е. водящими детей. На их попечение отдаются мальчики, когда им исполнится шесть лет; а до того времени всем воспитанием заведуют женщины. Им поручают также приучать мальчиков ко всем правилам благовоспитанности и вежливости. Вот эти самые педагоги и изображены на нашей картине. Перейдем теперь к классной работе. В школе стоит оживление, все заняты своим делом. Собралось мальчиков 30—40 разного возраста, от 7 до 14 лет. Одни уж умеют хорошо читать и бегло пишут под диктовку, другие еще только начинают учить азбуку. В греческой школе не установлено определенного срока для приема новых учеников. Ученье идет круглый год с перерывами только в праздники, которых, правда, довольно много, и круглый год принимаются новички. Да это в общем и не нарушает правильности занятий. Они ведутся не сразу со всем классом, как в наше время, а с каждым учеником отдельно. В классе довольно шумно, потому что урок происходит сразу в нескольких местах.

Письменные принадлежности греческих школьников

В одном месте тоненькими голосками мальчики твердят названия букв. Когда они заучены, переходят к письму и чтению. Чтобы тверже усваивалось письмо, заставляют писать азбуку и в обычном порядке, и в обратном. А в другой стороне учатся складам, и раздается певучее «бе-а-ба, бе-а-ба».

Вместо букваря мальчики держат перед собой небольшие черепицы, на которых написаны сложения букв. Когда это пройдено, им задают писать уж самим эти склады, к каждой согласной присоединять по очереди все гласные, напр. ба, бе, би, бо, га, ге, ги, го и т.д. Иногда детям дают вместо этого набор отдельных букв азбуки из слоновой кости, чтобы из них составлять те или иные слоги. Дело сначала подвигается очень медленно. Дощечки и стиль не держатся в руках у юных грамотеев. На первых порах учитель сам пишет, водя их рукой, или же намечает им точками на вощеной доске очертания букв, а ученики только обводят их своей рукой. После же, когда они несколько освоятся с письмом, он только разлиновывает клетками их дощечки, заставляя уж самих выводить тут буквы. С разных концов доносится повторение назидательного стихотворения, которое разучивается наизусть. А вот два мальчика развалились на земляном полу и, рисуя какие-то фигуры на песке, спорят о разрешении заданной им задачи. Вдруг между ними прошмыгнула собачонка и мирно улеглась под стулом учителя. Не ладится что-то урок пения. Молодой учитель старается, выводя разные трели на флейте, а ученик его, вместо того чтобы следить за его игрой и петь ему в такт, развлекся, глядя на одного из товарищей, который забыл об уроке и все внимание сосредоточил на подсевшей к нему на табуретку кошке. А рядом еще мальчик, раскладывая на доске кучку камешков, напрягается всеми силами, чтобы не ошибиться в счете и певучим голосом вычисляет: «Один да один, два, два да два четыре…» У нескольких мальчиков видны в руках черепки от старой глиняной посуды: и разбитая, она еще продолжает нести службу. Всем известно употребление ее при особого рода суде, когда голоса подавались на черепках (остракизм) – суд, который стал применяться после реформы Клисфена для устранения из Афин опасных политических деятелей. А сколько торговых счетов, квитанций и т.д. дошло до нас, нацарапанных на таких черепках! Так употреблялись они и в школьной жизни. А иной школьник, соскучившись царапать стилем по черепку, станет скоблить вместо этого свою табуретку. В стороне сидит учитель музыки, который заставляет ученика играть на лире какую-то торжественную мелодию. Все это вместе сливается в общий смутный гул.

Вот учитель подзывает к себе нескольких из старших учеников. Им задано было писать какую-то фразу наперегонки пять раз: кто сумеет написать скорее и лучше? Как вообще во всем в жизни Греции, бросается в глаза склонность всякое дело обращать в состязание; так это было и с уроком чистописания. Быстро пробегает глазами учитель поданные работы и пишет на каждой свою отметку. Одному написал: «хорошо», другому – «стереть и написать снова». У третьего, оказывается, вместо Калхаса, написано: «Халкас». «Ты разве никогда не слыхал этого имени? Это славный греческий прорицатель, который вместе с Агамемноном участвовал в Троянской войне. А это что за Ефегения? Кого Агамемнон принес в жертву Артемиде? Это, голубчик, Ифигения. На то ты учишь Гомера. Это всякий крестьянин в деревне знает».

Один юркий мальчик уж давно ждал своей очереди, чтобы показать работу учителю, и пока от скуки то закутывался с головой в свой гиматий, то болтал ногами под табуреткой. Наконец учитель обратился к нему, но едва только взглянул в его таблички, как вскрикнул: «Да что тут за мазня!» – и в наказание велел пять раз переписать фразу, которую тут же начертил: «Будь, мальчик, трудолюбив, чтобы не было тебе порки!» Пристыженный мальчик с огорчением сел за позорную для него работу, с завистью поглядывая на некоторых из своих товарищей, которые уж получили разрешение уходить домой и собирали свои пожитки – кто лиру и письменные принадлежности, кто сумочку с бабками, кто тележку, принесенную на всякий случай и в школу. Только не так легко было им поднять своих неторопливых педагогов, которые увлеклись разговорами между собой.

Программа греческой школы в V в. была несложна. Грамматических упражнений, как напр. склонения или спряжения, на что уходит так много времени в наших школах, в V в. не могло быть уже потому, что только в конце этого века стала устанавливаться, благодаря работе софистов, сама наука грамматики. Впоследствии же эти упражнения вошли в школьную жизнь, так что немало образчиков их дошло и до нашего времени от более поздней эпохи. Года три полагалось на обучение чтению и письму, а остальное время посвящалось на изучение произведений поэтов, прежде всего, конечно, Гомера, из которого особенно излюбленными были места, отличающиеся воинственным характером, так как думали, что этим поднимается воинственный дух молодежи. Но немало места уделялось также и изучению поэтов, могущих служить нравственным поучением, – Гесиода, Солона, трех афинских трагических поэтов: Эсхила, Софокла и Еврипида. Держать в памяти большой запас мыслей поэтов считалось полезным для человека во всякое время жизни. И неоднократно бывали в древности примеры людей, которые помнили наизусть чуть ли не всю «Илиаду» и «Одиссею». Так развивалась память и с детского возраста изучалась отечественная литература.

С увлечением мальчики декламируют перед учителем разученные накануне отрывки. Это бурные подвиги Ахилла, негодующего на смерть его друга Патрокла, когда одного за другим повергает он троянских воителей. И как было не увлечься своим излюбленным героем, когда чуть ли не каждый из школьников, в своих играх или драках, воображал себя одним из чудных героев поэм – Ахиллом, Диомедом или Аяксом! Часто приходится им видеть гимнастические состязания старших, борьбу или даже кулачный бой; столько рассказов слышат они о подвигах своих сограждан в постоянных войнах то с персами, то в разных междоусобиях между самими греками. И им с детства грезится вся прелесть ратных подвигов, а поэзия, которую они изучают в школе, еще более возвеличивает интерес к этому.

Вот учитель, развернув один из своих свитков, стал медленно и плавно читать стих за стихом, а столпившаяся около него кучка учеников повторяет по нескольку раз за ним каждый стих:

Зевс, простирая над градом, да держит, в эфире живущий,

Вечно десницу свою, нас ограждая от бед,

И остальные бессмертные с ним и блаженные боги;

А Аполлон пусть ведет к правде язык наш и ум.

Торжественные и высокопарные слова стихотворения запечатлеваются в юных головах, трогая своей необычайностью, далекой от повседневной жизни. И самая мысль нередко заволакивается для них каким-то туманом. Но вместе с тем накопляется богатый запас для того времени, когда они станут зрелыми мужами.

II

Заглянем теперь в школу другого рода, в так называемую палестру. Но прежде всего: что разумеется под этим словом? Палестра – это место, где происходят борьба и вообще всякие телесные упражнения, при том в отличие от гимназии она предназначена специально для детей; в гимназиях же происходили занятия эфебов, т.е. юношей от 18 до 20 лет, но допускались и вообще все желающие из граждан. Таким образом древняя гимназия резко отличается от того, что под этим словом разумеется у нас. В палестрах и гимназиях главным занятием было телесное развитие, но при этом не прекращалось и умственное образование, начатое в начальной школе. Толпы молодежи и пожилых людей собирались в них, и тут слышались разговоры, велись оживленные споры; мальчики и юноши в промежутках между своими занятиями нередко слушали целые лекции по самым разнообразным предметам. Часто посещал их, между прочим, и Сократ.

За городом против городской стены находится недавно отстроенная палестра Микка. Довольно высокая стена со всех сторон ограждает просторный двор, по краям которого расположены разнообразные помещения, только сверху прикрытые навесами от палящих лучей солнца. Несколько деревьев оживляют картину. По сторонам в тени расставлены скамьи. При входе на большой мраморной доске красуется особое постановление группы родителей, дети которых учились тут; оно заключает в себе перечень разных заслуг учредителя палестры.

Почва палестры нарочно разрыхляется самими мальчиками, чтобы при упражнениях в случае падения не разбиться; во многих местах, кроме того, она обильно полита водой, так что стоит грязь. Этим борьба очень затрудняется, так как ноги скользят, и нужна особая ловкость, чтобы быть в состоянии удержаться на ногах. Вот из раздевальни выходит пара борцов. Для свободы движений участвующие в состязаниях выступают без всякой одежды. Они обильно натерлись маслом, так что с них оно чуть не капает. Это делается для того, чтобы труднее было противнику ухватиться, потому что рука скользит от масла. Руководитель этими занятиями, так называемый педотриб, с посохом в одной руке и длинной, раздвоенной на конце палкой – в другой, прохаживается между борцами. Он еще раз повторяет правила борьбы, дает советы, как лучше держаться. Наконец, он делает знак начинать. Борцы сходятся и стараются удобнее ухватить друг друга; руки скользят, ноги разъезжаются. Вот одному удается ухватить противника за кисть руки, но другая рука у того свободна, и он успевает толкнуть его от себя так сильно, что первый невольно отпускает схваченную руку. Но через минуту он нападает с новой силой. На этот раз он схватывает уж обе руки выше кисти. Еще одно напряжение, и тот повержен на землю. Громкие аплодисменты присутствующих приветствуют победителя.

Другая пара тем временем, передвигаясь с места на место, вышла на сухую, даже пыльную площадку. Один спешит нарочно обдать другого ворохом пыли. Пыль смешивается с маслом на теле, образуется грязь, и рука, прикасаясь к телу, уж не скользит, как прежде; теперь без труда можно его обхватить. Но в эту минуту тот подставляет ногу противнику, и оба они падают на землю, скрываясь в облаке пыли. И тут еще они борются некоторое время, пока, наконец, один не лежит на спине. Педотриб своей длинной палкой полагает конец дальнейшей борьбе.

Одна за другою проходят пары борцов. Увлечение растет, страсти разгораются. Подчас заметно и озлобление у потерпевших неудачу. Чаще и чаще приходится педотрибу прибегать к своей палке, чтобы останавливать пыл расходившихся борцов.

В другой стороне занимаются метанием диска. Диск – это довольно увесистый бронзовый круг. Его метают или в длину, или в вышину. Вот один мальчик, взяв его в левую руку, измерил глазами расстояние, приспособился, как лучше стать, потом, перехватив правой рукой, высоко занес назад, изогнулся при этом и даже оперся левой рукой на колено и со всего размаху бросил диск вдаль от себя.

И сам для силы размаха подскочил со своего места, следя глазами за полетом диска. Со звоном ударился диск о землю и покатился еще далеко. А мальчик скорее побежал воткнуть особый колок в то место, где впервые ударился его диск о землю. Сейчас же за ним будут метать диск другие. Посмотрим: кто-то закинет дальше?!

Один за другим проходят различные виды состязаний: метанье дротика, прыжки, кулачный бой и т.д.; нет только бега. Для состязаний в беге нужно большое свободное пространство, которым не располагает палестра. Мальчиков водят для этого в гимнасии, где они и упражняются тогда вместе с эфебами.

Состязающиеся спорят между собой, никто не хочет уступить другому первенства. Среди окружающих бьются об заклад за наиболее сильных. Старшие и более сильные помогают и учат младших.

За всеми упражнениями внимательно следит педотриб, не давая мальчикам слишком увлекаться, чтобы занятия, предназначенные для укрепления здоровья, не послужили ему во вред. Таким образом, кроме специальных знаний по части телесных упражнений, он необходимо должен обладать и хорошими сведениями по медицине.

Потные и загрязненные, оставляют борцы свои занятия и идут чиститься. Чтобы легче снять с себя прилипшую грязь, они валяются в легкой пыли в особом отведенном для этого месте, после чего все это счищают с себя железной скребницей. Приняв теплый душ или ванну, они умащают тело маслом и разными благовониями.

Затем все расходятся группами по разным местам. Одни играют в бабки на дворе, другие в углу раздевальни играют в чет и нечет, подкидывая кости, третьи занялись музыкой и наигрывают какие-то мелодии на лирах. Вокруг них собираются любопытные. Там сошлись послушать чтеца, здесь ведут оживленный разговор. На свободных скамьях уже давно разместилось много посторонней публики, которая с интересом наблюдала за всеми упражнениями. Афины, хоть и были средоточием умственной жизни всей Греции, по образу жизни, однако, скорее походили на провинциальный город нашего времени; все друг друга знают; поэтому между посетителями легко завязывается разговор, в котором принимают участие и мальчики.

Вот один высокого роста сухощавый мужчина начинает задавать вопрос за вопросом то тому, то другому из мальчиков. Вопросы, может быть, и пустячные из обыденной жизни, но почему же ответы и выводы получаются такие удивительные и неожиданные? И мальчики наглядно убеждаются, что и в разговорах надо обладать такой же ловкостью и находчивостью, чтобы вывернуться, как и в борьбе. Нередко еще в школьные годы они настолько усваивают это, что ставят в тупик и взрослых. А модный учитель двумя-тремя такими вопросами вызывает восторг молодежи.

Метатель диска. Копия греческого оригинала V в. до н.э.

Нередко дети услышат здесь беседу и о самых животрепещущих вопросах науки. Иной купец, разъезжая по своим торговым делам, побывал в самых далеких краях – в Египте или в Сирии, а то, может быть, заехал в земли Понта Эвксинского (Черного моря), посетил скифские города на юге теперешней России. С захватывающим вниманием дети слушают рассказы об удивительной стране гипербореев, где вечно с неба летит пух, о скифах, которые, как в Америке индейцы, снимают скальпы с убитых врагов. Невольно мальчик интересуется узнать расположение всех этих стран. Ему показывают географическую карту, может быть, смешную для человека нашего времени. Но чего же большего можно требовать для того времени, когда не было никаких научных инструментов! Тут же услышит мальчик и о том, какие жители населяли в старину Грецию; ему расскажут о раскопках, которые производились на острове Делос, и о старинных гробницах, найденных там при этом, или о том, как на острове Скирос были найдены останки народного богатыря Тезея. С самого раннего детства мальчик слышит так много всевозможных преданий о чудесном прошлом своей родины; с каждым, даже самым незначительным местечком связано какое-нибудь воспоминание. Но тут же ему дадут и чисто научное объяснение солнечных затмений и других явлений природы. Так в этих беседах получает он образование. Более зажиточные люди часто не довольствуются этим и посылают своих детей к разным учителям, ловя случай воспользоваться услугами даже заезжих учителей – софистов, которых стало довольно много собираться в Афинах с конца V в.

III

Но вот с улицы доносится шум. Через открытую дверь видно там большое оживление. Все разговоры и все занятия приостанавливаются. И мальчики, и старшие высыпают за дверь.

Мерно и плавно, сверкая на солнце своим новым блестящим оружием, выступает отряд эфебов. Все молодцы, как на подбор. В разряд эфебов вносятся молодые люди, принятые в дем, т.е. граждане, достигшие 18 лет. В течение двух лет они готовятся к главной обязанности гражданина – быть защитниками отечества. Ввиду такого важного значения, придаваемого этому возрасту, государство принимает все меры, чтобы тут не было никаких упущений. После проверки списка новопринятых эфебов в совете 500, народ выбирает для каждой филы опытных руководителей из кандидатов, предварительно намеченных их отцами. Для обучения эфебов народ же назначает и педотрибов, и учителей фехтования, стрельбы из лука, метания дротика и стрельбы из больших метательных орудий. Начальное и среднее образование считалось личным делом каждого гражданина, и о приобретении его предоставлялось каждому заботиться самому; поэтому в V в. начальные школы и палестры существовали только частные, а казенных не было; лишь много позднее некоторые из особенно крупных заведений, оборудованных на частные средства, были поставлены под наблюдение государства. Но, несмотря на это, и в V в. значение образования так хорошо сознавалось всеми, что неграмотных в Афинах почти не было. Обучение же эфебов всегда находилось в особых условиях. И эфебам, и их воспитателям давалось казенное содержание; для занятий им были устроены казенные же гимназии; чтобы приучать их к военной жизни, их заставляли нести сторожевую службу на границе государства.

Борец, счищающий с себя грязь скребницей. Копия греческого оригинала 320 г. до н.э.

На этих днях происходило торжественное заседание народного собрания в театре, и там делался смотр тем эфебам, которые уже в течение года практиковались, неся службу в Пирее. По всему городу ходили рассказы об этом собрании, и все те, которым почему-либо не пришлось на нем присутствовать, десятки раз слушали рассказы о нем своих знакомых. Все невольно восхищались и благочестивым рвением молодежи, украшавшей благолепие праздников своим участием, – и в священной процессии во время великих Элевсинских мистерий, и в беге с факелом, и при жертвоприношениях, когда они на своих плечах подносили к алтарю жертвенных быков. Один из граждан предложил даже почтить какой-нибудь наградой их руководителей, когда кончится срок их занятий с этим выпуском эфебов, напр., «увенчать золотым венком за добродетель и справедливость, которую они хранили всегда по отношению к народу и эфебам, и объявить о награждении венком на городских Дионисиях во время представления новых трагедий». При восторженных криках собрания от имени государства эфебам вручены были щиты и копья.

…Вдруг по знаку своего начальника эфебы затягивают песню, и чудится, словно сейчас они идут в сражение.

Глядя вслед удаляющимся эфебам, пожилые зрители невольно вспоминают прошлые времена, когда они сами были такими же. У богатых аристократов встает в памяти, как они увлекались тогда конскими состязаниями, как блистали они на своих конях в процессии эфебов на Панафинейском празднике. Кое-кто из присутствующих мог припомнить и военные подвиги эфебов. Обычно они несли сторожевую службу в пределах Аттики, но бывали случаи, хоть и редкие, когда и им приходилось переведаться с врагами и даже участвовать в недалеких походах. А в театре, как бурно приветствовали они своих любимых поэтов! Подмостки в особых, отведенных специально для них местах, бывало, едва держатся под этой расходившейся восторженной публикой. И не раз поэты, а тем более актеры, успехом своим бывали обязаны этой горячей, пылкой молодежи. А не то, так в актеров летели целые кучи олив и смокв.

И мальчики, слушая эти рассказы, мечтают о привольной жизни эфебов и с нетерпением думают о том времени, когда и сами будут заниматься в роскошной гимназии эфебов, где столько простору, такие чудные аллеи, так много стоит прекрасных статуй, так много собирается посетителей.

IV

К вечеру, когда в школе кончились уже все занятия, у двери учителя раздался стук, и потом вошла пожилая женщина, ведя за руку мальчика лет 10—12. Уже одно то, что оиа шла по улице, никем не сопровождаемая, ясно показывало, что она далеко не из зажиточной семьи.

«Да пошлют тебе любезные Музы, Ламприск, всего в отраду и жизнь в удовольствие!.. – начала она. – А этого мошенника посади на плечи рабу, да отдери так, чтобы дух у него негодный только не вылетел вон. У меня бедной весь дом разорил он своей игрой в орлянку; мало ему теперь бабок, Ламприск, так он затевает еще большую беду. Где Дверь учителя и куда тридцатого числа (ох, уж это тридцатое число!)[33], хоть плачь не плачь, а тащишь каждый раз денежки, это не скоро он скажет. А вот притон, где живут всякие носильщики да беглые рабы, он твердо знает, так что и другому покажет! Бедная доска, которую я каждый месяц хлопочу покрыть воском, лежит себе сироткой за постелью около стены. Если когда он и увидит ее, точно смерть свою, так и то путного ничего не напишет, а только со всей воск соскоблит. Бабки у него лежат в мешках и сумках и чище гораздо, чем у нас масленка, которой мы всегда пользуемся. А не смыслит ни аза, чтобы хоть по складам разобрать, если ему не кричать одно и то же пять раз! Третьего дня отец заставил читать его слово “Марон”, так этот мастер из Марона сделал Симона, так что я сама назвала себя дурой, что не ослов пасти учу его, а отдала в науку, рассчитывая иметь в нем подмогу на старости лет. А когда я или отец, старик, тугой на ухо да слабый глазами, велим ему сказать стихи из трагедии, как подобает мальчику, тут он цедит их, точно сквозь сито: “Аполлон.... светозарный…” Да это, говорю я, скажет тебе, несчастный, и бабушка, а она совсем неученая, и первый попавшийся фригиец.

Школьный учитель и ученик.

Роспись блюда. V в. до н.э.

А коли хотим посильнее прикрикнуть на него, он или дня три не видит домашнего порога, а только разоряет бабушку, старую и бедную женщину, или на крыше посиживает, растянув ноги и нагнувшись, словно обезьяна. Что у меня-то несчастной, ты думаешь, делается тогда внутри, когда вижу это? И не столько о нем идет тут дело, а главное черепица все хрустит, как сухари, и когда приближается зима – плачь, а плати по три полушки за каждую плитку, потому что все жильцы в один голос говорят, что это дела Метротимина сына Коттала. Да это и правда, так что и рта не раскроешь возразить на это. А смотри, как у него точно проказа по всему его отрепью: это он по лесу, как рыбак делосский с вершей на море, изо дня в день шныряет. А седьмое да двадцатое число[34] он знает лучше всяких звездочетов и не проспит тогда: понимает, когда вы устраиваете игры! Нет, пусть тебе, Ламприск, богини дадут удачу в жизни и ты достигнешь благополучия, только ты хорошенько его…» Учитель, молчавший все время, тут остановил ее: «Погоди, Метротима, со своими пожеланиями: ему уж достанется не меньше, чем нужно. Эй, Эвфий, Коккал, Филл! – крикнул он своих рабов. – Ну-ка, поднимите его скорее на плечи да продержите до луны. Так-то ты делаешь, Коттал; хорошо! Тебе уж мало кидаться бабками, как другие, и ты ходишь в притон к носильщикам играть в орлянку? Ну, я вот сделаю тебя скромнее девочки, так что и прутика не тронешь, как бы ни хотелось. Где у меня хлесткий ремень из коровьего хвоста, которым я стегаю колодников да упрямцев? Эй, подай скорее сюда, пока не разозлился». Эта фраза расшевелила наконец мальчика, которому уж и прежде, вероятно, приходилось не раз познакомиться с этой розгой. – «Нет, нет, Ламприск, заклинаю тебя Музами, не хлещи тем хлестким, отхлещи другим». – «Нет, ты, Коттал, такой негодяй, что, если бы тебя и продавать, как раба, так и то никто не мог бы похвалить, будь это хоть в той стране, где мыши грызут железо». После нескольких ударов мальчик начинает сквозь слезы нетерпеливо спрашивать: «Сколько же, сколько, скажи, пожалуйста, Ламприск, хочешь ты мне влепить?» – «Не меня спрашивай, а ее». – «Мамочка, сколько же мне дадите?» Но мать уж не помнит себя от злости: «Будь я хоть полужива, дадут тебе столько, сколько может вынести твоя подлая шкура». Мальчику начинает становиться невтерпеж: «Перестань, Ламприск, довольно уж». – «Так прекрати же и ты свои негодные дела». – «Я больше никогда, никогда не буду, клянусь тебе, Ламприск, любезными Музами». – «Ишь ты какой горластый! Я тебе заткну сейчас глотку, пискни еще». – «Ну, вот я молчу; только не убивай меня, ради бога!»

Наконец, после нескольких новых ударов, учитель обратился к рабу: «Ну, Коккал, будет с него». – «Нет, не переставай, Ламприск, – воскликнула тут мать, – дери его, пока не зайдет солнце». – «Да он уж и так стал гораздо пестрее змеи, – вступился за него сам учитель, – а ему придется еще и за книгой получить пустяк – еще штук двадцать»[35].

В театре Диониса

I. Трагедия

Н. Кун

Была весна. Вся Аттика оделась нежной весенней зеленью. На полях и на склонах гор пестрели цветы, сады стояли в полном цвету. Ярко светило солнце на ясном голубом небе, вызывая всюду жизнь и радость: в цветущих садах, и на возделанной пашне, и в виноградниках, покрытых молодыми нежно-зелеными листьями. Лазурное море тихо плескалось у берегов Аттики и, казалось, жило деятельной жизнью весны. По морю во всех направлениях скользили лодки рыбаков, вдали виднелись белые, как снег, паруса, и гордо плыли по морю стройные греческие триеры. Они плыли в Пирей. Это афинские союзники везли свою дань в Афины к празднику великих Дионисий. Пирей был полон оживления и криков; пестрая, разноязычная толпа шумела на набережной, а в гавани теснились военные триеры и корабли купцов. Праздничное настроение чувствовалось всюду: и в Пирее, и в Афинах, и во всей Аттике. Афиняне действительно готовились к одному из своих главных праздников в году – к празднику в честь бога Диониса, к великим Дионисиям.

Всюду в Греции чтили великого бога вина Диониса. Из дикой Фракии занесено было почитание Диониса в Грецию, но греки придали ему много благородства и возвышенности. Особенно же чтили Диониса-Вакха в Беотии. Там, на склонах лесистого Парнаса, темной ночью, при свете факелов чтут бога Диониса, рожденного Семелой при блеске молний и ударах грома. Под восторженное пение несутся хороводы поклонников великого бога по лесу и славят сына Зевса и Семелы. И в Аттике, в лесах Киферона, справляются празднества в честь Диониса, даровавшего крестьянину Икару виноградную лозу за оказанное гостеприимство.

Вот этому-то богу, который с толпой веселых менад носится по земле, готовились теперь в Афинах празднества; во время празднеств должны были состояться и представления в театре. Говорили, что сам Софокл выступит с новой пьесой и будет состязаться с другими поэтами за почетный венок.

Театр Диониса в Афинах (реконструкция)

Еще в начале года явились три поэта-трагика к архонту-эпониму, ведавшему устройство празднеств в дни великих Дионисий, и просили его дать каждому из них хор, без чего немыслимо было ставить трагедию. После испытания достоинства их трагедий архонт распределил между трагиками по жребию хоры, с корифеями (запевалами) во главе; в каждом хоре было по 15 человек певцов. Эти хоры набраны были хорегами, которые выбирались из числа богатейших граждан Афин. Должность хорега была почетна; он тоже получал в награду венок, если его хор оказывался лучшим в состязании; гордые своей победой, хореги могли увековечить ее каким-нибудь алтарем или статуей, воздвигнутой в честь бога Диониса. Расходы по постановке трагедий были значительны: нужно набрать хор, содержать его; нужно хор обучить, для чего нанимали за большие деньги особых учителей хорового пения; нужно нанять музыкантов, которые будут сопровождать пение хора игрой на флейтах; нанять актеров-статистов, исполняющих немые роли; наконец, позаботиться о костюмах хора, ведь победа зависит от всякой мелочи. Афиняне требовательны, малейший недосмотр заметят они, и победа достанется тогда другому, более предусмотрительному и обладающему большим художественным чутьем хорегу. На этот раз каждый из хорегов желал бы ставить трагедии Софокла. Уже не первый раз выступал великий трагик с своими трагедиями, уж не одной победой мог он гордиться, и даже победой над старшим своим собратом, великим Эсхилом. Слава Софокла гремела по всей Греции; всюду знали его и восторгались его трагедиями. Но не от хорегов зависело, чью трагедию будут они ставить; это решалось жребием. Понятно было, почему так рад был хорег, которому выпало на долю ставить трагедии Софокла: он мог уже заранее торжествовать свою победу.

Деятельно готовились к театральным представлениям хореги и актеры, корифеи и хористы. Сами трагики руководили их каждым шагом. Хорег Софокла решительно ничего не предпринимал, не посоветовавшись с великим трагиком. Приготовлялись маски, костюмы, котурны (сапоги), которые должны были делать выше фигуру актера; обдумывалась каждая мелочь. Все эти приготовления, вся эта работа не могла быть тайной для граждан. Все с интересом следили за ними, говорили о них, каждая мелочь интересовала.

Но вот наступил восьмой день месяца элафеболиона (март-апрель). В этот день должны были быть представлены народу все участники состязания в дни Дионисий. Масса граждан собралась к круглому зданию Одеона, чтобы посмотреть на актеров, певцов, трагиков и поэтов. В праздничных одеждах и в венках вышли на возвышенную эстраду участники предстоящих состязаний. Восторженными кликами приветствовали афинские граждане появление Софокла. А он стоял перед толпой, спокойный и величественный, полный сознания своего таланта.

На следующий день собрались граждане к храму Диониса у театра, чтобы в торжественной процессии отнести статую бога Диониса за город в небольшой храм у Академии. С пением гимнов подняли афинские юноши статую бога и понесли ее вдоль подножия Акрополя и через тесные улицы Керамика к городским воротам за город. У алтарей богов процессия останавливалась, и радостно-величественно гремели хоры афинских юношей. Они славили Диониса, воспитанного нимфами далеко, на берегах вечного океана, что обтекает всю землю, – славили бога, дающего радость и силы людям, бога вина. Но вот вышли за город. Среди цветущих садов и зелени виноградников шла праздничная толпа.

Когда зашло солнце, статую Диониса отнесли назад, в город. Под звуки веселого пения и радостные клики шли афинские граждане. Всюду слышались задорный смех и веселые шутки. Веселящаяся толпа запрудила узкие улицы. Всюду сверкали факелы. Рекой лилось вино. Местами слышался мерный топот пляски. Вот юноши и девушки, взявшись за руки, кружатся в веселом хороводе, и громко звучат их молодые голоса и смех. Вон идет, покачиваясь, пожилой афинянин; он охмелел, ноги плохо его держат, но он весел, приплясывает и что-то поет. А здесь несколько афинянок перекидываются задорными шутками с веселой толпой мужчин. Всюду царит веселье. Наконец, статуя Диониса поставлена в орхестре театра. Прозвучали последние гимны. Но еще долго то здесь, то там слышатся взрывы смеха и веселых кликов.

Софокл. Мраморная статуя.

Копия греческого оригинала V в. до н.э.

На второй день празднеств шумная толпа афинских граждан наполнила широкий амфитеатр. Не было ни одного места свободного, все было занято. Толпа нетерпеливо шумела и волновалась. У всех на устах были имена поэтов-трагиков, и прежде всех имя Софокла. Но вот жертвы Дионису принесены, выполнены все обряды. Должностные лица Афин и жрецы заняли свои почетные места. Архонт-эпоним подошел к принесенным с Акрополя десяти запечатанным урнам, в которых лежали черепки с именами граждан. Имена эти были заранее намечены в собрании совета 500 и хорегов, как имена кандидатов в судьи при состязаниях. Печати с урн были сняты, и архонт-эпоним вынул из каждой урны по черепку. Так были избраны по одному гражданину от каждой афинской филы. Эти граждане и должны были быть судьями в предстоящих состязаниях. Громко назвали глашатаи имена выбранных судей. Они вышли из рядов граждан, принесли торжественную присягу судить беспристрастно, и заняли почетные места в первом ряду амфитеатра, у самой орхестры. Затем был жребием определен порядок, в котором будут даваться трагедии и комедии в эти три дня театральных состязаний. Гражданам предстояло смотреть по три трагедии и одной комедии ежедневно. На долю Софокла выпал жребий выступать со своими произведениями третьим.

Итак, судьи выбраны, порядок состязания установлен – можно приступать и к началу. Но пред началом представления еще один торжественный акт должен был совершиться в театре пред собравшимися гражданами. При громких приветственных кликах наполнявшей театр толпы раздавались гражданам за особые заслуги пред родиной почетные венки. Граждане при виде хорошо знакомых им лиц, заслуживших награду, вскакивали с мест и приветствовали их криком. Они называли имена увенчанных, называли их заслуги. После раздачи почетных венков на орхестре появился целый ряд афинских юношей; это были сыновья павших на поле битвы граждан, сражавшихся за родину. Тут уже не было конца восторгу граждан. Они помнили еще отцов этих юношей, помнили их подвиги. Вон пожилой афинянин вскочил на лавку и кричит одному из юношей: «Не посрами, Пифодор, памяти твоего отца, храброго Аристиона». Вон несколько афинян указывают на другого юношу; они говорят: «Смотрите, весь в отца, такой же высокий и стройный, и улыбка отца, и держится, как отец». Но юноши ушли, орхестра опустела, граждане в широком амфитеатре притихли. Сейчас начнется первая из трагедий, сейчас выйдут артисты и хор.

Был уже третий день трагических состязаний. Толпа граждан особо плотно наполняла амфитеатр. Заметно было какое-то особо приподнятое настроение. Многие граждане, собравшись небольшими группами, говорили о Софокле и его трагедиях. Из уст в уста переходило его имя, говорили, что он сегодня представит на суд граждан необычайную по своей красоте и глубине мысли трагедию – Антигону. Но вот весь амфитеатр замер, и все глаза устремились на сцену и на орхестру.

Торжественно шел по орхестре хор фиванских старейшин в роскошных одеждах и лавровых венках. Медленно обошел хор по орхестре вокруг статуи бога Диониса и расступился на две стороны, и пред зрителями предстали величественная, гордая сознанием своего долга Антигона и нежная, женственная Йемена, прямая противоположность своей сестре. И зазвучали среди полной тишины дивные стихи:

Дай голову твою обнять, Йемена!

Сестра моя, скажи, какой беде

Из многих бед – отца и нас, невинных

Его детей, оставшихся в живых —

Не обрекал Зевес? И есть ли в мире

Хоть что-нибудь неправедное, злое

И горькое, неведомое нам?

Антигона говорила о злой судьбе, постигшей всю семью ее, отца Эдипа и братьев ее, Этеокла и Полиника. Оба пали они, насмерть поразив друг друга в битве. Но Этеокл пал, защищая родные Фивы, а Полиник пришел врагом, хотел разорить родной город, и фиванский царь Креон запретил предавать его тело погребению. Труп Полиника «покинут хищным птицам на съеденье». Всякому, кто решится, не повинуясь приказу Креона, предать все-таки Полиника погребению, грозит быть побитым на площади камнями. Но разве может Антигона покинуть брата в его злой судьбе? Она полна решимости исполнить закон богов и предать Полиника погребению, несмотря на запрет царя: ее не страшит та участь, которая грозит ей. Она решилась идти —

Могильный холм воздвигнуть Полинику.

А когда робкая Йемена в страхе восклицает:

О милая, мне страшно за тебя! —

Антигона гордо ей отвечает:

Себя спасай, а за меня не бойся…

И не в силах Йемена убедить сестру не решаться на безумный в ее глазах поступок. Полная непреклонной решимости, уходит Антигона. Она идет исполнить закон богов, она не может остаться «ненавистной родным теням». Она готова на смерть, которая будет, по ее словам, прекрасна, раз будет исполнено веление богов.

После этого появляется царь Креон и объявляет свое решение лишить погребения Полиника, как врага народа, который вернулся на родину, чтобы сжечь дотла и город, и храмы, чтобы поработить родные Фивы. Но является перепуганный страж и объявляет, что запрет царя нарушен кем-то, что тело Полиника предано земле.

Креон отсылает стража; он велит, во что бы то ни стало, найти виновного. Хор поет. Он славит силу человека, сильнее которого ничего нет в природе; он покорил землю и море; он покорил хищных зверей; он, наконец,

Создал речь и вольной мыслью

Овладел, подобной ветру,

И законы начертал.

И грядущее предвидит

Хитроумный человек…

Только не спасется,

Только не избегнет

Смерти никогда.

Но звучат в хоре и роковые для Креона слова:

И гордясь умом и знаньем,

Не умеет он порою

Отличать добро от зла.

Человеческую правду

И небесные законы

Ниспровергнуть он готов…

Но и царь непобедимый,

Если нет в нем правды вечной

На погибель обречен:

Я ни чувств, ни мыслей,

Ни огня, ни кровли

С ним не разделю!

Но вот ропот ужаса пробежал по широкому амфитеатру, зрители как бы всколыхнулись, послышалось несколько восклицаний: под стражей идет Антигона —

Эдипа великого,

Многострадального

Скорбная дочь…

В страхе и с жалостью восклицает хор:

Ты ли, законам людским непокорная,

Смело нарушила

Волю царя?

Да, соблюдая волю богов, Антигона нарушила волю царя. Стражи рассказывают, как застали они Антигону в то время, когда та совершала погребальные обряды, как схватили ее и как она спокойно отдала себя им в руки, не отрицая своей вины. Креол обрекает Антигону на смерть; обрекает он на смерть и Йемену. Но разве может он сломить гордый дух Антигоны угрозой смерти? Она полна сознания совершенного долга пред братом и богами. Гордо говорит она:

Исполнен долг: мой брат похоронен;

Я не могу достигнуть большей славы.

Но вот на пороге дворца Креона появляется Йемена; она

Льет о сестре своей бедной

Тихие слезы любви.

Скорбь опустилась, как туча,

И на прекрасных ланитах

Жаркий румянец от слез.

И ее винит Креон в преступлении. Йемена, полная любви к сестре, заявляет, что и она тоже виновна:

Я виновна,

И, если мне она позволит, с ней

Я разделить хочу вину и кару.

Но Антигона отталкивает от себя сестру, у которой не хватило решимости идти с ней. Она говорит сестре:

Ты не умрешь со мной: ты не достойна…

Я умереть хочу одна.

Только тогда смягчается сердце Антигоны, когда она видит, как страдает за нее Йемена; и нежные ноты звучат в ее голосе, когда она говорит:

Нет, живи сестра!

Будь твердою, мужайся.

А я уже навеки отошла

К моим теням возлюбленным.

Креон непреклонен; хотя Йемена напоминает ему о том, что Антигона – невеста его сына Гемона, он все-таки не смягчается. Он не хочет, чтобы сын его взял себе такую жену. Стража уводит Антигону и Йемену. Опять раздаются торжественные звуки хора, и под эти звуки предстает пред зрителями юный прекрасный Гемон. Креон убеждает своего сына отказаться от Антигоны. Но Гемона не могут убедить слова отца. Он видит, что Антигона права пред богами, чувствует, что истина на ее стороне. Он видит неправоту отца, его упорство, знает, что «истинный мудрец»

Упорствовать не будет в заблужденье:

Благой совет он примет, не стыдясь…

Забудь же гнев, скажи, что отменяешь

Ты приговор. Насколько я могу,

Как юноша, судить о том, – нельзя

Желать, чтоб все рождались мудрецами;

А если ум столь редкий дар, то пусть

Хоть умному совету люди внемлют.

И хор поддерживает Гемона. Но Креон ослеплен гневом на Антигону, он ничего не хочет слышать, ему кажется, что лишь любовь к Антигоне говорит в сердце Гемона. Креон все решил и не хочет ни на шаг отступать от своего решения. А Гемон страдает за любимую Антигону. В сильном порыве любви восклицает он:

Когда она умрет,

То и другой погибнет!..

Гемон готов назвать отца безумцем. Он уже не в силах владеть собой. Креон разгневан, он хочет отомстить Гемону за оскорбление, он велит воинам привести Антигону, чтобы предать ее смерти тут же, на глазах Гемона. Гемон в полном отчаянии убегает, чтобы больше не возвращаться в дом отца.

В волнении следили зрители за этой сильной сценой; она захватила их. По восклицаниям многих ясно было, что все симпатии – на стороне Гемона и Антигоны. Каждое слово Креона вызывало ропот зрителей, они негодовали на его жестокость.

А Креон все дальше и дальше идет в своем безумном стремлении признавать лишь свои законы, а не законы богов. Он не хочет слушать предостережения фиванских старцев; он говорит, что Гемон даже и тогда не спас бы от казни Антигону, если бы он обладал силой не смертного, а бога. Он уходит с угрозой похоронить живою в подземной пещере Антигону, чтобы там она взывала о спасении к Гемону, чтобы там поняла она:

Как бесполезно верить

В загробный мир и мертвых чтить…

Между тем стража ведет Антигону. На смерть идет она —

К чуждым брегам Ахерона[36], в могильный,

Всех усыпляющий мрак.

Сетуя на свою судьбу, она говорит:

Смерть уведет меня, полную жизни,

Смерть приготовит мне брачное ложе,

Свадебный гимн пропоет.

Волнуется весь амфитеатр, охваченный жалостью к Антигоне; слезы дрожат на глазах у многих зрителей. Антигона призывает граждан в свидетели того, что гибнет неповинной. Снова является Креон. Он приказывает страже увести Антигону. Веря в свою невинность, веря, что она совершила веление богов, уходит Антигона. В последний раз восклицает она:

О город родной,

О великие боги отчизны,

Без вины умираю! Старейшины

И вожди, и народ, посмотрите,

На какие страдания, какой человек,

Дочь владыки, меня, обрекает за то,

Что почтила я волю бессмертных!

Хор, провожая своим пением Антигону, говорит о непобедимой силе рока:

От нее спастись не могут

Ни твердыни, ни войска,

Ни сокровища, ни в море

Ударяемых волнами

Стаи черных кораблей.

Нет никому спасения от рока. Он всех настигает так же, как настиг он несчастную Антигону. Даже бессмертные боги не избегнут рока; и над ними царит он. Но пред зрителями появляется новое лицо. Ведомый отроком, идет слепой прорицатель Тирезий. Он говорит Креону о тех зловещих предзнаменованиях, которые прочел он в жертвах. Великими бедствиями грозит он Креону. Боги не принимают жертв. Но Креон непреклонен; он в безумном гневе говорит, что не предаст Полиника погребению,

Хотя б орлы Зевесову добычу

Кровавую на небо унесли

До самого подножья Олимпийца…

Креон упрекает Тирезия, что в его душе нет правды; он даже решается назвать «святую речь пророка» подкупной. Тирезий тогда открывает ослепленному Креону, какую кару богов готовит он себе. Тирезий говорит:

Но близок час, Креон,

Когда твой дом наполнят стоны женщин

И вопль мужей; восстанут города

Враждебные, где птица, пес голодный

Иль зверь кусок добычи проносил,

И осквернял тяжелый запах трупа

Святой огонь семейных алтарей.

Как в цель стрелок, тебе я прямо в сердце

Кидаю стрелы гнева моего,

И ты от ран их жгучих не спасешься!

Теперь ужас охватывает Креона; он зовет слуг, он торопит их спасти заключенную в подземную гробницу Антигону. Он сам спешит туда, к гробнице, чтобы спасти ее. А хор славит в гимне великого Вакха, он зовет его на помощь:

К нам, о чадо Зевса!

К нам, о бог, предводитель

Пламенеющих хоров,

Полуночных светил

С шумом, песнями, криком

И с безумной толпою

Дев, объятых восторгом,

Вакха славящих пляской,

К нам, о радостный бог!

Но поздно. Входит вестник. Он объявляет, что рок, который то возносит человека на недосягаемую высоту, то свергает его, постиг и Креона. Гемон, сын его, погиб. Из дворца выходит жена Креона Эвридика. Она молит сказать ей все, ничего не скрывая. Тогда вестник рассказывает, как погибла Антигона, сама лишив себя жизни, и как Гемон не перенес гибели невесты и бросился на свой меч. В отчаянии уходит несчастная мать Гемона. А вдали виден Креон. Он идет с трупом Гемона на руках. Это уже не прежний гордый властитель Фив: и его сломила неумолимая сила рока, и он наказан за то, что выше воли богов поставил свой закон. В отчаянии винит себя Креон в гибели сына. Полный скорби, восклицает он:

О жестокое, непоправимое

Дело рук моих! Вот,

Вот чего я достиг!

Даже самая жизнь кажется Креону ненужной теперь, бесцельной. Но еще удар ждет его. Ведь неумолимый рок до конца карает того, кто пренебрег ради своего закона законом богов. Жена Креона Эвридика не перенесла гибели сына: своей рукой пронзила она себе грудь острым мечом, и в дверях дворца виден ее труп. В невыразимой скорби, в полном отчаянии Креон восклицает:

Горе, о горе мне!

Я содрогаюсь от ужаса!..

Лучше бы кто-нибудь, сжалившись,

Сердце пронзил мне мечом!

Нет исцеления

Мукам моим.

И зовет Креон смерть:

Где ты, желанная?

Смерть, я зову тебя! Где же ты?

День бесконечного отдыха,

День мой последний, приди!

Пусть не увижу я

Солнца вовек!

Смерть теперь – милость для Креона. Но хор отвечает ему:

Оставь мольбы и знай: спасенья нет;

Для смертного – судьба неотвратима.

Слуги уводят Креона. Разом потерял он все; «страшная кара богов» пала на голову этого властного, гордого царя Фив. И хор фиванских старейшин поет:

Стремишься ли к счастью ты – прежде всего

Будь мудрым и воли бессмертных,

О смертный, вовек не дерзай преступать

И верь, что за дерзкие речи

Постигнет безумца великая скорбь

И мудрости поздней научит.

Кончилась трагедия, но зрители сидели недвижными; они как бы оцепенели. Глубокая тишина царила в амфитеатре. Все были поражены необычайной силой трагедии. Многие сидели, опустив голову, многие плакали, кое-где слышалось даже сдержанное рыдание. Пред всеми зрителями, как бы воочию, предстала неумолимая, неизбежная сила грозного рока, и все они преклонились пред этой силой. Но вот послышался как бы глубокий вздох, какое-то движение волной прокатилось по рядам амфитеатра. Это движение все росло и росло; оно ширилось и захватывало все больше и больше зрителей. И дрогнул весь амфитеатр от восторженных криков. Как гремят волны в бурном море, так гремела толпа в амфитеатре. Это был необычайный восторг, необычайный подъем. Все вскочили с места, всюду видны были восторженные лица, всюду звучало имя великого Софокла, его славили, его хотели видеть.

Но вот встал архонт-эпоним. Награды должны были быть присуждены сейчас же: этого требовал обычай. Судьи написали на табличках имена трагиков по порядку достоинства их трагедий и имена хорегов. На всех табличках первым стояло имя Софокла и того хорега, который руководил постановкой хоров в трагедиях Софокла. Под гром приветственных криков вышел Софокл. Спокойно приблизился он к архонту-эпониму, а тот передал ему почетный знак победы – венок. Такие же венки получили и хорег, и корифей, и главный артист.

Кончились празднества в честь Диониса-Вакха. На следующий день в театре происходило народное собрание. Народ обсуждал действия должностных лиц во время празднеств, и опять на устах у всех было имя Софокла. А он в это время, гордый своей победой, после торжественного жертвоприношения богам, чествовал роскошным пиром участников хора, артистов и своих друзей. Победный венок увенчивал его голову, а он возлежал во главе пиршественного стола, светлый и радостный, и совершал возлияние в честь Диониса-Вакха. Звучали флейты и пение, вино сверкало в чашах, весельем дышал пир победителя.

А благодарные граждане готовили еще большую награду своему великому трагическому поэту. Они выбрали его стратегом во время войны с Самосом (441—439). Так умели чтить своих великих поэтов чуткие ко всему прекрасному граждане Афин[37].

II. Афинская комедия

Ал. Фортунатов

Наконец, после долгого пути, триеры вошли в гавань и остановились у пристани. Когда Никомах с товарищами сошли на берег, их сразу охватил шум и грохот Пирея. Семь лет тяжелой войны и ужасные годы недавно перенесенной чумы точно и не отразились на его беспокойном люде. Как и всегда, чем-то беззаботно веселым веяло от этой толпы, толкавшейся, шумевшей и кричавшей на пристани. Толпа рваных и загорелых грузчиков бросилась навстречу триере – подставлять свои спины под тюки товаров, между тем как другие продолжали толкаться на пристани или сидеть и валяться прямо на земле в грязи, весело болтая друг с другом, запахнувшись рваными хитонами от холодного ветерка, в котором чувствовалось, однако, первое дыхание приближающейся весны. Из ближайшего кабачка неслось пьяное пение и хохот матросов. Где-то в толпе гнусавым голосом кричал бородатый, грязный прорицатель. Прохаживались с озабоченным видом купцы, следящие за разгрузкой товаров. Военное время как будто только прибавило еще лишнего шуму и сутолоки. Там – куча буйных солдат, здесь – ссорятся из-за того, кого выбирать в триерархи; там – раздают жалованье, золотят статую Паллады, чтобы поставить ее на носу военного корабля. Толпа шумит под портиками рынка, заваленного пшеницей, бурдюками, ремнями, бочками, кучами чеснока, оливок. На корабельной верфи с шумом вколачивают гвозди, делают весла, перевязывают их ремнями; только и слышатся свистки, звуки флейт и дудок, подбодряющих рабочих. Как ни весело шумит толпа, но отдельные фразы, долетающие из этого сплошного стона до ушей Никомаха, сразу дают понять, что война у всех на уме.

«Клянусь Поллуксом, – говорит, подняв руки, высокий медник, толкуя с сидящим на бочке оборванцем, – клянусь Поллуксом, я не верю, чтобы Клеон одержал победу под Пилосом, если бы славный муж Демосфен не потрудился раньше его. Легко побеждать, когда все уже сделано прежде тебя…» А оборванец, пожевывая чеснок, насмешливо говорит: “Я знаю только то, что если бы не Клеон, то ни ты, ни твой Демосфен не видали бы славнейших спартанских мужей нашими пленниками”».

«Велик Клеон! – слышит Никомах с другой стороны, где кучка мастеровых собралась перед дверью цирюльника, слушая, что рассказывает хозяин, бреющий старого гоплита и болтающий о делах последних дней. – Велик Клеон! Муж, подобный Фемистоклу!»

Но наряду с толками о войне слышны и иные разговоры.

«Завтра Аристофан ставит новую комедию», говорит в толпе веселый матрос.

«Пусть боги погубят тебя вместе с твоим Аристофаном! – гневно наступает на него какой-то мелкий торговец. – Он изменник отечеству! Я дивлюсь, как только терпит Клеон, чтобы этот дерзкий эгинец перед всеми гражданами требовал мира с лакедемонянами. Он хочет, чтобы мы забыли сожженные деревни! Чтобы мы забыли, как много наших граждан пожрала чума из-за лаконцев!»

«А вот завтра порву себе все кишки от смеха, глядя, как Аристофан посмеется над твоим Клеоном. Что мне Клеон! Когда он кричит на Пниксе и изрыгает проклятия на благородных и богатых, я от всей души готов ему хлопать. А когда я в театре – я хлопаю тому, кто меня больше смешит. В веселые дни ленейских праздников я не хочу думать ни об ораторах, ни о голосованиях, ни о законах».

Прошли двое благородных. Один – молодой человек в расшитом роскошном хитоне и гиматии[38] из дорогой материи, красиво переброшенном через левую руку, с завитыми волосами и слегка картавым произношением. Другой – в грубой одежде и с суковатой палкой; сразу видно, что он и в манерах и одежде подражает спартанцам. Они с удовольствием толковали о том, что завтра Аристофан еще раз покажет себя и отомстит Клеону за все, что вытерпели от него благородные, порядочные люди.

Слыша эти речи, Никомах почувствовал в глубине души предвкушение чего-то приятного. Значит, он не ошибся, спеша на праздник Леней в Афины. Его любимый поэт примет участие в театральном состязании. Никомах был клерухом (колонистом) в отдаленной Фракийской колонии. Более пятнадцати лет тому назад Перикл предложил в народном собрании устроить во Фракии колонию-клерухию, чтобы охранять эту далекую страну, которая была так нужна Афинянам ради ее золотых рудников. Никомах, тогда еще совсем молодой человек, решился покинуть Афины, так как отец его перед своей смертью совсем проигрался в кости, и искать счастья в далекой колонии. Но время от времени он наведывался в родной город, особенно на праздники Дионисий и Леней, в эти веселые дни, посвященные благодетельному богу Дионису, давшему людям виноград, когда весь город радовался и веселился, все надевали венки, когда со всех деревень сходились в город крестьяне, чтобы присутствовать на празднике в честь доброго бога. Но Никомаху больше всего нравилось то, что в эти дни давались театральные представления. Он любил величавые трагедии Софокла, которые так возвышают душу, но еще больше любил веселую комедию.

Два года назад он попал в Афины на праздник Больших Дионисий и от души хохотал над комедией «Вавилоняне», но вместе с тем и дивился смелости поэта, который нападал на государственные порядки Афин и заступался за союзников, которых, по его мнению, несправедливо притесняют афиняне. Говорили, что комедию написал некто Каллистрат, бывший тогда протагонистом, т.е. главным актером в пьесе. Но скоро всем стало известно, что настоящий автор только скрылся за именем Каллистрата, и это – молодой поэт Аристофан. Никомах после слышал от друзей, что молодой поэт потерпел немало за свою смелость. Могучий Клеон, речам которого так жадно внимала афинская толпа на площади, привлек его к суду перед Советом пятисот за то, что он позорит родной город перед союзниками, послы которых были в Афинах на празднике. Клеон хотел даже доказать, что Аристофан не афинянин, а эгинец и самовольно присвоил себе звание афинского гражданина, и едва не погубил его.

Но Аристофан не унялся. Когда Никомах приехал в прошлом году в Афины на праздник Леней, он попал на новую комедию Аристофана, еще более язвительную. Комедия называлась «Ахарняне», хор в ней изображал крестьян из селения Ахарны. Поэт смеялся в ней над самим народным собранием: «Не желаю, чтобы собрание продолжалось! – кричал на сцене крестьянин Дикеополь. – Вот дурная примета: на меня упала капля дождя!» И собрание распускалось. Никомах и сейчас засмеялся, вспомнив эту сцену. А дальше в комедии автор требовал мира со спартанцами и имел мужество перед всем народом говорить со сцены, что спартанцы не виноваты в том, что начали войну, а все виноват Перикл, из-за пустяков мечущий громы и молнии по всей Элладе. Выразительна была последняя сцена комедии: с одной стороны стонет и охает раненый полководец Лимах, а с другой – пирует крестьянин Дикеополь, сытый, пьяный и веселый, потому что он один сумел помириться со спартанцами. Поэт как бы говорил публике: смотрите сами, что приятнее – воевать или жить в мире и достатке? Поэт тогда свел счеты и с теми гражданами, на которых был сердит. Никомах, как сейчас, помнит: ниже его тремя рядами сидел писатель Антимах, тот самый, который когда-то, лет 16 тому назад, предложил в угоду Периклу закон, воспрещающий выводить в комедиях лиц, сколько-нибудь известных в городе. Хоть тогда многие и сердились, говоря, что это нарушает свободу Ленейских праздников, но все же закон приняли. Однако ненадолго. Скоро закон был забыт. Этого Антимаха не раз выбирали в начальники хора, потому что он был человек богатый и, как все думали, мог бы потратить немало средств на блестящую постановку комедий, ради чести быть хорегом. Так вот этот-то Антимах и сидел на представлении «Ахарнян» недалеко от Никомаха. И вдруг во время действия хор запел: «Пусть погубит Зевс Антимаха, сына Пеакида, который, будучи хороначальником на Ленейских праздниках, отпустил меня без обеда; пусть ему захочется жареной каракатицы, пусть он видит, как ее жарят в масле и подают на стол с солью; но лишь только он протянет руку к ней – пусть подбежит собака и унесет ее». Весь театр загрохотал, и все показывали пальцем на Антимаха, который густо покраснел. Но в веселые дни Леней не принято обижаться на шутки; поэтому в комедии всякая шутка простительна. И хорегу, который поскупился прошлый раз накормить поэта, пришлось молча проглотить эту шутку. Ведь закон, который он провел когда-то, давно уже забыт, настолько он не согласовался со старым обычаем – в дни Леней веселиться и смеяться до упаду. Да, язвительный поэт Аристофан!

«Клянусь богами, завтра будет весело!» – сказал Никомах своим товарищам.

На другой день с раннего утра толпы народа двигались к театру Диониса. Город точно вымер. Даже в Пирее на верфи стало как будто тише и спокойнее. За то издали слышался гул от театра, точно жужжание громадного улья. Никомах пришел очень рано. Но не сразу удалось ему войти в театр. Громадная толпа бедного люда толпилась у входа. Грузчики, матросы, сапожники, факельщики и даже нищие поочередно вынимали изо рта медные монеты[39], полученные накануне из городской казны[40], бросали их на прилавок и затем получали доступ в театр. Никомах заплатил два медных обола и получил маленький оловянный кружок, на котором с одной стороны стояли цифры, а с другой – надпись: «Всадники». Так называлась комедия, которую сейчас должны были играть. Когда Никомах вступил в театр и взгляд его упал на бесконечные ряды сидений, высеченных в скале полукругом по склонам холма и высоко тянущихся вверх к голубому небу, на жертвенник Диониса, на орхестру, т.е. место для хора, сердце его приятно ёкнуло. Сколько хороших воспоминаний связано со всем этим! Сколько раз он здесь плакал над потрясающими трагедиями или валялся от смеха на комедиях.

Он поднялся по узкой каменной лестнице и занял место в одном из верхних рядов, указанное на оловянном кружке.

Пожевывая сушеные фиги, которыми он запасся на долгий день театральных состязаний, Никомах смотрит на море людских голов, волнующееся по рядам театра. Много ниже его, поближе к сцене тянутся ряды богатых людей из сословия всадников. Большинство их изящно одеты и с завитыми в кудри волосами. Но некоторые одеты умышленно просто, даже грубовато, в одежде спартанского покроя. Их ненависть к демократическому правлению так велика, что даже в дни войны со Спартой они не смущаются подражать во всем спартанцам, потому что у них нет демократии. Они все как-то особенно волнуются: недаром комедия зовется «Всадники». В первом ряду сидят пять судей, которым предстоит увенчать одного из трех поэтов, состязающихся сегодня. Тут же рядом на почетном месте жрец бога Диониса. Потом девять архонтов; а дальше – пританы, члены Совета пятисот. Это в большинстве случаев люди из низших классов. Есть среди них несколько богатых купцов, два-три аристократа, а то все лавочники, ремесленники, есть и крестьяне. Их деловитые, но грубые лица и простые хитоны так резко отличают их от всадников, сидящих сзади них. А вокруг Никомаха все больше граждане среднего состояния. Позади – повыше, поближе к колоннаде, полукругом обвивающей театр, тянутся ряды простого народа, демоса. Это те, кого аристократы презрительно зовут «корабельная чернь», жители Пирея. Они большею частью в рваных хитонах и гиматиях, некоторые даже босиком, без сандалий. Но как гордо и уверенно они смотрят вокруг! Сразу видно, что это сыны свободной страны, где последний нищий равен перед законом богачу-аристократу. Но кого сегодня особенно много – так это крестьян; на праздник Леней они всегда сходятся в город. Среди всей этой многотысячной толпы немало лиц, знакомых Никомаху. Вон в передних рядах изящный и изысканный, но с неприятными глазами аристократ Критий, тот самый, который, не смущаясь, говорит, что предпочел бы сдаться врагам, чем, живя в Афинах, подчиняться законам, которые издает на площади толпа сапожников, портных и рабочих. Он никогда не выступает на площади с речами, хотя говорить умеет прекрасно – все потому, что презирает толпу. Он и сейчас, сидя в театре, с каким-то презрением смотрит по сторонам. Раб, стройный и гибкий, с огненно-черными глазами и коричневыми лицом и руками принес за ним следом расшитую узорами подушку, чтобы изнеженному аристократу не жестко было сидеть на каменных плитах театра. А вон сидит известный трус Клеоним, над которым часто потешаются комические поэты. Идет по рядам и ищет себе места молодой торговец лампадами Гипербол, высокий и плечистый, с наглым лицом. В последние дни он стал известным оратором. Толпа часто награждает его криками восторга, когда он со страстью и с бешенством начинает громить и ругать богачей-аристократов. Грубостью речей, как говорят, он далеко превзошел Клеона. Но вот по толпе пробежал шум… и затем раздались сочувственные крики. В одном из первых рядов показался гражданин с грубым, но энергичным лицом и угловатыми манерами.

Сцена из афинской комедии.

Рисунок на вазе. Вторая пол. IV в. до н.э.

«Клеон, Клеон!» – слышится по рядам зрителей. Никомах с любопытством поглядел на этого, ныне всесильного кожевника, который недавно одержал такую славную победу над спартанцами при Пилосе.

«Клеон пришел посмотреть на самого себя, – говорит своему соседу какой-то гражданин позади Никомаха, – я слышал, что сегодня поэт выведет перед нами самого кожевника».

«Да, об этом говорит весь город, – отвечает сосед, – но я слышал также, что протагонист отказался играть его, боясь гнева Клеона, и что Аристофан сам выступит перед нами вместо протагониста».

Но вот, наконец, и начало. Жрецы совершили жертвоприношения. Занавес упал. На сцене две фигуры в смешных масках и со смешными ужимками. По маскам и одежде видно, что это рабы.

«Ой, ой! О несчастие! – восклицает один из них, комически жестикулируя. – Пусть погубят боги скверного, недавно купленного Пафлагонца со всеми его советами! С того дня, как он влез в дом, он знай себе лупит рабов».

– Пусть погибнет этот Пафлагонец со своими клеветами, – вторит ему другой.

– Несчастный, как ты себя чувствуешь?

– Так же гнусно, как и ты!

И оба заплакали и захныкали самым жалобным образом. В толпе пробежал первый легкий порыв смеха.

– Что попусту стонешь? – продолжает первый раб – Не следует ли нам поискать спасения, чтобы больше не жаловаться?

Оба начинают думать, потирая лбы. Один предлагает бежать, но другой выражает опасение за свою шкуру. Молиться богам?

– Но разве ты думаешь, что боги в самом деле существуют? – спрашивает первый.

– Да, я думаю.

– Но какое же ты можешь привести доказательство?

– А то, что меня боги ненавидят. Разве не убедительно?

В толпе снова смешок. Между тем первый раб выступает вперед, чтобы объяснить зрителям, в чем дело.

– У нас есть господин: грубый, вспыльчивый любитель бобов[41], сын Пникса Демос[42]: брюзгливый, глуховатый старикашка…»

В рядах всадников послышался одобрительный шепот. Наоборот, где-то наверху, среди моряков, послышалось недовольное ворчание… Раб между тем продолжает:

– Прошлый месяц он купил раба-кожевника Пафлагонца, ужасного плута и клеветника. А этот пафлагонский кожевник, раскусив нрав старика, совсем подкопался под господина, обманул его лестью и опутал кожаными сетями, приговаривая ему: «О народ! Когда ты разрешишь только одно судебное дело, прими баню, получи три обола[43]. Хочешь, я приготовлю тебе ужин?» Потом он отнимает то, что приготовил кто-нибудь из нас, и подает господину; а тот и радуется! Недавно я замесил в корыте лаконское тесто[44], а он, пробегая мимо, хитростью и нахальством вырвал его у меня и предложил господину…»

Снова хохот в толпе.

– Демосфен! – кричит кто-то из верхних рядов.

– Это намек на Пилос! – шепчет кто-то из соседей Никомаха.

– Нас он прогоняет, – продолжает раб, – и не позволят никому, кроме него самого, служить господину; пока старик обедает, он кожаным кнутом отпугивает ораторов… Он доносит на нас, клевещет и вымогает у нас подарки. И мы должны давать!

Другой раб снова советует бежать. Но первый не согласен: от Пафлагонца ничего не скроешь: он одной ногой стоит в Пилосе, другой – в народном собрании. Наконец решили хлебнуть чистого – не смешанного с водой – вина: может быть, спьяна что-нибудь придет в голову. Напившись вина, решили: пока Пафлагонец спит, украсть у него оракулы – записанные предсказания богов, которые он всегда хранит при себе. Украли оракулы… Пафлагонец так крепко спал, что и не заметил. Стали читать и обрадовались:

– О мерзкий Пафлагонец! Так вот чего ты боялся с давних пор!.. Так вот прямо и говорит оракул, что явится и долгое время будет править государством кожевник Пафлагонец, грабитель и крикун, голос которого громче рева Колиберского потока. Но найдется другой торгаш-колбасник, который свергнет Пафлагонца.

И рабы решили искать всюду колбасника. Авось сбудется предсказание богов, и они избавятся от ужасного кожевника!

На сцене появляется новая фигура в безобразной маске и с лотком на голове. Рабы кидаются навстречу, горячо обнимают и ведут на середину сцены, приговаривая: «О, счастливый колбасник! Иди, милый, сюда и будь спасителем города и нас».

Колбасник ничего не понимает:

– Зачем ты мне не даешь мыть кишки и продавать колбасы, да еще издеваешься?

Рабы. Чудак! Какие там кишки! Смотри сюда: видишь ряды вон этих людей? (показывает на зрителей).

Колбасник. Вижу.

Рабы. Над всеми ними ты будешь владыкой, над площадью, гаванью и Пниксом. Будешь топтать совет, давить полководцев и ругаться в пританее[45].

Колбасник совсем удивлен:

– Да скажи же мне, как я, колбасник, обращусь в государственного мужа?

Раб. Вот оттого ты и будешь великим, что ты подлый, родился на площади и нахал.

Колбасник. Но, любезный, я ведь не обучен наукам, кроме грамоты, да и ту знаю кое-как.

Раб. Умение править народом теперь уже не требует науки и не в обычае у честных людей. Оно ушло к неучам и наглецам.

Чтобы убедить колбасника, раб читает ему оракул:

Только лишь схватит из копи орел цепконогий

Дурня Дракона, сосущего кровь, погибнет в то время

Из чесноку пафлагонцев любимая с солью похлебка,

И возвеличит бог колбасников дивною славой,

Лишь бы только они не предпочли торговать колбасою.

И объясняет потом, что это значит: колбасник погубит кожевника.

– Но я не понимаю, как же я буду управлять народом? – Все еще сомневается колбасник.

Раб. Самое пустое дело! Делай то, что и раньше делал. Смешай в одно все дела, как рубленые кишки, а народ приручай к себе кухонными словами. Все качества демагога у тебя налицо: ты родился на площади, у тебя грубый голос – значит, все есть, что нужно для государственных дел. Ну, надевай же венок, делай возлияние в честь глупости, которой служат теперь все наши ораторы, и отражай противника!

Колбасник. Но кто же меня поддержит?

Раб выпрямляется и решительным движением руки указывает на ряды всадников среди зрителей:

– Есть тысячи всадников, прекрасных мужей, которые ненавидят его. Они тебе помогут. Тебя поддержат из граждан – благородные, а из зрителей все, кто поумнее. Да ты не бойся! Здесь, в комедии, он не похож. Со страху ведь ни один мастер не хотел изготовлять его маску. Но все-таки его узнают: публика умна!

Среди публики движение. На сцене появляется Пафлагонец. Зрители из всего предыдущего прекрасно поняли, кого должен изображать Пафлагонец. Многие смотрят на Клеона. Пафлагонец с важным надутым видом выступает вперед, бормоча угрозы и проклятия всадникам. Колбасник в страхе бежит.

Раб. Эй, куда бежишь? Честный колбасник, не изменяй общему делу! (Машет рукой в сторону.) Эй, всадники! Явитесь, пора!

Появляется хор. Все хористы одеты в пышные одежды афинских всадников; по обе стороны их широких масок спускаются локоны завитых волос.

Хор.

Бейте, бейте негодяя,

Бейте нашего врага,

Вымогателя и вора…

Пафлагонец. Старцы гелиасты, братья трех оболов[46], которых я правдой и неправдой кормлю своим криком, на помощь! Заговорщики меня бьют!

Колбасник набрался храбрости и смело смотрит Пафлагонцу в лицо.

«Но я тебя криком обращу в бегство!» – кричит Пафлагонец. А хор предлагает устроить состязание: кто перекричит – тому победа. Колбасник и Пафлагонец начинают кричать друг на друга и ругаться, сопровождая это жестами, напоминающими петушиные бои. Между тем хор делится на два полухора, и каждый из них поочередно поет, ободряя колбасника.

Пафлагонец. Я обвиняю его в том, что он возит на пелопоннесских кораблях похлебку.

Колбасник. Я же клянусь Зевсом, что он вошел в совет с пустым брюхом, а вышел с туго набитым.

Пафлагонец. Когда ты будешь стратегом – я оклевещу тебя.

Колбасник. Изобью тебя как собаку.

Пафлагонец. Сдеру с тебя шкуру.

Колбасник. Изрублю тебя на колбасы.

А полухоры по очереди с торжеством поют, что, наконец, нашелся тот, кто бесстыдством победит даже Пафлагонца.

Публика начинает приходить в возбуждение. Одни громко хохочут, другие отпускают свои замечания.

– Бей его, кожевника! – кричит кто-то из крестьян.

– Клянусь Гераклом, я бы сам его побил!

– Молчи! – сердито кричат моряки.

– Сделай колбасу из него, из казнокрада! – кричат аристократы в первых рядах.

– Молчите вы, любители спартанцев, изменники, готовые отворить врагам ворота родного города! – кричит на них, потрясая кулаками, Гипербол.

Пафлагонец между тем уходит со сцены с угрозой:

– Я сейчас пойду в совет и там расскажу про все ваши заговоры, измены и ночные сходки!

Но и колбасник тоже идет в совет, чтобы там, перед лицом пританов, схватиться с врагом.

Хор между тем выстраивается в линию, лицом к зрителям. Публика стихла и насторожилась. Сейчас начнется парабаза, т.е. пение стихов, в которых автор обыкновенно объясняет, что он хочет сказать в своей комедии. Под тихие звуки флейт хор поет так, что каждое слово ясно долетает до ушей зрителя:

Нелегко для поэтов добиться того,

Чтоб комедии их здесь, перед вами,

Нами сыграны были. Сегодня ж поэт

Этой чести достоин по праву.

Ненавидит он тех, кто враждебен и нам,

Смело правду готов говорить он;

Он за правду с грозою и бурей на бой

Перед вами отважно вступает.

И долго еще пел хор, объясняя зрителям все благоразумие поэта, который зря не болтает лишних слов и просит за то себе награды.

– Что же он хочет всем этим сказать? – подумал Никомах, слушая эти длинные самовосхваления поэта. Как бы в ответ на это хор разделился на два полухора. Каждый полухор по очереди выступал вперед с пением, проходил мимо зрителей и удалялся на задний конец сцены. Один полухор пел строфы, другой антистрофы.

Первый полухор (строфа):

Владыка коней Посейдон,

Которого радует ржанье

И топота медного звон,

И юных бойцов состязанье,

Явись к нам!..

Прославим мы своих отцов,

Достойных сыновей родной отчизны:

Победы их на суше и морях

Покрыли город наш великой славой…

Как и отцы, и мы за честь считаем

Наш город и богов оборонять,

И об одном лишь просим: мир коль будет,

И станем от трудов мы отдыхать —

Нарядам нашим и кудрям не смейтесь.

«Поэт хочет прославить всадников, – подумал Никомах, – хочет показать, что они не изменники отечеству, как говорят Клеон и Гипербол, а верные сыны своей родины…»

Второй полухор между тем запел антистрофу:

Владычица града Паллада!

Царица святейшей страны,

Войною, всех выше стоящей,

И блеском поэтов своих…

Здесь ныне явись! Ты должна

Мужей возвеличить победой…

Хотим воспеть, что знаем о конях.

Хвалы они достойны: много с нами

Несли они трудов в сраженьях и боях…

Вниманье Никомаха невольно отвлеклось. Впереди еще два гражданина подняли спор, сначала в полголоса, но потом все громче и громче. Один доказывал, что поэт прав, восхваляя всадников, другой же говорил, что поэт такой же изменник, ненавистник демократии, как и сами всадники, и, наверное, получил от всадников за свою комедию немало серебра… Но соседи начали ворчать, а потом и ругать спорщиков, и они замолкли…

Но вот снова появляется колбасник. Радостно размахивая руками, он рассказывает, как он победил. Пафлагонец, придя в совет, разразился громовой речью против всадников, клевеща на них, будто они строят заговоры. Но когда он, колбасник, ворвавшись вслед за ним, крикнул во все горло, что несет радостную весть, так как никогда еще с начала войны не были так дешевы селедки, то сразу весь совет повеселел, все захлопали и повскакали с мест. Пафлагонец стал просить подождать, потому что идет из Спарты посол с предложением мира. Но все члены совета подняли крик: какой теперь мир, когда сельди так дешевы? Пусть будет война. Все перескочили через решетки и побежали на площадь.

Снова выходит Пафлагонец. Он, видимо, еще не хочет признать себя побежденным и снова бросается с бранью на колбасника.

Пафлагонец. Я погублю тебя, клянусь в том креслом в первых рядах театра, которое я получил за пилосскую победу.

Колбасник. А я вот с этого самого кресла увижу тебя в последнем ряду зрителей.

В театре – хохот. Все смотрят на Клеона, сидящего в первых рядах театра.

Пафлагонец. Привлеку тебя к ответу перед Демосом.

Колбасник. А я тебя привлеку и навру еще больше, чем ты.

Пафлагонец. Тебя, негодяй, он не послушает. А я, если хочу, так смеюсь над ним. Пойдем к Демосу!

С правой стороны сцены повернулась кулиса. На обратной ее стороне изображена дверь. Пафлагонец и колбасник подходят и стучат в дверь. Из двери показывается фигура сгорбленного старика в белой одежде. На нем маска с горбатым носом и длинными седыми волосами. Резкие черты маски сразу показывают, что старик злого нрава. Недовольным, брюзжащим голосом старик спрашивает:

– Кто там кричит? Уйдете ли вы от двери? Кто, Пафлагонец, тебя обижает?

Пафлагонец жалуется, что его бьют за его любовь к нему, к Демосу.

Демос (сердито). Кто ты такой?

Колбасник. Его соперник. Я давно люблю тебя и хочу сделать тебе добро так же, как и многие другие знатные и порядочные люди. Но мы не можем этого сделать из-за кожевника. Ведь ты, старик, хороших, знатных людей не принимаешь, а отдаешь себя в руки ламповщиков, сапожников, шорников и кожевников.

Пафлагонец. Но я – благодетель народу! Когда стратеги убежали, я поплыл и привез с Пилоса спартанцев.

Колбасник. А я так, шляясь попусту, пока другой варил, украл горшок из лавки.

Часть публики громко засмеялись. Но откуда-то сверху раздался пронзительный свист. По мере хода действия зрители все больше и больше горячились, ловя на лету каждый намек автора.

Пафлагонец. Так ты, Демос, тотчас же созови собрание, чтобы увидать, кто из нас преданнее тебе, и решай, кому отдать свою любовь.

Снова повернулась правая кулиса. Действие переносится на площадь Пникс, где обыкновенно собирались народные собрания. Старик Демос садится на камень, и Пафлагонец и колбасник начинают наперерыв увиваться и лебезить перед ним.

Пафлагонец. О, Демос! Может ли явиться гражданин, который больше любил бы тебя, чем я? С первых же дней, как я попал в совет, я для тебя открыл тьму казенных сокровищ. Одних я давил, других трепал, у третьих вымогал без всякой совести – и все для тебя, чтобы тебя порадовать.

Колбасник. А я докажу, что он тебя не любил и никогда не был предан тебе. Ты рубил персов на Марафонском поле и прославил нас победами, а сидишь на жестких скалах – и он об этом не позаботится!

И колбасник подает старику подушку. Тот сразу смягчается.

– Кто ты, муж? Уж не из сыновей ли Гармодия? Твой поступок так благороден и приятен народу.

Пафлагонец все же клянется, что он больше любит.

Колбасник. Как же ты его любишь, когда тебе не жаль смотреть, как он вот уже восьмой год ютится в бочках, щелях, башнях… Ты выталкиваешь из города послов, предлагающих мир.

Снова веселый хохот. Особенно среди рядов крестьян; и в нем потонуло шиканье, которое подняли моряки. Чувствовалось, как глубоко задел за душу этот намек крестьян, столько лет уж не знавших покоя, не раз покидавших на сожжение свои виноградники и нивы, чтобы прятаться от врагов среди городских стен и портиков, в тесноте, духоте, грязи, порой под открытым небом.

Пафлагонец. Это затем, чтобы Демос правил всеми эллинами!

Колбасник. Нет, клянусь Зевсом, ты это замыслил затем, чтобы тебе удобнее было грабить и брать взятки с союзников. Для того чтобы народ, обезумев от войны, не видел твоих проделок и ради нужды разевал бы рот перед подачками, которые ты ему бросаешь. Но… (тут актер как-то значительно взглянул на публику и произнес с воодушевлением). Но если народ уйдет в деревню, станет жить мирно, подкрепится поджаренной пшеницей, то он поумнеет и поймет, каких благ ты его лишил ради ничтожных денег!

Колбасник. Ты столько лет торгуешь кожей, но подарил ли ты ему, кого ты будто бы так любишь, хоть подошву к сандалиям?

Демос. Клянусь Аполлоном, нет!

Колбасник тотчас же подает старику пару сандалий. Демос в восторге. Колбасник дает ему также плащ.

«Нет, меня ты в лести не осилишь!» – кричит Пафлагонец и надевает на старика верхнюю одежду.

Но старик недоволен: от нее пахнет кожей.

Колбасник. Это он нарочно, чтобы тебя задушить!

Но вот старик собрался сморкаться:

Пафлагонец. О, Демос! Высморкайся и утрись об мои волосы.

Колбасник. Нет, об мои.

Пафлагонец. Нет, об мои.

Затем соперники решают испытать последнее средство и бегут на кухню за яствами.

А хор, обращаясь к народу, поет:

Дивна власть твоя, о Демос!

Ты всем людям, как тиран,

Страх ужаснейший внушаешь.

Но ввести тебя в обман

Так легко! До лести падкий,

Сам же лезешь ты в капкан.

И на чьи угодно речи

Ты готов разинуть рот,

А рассудок своевольный

Все в отсутствии живет.

Соперники вернулись и начали угощать старика лепешками, солониной, кишками. Пафлагонец вынимает с торжеством из корзины зайца. Но колбасник ради хитрости говорит: «А мне-то что? Ко мне идут вон люди – посланцы с кошельком серебра». Пафлагонец оборачивается, чтобы не подпустить их. Тогда колбасник вырывает зайца и подает старику:

Демос велит Пафлагонцу снять венок и убираться.

Пафлагонец. Увы! Свершилось предсказание бога! Прощай, дорогой венок, хоть неволей я расстаюсь с тобой. Тебя возьмет другой – равный мне по счастию, но все же не больший вор, чем я!

Демос. Скажи мне твое имя?

Колбасник. Агоракрит.

Демос. Я себя поручаю Агоракриту и выдаю ему Пафлагонца.

Колбасник. и, без сомнения, Демос, я тебе так услужу, что ты сам признаешь, что лучшого человека, чем я, ты не встречал в городе зевак!

Демос и Агоракрит уходят со сцены. Хор вновь выстраивается и поет вторую парабазу.

Закончилась комедия совершенно неожиданным образом. Агоракрит является и возвещает, что он сварил Демоса в котле и из старого негодяя вновь сделал прекрасным и молодым, каким он был когда-то, когда возлежал в дни Персидских войн на пиру с Мильтиадом и Аристидом.

Агоракрит. Вот уже скрипят двери и растворяются, встречайте радостным криком появление древних прославленных Афин!

Демос появляется в виде молодого и статного мужа, в блестящей одежде. Хор радостно и торжественно его приветствует. Первые ряды зрителей в восторге. И даже пирейские моряки и грузчики не протестуют. Торжественность минуты захватила и их. Но… после первого впечатления актеры вновь принимаются за комические ужимки.

Демос. Мне стыдно прежних ошибок!

Агоракрит. Не огорчайся! Не ты виноват, но те, кто тебя обманывал. А теперь скажи: если какой-нибудь сутяга-прихлебатель скажет: «Судьи, вам не будет хлеба, если вы не осудите вот этого обвиняемого. Что ты с ним сделаешь?»

Демос. Я его схвачу и швырну в пропасть, подвесив ему на шею Гипербола!

Хохот и крики аристократов заглушили ругательства Гипербола.

Агоракрит. А скажи: в остальном как ты будешь править?

Демос. Во-первых, я уплачу все жалованье матросам больших судов… Затем ни один гоплит, внесенный в список не перепишется благодаря хлопотам друзей… Ни один безбородый не будет ораторствовать на площади.

– И, клянусь богами, давно это пора сделать, – вслух замечает какой-то старик, рядом с Никостратом. Агоракрит между тем взывает к миру. На сцене появляются две фигуры в женских одеждах, изображающие мир.

– Их скрывал от тебя Пафлагонец, – поясняет Агоракрит.

Демос. А что ты сделаешь с Пафлагонцем за все его злодейства?

Агоракрит. Ничего больше, как передам ему мое ремесло. Сидя один у ворот, он будет торговать колбасами из ослиного и собачьего мяса, ругаться с бабами и пить банную воду.

Демос. Ты хорошо придумал. Он этого стоит. А тебя за это я приглашаю в пританей занять кресло этого изверга. Иди за мной, надев праздничный наряд. А его отведите к воротам: пусть полюбуются на него оскорбленные им чужеземцы! ·

Грянул радостный хор, и комедия закончилась веселым танцем.

Бурные крики восторга поднялись волной и перешли в целую бурю; кричали всадники с торжествующими лицами, кричали нахохотавшиеся вдоволь крестьяне, и даже среди грузчиков и матросов многие были довольны: хоть и досталось сегодня их любимцам-демагогам, но зато было смешно, а в праздник этого-то и хочется прежде всего. Радовались старики, не одобрявшие вольного духа последних дней и считавшие, что молодежь теперь портится. Правда, иные шикали, свистали, кричали, что поэт оскорбил самый город и нагло наклеветал на демократию, свободу и равенство. Но все же успех поэта был полный. «Мира, мира! Довольно войны!» – слышалось в общем шуме.

Клеон выходил из театра с потупленной головой. Вчера еще любимец толпы, народный герой, он сегодня так жестоко оскорблен и унижен! И когда изящно-одетые молодые люди кричали ему: «Пафлагонец! Продай нам колбас из собачьего мяса!» В глазах его чуть-чуть вспыхивал зловещий огонек. Он знает, что завтра опять толпа будет с восторгом внимать на площади его речам.

В доме афинянина

К. Сивков

Едва только поднялось солнце, афинянин Ксантий был уже на ногах. Зная привычку хозяина вставать рано, его домашние рабы уже поднялись к этому времени со своих постелей. Ксантий был состоятельным человеком – он вел обширную торговлю посудой, и его дом представлял собой, как говорится, полную чашу. Выстроенный из кирпича и хороших бревен и досок, он однако не поражал посетителя ни своим наружным, ни внутренним видом. Как большинство афинских домов, он был в один этаж; при входе стоял жертвенник в честь богини Гекаты и богов Гермеса и Аполлона, а на стенах сеней были рисунки и надписи, которые должны были отгонять от дома воров и злую судьбу. Чтобы попасть внутрь, посетитель должен был постучать при входе в дверь металлическим молотком; на стук молотка начинала лаять собака, и тогда выходил привратник, помещение которого находилось рядом с сенями; тут же по переднему фасаду дома были конюшни и лавки, которые Ксантий сдавал внаймы.

Переступив порог дома, посетитель попадал во двор, окруженный с трех сторон деревянными колоннами. Это была главная часть всего дома: здесь обыкновенно проводил день хозяин дома, здесь принимали гостей и обедали в хорошую погоду. Посредине двора находился жертвенник Зевсу, а по углам двора – жертвенники богам, охранителям собственности, и семейным богам. За колоннами, окружавшими двор, находились спальни, кладовые, буфеты и комнаты для гостей. Пройдя двор напрямик от входной двери, посетитель попадал в мужскую залу, где собиралось все семейство Ксантия и где находился домашний очаг в честь богини Гестии, его покровительницы. На этом очаге приносили на пятый день рождения. В семье ребенка очистительную жертву богам, обносили новорожденного вокруг очага и натирали его очистительными снадобьями; на десятый день рождения ребенка здесь праздновалось наречение ему имени, причем приносились жертвы Аполлону, Артемиде и нимфам, речным божествам, охранителям юношества. Здесь же совершались торжественные жертвоприношения в честь богов брака при выдаче замуж дочери, а также поминали жертвоприношениями умерших предков, считавшихся покровителями дома. Наконец, тут совершались возлияния водой или вином ежедневно перед трапезой, что соответствовало нашей предобеденной молитве, а также по случаю выздоровления кого-либо из членов семьи или по поводу выгодной сделки, заключенной хозяином дома.

Пройдя мужскую залу, можно было попасть на женскую половину, в так называемый гинекей; но посторонние мужчины не могли сюда входить – доступ туда был открыт только женщинам. Наконец, за гинекеем находился сад, заросший по краям тополями, кипарисами и платанами, а в середине засаженный виноградом и оливковыми деревьями. Около мужской залы были пекарня и кухня, а под двором – погреб, в котором стояли большие глиняные кувшины – амфоры, полные вина и масла, с обозначением сорта вина и года его изготовления. В углу сада была баня, которой пользовались по преимуществу женщины, так как мужчины нередко ходили в общественные бани, служившие местом встречи знакомых и потому охотно посещавшиеся афинянами.

Грязно и неряшливо было в доме Ксантия и во дворе. Печей тут не было, и в зимнее время комнаты отапливались переносными жаровнями, на которых жгли сухие поленья и смолистые стружки, печи же с трубами были лишь в кухне; для освещения употребляли все еще смолистую лучину; хотя в доме Ксантия была уже и тогдашняя (V в. до Р.Х.) афинская новинка – масляные лампы, но к ним еще как-то не привыкли и зажигали преимущественно в торжественных случаях. Дым и копоть от жаровен, лучин и ламп толстым грязным слоем покрыли стены дома, и хотя на стенах, например, мужской залы было развешено в разных местах оружие, это мало их скрашивало. Но еще грязнее было во дворе: там и сям на нем лежали кучи мусора; такая же куча лежала и у входных дверей. А между тем у Ксантия было немало рабов, которые могли бы поддерживать чистоту в доме и во дворе; но Ксантий, как и все афиняне, как-то мало обращал на это внимания, не считая, очевидно, чистоту и опрятность необходимыми принадлежностями своего жилища.

Обстановка комнат в доме Ксантия была несложна: складные стулья без спинки, кресла, лавки по стенам, сундуки, покрытые коврами и служившие тоже сиденьями, да небольшие столы для посуды, необходимой к обеду, – вот и вся меблировка парадных комнат. В спальнях стояли кровати: на четырех низеньких ножках была сделана рама с переплетом из тесьмы. На кроватях лежали матрацы из шерсти и перьев, прикрытые одеялами. Поверх лежали шерстяные подушки.

Когда Ксантий встал, раб достал из сундука, стоявшего в комнате и обитого металлическими гвоздями и бляхами, короткую белую шерстяную рубашку без рукавов – хитон, и затем плащ, состоящий из квадратного куска материи; ловким и привычным движением Ксантий обвернул этот плащ вокруг своего тела, закрыв левое плечо и спину и оставив свободной правую руку. К ногам он быстро привязал ремнями сандалии, и туалет Ксантия был кончен. Но, прежде чем выйти из дому, он совершил на домашнем очаге возлияние водой богам, зажег благовонные курения и прочитал молитву. Затем другой раб принес ему небольшой ломоть хлеба, смоченного вином; это составило его первый завтрак, и он вышел на улицу в сопровождении подростка-раба, как было в обычае среди зажиточных афинян.

Прежде всего Ксантий направился в цирюльню; сделал он это не потому, чтобы нуждался в услугах цирюльника – он, подобно большинству афинян того времени, сравнительно редко прибегал к его помощи, так как мало обращал внимания на прическу, совершенно просто обрезывая свои волосы на голове и бороде; только франты, вроде Алкивиада, щеголяли целой шапкой кудрей. Ксантий пошел в цирюльню, потому что тут он рассчитывал скорее всего узнать последние новости с театра войны; время было тревожное, сторонники Клеона взяли верх над партией мира, и была снаряжена экспедиция в Пелопоннес. Со дня на день можно было ждать известия о происшедшей там битве, которая могла оказать решительное влияние на дальнейший ход войны, что для Ксантия, как торгового человека, было далеко не безразлично: война, по-видимому, переходила на море, а это грозило сокращением морской торговли, а значит – и сокращением сбыта его товаров.

Когда Ксантий вошел в цирюльню, она была полна народом; часть пришедших брилась и стриглась, но большинство, так же, как и Ксантий, пришли для того, чтобы обменяться новостями и вновь полученные разнести потом по городу. Увидев знакомых, обычных посетителей этой цирюльни, Ксантий направился к ним, но никто не знал ничего определенного по вопросу, его интересовавшему, и он, перекинувшись с ними несколькими словами, направился на рынок. Как многие из афинян, он сам закупал провизию на рынке, не поручая этого повару-рабу, которого он отдавал на выучку к известному афинскому повару.

Сцена из жизни гинекея. Рисунок на вазе. 460—450 гг. до н.э.

На рынке стояли шум и гам; со всех сторон продавцы зазывали покупателей к своим лоткам, палаткам и подвижным лавочкам. Накупив овощей, фруктов и рыбы, Ксантий нанял посыльного, чтобы отнести все это домой, – раб, сопровождавший его, был ему еще нужен, – а сам направился в тот торговый квартал Афин, где была его лавка посуды, чтобы посмотреть, как там идут дела. Его там ждал уже крупный покупатель, которому Ксантий продал большую партию посуды. В веселом расположении духа он пошел после этого домой, когда солнечные часы, стоявшие на рыночной площади, показывали время, близкое к полудню.

Вскоре после ухода Ксантия из дому поднялась вся его семья. Два старшие сына в сопровождении раба-педагога ушли в школу, а три младших, которым не было еще и семи лет, с матерью и тремя сестрами остались дома. Заглянем теперь на женскую половину дома – в гинекей, и посмотрим, как там шла жизнь.

Афинские замужние женщины и девушки редко выходили из дому. Лишь в большие праздники покидали они гинекей для того, чтобы принять участие в какой-либо процессии, – девушкам поручали, например, нести во время празднеств священные корзины, – или чтобы посмотреть представление трагедии. Тихо и незаметно шла их домашняя жизнь в доме отца, пока, достигши 15—16 лет, они не выходили замуж, обыкновенно по указанию родителей; но и став хозяйкой дома, афинянка большую часть жизни проводила в гинекее, не принимая никакого участия ни в обсуждении, ни в решении городских или государственных дел. Такой же порядок жизни соблюдался и в доме Ксантия.

Жена его Андромаха и две старшие дочери, 13 и 15 лет, вставши, прежде всего занялись своим туалетом. По зову госпожи явились служанки-рабыни, чтобы помочь им при этом.

Сама хозяйка решила прежде всего принять ванну из подогретой воды, а потом велела служанке натереть себе тело маслом. Искусная рабыня – Андромаха держала своих служанок в большой строгости – быстро и ловко исполнила приказания госпожи, а затем помогла ей одеться. Сначала Андромаха надела спускавшийся до пят хитон из тонкой белой материи с цветной каймой внизу, а поверх него – короткую без рукавов тунику голубого цвета, украшенную вышивками. Костюм этот отличался большой простотой, и надеванье его не требовало много времени. Пока мать мылась и одевалась, одна из дочерей занялась своей прической. Сев на стул с изогнутыми ножками и изогнутой спинкой, она стала обвязывать ленту вокруг головы: взяв в рот один конец ленты и крепко держа его зубами, она другой конец, более длинный, стала обеими руками обвивать вокруг головы, а потом заколола в волосы шпильки с головой оленя на конце; служанка в это время держала перед ней зеркало с хорошо отполированной металлической поверхностью. Другая дочь в это время натирала свое лицо мазями, которые она брала из ящика, принесенного служанкой, изредка посматривая на ручного ворона с длинным, загнутым клювом, который с растопыренными крыльями сидел возле на корзине с шерстью. Потом она покрыла лицо белилами и румянами, а брови подкрасила черной краской; в уши она вдела серьги в виде маленьких лебедей из белой эмали, а на руки надела браслеты из тонкой проволоки кованого золота. Такие же браслеты – подарок отца – надела и первая дочь.

Складывание одежд. Рисунок на вазе

Между тем хозяйка дома занялась складыванием одежд. Беря одежды со стула, она складывала их одну за другой на табурет, который был подвешен на веревках к потолку, и обрызгивала каждую благовонной жидкостью из маленького кувшинчика; потом с помощью служанки она сложила длинные куски материи, заменявшие женщинам выходную одежду (пеплос) и соответствующие мужским плащам, и так же обрызгав их духами, сложила вместе с другими одеждами в сундук.

В это время старшие дочери, окончившие уже свой туалет, стали качаться на качелях, которые состояли из скамеечки на четырех ножках, подвязанной в потолку красными шнурками. Затем, выйдя в сад, они начали качаться на длинной доске, середина которой лежала на подставке, вкопанной в землю. Но не успели они как следует раскачаться, как мать, кончившая в это время складыванье одежд, позвала их в комнаты и усадила вместе с рабынями-служанками за работу.

Качанье на доске. Рисунок на вазе

Одни должны были заняться вышиваньем на пяльцах, другие – тканьем, третьи – пряденьем. Но эта однообразная работа была вскоре прервана, хотя и на короткое время, приходом гостьи-соседки, перед которой хозяйки-дочери стали выкладывать свои новые драгоценности, оживленно обмениваясь с ней сплетнями из жизни соседей. Сама же хозяйка дома, задав работу дочерям и служанкам, отправилась осмотреть свое хозяйство. Она заглянула в кладовую и проверила ключницу, отмеривавшую муку, потом зашла в кухню, где в это время готовился завтрак к приходу Ксантия, и, наконец, посмотрела, как рабы чистили ковры для мужских и женских комнат.

Так в занятиях туалетом и рукоделиями, в заботах о семье и хозяйстве и проходила обычно жизнь греческих женщин. Греки думали, что при таком порядке жизни в женщине легче всего будут поддерживаться скромность и нежность, которые они особенно ценили в своих женах и дочерях.

Свободнее всего жилось в доме Ксантия его трем маленьким сыновьям и младшей дочери; они без помехи, под присмотром няньки, могли предаваться своим играм. Пока старшие сестры и мать занимались своим туалетом, а отец отсутствовал из дому, они успевали вволю наиграться. Совсем голые (в летнюю пору) или одетые в короткие курточки, едва прикрывавшие их спины, они свободно убегали от няньки во двор, возвращались в комнаты и снова убегали в сад. Вот один из мальчиков с двухколесной игрушечной тележкой бежит по двору, держа в руке кусок пирога. За ним скачет собака, которую он дразнит, то поднося ей к носу пирог, то отдергивая руку. Но вот собака изловчилась и, подпрыгнув, выхватила пирог из рук мальчика, который с плачем побежал в комнаты к матери.

Другой мальчик скачет на палке, изображающей лошадку, и, оглядываясь назад, подгоняет ее кнутиком. Затем, бросив палку, он ловит утку и старается сесть на нее верхом, чтобы приучить ее к верховой езде. Наконец, третий умудрился запрячь в двухколесную повозочку двух собак; подгоняя их палкой вместо кнута, он быстро мчится на них кругом двора, ловко направляя их на поворотах вожжами из веревочек и подражая одному из старших братьев (живущему отдельно от отца), о победе которого на Олимпийских состязаниях в беге на колесницах он много слышал от взрослых. Утомившись беготней, дети идут в сад, где, выбравши место попросторнее, начинают запускать змеев. Потом, соединившись вместе с маленькой сестрой, которая до того играла одна в куклы, они начинают вчетвером играть в «короли» и в жмурки.

Мальчик, дразнящий собаку, и мальчик, едущий на собаках.

Рисунки на вазах

Между тем время подошло к полудню, и Ксантий вернулся домой. Он совершил на домашнем очаге благодарственное возлияние богам за выгодную сделку по продаже своего товара, а потом, после нового предтрапезного возлияния, вся семья уселась за завтрак. Он состоял из овощей, рыбы и фруктов.

Бой петухов. Рисунок на вазе

Затем Ксантий, бывший в хорошем расположении духа, решил показать семье бой недавно купленных им за дорогую цену петухов и перепелов. Петухов накормили чесноком и луком, чтобы усилить их воинственный жар, а потом поставили на особом столе с высокими бортами и надели на шпоры бронзовые наконечники. Когда слуги выпустили их из рук, петухи ожесточенно налетели друг на друга, и не прошло минуты, как один упал с проклеванной головой. Ксантий рассердился, что слуги не разняли вовремя петухов, и приказал выпустить перепелов.

Они набросились друг на друга не менее ожесточенно, чем петухи, но слуги успевали вовремя разнимать их, и бой перепелов окончился благополучно: они только потрепали перья друг у друга.

Когда петухов и перепелов рассадили по клеткам, Ксантий опять ушел из дому, так как должен был присутствовать в народном собрании, сказав при этом, что не вернется и к вечеру, потому что приглашен на пир к богачу-соседу Меланхру. После его ухода женщины вернулись в гинекей и принялись за свои прежние занятия, а дети опять побежали в сад, который скоро огласился их громкими криками и смехом.

Дом Меланхра, к которому после окончания народного собрания пошел на пир Ксантий, состоял из таких же частей, как и дом Ксантия, но превосходил его размерами и красотой украшений: колонны во дворе и внутри дома были не деревянные, а мраморные и значительно выше, двери блистали медными и серебряными украшениями, стены были расписаны картинами, а полы выложены разноцветными плитками; мебель была более тонкой и изящной работы.

Когда Ксантий пришел к Меланхру, то еще никого из приглашенных хозяином лично или через невольника друзей и знакомых не было, так как в Афинах считалось неприличным приходить слишком рано против назначенного часа, и никто не хотел прийти первым. Утешая себя тем, что надо же кому-нибудь быть первым, Ксантий стал беседовать с хозяином в ожидании других гостей. Ждать пришлось недолго, и вскоре один за другим стали приходить приглашенные; некоторые из гостей пришли со своими знакомыми, незваными гостями, что было принято в Афинах и повело к тому, что мало-помалу образовался особый разряд людей, так называемых паразитов, которые кормились подачками со стола богатых и являлись часто на пир совсем без зова; пришло также несколько близких знакомых, которые по праву дружбы с хозяином могли приходить без приглашения. Большинство гостей, согласно обычаю, взяли перед приходом ванну и надушились. Все были тщательно одеты.

Когда гости входили в дом, то рабы снимали с них обувь и мыли им ноги; затем пришедшие расположились на полукруглых кушетках, покрытых мягкими и пушистыми тканями разных цветов, по два и по три человека на каждой, вокруг столов, не превышавших вышиной борта кушеток; облокотись на туго набитые подушки, лежавшие у борта кушеток и покрытые узорчатыми наволочками, гости таким образом полулежали, полусидели около столов. Когда гости разместились на отведенных хозяином местах (самое почетное место было по правую руку хозяина), явились слуги и принесли воды для мытья рук и полотенце для вытиранья. Это было тем более необходимо, что афиняне ели руками – вилок и ножей у них за столом не было, и только жидкие кушанья ели ложками. Салфеток и скатертей за столом тоже не было, и руки очищали или хлебным мякишем, выкидывая его потом собакам, или особо приготовленным для этой цели тестом. Затем выбрали председателя пира, пожилого афинянина Фрасибула, который установил, как нужно смешивать вино с водой и как пить его потом, и слуги сейчас же, согласно его приказанию, смешали вино с водой.

Меланхр не пожалел денег для угощения своих друзей и знакомых; большой хлебосол, он любил и умел устраивать у себя пиры. Обед, приготовленный его поваром с несколькими помощниками, удался на славу. Он состоял из трех перемен. Сначала были поданы искусно приготовленные овощи – салат, капуста, стручки, вместе с грибами, трюфелями, маслинами и каперсами. К этим блюдам был подан хлеб разных сортов, положенный в низкие овальные корзины с ручками; тут был пресный, квасной, пшеничный и ячменный хлеб, жареный на вертеле и испеченный в печи; тут же были пироги, начиненные творогом.

Пир. Художник А. Фейербах. Между 1871 и 1874 гг.

За растительными блюдами, составлявшими первую перемену обеда, последовали мясные: жареный заяц, серый дрозд, рыба под соусом, черепаха, раки и угри из Копаидского озера. После этих двух перемен обеда, во время которых не пили вина, гости вымыли руки, возложили на свои головы венки из цветов и выпили цельного, не смешанного с водой вина в честь «доброго духа», гения, из особых, назначенных для этого, бокалов. В это время слуги убрали столы, смели с пола крошки хлеба и кости и внесли новые столы, на которых был сервирован десерт. Тут были: сыр, винные ягоды, орехи, миндаль, каштаны, соленые пироги и тмин, а затем – для возбуждения жажды – чеснок, лук и соль. Во время десерта гости совершили возлияние из вина, смешанного с водой (1 часть вина на 2 части воды) из чаш с двумя ручками (кратеров): первое возлияние они совершили в честь олимпийских богов, второе – в честь героев, а третье – в честь Зевса Охранителя; потом под аккомпанемент кларнета все пропели пеан – торжественную молитву.

Тогда вошел сиракузянин, который привел искусную флейтистку-танцовщицу, замечательную своими фокусами, и очень красивого мальчика, хорошего игрока на кифаре и плясуна. Эти редкости он показывал, как чудо, и брал за это большие деньги, но Меланхр решил на славу угостить и повеселить гостей, и не жалел затрат. Когда флейтистка стала играть на флейте, а мальчик на кифаре, гости сразу повеселели. Потом девушка передала флейту мальчику, а какой-то человек, стоявший около нее, подал ей двенадцать обручей. Взявши их, она начала танец, во время которого подбрасывала их вверх, раскачивая и бросая ровно настолько, чтобы в такт танца схватывать их. Затем был внесен обруч, весь утыканный мечами, острием вверх. Танцовщица прыгала через эти мечи в ту и в другую сторону и делала это очень смело и без малейшего вреда для себя… После нее стал танцевать мальчик. Отдохнувши немного от танца, он настроил кифару под флейту и вместе с флейтисткой начал играть и петь. Гости сначала внимательно слушали и хвалили, а потом занялись разговорами; они говорили о предположенном вскоре новом народном собрании, о вождях разных партий и их борьбе; другие стали спорить о новых учителях мудрости – софистах и их учении; Ксантий завел разговор с другим таким же торговцем посудой, и они стали рассуждать о том, как их знакомый торговец потерпел на днях большой убыток, так как корабль, на котором он отправил в Малую Азию большую партию товара, был разбит в море бурей.

Сиракузянин, увидев, что за подобными разговорами гости мало обращают внимания на поющих и играющих, остановил последних. Гости заметили это и, оставив разговоры, вернулись к веселью. Девушку и мальчика отпустили, и гости стали петь сами. Один из пирующих провозгласил многая лета хозяину и передал ему чашу, наполненную вином. Тот выпил вино и ответил тостом за гостей, передав чашу с вином тому из них, который провозгласил ему многая лета. Затем другой из пирующих, взяв в руки миртовую ветку, затянул песню; не окончив ее, он передал ветку гостю, сидевшему напротив, и тот продолжал песню, передав потом в свою очередь ветку третьему гостю, и т.д. Когда кончили песню, началась игра в загадки, а потом кто-то из гостей предложил играть в коттаб. Игра состояла в том, что играющий старался ловко плеснуть из чаши остаток вина на кружок, положенный на высоком шесте; если он попадал в него, кружок соскальзывал с шеста и падал на другой кружок, который при этом громко звенел. Вино при этой игре сильно разбрызгивалось по полу, по стенам и по потолку, но это мало смущало играющих. Пользуясь тем, что большинство гостей занялось пением и игрой в коттаб, несколько человек из них отодвинулись в угол залы и с азартом принялись играть в кубы – игра эта была запрещена законом; оттуда, сначала тихо, а потом все громче и громче то и дело слышалось: два, один, четыре, шесть, да стук падающих на доску кубов. Когда все три кубика показывали число 6, – такой удар считался самым счастливым, – все участники игры приходили в сильнейшее возбуждение, начинали кричать и сильно размахивать руками.

Пирушка. Рисунок на вазе. 485—480 гг. до н.э.

Было далеко за полночь, когда гости Меланхра стали расходиться; на женской половине давно уже спали. Многие из гостей, сильно подвыпившие, с шумом стали выходить на улицу при поддержке своих рабов, восхваляя хозяина и его гостеприимство и с трудом находя обувь, снятую при входе в дом. Ксантий вышел одним из первых, так как на другой день ему предстояло важное дело, и потому нужно было встать даже раньше обыкновенного.

Софисты и Сократ

В. Уланов

I. После комедии

В афинском театре только что закончилось представление комедии Аристофана «Облака». Зрители шумною толпою расходились по широким проходам амфитеатра, направляясь к центральному выходу. Оживленно и весело обсуждали афиняне новое произведение любимого автора, который не раз уже заставлял сограждан смеяться над событиями афинской жизни, над афинскими судами, правителями и даже над самим афинским демосом, выводя его пред зрителями в виде смешного, выжившего из ума старика.

На этот раз Аристофан в своей комедии зло посмеялся над новыми учителями-софистами, которые в то время появились везде у греков, распространяя просвещение среди городского населения. Часто выступали они в пурпурной одежде на торжественных собраниях в Олимпии, произнося искусные речи пред греками, собравшимися на праздник. И в других городах у софистов не было недостатка в слушателях, пред которыми они излагали последние выводы науки в виде речи или беседы. Особенно много бывало софистов в Афинах; сюда приезжали они со всех сторон; и то в роще Ликея, то в садах Академии, то в портиках храмов и в частных домах появлялась толпа людей, по большей части молодежи, окружавшей своего или заезжего софиста.

Этих-то софистов и вывел Аристофан в своей новой комедии. Комедия произвела большое впечатление на зрителей. Одни из них от души смеялись над новыми учителями; но значительная часть зрителей на этот раз была недовольна. Особенно задета была Аристофаном богатая афинская молодежь, высмеянная в «Облаках» за увлечение конными ристаниями и за расточительность; кроме того, среди зрителей было много близких учеников тех самых софистов, которых высмеивал Аристофан. Особенно возмущались два богато одетых афинянина. Судя по тому, как пред ними почтительно расступались соседи, с любопытством прислушиваясь к их горячему разговору, было видно, что это не заурядные афиняне. Один из них был уже пожилой человек, со спокойным лицом, изборожденным морщинами. Это был Критон, богатый афинянин, известный своею щедростью. Другой – юноша лет 26 – отличался поразительной красотой и живостью движений.

– Ну, что ты скажешь по поводу «Облаков», дорогой Алкивиад? – обратился к нему Критон.

– Клянусь собакой! – взволнованно ответил Алкивиад. – Этот Аристофан столько же талантлив, сколько несправедлив!

– Как всегда и подобает автору комедий, – заметил Критон.

– Уж не с вас ли списал Аристофан своих софистов? – невольно вырвалось у шедшего рядом с Алкивиадом юноши, который, по виду и произношению, казался иностранцем.

Критон и Алкивиад с удивлением поглядели на вопрошавшего. Алкивиад вспылил:

– Ты угадал, – сказал он, – Аристофан списал своих софистов отчасти спас; но его софисты похожи на нас так же, как ты – на афинянина.

Иностранец смущенно покраснел.

– Ты прав, афинянин, – сказал он Алкивиаду. – Я Симмиас, гражданин Фив, и потому не могу походить на афинянина; но если бы вы пожелали посвятить меня в суть дела, я так же усердно выслушал бы вас, как искренне смеялся, по воле Аристофана.

Алкивиад почувствовал раскаяние за свою горячность, заставившую его быть не совсем сдержанным с иноземцем.

– Если ты пожелаешь идти с нами, – сказал он, – мы охотно поможем тебе разобраться в цене того смеха, который удалось сегодня Аристофану вызвать у зрителей. Впрочем, нет, я слишком взволнован, чтобы быть беспристрастным: пусть лучше Критон начнет беседу.

В это время спутники вошли в тенистую аллею Академии. Воздух был напоен ароматом тополей и цветов. В стороне под оливами бегали мальчики; многие из них были украшены венками из белого камыша. Над головами наших собеседников широко раскинулась густая зелень платанов, шептавшихся с вязами при дуновении ветерка.

Усевшись на скамью под деревьями, Критон начал говорить.

– Если бы ты, фивянин Симмиас, знал учение разных мудрецов, начиная от древних и кончая ближайшими к нам по времени, то ты увидел бы, как причудливо спутались в комедии великие мысли божественных умов: их учение изображено здесь в таком уродливом виде, что сами эти мудрецы не узнали бы себя в изображении Аристофана. Согласись, Симмиас, что так можно писать о вещах, зная о них только понаслышке. А что касается нынешних софистов, то Аристофан глубоко не прав, видя в них только обманщиков, которые за свою ложную мудрость выжимают деньги из учеников. Конечно, в наше время есть и такие софисты; но нельзя же их ставить на одну доску с такими великими, славными учителями, как Протагор, Гиппий, Горгий, Продик.

– Да, я тоже слышал о них много хорошего, – согласился Симмиас, – но я слышал и то, что нужно иметь туго набитый кошелек, чтобы стать их учеником.

– Да, они берут плату за свое преподавание; но одно дело – при случае «выжать соки» из своих учеников за ложную мудрость, другое дело – получить справедливое вознаграждение за сообщение ученику полезных знаний…

– Мне, Критон, признаться, странно слышать это, – сказал Симмиас, – разве такие великие мыслители, как Пифагор, брали деньги за свое философствование?

– Пифагор и не задавался целью учить всех желающих разным сведениям; он сообщал свои мысли в тесном кругу друзей, куда непосвященные и не могли проникнуть; но софисты всю жизнь свою посвящают делу учительства, и что же позорного в том, если они берут плату за свои труды? Неужели от этого учение их станет менее ценным? Тебе известно, что у нас, в Афинах, раньше судьи не получали жалованья и могли быть судьями только одни богатые; теперь же все граждане участвуют в суде, так как за это получают жалованье. Скажи мне, неужели афинские суды стали менее справедливыми оттого, что судьи получают вознаграждение?

Симмиас согласился.

– Так я говорил о несправедливости Аристофана по отношению к софистам вообще. Но еще больше несправедлив он к нашему несравненному Сократу.

– А разве Сократ отличается чем от софистов, о которых ты говорил?

– Конечно, и даже больше, чем каждый из названных мною софистов один от другого. Ведь каждый из них выдается из числа других каким-нибудь особым талантом. Общее у всех софистов только то, что все они большие искусники владеть словом и другим сообщать искусство речи. В этом отношении Сократ тоже может быть назван софистом: он прекрасно пользуется изящной и тонкой речью, уменьем искусными вопросами завести противника в тупик, из которого тот и выбраться не может. В остальном Сократ сильно отличается от них. Он не столько учит своих учеников красноречию, сколько старается уяснять им разные важные вопросы, например: что истинно и что ложно, что справедливо и несправедливо, что благочестиво и грешно, что полезно и вредно. Только такого человека, который умеет правильно разбираться во всем этом, и называет Сократ знающим и добродетельным; только такому человеку, говорит он, можно доверить управление частными и общественными делами. Расходится Сократ с софистами и в вопросе о богах. Многие софисты говорят, что человеку невозможно узнать о том, что такое боги и как нужно чтить их. Сократ определенно учит, что мир существует благодаря разумному попечению о нем богов, которым люди за это должны воздавать поклонение и приносить жертвы. Больше того, Сократ в себе самом чувствует вещий голос божества.

– Что же это за божество такое? – заинтересовался Симмиас.

– Сократ называет его «Даймонион» и рассказывает об этом так: «Началось у меня это с детства: вдруг какой-то голос, который отклоняет меня от того, что я намерен делать, и так всякий раз, как я за что-нибудь принимаюсь; а склонять меня к чему-либо никогда не склоняет».

– Как же ты, Критон, смотришь на это?

– Я не сомневаюсь, что это так: только голос этот – не голос бога, а голос высокой совести Сократа: а совесть и нас часто удерживает от дурных поступков; кроме того, голос этот – голос его мудрости, которая помогает Сократу не только правильно поступать, но и предвидеть будущее…

Критон умолк. Алкивиад, слушавший Критона с неменьшим вниманием, чем Симмиас, горячо заговорил: «А вот я расскажу тебе, иностранец, о том, чем Сократ особенно дорог своим ученикам, которых он называет товарищами. В своих учениках он выше всего ценит дружбу, и доступен для юношей, как и для мудрецов, для богатых так же, как и для бедных; он ни с кого не берет платы, и речи его для всех понятны и назидательны. Когда слушаешь Сократа, то сперва его обыкновенная речь кажется слишком простою; его отдельные выражения – даже грубыми. Но если углубиться в эти речи и постигнуть их смысл, то найдешь, что они имеют более глубокое значение, чем какая бы то ни было человеческая речь. Его речи вызывают слезы из глаз моих, и я видел, что он оказывал такое же влияние и на многих других. Я слышал Перикла и других превосходных ораторов, и мне нравились их речи, но они никогда не производили на меня подобного действия, они не нарушали покоя моей души, не возбуждали во мне раскаяния. Речи Сократа довели меня, наконец, до убеждения, что едва ли стоит жить тою жизнью, какую я вел до этих пор.

Алкивиад умолк. Его возбужденная речь произвела на Симмиаса сильное впечатление. После минутного молчания он сказал новым своим знакомым: «Благодарю Зевса, что он послал мне вас: откровенно признаюсь, что вы заинтересовали меня вашим Сократом больше, чем Аристофан своим. Я бы хотел сам увидеть и послушать этого мудреца».

– Чего проще, – живо подхватил Алкивиад. – Ты, наверно, завтра увидишь и услышишь его, если потрудишься пойти на площадь: его всегда можно встретить на рынке или в портиках храмов.

– А как я узнаю его?

– О, его трудно не узнать, – воскликнул Алкивиад, – его наружность невольно привлекает внимание всех. Когда ты увидишь человека невысокого роста, тучного и коренастого, с неправильными плечами; к тому же лысого, с глазами навыкате; который напомнит тебе сатира Марсия[47], как его изображают художники, причем этот некрасивый, плохо одетый и босой человек будет окружен почтительной толпой стройных юношей и почтенных старцев, бедных и богатых, со вниманием прислушивающихся к его речам, то знай: пред тобою Сократ.

– Ну, где ему, иностранцу, ловить по рынкам и площадям Сократа, – возразил Критон. Если ты, Симмиас, действительно желаешь видеть нашего учителя, то зайди завтра с восходом солнца ко мне, и мы вместе отправимся к Сократу.

Порешивши на этом, собеседники разошлись, так как был поздний час.

II. Во дворе у Сократа

С восходом солнца Критон с Симмиасом уже входили во двор Сократа. Первое, что бросилось фиванцу в глаза, это ветхость и страшная запущенность построек. Видимо, хозяину было не до забот о процветании дома. Во дворе ходил сам Сократ с молодым афинянином Иппократом. Сократ о чем-то спрашивал Иппократа, по-видимому, стараясь навести его на какое-то решение.

– Признаться, Сократ, сказал Критон, мы думали застать тебя еще в постели, а ты уже, кажется, о чем-то рассуждаешь с Иппократом.

– Да, и уже давно, – сказал Сократ. – Среди ночи – было еще совсем темно – Иппократ сильно постучал ко мне в дверь палкой, и, когда ему отворили, он стремительно влетел ко мне, громко крича: «Сократ, проснулся ты или спишь?» А я, узнав его голос, говорю: «Это – Иппократ. Не с вестью ли о чем новом?» – «С вестью, – говорит, – но только с доброй вестью». – «Чего же ради, – говорю, – ты такую рань явился?» А он, подойдя ко мне, таинственно шепчет: «Протагор приехал. Ей-богу, – говорит, – ввечеру…» И с этими словами, ощупавши кровать, сел у меня в ногах. А я, зная ретивость Иппократа, говорю: «Чего ты так волнуешься, уж не обижает ли тебя чем-либо Протагор?» А он смеется: «Да ей-богу, – говорит, – обижает тем, что он один мудр, а меня мудрым не хочет сделать. Из-за этого-то я и теперь пришел к тебе, чтобы ты поговорил с ним насчет меня. Ведь все, Сократ, расхваливают этого человека и говорят, что он из всех самый мудрый. Ну отчего бы нам не пойти к нему, чтобы захватить его дома? А гостит он, как я слышал, у Каллия, пасынка Перикла; ну, идем же!..» А я говорю: «Не сразу, мой милый, – рано еще: а вот встанем и выйдем во двор и будем прохаживаться и разговаривать, пока станет светло; тогда и пойдем». И с этими словами мы поднялись и стали прохаживаться по двору.

– А о чем же теперь-то вы разговаривали? – полюбопытствовал Критон.

– А вот я допрашиваю Иппократа, знает ли он того, кому стремится вверить свою душу. Ну, скажи же мне, Иппократ, кто такое, по-твоему, Протагор?

– Софист, – ответил Иппократ.

– Ну а софист, по-твоему, что?

– Я полагаю, – сказал Иппократ, – как и имя показывает, что это – мудрец.

– В чем же он мудр? – продолжал допытываться Сократ.

– Я думаю, в том, – ответил Иппократ, – что умеет и сам говорить прекрасные речи и своих учеников научить тому же.

– О чем же говорится в этих речах? – не отступал Сократ.

– «Я думаю, что софист излагает в них то, что ему самому наиболее известно.

– Ну, а что же такое особенное знает софист?

– Ей-богу, ничего больше не могу тебе сказать, – растерялся совсем Иппократ.

– Ну, как же это, – заметил укоризненно Сократ, – ведь если бы тебе нужно было поручить кому-нибудь свое имущество или врачу свое тело, мало ли ты передумал бы, поручать или нет, да и друзей, и домашних призывал бы на совещание и рассматривал бы дело целыми днями. А вот насчет души, которую ты ведь почитаешь за нечто большее, чем имущество и тело, ты ни с отцом, ни с братом не совещался, ни с кем-нибудь из нас, товарищей – вверять ли тебе или нет твою душу этому пришлому чужеземцу.

Иппократ, выслушав это, сказал:

– Так оно выходит, Сократ, из твоих слов.

Посмотревши на солнце, Сократ поправил свой ветхий плащ и сказал: «Ну а теперь пойдемте послушаем этого человека, а послушав его, и с другими побеседуем: Протагор ведь там, должно быть, не один».

С этими словами Сократ и его спутники двинулись к выходу.

III. В доме Каллия

В оживленной беседе о вчерашнем представлении «Облаков» вошли они во внутренний двор роскошного дома Каллия.

Двор этот поражал чистотой и красотой убранства. В середине его помещался круглый каменный водоем, кругом которого шли красивые клумбы цветов. По четырем сторонам двора тянулись крытые портики. Между колоннами одного из портиков прохаживался маститый Протагор; по одну сторону от него почтительно следовал хозяин дома, Каллий (пасынок знаменитого Перикла), со своими братьями и гостями. За ними следовала целая толпа, по-видимому, чужеземцев, которые благоговейно прислушивались к речам мудреца. Это были ученики Протагора, которые присоединялись к нему почти в каждом городе, чрез какие он проходил; в числе их было несколько афинян.

В противоположном портике на высоком кресле восседал Гиппий Элидский; вкруг него на скамьях разместились известный врач Эриксимах и несколько знатных афинян и чужеземцев. К ним-то первым и подвел Сократ своих спутников. Подошедшие, не желая прерывать беседы, прислушались к ней. Собеседники Гиппия расспрашивали его о разных небесных явлениях, о солнце, звездах и планетах, о затмениях и т.п., а он всем им разбирал и растолковывал то, о чем они спрашивали.

Повернувшись в сторону подошедших, Гиппий сказал:

– А, и Сократ к нам пожаловал?

– Да, как видишь, – ответил Сократ. – Проведав о прибытии мудрых, я поспешил побеседовать с ними. Что так долго, любезный Гиппий, не жаловал к нам в Афины?

– Был очень занят, Сократ, поручением, которое возложила на меня родная Элида: мне поручено было согражданами вести переговоры со Спартой и другими городами.

Сократ, обратившись к Ипократу, заметил:

– Ты хотел поучиться мудрости у Протагора; но вот муж, – показал Сократ в сторону Гиппия, – который поражает многосторонностью своих познаний. Мне говорили возвратившиеся с Олимпийских игр, какое удивление вызвал ты, Гиппий, у всех собравшихся там. Твои речи, по изяществу стиля и по силе доказательств, зачаровывали слушателей. Сильное впечатление произвели и твои трагедии, хвалебные гимны и стихотворения; но что особенно поражало всех, это составленные тобою правила, касающиеся составления судебных речей, стихосложения и музыки, а также правописания. Рассказывали мне и о твоем искусстве запоминания, как ты, не сбиваясь, повторял пятьдесят только что произнесенных имен. В довершение всего ты показал себя сведущим в разных ремеслах настолько, что все твое богатое одеяние, начиная с сапог и гребешка и кончая пурпурным плащом и персидским поясом, было сделано самим тобою. Человек, так много знающий и умеющий, всегда может быть полезным учителем юношей…

Сократ произнес эти слова с большою искренностью, и вполне понятно: он считал знание за высшую добродетель. Гиппий, по-видимому, был польщен похвалою афинского мудреца и сидел молча, с опущенными глазами.

– Не написал ли ты чего-нибудь нового, чем бы мог поделиться с нами? – обратился Сократ к Гиппию.

– Недавно мне пришлось быть в Спарте, где особенно интересуются великими деяниями старины, родословиями героев, выводом колоний, рассказами об основании древних городов и вообще всем тем, что бывало в старину; большой интерес проявляют спартанцы и к вопросу о наилучшем воспитании юношей. Беседы в Спарте на эти темы побудили меня написать сочинение о том, чем должно заниматься юношам.

– Последняя работа, должно быть, особенно интересна для моих друзей: не поделишься ли ты с нами своими мыслями по этому вопросу?

– Это сочинение я намерен послезавтра прочесть в училище Фейдострата; меня об этом просил мой приятель Эвдик. Мне бы хотелось, чтобы ты сам присутствовал при этом и других привел бы, по своему выбору.

– Вот и прекрасно, – согласился Сократ, – значит, – сказал он, обращаясь к своим спутникам, – Гиппий от нас еще не уйдет; а теперь пойдемте послушаем другого мудреца, Протагора.

Поднявшись в портик, Сократ и его спутники подошли к Протагору. Сократ сказал ему: «К тебе, Протагор, мы пришли, я и вот он, Иппократ».

– Хотите ли вы наедине разговаривать со мною или же при других? – спросил Протагор.

– Дело в том, – сказал Сократ, – что вот Иппократ, из большого и состоятельного дома, хочет стать влиятельным в нашем городе, а таким, по его мнению, он сделается, если поучится у тебя. Теперь ты сам и реши, следует ли тебе разговаривать с нами об этом наедине или при других.

На это Протагор сказал: «Я открыто признаю, что я софист и воспитываю людей, и ничего ужасного я не претерпел из-за признания себя софистом, хотя занимаюсь этим давно, да и всех-то моих лет уж очень много: нет среди вас никого, кому я по возрасту не мог бы быть отцом. Поэтому будемте разговаривать при всех».

Это показалось дельным. Все присутствующие взялись за скамьи и кровати и расположили их около Гиппия. Подошли и другие софисты. Когда все уселись, Протагор спросил: «Ну, так теперь вот в их присутствии скажи, Сократ, зачем пришел ты ко мне с этим юношей».

– Я уже говорил, – пояснил Сократ, – что Иппократ желает у тебя поучиться; и ему заранее хотелось бы услышать, чему ты можешь его научить.

– Я не люблю мучить своих учеников сухими упражнениями в математике, астрономии, в геометрии и музыке: все это успело юноше надоесть в школе, где он обучался в отрочестве. Я даю им живое знание – наставления, как можно лучше управлять собственным домом и быть наиболее сильным в делах и речах судебных и государственных.

– Значит, ты предлагаешь Иппократу поучиться у тебя гражданскому искусству и сделать его хорошим гражданином?

– Так.

– Конечно, это ты, Протагор, можешь сделать лучше, чем кто-либо другой: известно ведь, как благоденствуют жители колонии Фурий, для которых ты написал законы. Но я все же сомневаюсь, чтобы можно было научиться гражданской добродетели, как какому-нибудь ремеслу, ведь тогда всякий гражданин мог бы быть и хорошим стратегом, и правителем, и законодателем.

– А разве в Афинах не все граждане имеют право участвовать в управлении и законодательстве? – спросил Протагор.

– Все участвуют, и каждый гражданин, получивший наибольшее количество избирательных бобов, может стать правителем и стратегом, хотя бы он и не представлял себе точно своего дела. Вот это-то мне и дивно, Протагор, что в делах государственных у нас смело подают советы все – плотники, медники, и сапожники, и купцы, и судохозяева, богатые и бедные, благородные и безродные, как будто всем им известно искусство управления больше, чем какое-либо ремесло, и за это их никто не считает выскочками и не смеется над ними; а если сапожник начнет советовать плотнику, или пирожник станет указывать архитектору, то это считают дерзостью, достойною осмеяния. Отсюда следует, что, для того чтобы другие принимали наши советы в ремесленных делах, нужно, чтобы мы сами знали данное ремесло; а для подачи совета в управлении не требуется никаких познаний; его могут давать и не обученные этому люди. Кроме того, Протагор, если бы искусству управления можно было научиться, то дети таких мудрых правителей, как Перикл, стали бы, по примеру и научению отцов, такими же знаменитыми, как они; но мы пока этого не видим, да и сами они не говорят об этом.

– Послушать тебя, Сократ, – сказал присутствовавший здесь старый софист Алкидамант, – так выходит, что люди родятся: одни – правителями, другие – подданными, одни – господами, другие – рабами. Таково мнение большинства людей нашего времени. Но так ли бывает на самом деле? Божество создало всех свободными, а природа никого не сотворила рабом. На наших глазах многие свободнорожденные и даже благородные попадают в рабство, а рабы получают свободу и становятся влиятельными людьми.

– Что Алкидамант сказал о рабах и свободных, – подхватил софист Ликофрон, – то я должен сказать о благородных и низких родом: благородство называю я пустым звуком, так как, по правде и по природе, благородные ничем не отличаются от неблагородных.

– Конечно, – согласился с ним и Гиппий Элидский, – несмотря на то что мы собрались сюда из разных государств: Протагор – из Абдеры, Сократ – из Афин, я – из Элиды и т.д., тем не менее все мы, как люди, сродники, свойственники и сограждане по природе. Такими же являются по отношению друг к другу и все люди, и им всем следует принимать одинаковое участие в решении дел, до них относящихся.

После Гиппия заговорил Протагор:

– Я тоже думаю, Сократ, что афинский строй является наилучшим, потому что в управлении Афин принимают участие все граждане. Так и должно быть. Ведь, чтобы быть справедливым судьею и законодателем, для этого необходимо иметь главным образом стыд и совесть; а это свойственно в большей или меньшей степени всем людям. Рассказывают, что Гермес, при устройстве жизни людей, спросил Зевса: «Дать ли правду и стыд только некоторым людям, как поэтический или музыкальный талант, или же всем?» – «Всем, – сказал Зевс, – пусть все их имеют, иначе не бывать справедливости меж людей. И закон положи от меня, чтобы всякого, не способного принять стыд и правду, – убивать, как язву». А что ты, Сократ, говоришь, будто нельзя стать хорошим гражданином, научившись этому от других, – иначе бы, мол, дети Перикла стали такими же знаменитыми, как их отец, то на это я тебе скажу следующее:

Для того чтобы стать выдающимся правителем, нужно иметь выдающиеся способности, но, чтобы быть хорошим гражданином, для этого нужно только учиться правилам общественной жизни. Дикари, которые с детства не обучались этому, не могут сравниться с заурядными гражданами; а если заурядный гражданин лучше дикаря, то это оттого, что он в детстве учился в семье, затем в школе, далее у софистов, а в зрелом возрасте продолжает обучаться гражданской доблести в судах, в народном собрании, где он наглядно узнает, что такое закон и как нужно действовать на благо государства. Значит, не что другое, как учение делает обыкновенного гражданина выше дикаря.

Когда Протагор это произнес, то присутствующие одобрительно зашумели:

– Как хорошо он говорит! – раздавалось с разных сторон. Сократ, внимательно слушавший софистов, наконец произнес:

– Как благодарен я тебе, Иппократ, что ты уговорил меня прийти сюда: ведь много для меня значит узнать то, что я выслушал от Протагора и других софистов. Я не могу согласиться только с одним, что эти мудрецы оправдывают такие порядки, при которых управление может попасть в руки неподготовленного человека. Ответь мне, Протагор: когда ты пускаешься в морское плавание, то какому кормчему скорее доверишься ты, тому ли, который больше всех опытен, или тому, кто избран в кормчие по жребию, не имея в мореплавании достаточных знаний?

– Наиболее опытному, – ответил Протагор.

– Ну а когда тебе приходится отдавать свое имущество в управление постороннему человеку, по жребию ты выбираешь себе управителя или отыскиваешь такого, который проявил уже себя, как опытный хозяин?

– Конечно, последнему, – ответил Протагор.

– И врача избираешь ты себе не по жребию, а самого знающего, – продолжал Сократ. – Как же можно по жребию выбирать правителей, которым вверяется жизнь и имущество целого государства, если в частной жизни мы этого не делаем? Только знающий человек достоин доверия, потому что знание – высшая добродетель. Поэтому я говорю: управление государством нужно вверять не знатным или бедным, не рабам или свободным, а людям знающим, как управлять. И если ты можешь научить Иппократа этому знанию, ты принесешь и ему и государству большую пользу.

Софисты долго спорили с Сократом по этому и по многим другим вопросам, к великому удовольствию присутствующих, которые, слушая мудрецов, и сами проникались их мудростью.

IV. Суд над Сократом

Так учил Сократ своих друзей, сограждан и всех, кто желал вступать с ним в беседу. Учил тому, как наилучшим образом жить и относиться к своим обязанностям, как относиться к людям, и всем внушал одну мысль: «Познай самого себя, узнай свои силы, прежде чем приниматься за какое-нибудь дело, тогда и сам не попадешь в беду, и других не обманешь несбыточными обещаниями. Многих беседы Сократа привлекали и делали его близкими друзьями и почитателями; но еще больше было у него врагов. Одни враждебно относились к Сократу, считая вообще новое просвещение вредным для старых, добрых нравов народа; другие были обижены Сократом во время беседы с ним, когда Сократ им доказывал, что они не знают того, о чем берутся рассуждать.

В числе учеников Сократа были Критий и Алкивиад; первый сделался участником афинской тирании Тридцати, второй был обвинен в оскорблении богов. Враги Сократа ставили и это ему в вину. Но возраставшее количество врагов не смущало мудреца; он учил до глубокой старости.

Но в конце концов его предали суду. Однажды в Афинах, на площади, появилось объявление: «Мелит, сын Мелита, из общины Пифейской, обвиняет Сократа, сына Софрониска, из общины Алопека. Сократ виновен в том, что он не признает богов, которых признает город; причем ставит на их место новые божества; он виновен и в том, что развращает юношество. Повинен смерти».

Враги Сократа, узнавши об этом обвинении, возрадовались; друзья же не столько испугались, сколько были возмущены несправедливостью обвинения, так как все знали Сократа за человека набожного, благочестивого и видели великую пользу его учения для юношей и для взрослых.

Настал день суда. Громадная толпа народа наводнила площадь. Слишком известен был афинянам старый мудрец Сократ, и всякий старался послушать его оправдательную речь пред судьями, послушать того, который так часто многих обличал.

Судьями в то время в Афинах были выбранные из народа присяжные (суд гелиастов). В числе 556 судей были почитатели Сократа, были и его враги; в рядах последних было много таких, которые склонны были обвинить в лице Сократа всех вообще софистов за разрушение старых нравов и верований, ставя им в вину те несчастия, которые претерпели Афины в последнее время. Много было тут и таких, которые могли оправдать или обвинить Сократа, смотря по тому, как он будет вести себя на суде. Если бы Сократ умолял и унижался, позволил бы своим друзьям защищать себя, а родным стонами и мольбами разжалобить судей, то, несомненно, большинство оправдало бы Сократа. Но мудрец держал себя с большим достоинством на суде. Получалось такое впечатление, как будто не его судят, а он судит их. Он заявил, что не считает себя виновным в обвинении и никогда не откажется от того учения, которое он всю жизнь свою сообщал гражданам. Не наказания, а награды требовал себе Сократ за свою жизнь и деятельность.

«Афиняне, – говорил он, – какое же наказание должен я положить себе сам? Такое, конечно, которое я, по совести, заслуживаю. Какое наказание или какой штраф заслужил я, не знавший покоя в продолжение всей моей жизни, пренебрегавший всем, что для людей составляет главный предмет стремлений? И все это – для того чтобы убеждать каждого из вас не заботиться о своем имуществе раньше, чем о себе самом, как бы ему стать наилучшим и умнейшим. Итак, чего же я заслуживаю за это? Чего-нибудь хорошего, мужи афиняне, и притом такого, что наиболее отвечало бы человеку моего положения. Ну, а что же подходит больше всего человеку заслуженному и в то же время бедному, который нуждается в досуге для вашего же наставления? Самым подходящим, по-моему, для такого человека является получать даровой обед в пританее»[48].

Судьям не могла понравиться такая речь обвиняемого, и они большинством – 361 голоса против 195 – присудили Сократа к смерти…

Друзья Сократа были неутешны; один только он был по обычаю спокоен и обратился к судьям с такою речью: «Немного не захотели вы подождать, афиняне, а ведь от этого пойдет о вас дурная слава между вашими недругами, и они будут обвинять вас в том, что вы убили Сократа, известного мудреца. Мудрецом будут называть меня не потому, что я в самом деле такой, а чтобы сильнее хулить вас. Вот если бы вы немного подождали, тогда бы это случилось для вас само собою: подумайте о моих годах, как много уже прожито и как близка смерть. Это я говорю не всем вам, а тем, которые осудили меня на смерть. А еще вот что хочу я сказать этим самым людям: быть может, вы думаете, что я осужден, потому что у меня не хватило слов, которыми я мог бы склонить вас на свою сторону, если бы считал нужным делать и говорить все, чтобы уйти от наказания. Вовсе нет. Не хватить-то у меня, правда, не хватило, только не слов, а бесстыдства и желания говорить вам то, что вам приятно, – вопия и рыдая, делая и говоря все то, что вы привыкли слышать от других, но что я считаю себя недостойным… Я не раскаиваюсь в том, что защищался таким образом, и предпочитаю скорее умереть после такой защиты, тем остаться жить, защищавшись иначе. Ведь на суде, так же, как на войне, не следует избегать смерти во что бы то ни стало, всякими способами без разбора, как напр. бегством, жалкими мольбами и проч. От смерти, мужи, уйти не трудно, гораздо труднее уйти от нравственной порчи. Теперь, мои обвинители, предсказываю вам, что будет с вами после этого. Я утверждаю, мужи, меня убившие, что тотчас за моею смертью придет на вас мщение, которое будет много тяжелее для вас моей смерти. Ведь, убивая меня, вы думали избавиться от обличителя вашей жизни; а случится с вами совсем обратное: больше будет у вас обличителей – тех, которых я до сих пор сдерживал и которых вы не замечали, и они будут тем невыносимее, чем они моложе. В самом деле, если вы думаете, убивая людей, тем удерживать их от порицания вас за то, что живете неправильно, то вы неправильно это думаете. Ведь такой способ защиты и не вполне возможен и не хорош, а вот вам способ самый хороший и легкий: не закрывать рта другим, а стараться быть самим как можно лучше. Ну вот, предсказавши это вам, которые меня осудили, я ухожу от вас.

«Теперь я хочу побеседовать с теми, которые меня оправдали… Похоже, что все это произошло к моему благу, и быть не может, что смерть есть зло». И Сократ начал доказывать, что смерти бояться нечего: она является одним из двух – или полным уничтожением, или переходом в другое существование. В первом случае смерть – покойный сон без всяких видений; если же со смертью человек переходит в другую жизнь, где царствует правда, где обитают тени великих мудрецов, где не зажимают рта и не осуждают праведников на смерть, потому что там все бессмертны, то такой переход к новой жизни является только благом.

«Вот почему, – сказал Сократ, – я сам не пеняю на тех, кто приблизил меня к смерти… Ну, вот уже пора уходить мне, чтобы умереть, вам – чтобы жить, а кто из нас идет на лучшее, это ни для кого не ясно, кроме бога».

V. Смерть Сократа

Сократа заковали в цепи и отвели в тюрьму, где он провел 30 суток, потому что в это время был отправлен на Делос священный корабль, до возвращения которого нельзя было никого казнить. Тюремщики полюбили Сократа и не препятствовали его ученикам навещать его и наслаждаться беседою с учителем.

Раз пришел в темницу Критон ранее обыкновенного и объяснил Сократу: корабль, которого ожидали из Делоса, показался уже в виду Афин. Завтра, вероятно, Сократу придется умереть. «Зачем оставаться здесь и ждать смерти? Все приготовлено к побегу: стража подкуплена, – сказал Критон, – сумма, которую просят за освобождение тебя отсюда, не слишком велика. Моего состояния на все это, я полагаю, хватит. Кроме того, Симмиас из Фив привез с собою деньги, нужные для исполнения этого плана, и многие другие также готовы отдать все свои средства в твое распоряжение. Будь уверен, что куда бы ты ни отправился, везде ты будешь любим…» Критон долго уговаривал Сократа. Но Сократ остался непоколебим. «Важно не то, – говорил он, – чтобы жить как-нибудь и во что бы то ни стало, но жить по указаниям правды и чести. С этим мы оба согласны, и я спрашиваю: справедливо ли будет оставить мне темницу против воли афинян? Уйти отсюда – это значит нарушить законы. Я в тюрьму вошел невиновным, а уйду отсюда виноватым? Разве такой пример должен я дать моим друзьям и ученикам? Поэтому, Притон, оставим разговор о побеге и пойдем по тому пути, который приготовило нам божество…»

О последних часах жизни Сократа присутствовавшие при этом ученики рассказывали так: «Мы и в этот день пришли, как обыкновенно приходили, в здание суда, рядом с тюрьмою. Когда мы вошли, у Сократа была его жена Ксантиппа, с ребенком на руках. Она сидела рядом с ним на его кровати.

Как только Ксантиппа увидала нас, она стала плакать и приговаривать жалостные речи, которые обыкновенно говорят женщины в таких случаях: “Вот друзья твои последний раз будут говорить с тобой и ты с ними” и т.п.

Сократ старался успокоить ее и просил на время оставить нас одних с ним. Когда Ксантиппа ушла, крича и колотя себя в грудь, Сократ, согнув ногу, стал потирать ее рукой, и, обращаясь к нам, сказал: “Вот, друзья мои, удивительная вещь, как удовольствие связано с страданием! Мне было больно от оков, а теперь, когда их сняли, я испытываю особенное удовольствие. Вероятно, боги, желая примирить две противоположности – страдание и удовольствие, связали их цепью, так что нельзя испытать одно без другого”. Сократ хотел еще сказать что-то, но, заметив, что Критон тихо разговаривает с кем-то за дверью, спросил, о чем он говорит.

– А вот тот, который должен дать тебе яд, – сказал Критон, – говорит, что тебе надо говорить как можно меньше. Он говорит, что те, которые разговаривают перед принятием яда, разгорячаются, а тогда яд слабо действует, и приходится пить вдвое и втрое больше.

– Ну что ж! – сказал Сократ. – Выпьем и вдвое, и втрое, если понадобится, а я думаю, что мне не надо упускать случая поговорить с вами именно теперь и показать, что человек, в продолжение своей жизни стремившийся к мудрости, не только не огорчается, но радуется приближению смерти.

– Однако, друзья мои, мне кажется, уже пора заняться омовением, потому что лучше выпить яд обмытому, чтобы не доставлять женщинам труд обмывать мертвое тело.

Когда он сказал это, Критон спросил его, что он поручает им исполнить относительно его детей.

– То, что я всегда говорил, Критон, – сказал он, – ничего нового. Заботясь о самих себе, о своей душе, вы сделаете самое лучшее и для меня, и для моих сыновей, и для вас самих, хотя бы и не обещались мне этого.

– Мы постараемся поступать так, – ответил Критон. – Но как похоронить тебя?

– Как хотите, если только вы овладеете мной и я не ускользну от вас, – ответил он и, тихо улыбнувшись, прибавил: – Я все-таки, друзья мои, не могу убедить Критона в том, что Сократ – это только тот я, который сейчас беседует с вами, а не тот, кого он через несколько времени увидит неподвижным и холодным.

Сказавши это, он встал и пошел в комнату, чтобы омыться. Критон пошел за ним. Нам же он приказал ожидать. Итак, мы ожидали, разговаривая между собой о том, что было говорено, и о том несчастий, которое постигало нас, лишая нас друга, учителя и руководителя.

Когда Сократ окончил омовение и к нему были приведены его дети – у него было два маленьких сына и один взрослый – и когда вошли его домашние женщины, он, поговоривши с ними, выслал женщин и детей и опять вышел к нам. Уже было близко к солнечному закату, когда Сократ вышел к нам. Скоро после него вошел служитель и, подошедши к Сократу, сказал:

– Сократ, ты, конечно, не будешь обвинять меня, раздражаться и бранить, как раздражаются и бранят все приговоренные, когда я требую, чтобы они выпили яд. Я узнал тебя за это время и считаю тебя человеком самым благородным, кротким и лучшим из всех, какие входили сюда, а потому надеюсь, что и теперь ты негодуешь не против меня, потому что ты знаешь виновников дела, а против них. Я пришел объявить тебе, что время пить яд, – прощай и старайся перенести, как можно легче то, что неизбежно.

Сказав это, служитель заплакал, отвернулся в сторону и вышел.

– И ты прощай, – сказал Сократ, – Мы же сделаем свое дело. – А затем, обратившись к нам, прибавил: – Какой хороший человек! За это время он навещал меня, беседовал со мною, и я узнал в нем очень хорошего человека. И теперь как трогательно он жалеет меня! Ну, Критон, исполним же его требование; пусть принесут яд, если он готов.

– Я думаю, Сократ, – возразил Критон, – что солнце еще высоко, да, кроме того, многие принимают яд только очень поздно, а весь вечер пиршествуют.

– Те, о которых ты говоришь, любезный Критон, – сказал Сократ, – имели основание поступать так, как поступали, думая, вероятно, что это хорошо для них, я же думаю иначе. Я думаю, что, выпивши яд немного позже, я не выигрываю ничего, кроме того, что сделаюсь смешным в собственных глазах. Поди и вели принести яд.

Критон, выслушав это, сделал знак стоявшему за дверью слуге. Слуга вышел и скоро возвратился, ведя с собой человека, который должен был дать Сократу яд.

Смерть Сократа. Скульптор М.М. Антокольский. 1875 г.

Тот подал Сократу чашу. Сократ взял ее и с веселым видом, без малейшего страха, нисколько не изменившись ни в лице, ни во взоре, но взглянув, по своему обычаю, пристально на тюремщика, спросил:

– Что ты думаешь относительно возлияния из этого питья в честь какого-нибудь божества: можно или нет?

– Мы приготовили, Сократ, столько, – ответил тот, – сколько считали необходимым.

– Хорошо, – сказал Сократ. – Но все-таки должно помолиться богам о том, чтобы переселение мое отсюда туда совершилось благополучно: об этом я и молюсь теперь.

Сказавши это, он поднес чашу ко рту и, не отрываясь, без страха и колебания, выпил все, что в ней было. До этой минуты присутствующие удерживались и не плакали, но когда увидели, что он пьет и уже выпил, то не могли долее удерживаться: у Федона против воли полились слезы; закутав голову в плащ, он плакал о себе самом: не его, а свое собственное несчастие оплакивал он, теряя в нем такого друга. Критон, который еще раньше не мог удержать своих слез, вышел. Аполлодор и прежде не переставал плакать, теперь же разразился рыданиями.

– Что вы делаете, удивительные вы люди? – сказал Сократ. – Я выслал женщин, чтобы они не сделали чего-нибудь подобного. Умирать должно в благоговейном молчании. Успокойтесь и будьте мужественны.

Сделав над собой усилие, ученики перестали плакать. А он походил молча несколько времени, подошел к кровати и, сказав, что у него тяжелеют ноги, лег на спину…

Он лежал неподвижно; служитель же время от времени трогал его ноги и голени. Сжав ему одну ногу, служитель спросил, чувствует ли он. Сократ отвечал: «Нет». Потом он снова, нажимая руки на голени и ляжки, показывал нам, что Сократ холодеет и коченеет.

– Как только холод дойдет до сердца, – сказал он, – тогда конец.

Холод доходил уже до нижней части живота, когда Сократ, вдруг раскрывшись, потому что он был накрыт, сказал свое последнее слово:

– Не забудьте принести Асклепию в жертву петуха.

Очевидно, он хотел сказать этим то, что он благодарен богу врачебной науки, который посредством изобретенного им средства излечил его от жизни.

– Исполним, – ответил Критон. – Но не имеешь ли ты еще чего-нибудь сказать?

На этот вопрос Сократ уже ничего не ответил, а спустя немного времени сделал судорожное движение, после чего служитель раскрыл его. Взор его уже был неподвижен. Критон подошел к нему и опустил ему веки на открытые, остановившиеся глаза».

Это было в 399 году до Рождества Христова[49].

В аттической деревне

С. Радциг

I

Солнце склонялось к закату, когда афинянин Эвксифей выехал из Афин через южные ворота. Тут дорога разветвлялась: одна шла правее на Фалер, другая на Галимунт – тот дем, из которого он был родом и куда теперь возвращался после довольно продолжительного отсутствия. Невольно оглядывался он назад, на северо-восток, вдоль по прекрасной долине Илисса с его чистой и прозрачной водой. Высокий развесистый платан так и манил в свою тень отдохнуть на пышной траве под непрерывный треск цикад. Правый берег, утопавший в зелени, и носил название Садов. Поэтическая фантазия жителей с давних пор считала его приютом нимф, Пана и речного бога Ахелоя, в честь которых стояли тут алтари. Дальше виднелось место, откуда льется священный источник Каллирои. Над ним, уж по другую сторону Илисса, высится Агра с храмом Артемиды Агротеры. Замыкает картину высокий Ликабетт с его известняковой вершиной и рядом, как огромная лягушка, другая гора, значительно ниже его. А высоко над городом красуются святыни Акрополя. На юго-востоке, влево от дороги, виден горный кряж Гиметта.

Глядя теперь на эти красоты природы, невольно вспоминал Эвксифей о разорениях, которые обрушивались на них во время злосчастных войн. Как истый крестьянин, выросший на лоне природы, он всегда с болезненным чувством относился ко всяким войнам. Поглощенный своими сельскими занятиями и мало следя за ходом государственных дел, он склонен был все войны считать делом досужих людей, живущих в городе. К нему, как нельзя лучше, подходила характеристика, сделанная метким словом поэта Еврипида:

Невзрачный хоть на вид, но храбрый муж,

Ходивший редко в город и на площадь —

Один из тех, трудами рук живущих,

Которые одни спасают землю.

С бедствиями войны познакомился он еще в детстве, когда отец его Фукрит был взят в плен спартанцами и продан в рабство, из которого был выкуплен только спустя несколько лет одним сострадательным другом. Меж тем материальное положение семьи было крайне стесненное, так что мать, не видя исхода, вынуждена была торговать лентами на рынке, а потом даже поступить в один дом в качестве кормилицы. Так невольно по дороге Эвксифей вспоминал свою юность.

Припомнилось ему и его первое торжество, когда он еще совсем мальчиком вызвал общие похвалы, произнеся с большим чувством одно из стихотворений Солона. То был славный праздник Апатурий (конец октября и начало ноября), когда по древнему обычаю отцы вводили своих новорожденных детей во фратрию[50], приобщая их таким образом к своему религиозному обществу[51]. При этом давалась отцом торжественная клятва, что это его ребенок, рожденный от законного брака с гражданкой. Члены фратрии подавали свои голоса за принятие нового члена, после чего устраивался пир, на котором все старались блеснуть успехами подрастающих детей. Вот тут-то и пришлось впервые отличиться маленькому Эвксифею.

Воображение перенесло его и к другому, еще более важному дню его жизни, когда он сделался гражданином своего государства, которым всегда так гордился. На собрании односельчан состоялась запись молодых людей, достигших 18 лет, в граждане дема, вследствие чего они становились уже и гражданами государства. Так как афинское народное собрание не могло заниматься рассмотрением всех дел, имеющих чисто местное, а не общегосударственное значение, как напр., об отдаче в аренду какого-нибудь участка общественной земли, об устройстве местного праздника, о возведении какой-нибудь постройки и т.п., то все эти дела были переданы на решение местных сходов. Собрания в демах были в малом виде копией с афинского народного собрания. В своих решениях демы имели большую независимость и управлялись выборными людьми. Всякий гражданин обязательно принадлежал к какому-нибудь дему, к которому был приписан его отец. Быть демотом, т.е. членом дема, было равносильно тому, что быть гражданином. По спискам демов составлялись списки лиц, имеющих право посещать народные собрания, производилась запись в ополчение и т.п. Припомнилось Эвксифею, как после записи его в список дема старые демоты провожали вновь записанных в Афины для принесения ими присяги в храме Аглавры[52]. Какой у всех праздничный вид! Сколько торжественности и гордости на этих хорошо знакомых лицах! И он твердым голосом с юношеским сознанием всей важности этой минуты произносит памятные слова гражданской присяги[53]. Сколько раз приходилось ему слыхать повторение слов этой присяги и от полководцев во время походов, и от ораторов в народном собрании и судах, когда напоминали о гражданском долге!

Заходящее солнце заливало багряным светом вершины Гиметта, когда Эвксифей подъехал к своему деревенскому домику, и едва он успел пройти во внутреннюю его часть, помолиться Зевсу, хранителю домашнего очага, как наступила уже ночь.

II

На следующий день, едва занимался рассвет, когда Эвксифей вышел из своего дома.

Деревня уже подымалась, чтобы побольше наработать до наступления самой жары. Десятка три маленьких изб, разбросанных самым прихотливым образом, составляли всю деревню. Всякий тут строился так, как ему было удобнее. Дома даже и в больших городах вообще очень просты, потому что жизнь проходит главным образом на улице, а в деревне и некому заботиться о пышности, разве только какой-нибудь аристократ, ненавидя шум и беспокойство городской жизни или недовольный порядком народного правления, поселится в деревенской тиши и тут отстроит себе дом попышнее. Обыкновенно же в крестьянских домиках по обе стороны от входа помещаются стойла для скота, а прямо из сеней главная комната с печью посредине и очагом в глубине. В бедных домах эта комната служит и кухней, и спальней, в более зажиточных позади нее еще рабочая комната и спальни по обе стороны. Позади большинства домов видны сады с виноградом, смоковницами и маслинами.

Вот в одной избе отворяется скрипучая дверь, и выходит женщина, неся на голове опрокинутый боком довольно большой кувшин. Она идет за водой к ближайшему источнику. Рабыня это или свободная женщина, трудно сказать по виду, потому что и те, и другие во внешнем наряде мало чем отличались, а рабов имели даже и в бедных домах. Вот мужчина в простой рубахе без рукавов, какую надевают работники, гонит волов на полевые работы. Чем дальше, тем больше народу появляется на улице. Там пастух гонит овец, там едет телега с разной кладью – с деревенскими продуктами в Афины на рынок. Тут есть и сыр в плетенках, и корзины со смоквами, разные овощи, битая дичь, мед в глиняной амфоре, которым так славились горы Гиметта, рыба – словом, все, чем деревня снабжает большие города. В городе то и дело слышатся выкрикивания торговцев: «Угольев! Уксуса! Масла!» и т.п.

В деревне не слышно этого, потому что всякий старается все заготовить своими средствами. Дома готовят и грубую незамысловатую одежду, и всякие предметы домашнего обихода; только в крайнем случае закупают в городе на рынке, куда свозятся товары со всех концов… Пропитание себе всякий старается получить от своего же участка земли. Правда, при скудости каменистой почвы Аттики своего хлеба слишком недостаточно, и больше приходится пользоваться привозным. Привозили его с Эвбеи, из Сицилии, из Египта, а главным образом – из нынешней Южной России. И на обратном пути из Афин крестьянин постарается захватить 2—3 корзины зернового хлеба. Вот тянутся по дороге возы с бревнами и глыбами мрамора из гор Гиметта, очевидно, для каких-то построек в Афинах.

Вот тащится мул с перекинутыми на обе стороны мехами с вином. А там в экипаже выезжает чуть ли не целое семейство. Все как-то особенно по-праздничному разряжены, и из тележки раздается громкое блеяние барана. Едут в город принести скромную жертву олимпийским богам; надо поспеть до полудня, потому что небесные боги принимают жертвы от смертных только утром; другое дело подземные боги – тем полагается жертва вечером.

Женщины у колодца. Рисунок на вазе. V в. до н.э.

Народ высыпает на улицу, и там сосредоточивается вся жизнь; в доме остаются разве только по необходимости. Собираются кучками, и начинается оживленный разговор. Кое-где слышится перебранка неуживчивых соседей. Тут же мать подошвой от старых сандалий наказывает провинившегося мальчугана. А там на задворках суеверная женщина спешит поведать восходящему солнцу недобрый сон, приснившийся ей в ту ночь. Народ верит, что сила дневного света уничтожает всякую нечисть, порожденную мраком ночи, и что поэтому стоит только рассказать солнцу недобрый сон, чтобы отвратить от себя предвещаемую им беду.

От берега шумной толпой идут рыбаки с рыболовными принадлежностями; они возвращаются с промысла, толкуют об улове, и часто слышится в их разговоре имя бога Посейдона. Издали доносятся звуки рабочей песни: поднимают ли что-нибудь, или, может быть, забивают сваю – после равномерных перерывов слышится дружное «уханье»:

Ну-ка, ну-ка, все за дело!

Всё готово уж сейчас.

Не зевать же, чтоб кипело

Живо-живо всё у нас!

Вот оно, вот-вот готово!

У-у-ух, валяйте все!

У-у-ух, разочек снова!

У-у-ух, еще раз все!

Эвксифей по приезде в деревню хотел повидать некоторых из своих старинных друзей. В каждом местечке есть такой пункт, где могут приютиться досужие люди. В Афинах чаще всего таким пунктом бывала какая-нибудь цирюльня. То же самое было и в деревне. Нужно ли разыскать кого-нибудь, стоит пойти в такое место, чтобы получить все сведения. Эвксифей и пошел к мастерской суконщика. Она находилась почти посреди деревни, прямо напротив невысокого столба, в верхней части которого с трудом можно было разобрать очертания головы Гермеса. Эти так называемые гермы можно было встретить чуть ли не на каждом шагу на улицах и дорогах.

У дома суконщика велся нескончаемый разговор о вреде новых порядков и новых учений, которые царят в городе. Вообще деревня всегда менее поддается новым веяниям. То, что в городе уже более или менее привилось и укоренилось, в деревне рассматривается как новшество, и притом, конечно, вредное. «А то ли дело прежде-то!» – говорит один пожилой, но крепкий коренастый крестьянин. «Зато тогда и было поколение марафонских бойцов. Ребятишки, бывало, ходили чинно по улицам в школу без всякого верхнего платья, хотя бы хлопьями сыпал снег. И были все крепкие и с цветущим здоровьем. А нынче с пеленок ребят уже кутают в плащи. Слышно, заводят там уж и новых каких-то богов. Говорят, солнышко – Гелий уж не бог, а раскаленная, видишь ли, глыба». – «Это все ученые люди придумали – провались они пропадом», – замечает кто-то из собеседников. – «А вот что хорошо они придумали, – прерывает один юркий, развязный человек, – сказывают, там учат и такой науке, как не платить долгов. Есть там будто бы у них такие два слова – сильное и слабое, которыми добьешься всего, чего хочешь».

Полевые работы. Рисунок на вазе. VI в. до н.э.

Приход Эвксифея заставил перебрать разные события деревенской жизни. Тут ему рассказали о несчастном случае с одним из местных богачей, Клеенетом. Недавно он, копаясь около своих виноградных лоз, рассек себе ногу, и очень сильно. Через три дня от раны у старика вздулась опухоль, ударило в жар и стало ему совсем невмоготу. Тут кому-нибудь бы нужно походить за ним, а домочадцы и рабы, на попечении которых он остался, все бросили его охать да стонать, только один молодой работник, крестьянин из соседнего дема, отнесся к нему, как к родному отцу: достал лекарств, стал мазать, растирать, обмывать, подавал ему кушанья, всячески успокаивал и наконец – это после того, как он совсем было махнул уж на себя рукой – поставил его на ноги своим уходом. Старик же, поправившись и сидя дома без дела, так как пришлось забросить кирку, а болезнь уж прошла – такой он живой и крепкий – стал расспрашивать молодца про его дела, а может быть, и раньше кое-что знал о них. Тот рассказывал об этом, и, когда речь зашла о сестре и матери и про их бедность, тут он расчувствовался, и ему пришла мысль во что бы то ни стало отплатить благодарностью за хлопоты о себе. Вот он, одинокий, на старости лет и надумал жениться на девушке. Такой конец не удивил никого; всем понятны расчеты пожилого человека. В деревне еще больше, чем в городе, людьми руководят религиозные соображения. Вот и Аполлодор усыновил своего племянника Фрасилла, сына своей сестры. Дело понятное: после смерти единственного сына он остался бездетным; кто же по смерти будет его хоронить, кто будет совершать по покойнике все обряды, если род его так прервется? Значит, необходимо, чтобы кто-нибудь продолжал род. И все только одобряют такое намерение. Да притом и вся деревня будет разделять это торжество, потому что спокон веку ведется, чтобы от имени новобрачной устраивался пир ее новым землякам или, по крайней мере, родственникам, в общину которых она вступает.

Само собою разумеется, что и Эвксифей мог немало порассказать своим землякам из того, что видел и слышал. Вот недавно несколько метеков, хлебных. торговцев, устроили стачку между собой, чтобы скупить на базаре побольше хлеба, а потом распустили слух, что корабль с хлебом, шедший из Понта (Черного моря), захвачен разбойниками, и стали набавлять цены на хлеб. Однако это не прошло им безнаказанно, и они уже отданы под суд. А какие притеснения чинят крестьянам при наборе войска таксиархи! Так назывались помощники стратегов, которые избирались по одному от каждой филы и командовали батальонами своих фил. Так как крестьяне редко являлись на народные собрания, предоставляя вершить все дела городским жителям, то избрание таксиархов всецело зависело от этих последних; поэтому им они всячески старались угодить, а сельскому населению не стеснялись делать всякие несправедливости.

– Да, – рассказывал Эвксифей, – тут у нас трещит кузнечик, и ты посматриваешь себе, как вызревает виноград на лемносских лозах или наливается смоква, а то ешь их да ешь и не видишь проклятого таксиарха с тремя султанами и в пурпурном плаще. В битве он первый бежит, оставляя солдат. А как очутятся дома, тут-то и творят нестерпимые дела. То внесут в призывной список, то вычеркнут, и так раза два или три. Завтра выступление; у человека не закуплен хлеб, потому что он и не знал, что ему выступать, и вдруг, подойдя к статуе Леонта (героя, считавшегося родоначальником филы Леонтиды, к которой принадлежал дем Галимунт), видит свое имя в списке. Вот он и бегает, не зная, что делать в беде, и чуть не плачет. Вот что делают они с нами, крестьянами, а с городскими все-таки не так, – трусы эти пред богами и людьми. Да нет! за это они еще дадут нам ответ, бог даст. А все-таки много зла они нам наделали – эти львы… у себя дома, а в битве лисицы!

И собеседники с удовольствием подумывают о зимнем времени, когда должны приостановиться военные действия. Можно тогда с закадычными друзьями посиживать себе у огня да поджаривать горох и буковые желуди. Чего лучше, когда посев уж сделан, а боги кропят на него дождем?!

– Что же теперь нам делать, Комархид? – скажет иной, подходя к соседу.

– Не худо бы выпить, когда бог так нас благословляет.

– Так поджарь-ка нам, жена, осьмушку бобов, да пшеницы подсыпь к ним и достань смокв…

– Эй, принеси-ка что-нибудь от меня, – подхватывает тут гость, – дрозда да пару чижей. Было там у меня и несколько молока да четыре зайца, коли не утащила только намедни вечером ласка: что-то там она шумела и возилась. Трех-то ты, малый, принеси нам, а одного отдай моему отцу…

III

Вот наконец дождались и веселого праздника сельских Дионисий. Этот праздник в общем совершенно сходен с великими или городскими Дионисиями, только последние справляются в городе и естественно отличаются большей пышностью. Малые или сельские Дионисии справлялись в конце ноября или начале декабря. Уже самое название показывает, что они были посвящены Дионису, богу вина и винограда, и вообще производительной силы природы; культ его отличался от других чисто греческих культов своим шумливым характером.

Настало время, когда все полевые работы кончились, хлеб убран, оливки собраны, а выжатый виноградный сок разлит в бочки; можно уже попробовать молодого вина. Вот к этому моменту и относится праздник сельских Дионисий.

Сбор оливок. Рисунок на вазе. 520 г. до н.э.

Еще с раннего утра в этот день видна по всей деревне оживленная суетня. Всюду снуют рабы, заканчивая праздничные приготовления. Вся деревня имеет необычайно торжественный вид, всюду прибрано, вычищено. Обращает на себя внимание большое количество всякого рода зелени, заготовленной для торжества. После религиозной церемонии предстоит еще пир с обильным угощением. Один из местных богачей, желая заслужить расположение земляков перед выборами, взялся устроить это на свой счет.

Народ понемногу собирается на деревенскую площадь, где обыкновенно бывают сельские сходки. Кого-кого тут нет?!

И свободные, и рабы, мужчины и женщины и даже дети. Из женщин некоторые готовятся наблюдать все торжество из дому: для этого они расположились на плоских кровлях. Все празднично разодеты, украшены венками. Большинство несет с собой священную утварь, сосуды с вином для возлияний, всевозможные печения или виноградные ветви и гирлянды смокв. Общее внимание привлекает группа людей, наряженных до неузнаваемости разными спутниками Диониса – панами, сатирами, силенами в козлиных шкурах, с длинными хвостами и рогами, или же нимфами. Над всей толпой стоит крайнее оживление и веселье, шутки, прибаутки, насмешки. Таков уже праздник веселого жизнерадостного бога. В центре хлопочет Эвбулид, старшина дема (демарх); он руководит всем праздником. Около него видны жрец Геракла, казначей и его секретарь, ревизоры и др. должностные лица дема, а также наиболее богатые из демотов. Вот приводят и жертвенных козлов – тучных и холеных, лучшее, что можно найти в деревне; рога их перевиты гирляндами.

Теперь, кажется, уж все готово; можно начинать торжество. Впереди рабы, ведущие жертвенных животных, за ними девушки с корзинами на головах, несущие разные принадлежности жертвоприношений, несколько мужчин со священными предметами, деревенский хор со своим хорегом, т.е. одним из зажиточных граждан, на которого было возложено к этому празднику устроить на свой счет хор, пригласить регента и обучить певцов. За хором остальной народ. Во главе становится демарх; он оглядывает в последний раз, все ли в порядке, и торжественным голосом восклицает: «Вонмем, вонмем!» Процессия трогается, и начинается под аккомпанемент лир и флейт пение гимнов в честь Диониса и его божественного сподвижника Фалеса. И содержание, и напев этих песен радостно-веселого характера. Вся толпа возбужденно подхватывает их. Шествие направляется через всю почти деревню, огибает дома и, обойдя по полям, мимо храма Деметры вступает в деревню с другой стороны, там, где устроено небольшое святилище и стоят статуи нескольких богов и в том числе Диониса. Тут процессия останавливается. Подводят жертвы. Один из козлов стал было упираться, но ему сейчас же подсунули на руке горсть ячменю и стали им манить; животное само охотно идет к алтарю – значит, жертва угодна богу. Демарх, скинув с себя свой торжественный гиматий, т.е. верхнее одеяние, совершает жертвоприношение. Громким, торжественным голосом возглашает он молитву: «Приди, о блаженный Дионис, сеятель пшеницы, многоименный, всесильный; призываем тебя, цветущий, желанный, милостивый Вакх, дарующий нам сладость вина; приди и благосклонно прими наши жертвы и всели радость в сердца». С алтаря пышно вздымается пламя, разжигаемое подливаемым в изобилии маслом; в пламени и дыме возносится жертва крестьянина к небесной обители, и после этого начинается веселый пир.

Скоро всякая чинность и торжественность позабыты, скинуты гиматии и другие верхние одежды для большей непринужденности. Чего только нет на этом празднике! Вот собралась в одном месте толпа народу, несется смех, подзадоривающие голоса. Посреди на земле словно большой кожаный мяч – это надутый мех, он густо обмазан маслом. То тот, то другой из толпы пробует встать на него – не тут-то было, упругий и скользкий мех выскакивает из-под ног. «Да где уж тебе?!» – кричат из толпы. Неудача не смущает, охотники наперерыв спешат к меху, толкаются и спорят, кому лезть раньше. Вот одному удалось наконец стать на него, но надо продержаться некоторое время на одной ноге. Соперников начинает разбирать зависть, и они сыплют остротами над ним, думая отвлечь его внимание. Он закидывает одну ногу – и вдруг летит плашмя на землю при громком хохоте окружающих. Упрямый мех водворяется на прежнее место, и снова пробуют другие попытать счастья, а сконфуженный неудачник, стряхивая пыль и потирая зашибленные места, отходит к сторонке, чтобы потешиться, по крайней мере, над неудачами других. Наконец, одному здоровому и ловкому парню посчастливилось проделать все, что полагается. Шумные крики приветствуют победителя. В награду он уносит этот же самый мех, наполненный вином.

Долго веселится деревня – от всей души. Языки развязались. Остроты, насмешки и песни раздаются со всех сторон. Подгулявшие парни шумной толпой расхаживают по деревне, распевая песни собственного сочинения про своих же односельчан. Вдруг раздается: «Эван, эвой!» Это несется ватага подвыпивших людей, словно безумных, растрепанных, в венках из плюща и с тирсами в руках, т.е. с жезлами, обвитыми также плющом. И народ с одушевлением подхватывает старинную песнь в честь радостного бога Диониса.

Ночь распростирает свой звездный покров над разгулявшейся деревней, но еще не сразу водворяется в ней покой.

IV

Страшная беда совершенно неожиданно разразилась над Эвксифеем. В 346—345 гг. до Р.Х. народное собрание постановило произвести пересмотр гражданских списков. Эта мера время от времени применялась в Афинах, так как нередко бывало, что в число граждан попадали лица, не имевшие на это права. Права гражданства открывали доступ между прочим ко всякого рода раздачам хлеба и денег. Поэтому граждане ревниво оберегали свой тесный круг от посторонних. На этот раз пересмотр гражданских списков был вызван тоже крупной раздачей денег. Было конфисковано имущество некоего Дифила, который, заведуя разработкой серебряных рудников, незаконным образом нажил себе огромное состояние. Сам он присужден был к смертной казни, а имущество его – 160 талантов (больше 300 тысяч рублей на наши деньги) решено было поделить между гражданами, так как в это время был заключен мир с македонским царем Филиппом и не предвиделось никакой внешней опасности. На каждого гражданина приходилось по 50 драхм (около 18 рублей).

Так как гражданские списки велись по демам, то и пересмотр их должен был производиться там же.

В Галимунте уже поджидали этого дня. Как вдруг незадолго до него было объявлено от имени старшины (демарха), должность которого тогда исполнял некий Эвбулид, состоявший одновременно и членом афинского совета 500, что вследствие важных государственных дел, задерживающих его в городе, он не может быть к этому времени в своем деме и назначает собрание в Афинах. Такое нарушение обычного порядка многие из демотов находили прямо возмутительным, некоторые решили не идти туда, да и считали притом это для себя пустой формальностью. Только потом они поняли, что все это было нарочно подстроено Эвбулидом, который искал случая сделать неприятность Эвксифею. Он не мог забыть того, что Эвксифей на одном процессе в качестве свидетеля давал показание против него. Нашлись в деревне и еще некоторые лица, которым хотелось свести свои старые счеты. Несколько лет назад Эвксифей сам исполнял должность демарха, на обязанности которого между прочим лежит производить взыскания по различным денежным обязательствам, и он, как аккуратный человек, требуя в срок их исполнения, расстроил у некоторых их коммерческие расчеты. Все эти люди и стали действовать сообща с Эвбулидом.

Кроме рассмотрение списка, объявлено было еще решение некоторых специальных дел, касающихся местных нужд.

Собрание, происходившее на одной площади в Афинах, началось поздно, значительно после полудня. Открыв его по обычаю жертвоприношением, Эвбулид стал докладывать разные хозяйственные дела. Все это заняло много времени.

Уже вечерело, когда наконец приступили к главному делу – пересмотру списка. Тут демоты были приведены к присяге; затем секретарь стал читать имена граждан, а демарх после каждого имени предлагал высказаться желающим. Когда таковых не находилось, производилось голосование. Больше 50 граждан прошли благополучно, почти совершенно не встречая возражений. Настала, наконец, очередь Эвксифея.

«Нас, демотов, принявших присягу, – рассказывал он после, – было 73 человека. Начали же мы баллотировку (голосование) поздним вечером, так что, когда вызывали мое имя, было уже темно. Я был чуть ли не 60‑м и был вызван последним из всех, кто был приглашен в тот день, и в такое время, когда более пожилые из демотов ушли уже в деревню. Дем наш находится в 35 стадиях (несколько больше 5 верст, 5,3 км) от города, и, так как большинство живет там, то ушли многие. Оставшихся было не больше 30. Среди них все были подговоренные Эвбулидом. Когда было названо мое имя, он, вскочив, стал бранить меня на разные лады, говоря быстро и громко; в свидетели того, в чем обвинял меня, он не представил никого ни из демотов, ни из остальных граждан, но убеждал демотов подавать голоса против меня. Я просил отложить до следующего дня ввиду позднего времени и вследствие того, что никого нет со мной и что дело это стряслось так неожиданно для меня; тогда явилась бы возможность ему высказать какие угодно обвинения и представить свидетелей, какие есть, а мне – защититься перед всеми демотами и представить своих близких в свидетели. И я соглашался признать тогда то, что они постановят относительно меня, но он на мое заявление не обратил никакого внимания, а сейчас же предложил голосовать присутствующим из демотов, не дав мне вовсе защищаться и совсем не производя точного расследования. Его сторонники, вскочивши, стали подавать голоса. Было уже темно, и они, получая от него каждый по 2 да по 3 камня[54], клали в урну. Вот доказательство этого: голосовавших было не больше 30, а камней было насчитано больше 60, так что все мы ужаснулись».

Как громом, поразило Эвксифея это постановление, влекшее за собой потерю гражданских прав. Мог ли он с ним примириться, когда все в деме прекрасно знали его самого, избирали даже на общественные должности, знали его семью, а некоторые помнили и родителей как полноправных граждан? Оставался единственный способ протеста – обжаловать перед судом присяжных, что он и сделал. Постановление суда в таком случае имело уже окончательную силу. При этом, если бы суд признал постановление дема правильным, ему грозило быть проданным в рабство.

Обвинение против него было выставлено самое пустое, которое могли принять только враги, задавшиеся целью его погубить: что отец его говорил не чисто аттическим языком, а мать когда-то занималась делом, совершенно не подходящим для гражданки, торговала лентами на площади, а одно время служила даже в кормилицах. Достаточно было двух-трех свидетелей, чтобы рассеять все эти вздорные обвинения перед беспристрастными судьями. Эвксифей после продолжительных хлопот и волнений мог снова вернуться к своей тихой и скромной жизни.

Платон и его единомышленники

В. Перцев

Недалеко от Афин, в 20 минутах ходьбы от них, находился цветущий участок земли, покрытый тенистыми парками и лугами; здесь уже с давних времен были разбиты сады, проведены водопроводы, посажены аллеями деревья, устроены длинные крытые коридоры с колоннами по бокам и портики, снабженные сиденьями; эти портики вводили в более обширные полукруглые, крытые или открытые помещения, в которых преподавали философы и учителя красноречия; здесь же находились и помещения для гимнастических упражнений. Вся местность называлась Академией, и в ней был устроен гимнасий[55], в который толпами собирались юноши для занятий гимнастикой, а также и для того, чтобы послушать знаменитых учителей того времени. Это место было огорожено стеной, и здесь в разных местах было расставлено много жертвенников различных богов и героев.

Платон. Копия греческого оригинала. IV в. до н.э.

В 80‑х годах IV века до P.X. здесь начал преподавать знаменитый философ того времени Платон; за стенами Академии ему принадлежал небольшой сад, в котором стоял его дом, и ему было нетрудно являться в помещения Академии для преподавания.

Когда он начал свое преподавание, ему уже шел 40‑й год, и ему пришлось до этого немало увидеть и испытать. Он родился в год смерти Перикла, в 429-м. По происхождению он принадлежал к одной из древнейших и знатнейших фамилий Афин. Эта фамилия была известна своим нерасположением к демократическому образу правления: дядя Платона был одним из 30 тиранов, захвативших власть над Афинами после окончания Пелопоннесской войны; знаменитый Критий – глава тридцати тиранов – был двоюродным братом его матери. От этих родственников и сам Платон с молодых лет перенял вражду к демократии. В молодости он занимался поэзией: в то время среди афинских знатных юношей было в моде сочинять драмы, и Платон писал стихи самого разнообразного содержания и собирался даже выступать с ними на состязании во время праздника Дионисий. У него был поэтический талант, и он мог надеяться на успех; но встреча с Сократом заставила Платона предаться другим увлечениям. Он всецело отдался философии и, как говорят, бросил в огонь все свои прежние сочинения. Скоро он стал любимым учеником Сократа, который имел на него очень большое влияние. Впоследствии в самых главных своих сочинениях он заставлял именно Сократа излагать те мысли, которым он придавал всего больше цены, признавая этим, что не кто иной, как Сократ, был духовным отцом его философии. Когда суд присяжных приговорил Сократа к смерти, это повергло Платона в глубокую скорбь; говорят, что он даже заболел тогда от печали. Вместе с тем это еще больше оттолкнуло его от демократического образа правления. В несправедливом приговоре он обвинял афинский парод; сам он теперь стал смотреть с отвращением на всякого рода общественную деятельность. Он стал говорить, что истинный мудрец даже не должен знать дороги на городскую площадь и место, где находится суд; «о хлопотах искателей должностей и почетных мест, о их собраниях, пирах и попойках ему и во сне не снится». Платону стало неприятно жить теперь в Афинах, и он отправился путешествовать; он побывал в Мегаре, где жил известный философ Евклид, и в Кирене (в Африке), где познакомился с математиком Феодором. Математика ему нравилась, потому что она далеко стояла от житейских волнений и хлопот. Впоследствии, вернувшись в Афины, он сделал такую надпись над своим домом: «Да не входит сюда никто, не знающий геометрии». Затем около трех лет Платон прожил в Египте, где, как говорят, заимствовал у египетских жрецов их знания о природе и о ее силах; из Египта тот же интерес к науке увлек Платона в Южную Италию, где жили ученые люди, интересовавшиеся математикой и физикой. Отсюда было недалеко и до острова Сицилии, где в г. Сиракузах жил и правил тиран Дионисий. Слава Платона как ученого человека в то время была уже велика, и зять Дионисия, Дион, человек образованный и умный, глубоко уважавший Платона, познакомил его с тираном в надежде, что он окажет на того хорошее влияние. Но тщетны были надежды Диона. Платон стал доказывать Дионисию, что всякому другому легче быть справедливым, чем тирану; этим он только рассердил правителя Сиракуз и скоро должен был ехать в обратный путь. Во время этого путешествия с ним случилось еще новое несчастие – владелец судна продал его в рабство. С помощью друзей Платону удалось, однако, освободиться, и на 40‑м году своей жизни он снова вернулся в Афины и стал учить всех, желающих его слушать. По примеру своего учителя Сократа он иногда вступал в беседы со всеми желавшими у него поучиться, иногда же читал им уже готовые сочинения, причем нередко чтение затягивалось на целые часы.

Чему же учил Платон? Многое не нравилось ему в современных Афинах. Ему, человеку аристократического происхождения, ученику Сократа, осужденного народом на смерть, не нравилось прежде всего то, что в Афинах всем правит толпа неимущих бедняков. Платон не считал этих бедных людей способными на хорошее правление. Бедный человек, говорил он, не имеет времени заняться размышлениями о государственных делах; все его время поглощено заботами о хлебе насущном. Да кроме того, думал Платон, постоянные занятия физическим трудом ослабляют умственные способности людей и погружают их ум в спячку. Простой народ своеволен, дерзок и разнуздан в желаниях. Там, где он властвует, все понятия извращаются и даже пороки называются «прекрасными именами»: своеволие – свободою, бесстыдство – мужеством, распутство – великолепием, наглость – образованностью. Правительственные должности в демократии расхватывают худшие люди, потому что сам народ не способен определить, кто пригоден к делу правления, и удостаивает почестей тех, кто потакает его порокам, а хороших людей преследует. Всем заправляют льстецы народа – демагоги. Государство подобно кораблю, на котором все пассажиры считают себя способными управлять кораблем, и каждый берется за руль, а хорошего и способного кормчего сталкивают с корабля. Поэтому-то в демократических государствах не бывает хороших правителей. Особенно нападал Платон на Перикла за то, что тот стал раздавать народу деньги за службу и тем приучил народ к праздности и лени. Никто не хочет повиноваться законам, потому что законы стесняют своеволие каждого. Старшие в демократии льстят младшим. «Учитель в таком городе боится учеников и льстит им, а ученики унижают учителя и воспитателей». Отец боится своего сына, старики особенно предупредительны к молодежи, чтобы не казаться суровыми и требовательными. Даже животные начинают заноситься, и ослы и лошади важно ходят, сталкивая тех, кто не уступит им дороги. Состоятельным людям жить в таком городе опасно: полунищий народ готов без всякой вины отнять имущество у богатых, чтобы потом разделить его между собой. А если богатый человек вздумает защищаться, то его обвинят в измене демосу, и на него посыпятся доносы; неудивительно поэтому, что богатые люди склонны составлять заговоры против демократии: их постоянно грабят, и самая жизнь их находится в опасности.

Исократ. Маморный бюст. III в.

Не один Платон нападал в то время на демократию; и многие другие были ею также недовольны. В Афинах во времена Платона жил знаменитый учитель красноречия Исократ. Это был человек слабого здоровья и очень застенчивый. Поэтому он не мог сам говорить речей в народных собраниях; он ограничивался тем, что писал речи, а те, кто читал их, могли по ним, как по образцам, научиться хорошо говорить; читателей у Исократа было много, потому что его речи были просты, понятны и в то же время очень красивы по форме. Его советов слушались и известные государственные люди; он состоял в переписке и с некоторыми царями. И вот этот влиятельный человек, так же, как и Платон, нападал в своих речах на демократию. Он упрекал народное собрание в том, что оно поступает часто необдуманно. «Мы так легкомысленны, – писал он о своих гражданах, – что в один и тот же день об одном и том же имеем не одинаковое мнение. Что мы порицали, прежде чем идти в народное собрание, за то, собравшись вместе, подаем голос, а немного спустя, когда разойдемся, снова порицаем».

Нападал Исократ и на демагогов, которые часто вводят народ в заблуждение. Исократ, как и Платон замечал, что государству грозит опасность от постоянных волнений, что вечно идет борьба между бедными и богатыми и бедные злоумышляют против богатых, а богатые хотят свергнуть власть бедных. «Ни один из граждан не живет приятно и беззаботно, но город полон отчаяния, – писал он. – Одни жалуются на бедность и нужду и голосят, другие жалуются на множество распоряжений и повинностей, на беды от податей и пр.; и это приносит такое горе, что имеющим состояние хуже живется, чем тем, у кого ничего нет». И Исократу, как и Платону, не нравилось, что афинские граждане так упорно стремились получить плату за участие в народном собрании и суде.

– Кто не опечалится, – говорил он, – когда увидит, сколько граждан ждет жребия[56] перед судилищем ради хлеба насущного, будут ли они иметь его или нет.

В нападках Платона и Исократа на тогдашние порядки было много правды. Правдой было то, что народ часто поступал необдуманно и выбирал себе плохих советников вроде Клеона или подчинялся жестоким тиранам вроде Крития. Правдой было и то, что в афинском народном собрании и суде большинство состояло из бедняков, не имевших никакого состояния. Постоянные войны разорили афинский народ, и когда в конце IV века (в 322 г.) в Афинах была произведена перепись, то оказалось, что из 21 тысячи взрослых мужчин только у 9 тысяч было состояние выше, чем 2000 драхм; у остальных же 12 тысяч не было и такого маленького состояния. Недаром в то время в Афинах была поговорка, что бедность и нищенство – это родные сестры, а Исократ писал: «В старину ни один гражданин не терпел недостатка в необходимом и ни один не позорил государства, прося у проходящих милостыню; а теперь нуждающихся больше, чем имущих».

Правдой у Исократа и Платона было и то, что простой народ ненавидел богатых людей и часто пользовался своею большею численностью, чтобы отнимать у богатых их состояние, а то и избивать их самих. А богатых людей в то время в Афинах и во всей Греции было достаточно, и их богатства были очень велики. Чем больше беднел простой народ, тем больше они разживались на торговле с восточными странами; появились теперь и банкиры, у которых денег было во много раз больше, чем у прежних богачей. В старину даже такие богатые люди, как Мильтиад и Кимон, жили в простых домах, среди скромной обстановки, а теперешние богачи жили весело и роскошно, обставляли свои дома дорогой утварью, разукрашивали их ценными картинами, портретами и статуями, держали целый штат прислуги, сооружали своим предкам великолепные надгробные памятники. У некоторых богачей их дома затмевали своей пышностью и великолепием даже общественные здания. И немудрено, что простой народ, еле-еле перебивавшийся со дня на день, ненавидел этих богатых людей всеми силами души. В Аргосе, напр., был случай, когда простой народ напал на богатых людей и перебил из них около 1000 человек. При этом (по словам Исократа), избивая богатых граждан, он радовался сильнее, нежели иные радуются, избивая неприятеля. То же было и в некоторых других городах.

При такой ненависти бедных к богатым, конечно, трудно было ожидать и в судах беспристрастия. Часто бывало так, что богатых людей осуждали без всякой вины только затем, чтобы иметь повод отнять у них состояние; а если судьи колебались еще, то достаточно было обвинителю заявить, что, если они не присудят обвиняемого богача к уплате большого штрафа в пользу казны, то в казне не хватит денег, чтобы заплатить судьям дневное жалованье, и судьи тотчас же выносили обвинительный приговор; страшнее всего им было уйти с пустыми руками после окончания заседания и не принести домой тех трех оболов, на которые они могли прокормить свою семью. Поэтому-то богатые люди постоянно боялись, как бы их не привлекли по какому-либо делу к суду. Дело дошло до того, что в Афинах появился особый разряд людей, которые постоянно пугали богачей тем, что сделают на них донос в суд, и вымогали у них деньги за молчание. Таких людей звали в Греции сикофантами. Приходит, напр., такой сикофант к богатому человеку и, видя на нем новый плащ, говорит: «Откуда ты взял новый плащ? Вчера я видел тебя в старом. Уж не украл ли ты его?» И ничего другого не останется оговоренному, как откупиться от сикофанта порядочной суммой денег, хотя бы было ясно, как день, что этот плащ им только что куплен: он знал, что в Афинах право возбуждать обвинение принадлежит всем частным лицам и что суд должен будет выслушать обвинение, от кого бы оно ни исходило. А при вражде большинства присяжных к богатым людям нетрудно было ожидать и обвинительного приговора. Поэтому-то сикофанты могли жить, ничего не делая, да еще и хвастались, что они «наблюдают за всеми общественными и частными делами» и «оказывают содействие установленным законам и не допускают, чтобы их кто-либо нарушил» (Аристофан).

За это-то и ненавидели богатые люди бедняков и, как говорит Исократ, «охотнее бы кинули свое достояние в море, чем отдали бедным». Часто они соединялись в товарищества (гетерии), чтобы защищать друг друга в судах и проводить своих людей на самые важные должности. Вступая в эти товарищества, они давали друг другу клятву «быть врагами народа и вредить ему, насколько можно». И ни одного случая не пропускали они, чтобы повредить демократии, посылая иногда даже наемных убийц, чтобы устранить неприятных им вождей народа.

Потому-то были правы Платон и Исократ, когда говорили, что нет покоя внутри греческих городов и что в них идет постоянная борьба. Исократу казалось, что все можно поправить, если вернуться к давно прошедшей старине, к временам Солона и Клисфена, когда в Афинах всем правил ареопаг, в котором заседали лучшие и добродетельнейшие граждане, строго каравшие за пороки и приучавшие молодежь к благородным занятиям верховой ездой, охотой и науками. Исократ не был противником и царской власти; он думал только, что она не подходит для Греции, но вообще находил, что царская власть есть великое благо, которого все должны желать; зато и цари не должны пятнать своего звания и должны выдаваться над всеми своими добродетелями, любовью к народу и заботливостью об общем благе.

Не так просто рассуждал Платон; ему было ясно, что одним возвращением к старине нельзя еще помочь делу и что новое устройство ввести будет очень трудно. Взрослые, думал он, уже настолько испорчены, что все равно не будут способны примириться с новыми порядками и преобразование надо начать с изгнания из государства всех людей старше 10 лет, чтобы иметь дело с детьми, в которых привычки их отцов еще не укоренились. Кто сумеет по-новому перевоспитать этих детей, тому удастся и в государстве установить новые порядки, Какие же это должны быть порядки? Все жители государства по их способностям должны быть разделены на три разряда: 1) правителей, 2) воинов и чиновников (их Платон называл стражами) и 3) ремесленников и крестьян. Первые должны быть взяты из самых мудрых людей в государстве, из философов.

– Пока, – говорил он, – в государстве не будут или философы царствовать, или нынешние цари и правители заниматься философией, до тех пор не будет конца злу ни в государствах, ни в целом человеческом роде. Стражи должны быть взяты из самых мужественных людей; они обязаны исполнять приказания правителей и оберегать государство от неприятеля, а крестьяне и ремесленники должны заботиться о пропитании самих себя и о содержании правителей и воинов, не вмешиваясь ни в дела правления, ни в борьбу с врагами. При таком порядке не все будут иметь одинаковые права, но равенства в правах и не должно быть. По самой природе своей люди различны; есть умные и глупые, есть ленивые и прилежные, и нельзя всех наделять одинаковыми правами. А чтобы люди, у которых мало прав, не роптали на правителей, пусть воспитатели детей внедрят в них с молодых лет сознание, что хотя все люди происходят от одной матери – земли, о которой они должны всеми силами заботиться, но не все предназначены к одному и тому же на земле. Пусть они расскажут детям такой миф: «Хотя все вы в государстве и братья, но Бог к тем из вас, которые способны начальствовать, при рождении примешал золота, отчего они более всего заслуживают почтения, к другим – помощникам их – серебра, а к земледельцам и прочим мастеровым – железа и меди».

В противоположность своей родине – Афинам, где вся власть принадлежала большинству, Платон хотел, чтобы правили немногие. Ведь истинно мудрых людей, рассуждал Платон, всегда бывает немного: один-два в государстве; потому-то и правителей не должно быть много. Но им должна быть вручена полная и ничем не ограниченная власть над гражданами. Как истинно мудрые люди, они знают, в чем заключается польза всех и каждого, и поэтому не нужно мешать им в их действиях. Перикл хвалил афинян за то, что они подчиняются ими же самими установленным законам, и никто не осмеливается нарушать их под страхом сурового наказания, Платон же думал, что для правителей-философов не нужно писать никаких законов: истинные мудрецы и без законов знают, как лучше поступать в каждом случае, и обязанность повиноваться законам их может только стеснять. Они должны надзирать за всем в государстве, определять каждому его обязанность, и особенно следить за тем, чтобы вредные мысли не проникали в головы граждан. Поэтому-то Платон советовал будущим правителям внимательно следить за произведениями поэтов, побуждать их писать только полезное для государства и запрещать то, что им кажется вредным. Поэт не должен «показывать никому из частных людей своего творенья до тех пор, пока оно не представлено избранным для этого судьям и не одобрено ими». Иногда можно поэтов заставлять даже и лгать, если их ложь послужит к прославлению правды на земле. Прежде всего надо запретить гомеровские поэмы, ведь в них рассказывается, что боги совершают дурные поступки, обманывают друг друга, губят ни в чем не повинных людей, а между тем находятся в великой славе и почете. Надо запретить и все драматические представления: пусть театр перестанет существовать в Греции, пусть творения Софокла, Еврипида, Эсхила и Аристофана будут сожжены рукою палача, потому что не пользу они приносят гражданам, а служат только ни к чему не ведущей забавой; в них автор говорит не то, что сам думает, а то, что по его мнению, должны думать другие. Невозможно знать, что думают другие; лучше будет, если каждый постарается понятно изложить хоть свои собственные мысли. К тому же автор часто говорит и от лица дурных людей, т.е. подражает им, а, подражая дурному, можно им и заразиться. Лучше всего было бы, по мнению Платона, если бы были состоящие на службе у государства поэты, которым можно бы было прямо заказывать такие произведения, которые правители признают полезными для общего чтения. И он с великим удовольствием говорил о строе Древнего Египта, где, как он слышал во время своего пребывания там, были законом определены те произведения поэтов, которые могли читаться юношами.

Много прав давал Платон своим правителям, и можно было бояться, что, пользуясь этими правами, они станут обижать граждан и заботиться только о своей выгоде. И вот, чтобы помешать им заботиться о своем обогащении, Платон хотел запретить и им, и подчиненным им чиновникам и воинам иметь у себя всякое частное имущество. До тех пор, говорил Платон, пока правители и стражи будут обладать частным имуществом, они будут более чувствовать себя собственниками домов, полей и денег, чем служителями общего блага. Каждый из них будет заботиться о том, чтобы увеличить свои поля, улучшить свои дома, увеличить у себя количество денег. Поэтому лучше, если их будут содержать прочие граждане и давать им все необходимые вещи для жизни; жить они должны не в своих домах, а в отдельном от прочих граждан, как бы лагерном месте и иметь там общий стол, обедая в отдельных, отведенных для них палатках. Денег они не должны иметь у себя даже и для мелочных расходов, чтобы не заразиться страстью к ним. «В обществе граждан, – говорил Платон, – им одним не должно принимать и касаться золота и серебра, даже быть под одной с ними кровлей, обкладываться золотыми и серебряными вещами и пить из них». Не довольствуясь этим, Платон требовал, чтобы стражи и правители не имели и семьи; тогда им уже и совсем незачем будет думать об увеличении своих богатств: женатый человек должен думать о доставлении удобств для своей семьи, а одинокому думать не о ком. Не будет тогда и тяжб, и ссор, потому что они возникают либо из-за денег, либо из-за детей и родственников.

Еще лучше станет, думал Платон, если не одни только правители и стражи не будут иметь у себя частного имущества. «Самый лучший порядок, – говорил он, – будет в том городе, в котором об одном и том же предмете слова “мое” и “не мое” произносит наибольшее число граждан», то есть в котором все общее. Тогда все будут получать из общего достояния по своим заслугам, не будет ни богатых, ни бедных, и никому не будет нужды завидовать другим. «Тогда все будут радоваться радостью другого, и если дела одного гражданина окажутся в хорошем положении, то всякий другой скажет: “Мои дела хороши”, а если в дурном, то – “и мои дела нехороши”. Больше всего правители должны остерегаться, как бы «втайне от них богатство и бедность не проникли в город». Лучше всего вдали от богатства и бедности живут люди, когда они занимаются земледелием и обитают в уединенной стране, довольствуясь тем, что им посылает природа, не вступая в сношения с соседними странами.

Богатеют больше всего купцы и промышленники; поэтому не нужно давать этим людям свободы наживаться. Пусть промышленники выделывают только самые необходимые предметы для жизни – одежду, обувь, предметы питания и т.п. Нездоровым, «лихорадочным», называет Платон тот город, в котором «понадобятся и скамьи, и столы, и другая утварь, и мясо, и масти, и благовония, и пирожные», а также «живопись, расцвечивание материй, золото, слоновая кость и все тому подобное». Нехорошо также, если в городе много купцов. Без них, как и без промышленников, совсем обойтись нельзя; так как в благоустроенном городе один производит только оружие, другой – только обувь, третий – только зерно и масло, то нужны и посредники между ними, которые доставляли бы каждому то, чего у него нет, а лишние вещи брали бы на продажу. Но все-таки купцы – это барышники, которые сами ничего не производят и богатеют тем больше, чем больший убыток терпят другие: для них выгодно то, что для других невыгодно, – купить дешевле и продать дороже. Это – люди «самые слабые телом и не способные ни к какой другой работе». За ними надо постоянно следить, а то они разорят простой народ, скупят у бедняка все, что тот имеет, и будет этот бедняк «жить в городе, не будучи никаким его членом: ни промышленник он, ни ремесленник, ни всадник, ни гоплит, но зовется бедняком и бобылем». Потому-то правители должны следить за тем, чтобы торговцев было немного и чтобы это были только честные люди; а чтобы они не впадали в искушение, пусть сами правители назначают цены на все товары и заставляют торговцев держаться этих цен. Пусть не будет в государстве и большого числа денег, потому что деньги плодят великое зло, обогащая одних и разоряя других. Деньги должны служить только для ежедневного обмена, чтобы платить должное художникам, давать плату наемникам, рабам и слугам. Для этого в государстве должна быть ходячая монета, которая не имела бы никакой цены для чужестранцев. Эта монета должна быть железная: она тяжелее всякой другой, ее неудобно хранить, и потому никто не будет держать ее в большом количестве и обогащаться таким путем. Золотую же и серебряную монету нужно употреблять только в тех случаях, когда приходится платить чужестранцам (в походах, путешествиях, в случаях посольств и пр.).

Не похоже было положение дел в тогдашних Афинах на все эти пожелания Платона. Все здесь было иначе, чем этого хотел Платон. Ясно было, что Платону все не нравилось на его родине, в богатых и торговых Афинах, и он придумал такой строй, в котором не было как раз того, что было там, ни власти народа, ни свободы жизни, ни богатых фабрик, ни разжившихся купцов, ни постоянной борьбы между богатыми и бедными. Был другой город, в котором в прежние времена действительно существовало многое из того, что хотел теперь завести Платон. Это была Спарта. Там были и общие обеды для членов высшего сословия – спартиатов; там они жили вдали от семьи, среди своих боевых товарищей, в общих казармах, как этого требовал Платон для своих правителей и стражей; там простые воины покорно повиновались мнениям геронтов и эфоров, как платоновские стражи – его мудрецам-философам; там гелоты молчаливо несли на себе все заботы о пропитании воинов и правителей, как ремесленники и земледельцы в платоновском государстве должны были кормить своим трудом стражей и философов; там не было торговли и промышленности, не было особенно богатых людей, и законом было запрещено употреблять для внутренних сделок иную монету, кроме железной.

Не один Платон в то время мечтал о древних спартанских порядках. Его старшим современником был известный историк Ксенофонт. Как и Платон, он был в молодости учеником Сократа; как и другие ученики Сократа, он не сочувственно относился к правлению народа, и был одно время близок к тридцати тиранам. Когда же в Афинах после изгнания их снова установилось правление народа, Ксенофонт поступил на службу к Киру Младшему и участвовал в его борьбе с персидским царем, воевал потом и с Афинами. Афиняне осудили его за это на изгнание и запретили под страхом смерти возвращаться в Афины. Ничто его не связывало теперь с родиной, где властвовала ненавистная ему демократия, и Ксенофонт провел много лет на землях, принадлежавших Спарте. После всего этого неудивительно, что Ксенофонт в сочинениях своих восхвалял Персию и Спарту. Хорошо, говорил он, что в Древней Спарте и в Древней Персии людям не позволяли ни воспитывать детей, как им захочется, ни жить по их желаниям. Даже и взрослые люди там всю жизнь находились под строгим надзором начальников; правители строго следили, чтобы каждый возраст исполнял свои обязанности, а именно, чтобы зрелые люди были в распоряжении у высших начальников и бились на войне с неприятелем, а старики, освобожденные от военной службы, были судьями и советниками при правителях. Значит, и Ксенофонту нравилось в государстве то же самое, что и Платону, – отсутствие свободы в распоряжении своею жизнью и разделение общества на классы, каждому из которых предписано делать свое дело. Что же касается до государственного порядка, то Ксенофонт думал, что самое лучшее правление – в тех государствах, в которых во главе правления стоит один человек и правит неограниченно; но это должен быть лучший друг и отец своего народа.

Так многие умные и ученые люди того времени совершенно разочаровались в народном правлении и в свободном строе афинского государства и хотели заменить его либо правлением философов, либо царской властью. Платону на склоне его жизни, казалось, представился случай осуществить его мысли. Когда ему было уже больше 60 лет, умер сиракузский тиран Дионисий Старший. Ему наследовал его сын Дионисий Младший. На молодого государя стал оказывать большое влияние уже знакомый нам и по-прежнему преданный Платону Дион. Он снова начал убеждать Платона приехать в Сиракузы. Тот поддался на эти убеждения и отправился к двору Дионисия. С великим почетом встретил молодой тиран знаменитого философа и в великолепном экипаже отвез его в свой дворец. Платон начал с того, что стал убеждать Дионисия прежде всего заняться наукой и очистить себя нравственно. Всякое дело требует изучения, говорил он, а тем более такое сложное, как дело управления государством. К изучению искусства управлять Платон советовал приступить издалека и начать с геометрии, которая укрепляет ум и развивает сообразительность. Первые дни казалось, что тиран искренно предался науке, и его примеру, желая угодить ему, последовали и его придворные. Говорят, что в течение некоторого времени дворец Дионисия был окружен целым облаком пыли оттого, что множество придворных стало заниматься геометрией и чертить фигуры на песке. Но скоро между Дионисием и Платоном начались раздоры. Тирану не понравились настойчивые требования философа, чтобы он изменил свой образ жизни, и он скоро охладел к Платону. Неудачу довершило падение Диона: его враги уверили Дионисия, что Дион хотел побудить его отказаться от власти в пользу своих племянников; при этом Платон выставлялся сообщником Диона. Тиран поверил этому и отправил Диона в изгнание, а скоро после этого он отпустил и Платона. Но через семь лет после этого Дионисий снова пригласил Платона, и почти 70-летний философ опять поехал. Но на этот раз охлаждение наступило еще скорее. Первое заступничество за Диона сразу отдалило его от тирана; даже жизни престарелого философа стала грозить опасность, и только по настойчивым просьбам друзей Платона тиран согласился отпустить его на родину. Последние 13 лет своей жизни он провел в кругу своих учеников, среди ученых бесед с ними в ограде Академии. Неудачные опыты в Сиракузах заставили его вообще опасаться правителей, захвативших власть в свои руки не по избранию народа, и в своем старческом сочинении («Законы») он стал требовать, чтобы правители-философы выбирались народом и в своей деятельности руководствовались законами.

Так жизнь разрушала взгляды даровитых и ученых, но пристрастных и увлекающихся людей.

Среди рабочего люда в древних Афинах (около 400 г. до P.X.)

В. Дьяков

1. На невольничьем рынке

К концу каждого месяца бывало особенно оживленно на широких мощеных дорогах, ведущих в Афины, и в шумной гавани Афин – Пирее. К длинной поместительной набережной Пирея в эти дни подходило несколько многовесельных неуклюжих торговых судов дальнего плавания, груженных рыбой, солью, зерновым хлебом и партиями невольников. Транспорты скованных рабов тянулись к воротам Афин и по большим дорогам, чередуясь с гуртами скота и обозами телег, наполненных плодами, овощами и мешками пшеницы и ячменя. Обозы шли на городской базар, тем более многолюдный, что теперь он сопровождался большой невольничьей ярмаркой, самой крупной во всей Греции, бывавшей в Афинах каждый «первый день луны», т.е. первое число каждого месяца.

В день торга с раннего утра на афинской городской площади, среди ярко сверкавших на солнце мраморных статуй и в тенистых платановых и тополевых аллеях, толпился народ. Было, как всегда, оживленно вокруг лотков, палаток и бараков рыбного, винного, овощного и горшечного рядов и вокруг большого каменного здания мучного рынка, но в эти дни толпа особенно теснилась к той стороне площади, где у невысокого каменного помоста шел торг разного рода орудиями труда и инструментами – плугами, лопатами, пилами, топорами, а вместе с тем и «телами» или «одушевленными орудиями», т.е. невольниками.

На помосте тесно, плечо к плечу стояли выставленные напоказ покупателям невольники и невольницы всевозможных стран и народов. Все они были почти голы – лишь с пояса до колен спускался короткий фартук, да на грудь свешивались с шеи деревянные дощечки, на которых значились родина, возраст, качества, а подчас и недостатки раба. У некоторых невольников на лбу были выжжены клейма, изображения животных – сова, лошадь, орел, рак и пр. – гербы различных греческих и иноземных государств. Больше всего было смуглых, стройных и ловких сирийцев, с детства привыкших к послушанию, мастеров на все руки, годных и на домашнюю службу, и в мастерские на всякий ремесленный труд. Исподлобья, нелюдимо смотрели на толпу крупные, рослые, рыжие фракийцы и фракиянки, сильные, как волы, но строптивые и грубые – истые варвары, часто не выносившие неволи, убивавшие в рабстве и самих себя, и своих детей. Вперемежку с молодыми, красивыми лицами юношей и девушек малоазийцев – галатов, фригийцев, армян, каппадокийцев, то естественно кудрявых, то искусственно завитых, виднелись бородатые головы скифов в каких-то шлыках, из-под которых до половины спины выбивались их длинные, прямые, словно лошадиные гривы, волосы. Вот жители Италии – самниты, луканцы, даже римляне, вот евреи и еврейки, вот клейменые рабы – египтяне; в виде редкости выставлены на приманку несколько черных, как уголь, эфиопов-негров; наконец, были среди невольников и чистокровные греки – македонцы, эпирцы, жители Фокиды, Локриды, Беотии, даже пелопоннессцы со спартанцами во главе.

Все невольники были расставлены очень искусно и обдуманно: рядом с красивым, рослым рабом ставили какого-нибудь карлика или урода, чтобы резче подчеркнуть силу и красоту первого; белокурую, с нежным цветом лица девушку-фригийку ставили рядом с черной негритянкой с ребенком на руках и другим, цепляющимся за ее колена. А из-за спин невольников виднелись фигуры купцов-работорговцев и вооруженных плетями надсмотрщиков, подбодрявших свой выведенный на продажу человеческий скот, чтобы он держался веселее и поворачивался то той, то другой стороной напоказ народу.

Различными, часто весьма темными и преступными средствами добыли весь этот товар работорговцы, обычно уроженцы Фессалии, люди жадные, ловкие, безжалостные, готовые на всякое темное дело.

Одни побывали на крупнейших невольничьих рынках Восточной Эллады – на Хиосе, на Самосе, в Эфесе, и оптом покупали там партии малоазиатских рабов для перепродажи на рынках и ярмарках материковой Греции.

Другие, с грузом соли на кораблях, плыли на север Балканского полуострова, во Фракию, где мелкие князьки, вечно враждовавшие между собой, охотно в обмен на соль уступали целые толпы захваченных ими на войне людей. Иногда купцы сами ехали вглубь страны и скупали людей поодиночке, иногда в прибрежных городах держали постоянных скупщиков-приказчиков, которые избавляли их от этих опасных разъездов по дикой стране, заранее к их приезду собирая и заготовляя человеческий товар.

Иные ехали за рабами еще дальше – к берегам Черного моря. Варварские народны северных и восточных берегов Понта из морского разбоя и охоты на людей сделали себе главное средство наживы: на своих легких лодках целыми эскадрами они выходили в море, забирались иногда по рекам глубоко в чужую страну и, спрятав лодки в лесах, начинали настоящую облаву на местных жителей, сбывая их потом на рынках греческих черноморских городов – в Византии, Пантикапее, Танаисе.

Наконец, иные работорговцы объезжали и самую Грецию: ехали за армией какого-нибудь греческого государства, и после каждой битвы, взятия каждого города, дешево покупали у солдат забранных ими в плен людей – особенно детей и женщин, ибо даже Сократ, «мудрейший из греков», находил, что «вполне естественно и справедливо обращать своего врага в рабство», хотя бы то был и грек. Скупали неоплатных должников и государственных преступников – напр., в Афинах продавались в рабство приезжие («метеки»), обманом выдававшие себя за полноправных афинских граждан; молодых рабов-«выкормков», т.е. родившихся и вскормленных в господских домах подкидышей, которых в изобилии подбирали предприимчивые люди на больших дорогах и улицах греческих городов и, дав немного подрасти, продавали работорговцам; в Фивах же такими подкидышами открыто торговал городской совет. Были даже люди, мужчины и женщины, сделавшие себе ремесло из прямого похищения детей у их родителей, пользуясь для этого сутолокой и давкой, возникавшей постоянно во время больших религиозных процессий, ярмарок и игр; они не страшились даже и смертной казни, положенной за это преступление греческими законами. Наконец, в укромных бухтах побережья работорговцы в определенное время сходились с настоящими морскими разбойниками – фессалийцами, которыми кишели в те времена греческие моря, и скупали у них захваченных ими на купеческих кораблях и на мелких островах Архипелага людей.

Так собирались эти пестрые толпы невольников, которые работорговцы пригнали продавать на бойкий, обильный покупателями афинский рынок, благо афинские власти с излишней снисходительностью относились к этим подозрительным, промышлявшим чужим несчастьем торговцам. Большой торговый город не любил чинить препятствий «гостю-купцу» – лишь бы он платил исправно таможенные пошлины и всякие торговые сборы.

Перед помостом, на поставленных заранее скамьях, рассаживались покупатели, желавшие участвовать в аукционе. Толпа покупателей пестротой своей мало разнилась от пестрой толпы продаваемых рабов. Среди афинян в их простых белых шерстяных плащах – купцов, банкиров, фабрикантов, ремесленников, желавших приобрести служащих и рабочих, горожан и помещиков, искавших купить новую прислугу, – сидели иностранцы-туристы, которых всегда много было в веселом, красивом городе, и мечтали привезти домой, на удивление землякам, какого-нибудь диковинного раба-слугу. Тут же бродили восточные торговцы, с замысловатыми шапками на головах, одетые в пеструю одежду из тонких и дорогих льняных материй, – сирийцы, финикийцы, лидийцы из Сард, нарочно приехавшие с целью закупить красивых греческих мальчиков и девушек для услужения во дворцах восточных вельмож и богачей. Тут же сицилийские подрядчики подбирали целые партии невольников для обширных плантаций своего родного острова. Все пришли с друзьями и знакомыми, оживленно беседуя о покупках и делах; среди них вертелись вороватые работорговцы с своими приказчиками.

На помост подымался глашатай, громко заявлял о начале торга – и невольников начинали поодиночке вызывать с помоста вниз, к покупателям. Целые кучки их собирались вокруг каждого продаваемого раба, всесторонне осматривали, ощупывали мускулы, заставляли бегать, прыгать, подымать тяжести и пр. и пр., спорили, торговались и бранились с неутомимо сыпавшим словами работорговцем. Правда, за простого невольника-чернорабочего, способного лишь носить тяжести, работать в поле или вертеть жернова на мельнице, вряд ли кто даст больше двух мин (около 70 руб.). Но уже за рабов, годных к услужению в доме, можно было просить дороже; не меньше двух мин стоила рабыня-служанка, если она умела немного прясть, ткать, стряпать, присмотреть за детьми, а в зависимости от ее ловкости, характера, внешнего вида можно было запрашивать и до трех-четырех мин (100—140 руб.). Раб-ремесленник – каменщик, плотник, столяр, кузнец и пр. – ценился от трех до шести мин (100—200 руб.), за хорошего же мастера, который мог заведовать мастерской, присматривать за артелью строительных рабочих или обучать ремеслу других рабов, надо было заплатить мин до десяти (350 руб.); про богача Никия рассказывали даже, будто он заплатил за управляющего своими шахтами целый талант (около 2000 руб.). Рабы, обученные какому-либо искусству, – повара, музыканты – кефаристы, флейтисты, танцовщицы и пр., – стоили уже так дорого, что покупали их обычно одни специалисты-предприниматели, отпуская затем внаем за высокую цену на пиры, праздники и свадьбы, да восточные купцы.

Редкий раб непроданным возвращался на помост, о состоявшихся же сделках громко во всеуслышание кричал глашатай. Покупка, однако, не считалась еще окончательной: еще в продолжение 30 дней, вплоть до следующего торга, покупатель мог дома на свободе изучать и исследовать нового раба и вернуть покупку обратно, если открывал в ней какие-нибудь недостатки, скрытые работорговцем.

Покорно отправлялись потом купленные невольники за своими новыми хозяевами; иные, попавшие в собственность афинян, выражали даже некоторое довольство, ибо афиняне далеко кругом славились человечностью своего обращения с рабами. Мы пойдем за этими последними и взглянем на них в обычной будничной обстановке их труда, в афинском зажиточном доме, в афинской мастерской, в больших рудниках на юге Аттики.

2. Рабы в афинском доме

Только что купленного раба-слугу встречали в доме его нового владельца довольно торжественно: его сажали у очага, произносили молитву, чтобы покупка пришлась к дому, и сыпали ему на голову сушеные фиги, финики и пироги, что делали и при вступлении в дом невесты, как бы ставя его тем под охрану домашних богов и приобщая к числу домочадцев. При этом новому «малому» или «чаду», как звали греки своих рабов, нарекалось и новое имя, вернее кличка, ибо невольника до такой степени не считали за человека, что отказывали ему даже в собственном имени, и каждый новый хозяин по собственной фантазии наделял его новой кличкой. Многие звали рабов просто их племенными именами: Лидиец, Кариец, Скиф и т.д., иные давали им затейливые, иногда мифологические имена – Европа, Язон, Антигона.

Затем рабу выдавалась одежда: шерстяная блуза-туника, часто лишь с одним рукавом (признак рабского положения), спускающаяся до колен и схваченная у пояса кушаком; козья шкура или короткий плащ – в защиту от холода, шапка из собачьего меха и сандалии или башмаки со шнуровкой. Раба коротко стригли «под скобку», и лишь мальчикам, назначенным прислуживать у стола, оставляли длинные волосы. Затем следовал обычный обед рабов (как и свободные, они обедали вечером): кашица, хлеб ржаной или ячменный, иногда к нему немного рыбы свежей или соленой, или немного овощей – чеснок, дикий лук, фиги, на питье – вода, в торжественных случаях немного подкрашенная вином, – вот обычная незатейливая пища раба. После обеда нового домочадца отводили на ночь в его угол: раба – в подвал к другим рабам, рабыню – на чердак к рабыням. С наступлением сумерек весь дом погружался в сон, ведь наутро рано, еще до рассвета, с первыми петухами встанет хозяйка дома и подымет всех на работу.

Утром еще темно, а уже весь дом за работой. Нового раба или рабыню, если они юны и неопытны, учила домашнему делу сама хозяйка, или их отправляли к особому «учителю рабов», быстро и ловко снабжавшему их всеми сведениями и качествами домашнего слуги. В доме работы немало, но сам афинянин-хозяин «порядочного круга» никакого домашнего дела исполнять не станет: обилие и дешевизна рабов заставляли греков высших и средних классов с презрением относиться к домашнему труду.

В небольшой, но мало-мальски «приличной» афинской семье, состоящей из отца, матери и двух-трех детей, бывало никак не меньше трех рабынь-служанок (они ведь дешевле мужчин-рабов!). Одна хлопотала по хозяйству и кухне – толкла в ступке хлебные зерна и пекла хлеб, варила обед, пряла, ткала и шила вместе с хозяйкой одежду на всю семью; другая – нянька; третья, обычно молоденькая девушка, прислуживала в комнатах и у стола; иногда ее заменял мальчик-раб, служивший вместе с тем неизменным провожатым хозяина и хозяйки при их выходе из дома: считалось признаком хорошего тона выходить на улицу не иначе как в сопровождении раба. То он светил фонарем своему возвращающемуся поздно по темным улицам из гостей господину, то нес за ним покупки с рынка или купальные принадлежности в баню, куда ежедневно, как в клуб, ходил порядочный афинянин; с венком на голове сопровождал его на молитву в храм, шел за ним на народное собрание, в путешествие и т.д.

У многих бывал гораздо более многочисленный штат прислуги-рабов. «Обилие слуг скорее обременительно, чем полезно», – учил Аристотель и держал… 13 домашних рабов. У его лучшего ученика и преемника Теофраста было девять рабов. Бывали богатые люди, владевшие 50 домашними рабами, хотя это считалось уже излишней роскошью. Богач Мидий имел целую толпу рабов-слуг и никуда не показывался без трех-четырех из них, о чем с укором говорил его обвинитель на суде.

Такие крупные дома составляли как бы замкнутые в себе хозяйственные мирки: в них были свои мельницы, свои пекарни, целые ткацкие мастерские с десятком ткачих-рабынь и т.д.; свои оброчные ремесленники, рабы и вольноотпущенники, поставляли в определенные сроки предметы своего труда или по первому требованию господина бесплатно работали в его доме. И со всем этим должна была управиться хозяйка дома с дворецким и экономкой, всюду поспеть, везде показать пример, научить, похвалить или наказать.

Каждый хозяин и хозяйка обращались с своими невольниками так, как привыкли обращаться с своею собственностью или своими домашними животными, ведь раб, по словам Аристотеля, лишь «первый и удобнейший вид собственности». Раб – не личность, а лишь «часть своего господина; господин для него – то же, что душа для тела, что мастер для своих инструментов». «Мой хозяин, – говорит один раб в комедии, – для меня и государство, и прибежище, и закон и судья всего справедливого и несправедливого, и жить должен я для него одного».

В общем, афиняне славились мягкостью обращения с своей домашней «человеческой собственностью», отчасти из сознания собственной выгоды, находя, что «мягкое, но не фамильярное обращение с рабами лучше всего предохраняет от невольничьих насилий и бунтов» и побуждает их лучше работать.

Однако немало жестокостей и бесчеловечных расправ с рабами совершалось даже в «гуманных» Афинах. Нередко и здесь старых и преданных слуг за пустые провинности отправляли на непосильную работу на мельнице, заставляя вертеть тяжелые жернова; беспощадно били ременным кнутом и палками, давая по нескольку сот ударов, так что вся спина наказанного покрывалась жестокими ранами; кололи острыми шпильками, надевали деревянные колодки и железные цепи на руки и ноги – и случалось, жестокими истязаниями доводили рабов до самоубийства. Лишь убить своего раба не смел афинянин – за это преступление его судили так же, как за убийство свободного человека. Впрочем, судьи бывали в таких процессах очень снисходительны, всегда старались определить убийство раба как убийство «неумышленное» и присуждали виновного к простому «очищению», т.е. церковному покаянию. И наоборот, они были безжалостны, если на суд, даже в качестве простого свидетеля, попадал раб, ведь он в глазах закона не человек, а только «тело», от которого нельзя ждать разумности, сознательности в показаниях. Можно обращаться лишь к его телесной стороне, добывать показания лишь физическими средствами – и поэтому раба на суде допрашивали не иначе как под мучительной пыткой: «Она ведь безусловно и необходимо вырвет правдивое показание, – рассуждал один адвокат (Антифон) на суде, – ибо мука настоящего гораздо сильнее страха грядущего наказания». Показания пытаемых рабов считались «голосом природы» и как судебное доказательство ценились выше, чем под присягой даваемое показание свободного. Многие господа пользовались этим и, желая выиграть дело на суде, предлагали обвинителю пытать их рабов:

– Клянусь Зевсом, пусть я умру, если когда-либо приходил сюда и что-нибудь украл у тебя! Я делаю тебе благородное предложение: возьми этого раба, подвергни его пытке и, если я окажусь виновным, казни меня тогда.

– А какой же пытке подвергнуть его?

– Любой: привяжи его к лестнице, подвесь, стегай плетью, спусти ему шкуру, мучай, налей уксуса в ноздри, навали на него кирпичей – одним словом, делай с ним, что хочешь…

– Отлично! Если я изувечу твоего раба, можешь требовать с меня денег за убытки.

Так изображает древняя комедия эту бесчеловечную сцену на афинском суде.

Так в ненавистном часто доме, в полном распоряжении у капризного, нередко и жестокого владельца, протекала вся жизнь раба, и мало кому удавалось тайком скопить крупную для неимущего человека сумму в несколько мин на выкуп или рассчитывать на добровольный отпуск на волю со стороны хозяина. Оставалось еще одно средство – побег. Правда, убежать совсем было очень трудно, ведь всякий в странном иноземце с бритой головой и часто с клеймом на лбу узнает беглого раба, да и сам господин тотчас снаряжался в погоню, не жалея издержек ни на сыщиков, ни на награды посторонним, открывшим убежище раба. Было более верное средство – искать защиты и убежища в храме: афинские храмы Тесея, Эвменид и Эрехтейон были всегда открыты для ищущих защиты рабов, в некоторых храмах бывали даже специальные помещения для беглых рабов. Здесь раб был неприкосновенен – пока, впрочем, он сам, гонимый голодом, не выходил оттуда, ибо помогать ему закон запрещал под страхом большого штрафа в 600 драхм, а мелкая торговля и случайные заработки, чем пытались прокормиться укрывшиеся в храмах рабы, не могли надолго обеспечить им существование. Но и покидая храм, раб все-таки уносил с собою некоторую защиту святилища. Теперь он мог требовать назначения себе особого «опекуна» или даже мог требовать от хозяина, чтобы тот перепродал его другому господину.

3. По афинским мастерским

В исходе октября в Афинах исстари справлялся «праздник кования меди» – Халкейя – в честь древнейшего из ремесел, а также богини Афины и бога Гефеста, покровителей ремесленного труда, – великий праздник всего афинского рабочего люда. Весь день по улицам Афин и Пирея ходили со значками, венками и песнями процессии рабочих обществ с председателями и выборными советами во главе, с массой участников одинаково из бедных граждан, рабочих-чужеземцев и рабов. Вечером происходили большие собрания с публичными обедами и застольными речами. Говорили о всемогущих богах, защитниках трудящихся, о великом значении и общеобязательности труда; о «золотом веке Кроноса», некогда царившего на полной мира, изобилия, общего братства и равенства земле; о его возможном возвращении вновь, когда не будет ни бедных, ни богатых, ни господ, ни рабов, все станет общим – и земля, и деньги, и всякое имущество, а все судебные здания, портики, публичные залы обратятся в открытые для всех даровые столовые. Составлялись и принимались общие резолюции, постановлялось выбить их на каменных досках и повесить в храмах чествуемых богов.

Но еще до рассвета весь город вновь принимал свой обычный будничный вид. «С криком первого петуха ремесленники и рабочие люди тревожно соскакивали с постели и, наспех сунув ноги в башмаки, принимались за работу, несмотря на то что еще стояла темная ночь» (Аристофан).

Рабочая биржа в предместье Колон уже полна людей, ищущих труда. Тут и полноправные, но бедные граждане, желавшие наняться на поденную работу – грузчиками, носильщиками, возчиками, матросами, рабочими на фабрики и заводы; много рабов, иногда в одиночку, иногда целыми артелями, посланных своими господами на заработки: на сбор оливок и винограда, устройство изгородей и пр.; рабочие-иноземцы, пришедшие в большой промышленный город в надежде найти работу; вольноотпущенники, ищущие возможности перебиться и не брезгающие никаким трудом. Но даже опытный глаз прирожденного афинянина не мог бы среди этой толпы «поденщиков» установить, кто из них раб и кто свободный гражданин: все были одинаково одеты в рабочий, тот же, что у рабов, костюм, все говорили на одном испорченном наречии-жаргоне, все одинаково по-товарищески обращались друг с другом.

Тогда же отпирали свои мастерские и магазины зажиточные, известные всему городу, торговцы-ремесленники, теснившиеся по окраине городской площади и на прилегавших к ней улицах. Раньше всех начинали свой торговый день булочные. Всю ночь с непрерывно работавших мельниц подвозилась к ним мука, и всю ночь пылал огонь в печах; суетясь около них, десятки рабов изготовляли «чудесный» афинский артос (хлеб) и на всю Грецию славившееся афинское печенье. Всего раньше здесь появлялись и покупатели – это бабы, торговки хлебом приходили закупить на день свой товар.

Здесь же рядом – мастерская и магазин модного башмачника. Он иноземец (метек), переселившийся в Афины со славившегося изготовлением обуви и других принадлежностей туалета острова Кос. Любимец афинских дам, обильно посещавших его магазин, он держал большой запас готовых башмаков и сандалий, изготовленных 13 рабами-мастерами в смежном с магазином помещении, под постоянными грубыми окриками хозяина.

Мастерская башмачника.

Рисунок на вазе. 500—490 гг. до н.э.

Многие капризные покупатели, однако, требовали непременно «обуви его собственной работы» – и с таких ловкий иноземец успевал и сам снять мерку, с помощью раба-ученика, и собственноручно изготовить заказ, правда, «работая с утра до ночи, точно пригвожденный к своему стулу», но зато и зарабатывая по 10 драхм за пару вместо обычной одной.

Далее непрерывной лентой тянулись магазины-мастерские парикмахеров, парфюмеров, шорников, седельников, ювелиров и проч. и проч. Здесь уже владельцам совершенно некогда было работать самим: одетые в парадный костюм, как для выхода, они целый день заняты с непрестанным потоком посетителей. В лавках, например, шорников и седельников всегда толпились целые кучки афинской золотой молодежи, увлекавшейся скачками и бегами. Шли жаркие споры о преимуществах наездников и рысаков, за которых их собственники часто платили бешеные суммы, равные стоимости раба, получившего высшее образование (12 мин). Сюда же, ища новых учеников, с толпами слушателей заходили странствующие профессора-софисты, заходил и Сократ, и начинались бесконечные беседы на всевозможные научные и политические темы, повод к которым часто давал вид рабочих, тут же безмолвно трудившихся под надзором любимого хозяйского раба-управляющего. Сам хозяин принимал участие в интересной беседе, а случалось, по ночам даже пытался письменно ее изложить.

Мастерские парикмахеров и парфюмеров играли уже прямо роль наших клубов и кафе. Юноши-франты целые дни проводили в них за пересудом городских сплетен и в расспрашивании новостей у всезнающего хозяина. А тут же, над работой, молча и сосредоточенно, составляя благовонные притирания и лекарства или по моде подстригая и брея посетителей, сгибались полуголые, странные фигуры рабов.

Если же посетитель, миновав всегда шумный и людный афинский торговый центр, проходил в соседние с ним части города, излюбленные ремесленниками-одиночками, – в кварталы Мелитэ, Керамик или в городские предместья, – он бывал поражен открывавшейся перед ним картиною бедноты и неустройства. Население здесь ютилось в жалких домишках, имевших иногда только четыре шага в ширину и пять в длину, притом еще разделенных на две крошечные комнаты: в одной помещалась лавка-мастерская, в другой жила семья ремесленника. Полом обычно служила сглаженная каменная почва, и даже задняя стена дома часто представляла собой голую скалу, к которой тремя другими стенами, деревянными или слепленными из мелкой гальки, склеенной глиной, прислонялся убогий дом. Чердак сдавался внаем особо, и в него вела приставленная снаружи лестница. Все отбросы и нечистоты выбрасывались прямо на улицу, заражая воздух зловонием и создавая лучший рассадник для страшных эпидемий среди этого скученного населения.

Афинская кузница. Рисунок на вазе. 500—490 гг. до н.э.

Копоть, вечный стук и песни рабочих сразу выдавали посетителю занятие обитателей домов. Кузнецы – чаще всего отец с подростком-сыном – сняв с себя и тут же на гвоздь повесив свои рубашки и все же обливаясь потом от жара и духоты, тяжелым молотом ковали раскаленные полосы железа под бдительным надзором заказчика. Оружейники и литейщики отливали, ковали и очищали подпилками свои товары; и, так как редко кому удавалось скопить немного денег на покупку раба-подмастерья, то случалось, что за неимением взрослого сына мастеру помогала, бросив без призора детей, его жена, кладя, например, позолоту на каски и выпуклые фигуры, изображенные на щитах.

Гончары выделывали на гончарном колесе знаменитые афинские черные вазы с огненно-красными фигурами, покрывали их для блеска особым, тоже в Афинах изобретенным, составом из окиси железа и обжигали в специально приспособленных печах. Тут же ютились переселившиеся в Афины ремесленники-иноземцы – столяры, плотники, ламповщики, резчики по камню, валяльщики сукон, портные, сапожники и пр.; тут же отпущенные на оброк рабы-ремесленники открывали свои крошечные мастерские, иногда с помощью господ, ожидавших от этого себе больше дохода.

Изредка заходил к такому мелкому ремесленнику случайный заказчик с улицы, но значительно более частым посетителем его бывал предприимчивый торговец-скупщик; за ничтожную плату он заказывал целыми десятками изготовляемые здесь предметы, для продажи на обширном афинском рынке. Скупщики справедливо находили, что «чем проще работа, тем быстрее и легче она выполняется», и поэтому каждому ремесленнику поручали исполнять лишь часть предмета, передавая затем его следующему мастеру. Из сапожников, напр., рассказывает Ксенофонт, «один изготовляет мужскую, другой женскую обувь; здесь один живет лишь шитьем башмаков, там другой – исключительно их кройкой; один портной только выкраивает платье, другой сшивает куски материи…». «Одни мастера изготовляют только плащи, другие – только верхнее носильное платье, третьи – только рабочие блузы» и т.д. Целый день, таким образом, томительно-однообразно тянулась одна и та же мелкая работа, а заработок все же был так мал, – всего одна драхма в V веке и две драхмы в IV, что не на что было даже кормить и одевать себя, жену и детей, ведь на содержание только пары невольников больше этого тратил в день хороший афинский хозяин! «Рабочие и ремесленники, хотя и мучатся целый день от одной ночи до другой, едва оказываются в состоянии поддерживать свое существование, горюя о своей доле и проводя бессонные ночи в жалобах и слезах», – с участием говорил о них один греческий мудрец.

В гончарной мастерской. Рисунок на вазе

Стоило только оглядеться в тех же бедных кварталах Афин, чтобы понять и причину этой нищеты среди афинских ремесленников. Здесь, а также в Пирее, поближе к гавани, уже с эпохи Писистрата стали появляться обширные здания заводов и фабрик. Десятки кожевенных заводов стояли в афинском «предместье прокаженных», и владельцы их, как «кожевник» Клеон или Анит, знаменитый обвинитель Сократа, были самыми видными и богатыми лицами в городе. «Мельник» Навсикид имел столь крупное мукомольное дело, что мог оставшимися на его мельницах отрубями откармливать большие стада скота. До 20 рабов-кузнецов работали на кузнице афинянина Пантенета, но он занял у банкиров еще денег и купил другую, с целыми 30 кузнецами-рабами. По стольку же невольников было на двух фабриках (оружейной и мебельной) богатого афинянина, отца оратора Демосфена, и целых 120 рабов, изготовлявших щиты, имел другой известный адвокат – Лизий. По всей Греции расходились с таких заводов высоко ценимые всеми греками афинские щиты, панцири, шлемы и клинки. Большинство дошедших до нас прекрасных аттических ваз, найденных часто далеко от Афин – в Сицилии и Италии, сделаны руками рабов на таких же крупных афинских гончарных заводах, – и на многих из ваз и сейчас видны штемпели их фабрикантов. Фабрики дорогой, украшенной слоновой костью и серебром мебели, фабрики музыкальных инструментов – лир, флейт, ламповые заводы и пр., и все – с невольниками-рабочими соперничали с ними широтой своего оборота.

Гончары за работой

На тогдашних заводах в Афинах не было машин и технических сооружений, даже лошадиную силу не умели тогда применять в промышленности, не говоря уже о водяной или ветряной. Но машину фабричную с успехом заменяли столь дешевые в Афинах невольники. «Кто же будет работать в поле, если все афиняне станут богаты?» – недоумевает одно действующее лицо в афинской комедии. – «Да рабы!» – отвечает ему другое так, как если бы мы сказали: «Машины, автоматы!» Эти дешевые «живые машины» все больше и больше и отнимали заработок и хлеб у афинского свободного рабочего люда.

4. В рудниках Лавриона

Впрочем, кто хотел видеть главный центр афинской промышленности и вместе с тем последнее слово афинской техники, где применялись и «живые», и настоящие машины, тому надо было совершить небольшое путешествие на юг Аттики, верст на 20—30 от города.

Из цветущих, покрытых садами, виноградниками и оливковыми насаждениями окрестностей Афин по большой, извивающейся мимо лесистых холмов дороге путник скоро попадает в иную, чрезвычайно суровую и дикую местность. Невысокие холмы из мрамора-известняка и сланца здесь уже почти лишены растительности. Среди редких темно-зеленых куп кривых горных сосен, еле цепляющихся корнями за расщелины скал, ярко блестит раскаленный на палящем солнце мрамор. Ручьев и речек почти нет – влага не удерживается и быстро испаряется. Жгучий и без того воздух пронизан запахом гари и и испарениями от сотен плавильных печей.

Это Лаврион, обширная, занимающая 100 кв. верст (113 кв. км) местность, крупнейший горнопромышленный округ во всей Греции V – IV вв., местонахождение среброносной свинцовой руды, которая богатейшими пластами залегла здесь между чередующимися слоями сланца и мрамора, иногда яркими цветными пятнами выходя наружу на изломах гор. Вся область принадлежала афинскому государству, и особые чиновники с торгов сдавали отдельные участки ее в аренду горнопромышленникам, собирая с них громадные суммы, – до 100 талантов в год, на что можно было построить целый флот в 100 больших военных кораблей.

В неглубоких долинах, вокруг больших водоотводных каналов целыми гнездами теснились заводские поселения с десятками высоких труб над плавильными печами, с сотнями землянок и бараков для рабочих; бывали долины, в которых собиралось до 30 отдельных крупных и мелких заводов с тысячным рабочим населением.

Изготовление бронзовых статуй. Рисунок на чаше. 480 г. до н.э.

На известном расстоянии друг от друга зияли в земле саженные темные дыры – это колодцы, спуски в подземные шахты. Над некоторыми из этих отверстий, скрипя, работали приводимые в движение рабами лебедки, одновременно подымая полные руды и спуская пустые корзины. По бокам колодцев, оставляя в середине пустое пространство для подъемных машин, шли узкие винтовые лестницы, спускавшиеся иногда на 60 сажен вглубь, где, как раз на месте соприкосновения двух друг над другом лежащих слоев сланца и мрамора, во все стороны разбегались узкие и низкие, от 3/4—1^1/2 аршина вышиной, галереи, пробитые в голой и крепкой скале. По ним с мешками, полными руды или отбитой породы, на спине и с масляными лампами в руках или у пояса, ползком, друг за другом пробирались рабы-подростки, иногда цепью передавая друг другу свои ноши. В конце же этих ужасающе-тесных, точно кротовые норы, галерей, лежа на одном боку и задыхаясь от нестерпимой духоты, работали совершенно голые рабы-рудокопы, в каждой по одному.

Их лампы стояли сбоку, в нарочно пробитых для того нишах, а сами они ударами пятифунтового молота по короткому острому лому отбивали мелкие, в сантиметр толщиной, кусочки камня, громадные кучи которых до наших дней лежат у входов в рудники. За 10 часов работы, пока не приходил товарищ на смену, одному рудокопу удавалось пробить не более двух-трех вершков (9—13 см) галереи, через месяц непрерывного день и ночь труда она продвигалась разве на пять-шесть сажен (10—13 м) вперед. Между тем срок аренды был короток, хозяин торопился скорее найти новые залежи руды, и поэтому неуклонно и беспощадно вел работу вперед. В конце концов рудокопы наталкивались на обширные расщелины между слоями породы, наполненные рудой. Тут галерея сразу принимала вид обширной и высокой камеры-пещеры, с подпорками из камня или малоценных кусков руды, иногда поднимавшимися на несколько сажен в вышину. Кирками и загнутыми лопатами руда отбивалась и насыпалась в корзины и мешки, пока не очищалась вся расщелина, а затем вновь начинались новые поиски и новые галереи, то идущие по тому же слою дальше, следуя всем его капризным извилинам и разветвлениям, то спускаясь уступами или вертикальным колодцем еще на несколько сажен вниз, до встречи следующих параллельных слоев. Такие шахты и галереи иногда тянулись на целые версты, переплетаясь и пересекаясь в запутанную и сложную сеть, и греческие горные инженеры, руководя изысканиями, с замечательным искусством и знаниями умели таким путем, почти ощупью, находить громадные вмещением, в десятки тысяч пудов (ок. 164 т), залежи руды.

Наверху, на поверхности земли, добытую руду подвергали долгой и сложной обработке. Рабы-носильщики спешно несли поднятые лебедками корзины к недалеко тут же стоявшим дробильным машинам. По 4—6 рабов-силачей, наваливаясь всем телом на ворот, медленно ходили вокруг машины, приводя в движение массивные жернова. Тут же стояли аршинные каменные ступки, и рабы тяжелыми железными пестами размельчали руду на мельчайшие частицы. Под стук и грохот машин невольницы и дети-рабы в мраморных, с проведенной водой, бассейнах промывали и очищали ее от примесей; а далее обожженные и насквозь прокопченные рабы плавили ее в больших горнах, задыхаясь в ее ядовитых испарениях, несмотря на старания инженеров отвести эти газы высоко вверх по длинным дымовым трубам. Заостренные длинные бруски серебра – «оболы», отделяясь от свинца, вытекали, застывая, из колб, и невольники, старики и дети, пачками связывали их вместе. Дальше еще рабы прессовали свинец в пудовые плиты со штемпелем заводчика наверху, а из минеральных отбросов добывали различные москательные товары: окись свинца – для подбавления к глине при выделке ваз, – киноварь, охру. Обозы рабов-возчиков доставляли на рудники по камнем выложенным дорогам съестные припасы, уголь и дрова и увозили добытые металлы и товары в ближайшие порты для продажи за границу или в Афины.

Добыча серебряных руд на рудниках Лавриона.

Рисунок на вазе. V в. до н. э.

Свободный труд в рудниках и заводах Лавриона совершенно не применялся; случалось разве, что мелкие промышленники-среброискатели работали в старых, полузаброшенных рудниках с помощью членов своей семьи. Обычно же работа велась исключительно рабами. Труд горнорабочих считался «каторжным». Невольники работали под строжайшим надзором надсмотрщиков, вооруженных плетями с свинцовыми пулями на концах. Многие были закованы в кандалы, иные цепями прикованы к машинам, которые ими приводились в движение. Не менее 30—40 рабов необходимо было для каждого среднего размера завода и столько же – для каждого рудника. Но бывали и значительно более крупные заводчики и горнопромышленники: напр., горнопромышленное общество Эпикрат и К°, в которое входили пайщиками наиболее богатые афиняне, приносило доходу 100 талантов в год. Число невольников-рабочих в таких крупных предприятиях доходило до 300—600 человек; на промыслах же знаменитого командира сицилийской экспедиции Никия работала целая тысяча невольников, причем даже все техники-мастера, заведующие, инженеры были из рабов. У кого своих рабов не хватало, тот брал их целыми десятками и сотнями внаем у крупных рабовладельцев; так, тот же Никий за плату в 1 талант в год передал своих рабов в распоряжение иностранного капиталиста-горнозаводчика, Созия из Фракии. Ксенофонт советовал самому государству приняться за это выгодное ремесло и, скупив десятки тысяч невольников, отдавать их внаем вечно нуждавшимся в рабочих руках горнопромышленникам. Однако и без того на рудниках и заводах Лавриона работали до 20 тысяч рабов!

Эти-то фабрики с невольничьим трудом, эти десятки тысяч рабов на рудниках и оказали страшное, разрушительное влияние на положение свободных афинских ремесленников. «Живая машина» лишила в значительной мере работы и хлеба бедняка-ремесленника и сделала его уделом постоянную безработицу и нищету. «Нас даже во сне тревожит вопрос, где достать четыре обола, чтобы на следующий день снова лечь спать, наполнив желудок черствым хлебом или ячменной кашей, пучком салата или парой луковиц в качестве закуски», – так изображает один древний писатель (Лукиан) вечно полуголодное существование безработного бедняка. Рабочему человеку оставалось лишь просить милостыню у прохожих – и нищенство стало бичом Афин, – или обращаться в «блюдолиза», «паразита», незваным гостем кормиться по чужим обедам, не имея собственного жилища, отогреваться от стужи в бесплатных государственных банях. Или он становится нахлебником государства, – со времени Перикла, рядом общественных построек и раздач старавшегося прийти на помощь нуждающейся массе.

А на афинский рынок по-прежнему продолжали ежемесячно пригонять все новые и новые толпы рабов…

Александр Великий в Персии

Н. Кун

I. Поход на Персеполь

В декабре месяце 331 года до Рождества Христова Александр Великий со своим войском находился в Сузе и деятельно готовился к походу в глубь Персии, желая прежде всего завладеть столицами персидских царей Персеполем и Пасаргадами. Вся Передняя Азия от Средиземного моря и до гор на западе Ирана находилась в его власти. Он покорил и Лидию с древними Сардами, и богатую своей торговлей Финикию, и Сирию, и Палестину, и Египет. После того как Александр одержал победу над царем Дарием в битве при Гавгамелах, и богатейший город Месопотамии, Вавилон, славный своей древностью и былым величием своих царей, открыл свои ворота перед Александром.

Не один только военный гений Александра был причиной таких быстрых его успехов. Македоняне одерживали одну победу за другой и потому, что уже не с прежней могущественной Персидской державой приходилось им бороться. Правда, персидский царь располагал еще громадными силами, и неисчислимые богатства были еще в его руках. Но всюду и во всем виден был упадок персидской монархии. Сатрапы злоупотребляли своею властью, притесняли и грабили народ. Многие из них только по имени признавали власть царя и часто отказывали ему в повиновении. Уже невозможен был и тот строгий надзор за сатрапами, который существовал при великом царе Дарии Гистаспе. Жители громадной монархии были разорены непосильными податями и налогами и волновались. А различные народы, входившие в состав Персидской державы, не имели общих интересов и не чувствовали себя членами общей для всех них родины.

Но нигде не останавливались македоняне надолго; даже в великолепном Вавилоне с его величественными храмами и роскошными дворцами пробыли они всего один месяц. Александр спешил все дальше и дальше вглубь страны, он стремился к своей цели – окончательно уничтожить царство персидских царей. Через двадцать дней после выступления из Вавилона Александр был уже в Сузе, но и там остался он недолго: только на короткое время задержали Александра богатейшая добыча в 53 000 талантов золота и серебра и невероятная роскошь двора царя царей в Сузе. Оставив здесь мать царя Дария Сизагамву, его сына и дочерей, окружив их роскошью и громадным штатом придворных, что вполне подобало их царскому происхождению, оставив при царевнах несколько ученых греков, чтобы они научили царевен греческому языку, Александр, несмотря на позднее время года, выступил со своим войском в Персеполь. Ранним утром, на восходе солнца, зазвучали македонские трубы: это был сигнал к выступлению в поход. В стройном порядке выступили прекрасно вооруженные войска Александра.

Как мало походили на эти войска нестройные полчища царя Дария! Среди его войск только греческие наемники да полки, состоящие из персов, были обучены военному строю и хорошо вооружены, но даже и они далеко уступали в знании военного дела испытанным и закаленным в долгих войнах македонским войскам. Если сравнить войска Дария и Александра, то становится понятным, почему так легко давались Александру победы над персами, несмотря на их численный перевес. Когда войско длинным походным строем потянулось через долину по направлению к видневшимся на западе в голубоватом тумане горам, из ворот Сузы выехал Александр со свитой; ближайшие друзья и помощники окружали молодого царя – здесь были престарелый Парменион, соратник царя Филиппа; храбрый и честный Клит, спасший своего царя в битве при Гранине; сын Пармениона Филот; Пердикка, Кратер, Неарх и другие соратники Александра; а рядом с ним ехал его любимый друг, благородный и бесконечно преданный Александру Гефестион, с которым он никогда не расставался с самого детства. За свитой следовали телохранители царя, отряд царских гетеров – конных дружинников, происходивших из дворян, и царские отроки, личные слуги Александра. Вся свита блистала великолепием своего вызолоченного вооружения, богатством сбруи на прекрасных конях и роскошью пурпуровых плащей.

Выступая из Сузы, Александр и его солдаты знали, что им предстоит теперь тяжелый поход через горы, покрытые в это время года снегом. Да и страна, в которую вел Александр свое войско, была почти совсем неизвестна грекам. Они только понаслышке знали о стране, лежащей по ту сторону гор, о плодородной долине, где лежит Персеполь, о занимающих громадные пространства областях Ирана, о его горах, равнинах и пустынях. Но все эти сведения были сбивчивы, часто баснословны, и вряд ли мог пользоваться ими во время похода Александр, а это, конечно, немало затрудняло поход. Но Александр не хотел и не мог медлить. Его влекла к себе неизвестная страна, полная для него таинственности; ему хотелось скорее завладеть столицей царей Персии Персеполем, в который победоносно не вступал еще ни один чужеземец-завоеватель. Всякое же промедление Александра могло быть опасным для него и затруднить поход на Персеполь. Дарий еще раз мог собрать войско в Мидии, в неизмеримых областях Ирана, в далеких Бактрии и Согдиане, странах, еще подвластных ему, и занять с этим войском все горные проходы, которые ведут в Иран. Поэтому-то и выступил так скоро Александр из Сузы, не обращая внимания на позднее время года. Плохое состояние дорог затрудняло движение войска, да кроме того нужно было завладеть горными проходами, так как только через них можно было проникнуть в долину, где находился Персеполь. Александр Великий со своими полководцами решил действовать с возможной быстротой. Войско было разделено на две части: Пармениону оставили тяжеловооруженных педзетов (пехотинцев), греческих союзников, фессалийскую конницу и весь обоз, а Александр взял с собой легковооруженных гипаспистов (щитоносцев), конницу гетеров, сариссофоров (так назывались македонские пехотинцы, вооруженные длинными копьями), стрелков и пращников. С этими войсками он быстро двинулся кратчайшей дорогой к горным проходам, надеясь овладеть ими смелым неожиданным натиском. Но, достигнув проходов, Александр встретил казавшееся на первый взгляд непреодолимым препятствие. Проходы оказались прегражденными неприступной стеной, за которой стояло сорокатысячное персидское войско под предводительством храброго сатрапа Ариобарзана. Первый штурм был неудачен, но Александр не привык останавливаться ни пред какими трудностями и опасностями в походе и решил обойти позиции персов. С небольшим отрядом гипаспистов, со стрелками и частью конницы Александр по почти непроходимым тропинкам, которые вели через покрытые лесом горы и были занесены глубоким снегом, двинулся в обход персидских укреплений, приняв все меры, чтобы персы не заметили этого отважного движения. С трудом шли солдаты, по колено в снегу, темной ночью в незнакомых им горах. Им приходилось с опасностью для жизни карабкаться по крутым горным тропинкам, по краю пропасти, поддерживая друг друга, чтобы не оборваться с крутизны. Некованые лошади скользили на обледеневших обрывах и падали; их приходилось вести на поводу, рискуя ежеминутно свалиться в пропасть. Поднявшаяся снежная буря делала еще более трудным, почти невозможным, движение войск. Но солдат ободряло то, что сам Александр шел с ними, как простой солдат, преодолевая все опасности этого похода. И вот, несмотря на крутизну узких горных тропинок, на темную ночь и снежную бурю, Александр и войска совершили этот опасный переход и появились в тылу у персов.

Персы совершенно не ожидали нападения. Они не подозревали, что македоняне уже у них в тылу, так как не могли допустить, что их враги отважатся на такой опасный переход зимой, ночью, через горы в бурю и снег. Теперь для персов было все потеряно; лишь небольшой отряд персидских всадников бежал в Мидию, чтобы донести царю Дарию об этой новой победе Александра, открывшей ему путь в Персеполь.

Недолго отдыхало войско Александра после этой победы. Александр получил известие из Персеполя о грозящем сокровищнице персидских царей разграблении, если он будет медлить взятием Персеполя. Получив это известие, Александр, взяв с собой легковооруженную конницу и часть гетеров, поскакал в Персеполь. Плохо защищенному городу нечего было думать о защите: ему осталось только одно – сдаться на волю победителя. Солнце, склонявшееся к снежным горам на западе долины, не коснулось еще вершин их, как Александр уже поднимался со своими друзьями по роскошной лестнице, ведшей на террасу к дворцам Персеполя.

II. В Персеполе

Еще ни разу не видал Персеполь завоевателей в своих стенах. Александр Великий первый победоносно вошел во дворец Ахеменидов[57] и сел на их престол под золотым балдахином. Сколько крови проливалось за этот престол, сколько злодеяний совершалось, чтобы достигнуть его! Кровью был залит престол великого Кира и Дария Гистаспа. Теперь их престолом, городом и дворцом завладел Александр. Некогда на южной стороне дворца своего Дарий поместил надпись, и надпись эта гордо гласила: «Великий Ахурамазда, величайший между богами, сделал царем Дария; он дал ему царство, милостью Ахурамазды стал Дарий царем. И говорит Дарий-царь: эта страна – Персия, Ахурамазда дал ее мне. Страна эта прекрасна, богата конями и густо населена; не боится она по милости Ахурамазды и моей, царя Дария, никакого врага». А теперь во дворце, на троне царя царей, царя, которому не страшны никакие враги, так как его хранит поставивший его на царство величайший из богов Ахурамазда, сидит чужеземец-македонянин, потомок македонских царей, некогда смиренно склонявшихся, как верные данники, и перед Дарием, и перед Ксерксом во время их вторжения в Грецию. Не защитил великий Ахурамазда ни города персидских царей, ни их сокровищ. Вместе с Персеполем и древними Пасаргадами достались победителям и эти сокровища. На 120 000 талантов золота, серебра, драгоценных камней, пурпурных тканей и других сокровищ досталось Александру. Среди этих сокровищ поражали греков целые груды золота и серебра. Громадные золотые сосуды с вычеканенными на них украшениями стояли рядами. Множество золотых и серебряных чаш, ваз, кубков и другой драгоценной утвари наполняло сокровищницу. Здесь была золотая утварь вавилонских, лидийских царей и египетских фараонов. Здесь были драгоценные изделия Финикии; вазы, вывезенные из Греции, золотая утварь греческих храмов и недавно разграбленных Артаксерксом Охом храмов Египта. Всюду сверкали разноцветные драгоценные каменья. В сокровищнице находились и богатейшие одеяния персидских царей, все сплошь усыпанные самоцветными каменьями, царские тиары горели рубинами, изумрудами и бриллиантами, которым, казалось, нет и цены. Здесь же были сложены целые горы пурпуровых тканей из Финикии и Вавилона и ковров, затканных пестрыми узорами и золотом. Веками собирались эти сокровища царями Персии, еще со времен великого Кира. Около двадцати тысяч вьючных мулов и три тысячи верблюдов пришлось собрать, когда Александр решил перевезти из Персеполя и Пасаргад все захваченные сокровища в Сузу и Экбатану, чтобы хранить их в этих хорошо защищенных городах. Вся Греция, вместе взятая, едва ли обладала таким количеством золота и серебра, какое было собрано здесь, в Персеполе.

С торжеством, в стройном порядке, вступали греки в Персеполь и располагались в нем на отдых после тяжелого и опасного похода через горы. Они с удивлением смотрели на дворцы персидских царей. Дворцы эти высились над плодородной, отлично возделанной долиной, на высокой горной террасе, примыкавшей восточной своей стороной к отвесному горному склону. С этой террасы видна была вся долина с протекавшей по ней рекой, вдали же на западе видны были покрытые снегом горы. Склоны террасы поддерживали стены, которые были сложены из громадных каменных глыб, скрепленных между собой железными болтами. На террасу к дворцам вела двойная лестница; на боковых стенах ее были изображены как бы всходящие по ней царские телохранители и воины с копьями в руках, с колчанами и луками за плечами. Кроме того, были помещены здесь и изображения быков, которых терзают львы, изображены были и пальмы, и кипарисы. Терраса, на которую вела эта роскошная лестница, шла вверх тремя уступами; на этих-то уступах и были расположены дворцы Дария и Ксеркса с громадными залами, портиками и целым рядом роскошных покоев. Громадные залы этих дворцов окружены были целым лесом вычурных колонн. Некоторые залы были до десяти сажен вышиной, и около ста колонн с изображением быков наверху поддерживали потолок. Боковые стены зал были украшены крылатыми быками с человеческими головами. Всюду видны были изображения царя, над которым служитель держит зонтик, а над царем парит крылатое изображение величайшего из богов Ахурамазды. В одной из зал изображен был царь, поражающий крылатое чудовище с головой льва и когтями птицы, посланное богом зла Ангро-Маньюсом. Наконец, на стенах были изображены люди, приносящие царю дары, а царь принимает эти дары, спокойный и величественный. Все стены дворцов были украшены драгоценным деревом; из дерева же были сделаны потолки. Всюду на окнах и дверях были роскошные пурпурные завесы, затканные золотом.

Переходя из одной залы в другую, греки поражались их величиной, необычайным богатством и массой драгоценностей, потраченных на их постройку и украшение. Их слепила невероятная роскошь дворцов, встречавшаяся на каждом шагу. Как мало походил на эти дворцы скромный дворец царя Филиппа; в сравнении с ними он казался ничтожным и бедным.

Но не только торжествующими победителями явились греки, они были и мстителями. Мстили греки царям царей за то, что они со своими полчищами, придя в Грецию, осквернили могилы предков, разрушили их храмы, разрушили их города и даже священный афинский Акрополь и увезли в Персию богатую добычу. Еще в Сузе была найдена часть той добычи, которую вывез из Греции Ксеркс, и Александр мог вернуть Афинам статуи тираноубийц Гармония и Аристогитона, похищенные Ксерксом; теперь было отнято у персов все, что было ими награблено некогда в Греции. Торжество победы и чувство удовлетворенной мести наполняли радостью сердце каждого солдата, и всюду царило ликование в войске Александра. А вместе с войском ликовал и Александр; окруженный своими друзьями-соратниками, пировал он во дворце персидских царей, сидя на их престоле. Александр исполнил то, о чем писал он царю Дарию после победы над ним при Иссе: «Предки ваши, – писал тогда Александр, – придя в Македонию и остальную Грецию, причинили нам много зла, хотя и не было у них к этому никакого повода. Я, избранный предводителем греков, решил наказать персов и перешел в Азию». И он действительно наказал персов.

Но Александру Великому было мало этого торжества, оно казалось ему неполным. Ведь последний Ахеменид Дарий еще в Мидии, ему принадлежат Экбатаны, столица Мидии, в его власти и восточные области Персии, он еще не явился покорно сдаться победителю. Писал же тотчас после победы при Иссе Александр Дарию: «…если ты опять будешь посылать ко мне, то посылай ко мне, как к царю Азии, и не должен ты писать ко мне, словно к равному, а должен писать мне о твоих желаниях с покорностью, как властелину всего того, что было твоим…» Александр ясно высказал в этих строках свое стремление завладеть всей монархией Дария; ясно было еще тогда, что он не потерпит ничьей власти рядом со своей.

Битва между Александром Великим и Дарием при Иссе.

Мозаика из Помпеи. Около 100 г. до н.э.

А какое потрясающее впечатление произвело на варваров Азии падение Персеполя и восшествие на престол великих персидских царей эллина Александра! Они считали могущество царей Персии непоколебимым. Но Александр хотел еще сильнее и резче дать почувствовать народам Азии, что власть Ахеменидов больше не возродится, что больше не нужна эта гордая царская столица с ее величественными дворцами, которые как бы олицетворяли собой могущество персидских царей. Александр решил сжечь дворцы, чтобы этим и отметить падение Ахеменидов и отомстить царям царей за былое разорение Греции и осквернение ее храмов.

И вот после благодарственных жертв богам Александр Великий велел поджечь дворец Персеполя, несмотря на просьбы Пармениона не губить этих удивительных памятников персидского искусства и былого величия Персии. Александр не послушался Пармениона, и дворцы Дария и Ксеркса запылали. Огню было много пищи в этих дворцах; загорелись крыши из кедра и кипариса и деревянная обшивка стен, загорелись пурпурные завесы на дверях и окнах дворцов и драгоценные ковры. Но Александр не дал огню целиком уничтожить дворцы. Он велел своим солдатам потушить пожар, и только часть дворца погибла в огне. Он не хотел совершенно уничтожить дворцы, он не мог допустить, чтобы погибли навсегда эти лучшие образцы персидского зодчества.

Видя, как самовластно распоряжается Александр в столице персидских царей, народы Передней Азии и Персии убедились, что нет больше другого победителя в Азии, кроме Александра. И много персидских вельмож явилось к Александру с покорностью и, привыкнув раболепствовать, простерлись пред ним ниц, как простирались они раньше перед царями царей.

Всю зиму и часть весны пробыл Александр Великий в Персеполе. Войска его отдыхали. Было предпринято только несколько небольших походов против горных племен, которые нападали на богатую долину Персеполя. В середине весны выступило войско македонян в поход. Македоняне шли в Мидию к Экбатане, где находился с оставшимся еще у него войском Дарий. Уже нельзя было ожидать упорного сопротивления, даже сами персы стремились скорее захватить в плен бывшего царя Персии Дария.

III. Празднества в Сузе

Прошло семь лет с тех пор, как македонское войско, покинув Персеполь, двинулось в поход в глубь Ирана. За эти семь лет была покорена вся Персия. Македонские войска победоносно прошли через самые отдаленные области персидской монархии и подчинили их себе одну за другой. Не только на границах Персии побывали македоняне, но перешли эти границы и совершили поход в далекую Индию; ее цари тоже должны были испытать силу македонского оружия и признать власть Александра, и не помогли им ни храбрость их войска, ни их боевые слоны. Александр стремился все дальше, он хотел достигнуть берегов Ганга, но утомленное войско потребовало возвращения назад, оно боялось похода в неведомые страны. Александр уступил и вернулся.

Не бесследно прошли эти походы Александра для тех стран, где побывал он. Всюду, где только ни проходили войска македонян, основывались новые города, а в них селились греческие колонисты. Строились новые Александрии, подобные той, которую еще раньше основал Александр в устьях Нила, на самом берегу Средиземного моря. И в далекой Согдиане, на берегах Яксарта, и на берегах Инда и на его притоках, на берегу Индийского океана в глубине Ирана, и в Мидии, и в устьях Тигра, по всем важнейшим торговым путям разбросаны были эти города. Они должны были служить проводниками греческой культуры на Востоке, служить теми звеньями, которые связали бы Запад и Восток и упрочили бы власть Александра. Заселяя эти города греками, Александр хотел поставить этих колонистов лицом к лицу с древней культурой Востока и научить их ценить ее, а не относиться к ней свысока и с презрением, а туземных жителей хотел познакомить с тем, что достигнуто высококультурной Грецией. Сам Александр и те ученые греки, которые следовали за его войском, умели ценить культуру Востока. Ученые видели, как обширны познания египтян и вавилонян в медицине, математике и астрономии. Александр Великий видел, как многому можно научиться грекам у персов, вавилонян и египтян и в области управления государством, и в архитектуре, и в постройке каналов и плотин, и в проведении дорог. Поэтому-то всюду – и в Египте, и в Финикии, и в Вавилоне – Александр знакомился с культурой, нравами и обычаями покоренных народов, относясь с особым уважением к их религии. В Египте он принес жертву Апису, в Вавилоне – Белу-Мардуку и даже велел восстановить его храм, разрушенный персидскими царями. Этим уважением к чужеземным обычаям и религии всюду привлекал Александр расположение народа, и недаром смотрели на него египтяне и вавилоняне как на освободителя от ига персов. Он хотел сблизить греков и варваров, слить их культуры и даже слить воедино народы Запада и Востока, чтобы на этой основе создать свою великую мировую монархию. И одним из средств, и притом главным средством сближения, и было основание новых городов, населенных греками-колонистами.

Вернувшись в Сузу, Александр решил сделать еще один шаг к сближению. В Сузе должны были состояться празднества по случаю окончания похода в Индию и возвращения войска и флота. Центром же этих празднеств должно было быть бракосочетание 10 000 греков с девушками различных народов Азии. Празднества в Сузе должны были затмить по своему великолепию все, что видано было до этого времени. Со всех концов Азии собирались сатрапы монархии Александра и знатнейшие люди Востока с своими семьями. На эти торжества прибыли и цари соседних стран. Из Греции явились торжественные посольства; это были послы-теоры, которых посылали в святилища богов и к их оракулам. Недаром же на Эретрии существует роща, посвященная Александру, а в Мегалополисе греки построили Александру храм, словно какому-нибудь богу. Неисчислимое количество даров было привезено сатрапами, вельможами и царями Азии в Сузу; одних золотых венков было на 15 000 талантов.

Упоенный своей властью, принимал эти посольства Александр, сидя на престоле в одеянии персидских царей, в тиаре, горящей бесценными изумрудами, рубинами и огромными бриллиантами. Его окружали соратники, в великолепных одеяниях; вооружение их сверкало золотом и драгоценными каменьями. Роскошь, окружавшая царя, была изумительна. Ниц падали пред Александром сатрапы и вельможи Азии, а послы-греки славили его, как божество. С неудовольствием смотрели на это поклонение македоняне, но они не смели выражать громко свое негодование, так как еще всем памятен был ужасный случай с Клитом – как Александр, забыв в гневе, что Клит спас ему жизнь при Гранине, убил его, бросив в него копьем: Клит раздражил Александра своими упреками в высокомерии и любви к поклонениям персов. Поэтому только глухим ропотом выражали теперь свое неудовольствие приближенные Александра, видя распростертых пред троном персидских вельмож. Македоняне привыкли обращаться запросто со своим царем; они не видели в нем азиатского деспота, персидского царя царей. По их мнению, падать ниц можно только пред богами, а Александр не был для них богом, он был для них по-прежнему сыном Филиппа. Еще более раздражало македонян, что их царь принимает с удовольствием это раболепство. Они даже замечали, что Александр как бы тяготится их простым обращением с ним, выражает даже иногда свое неудовольствие, становится холоден с ними, а временами даже надменен. Они отлично сознавали, что им обязан Александр всем этим величием, что они своею кровью добыли ему власть над всем тогдашним миром. Чем был бы Александр без своих полководцев-соратников? Все это омрачало в глазах македонян готовящиеся торжества. Да, наконец, многие из македонян не понимали главного смысла этих торжеств. Они были чужды стремлений Александра сблизить Восток и Запад; им казалось это сближение ненужным. Гордые греки считали унизительным для себя спускаться до варваров Востока. Многие македоняне и греки только потому участвовали в торжестве бракосочетания, что женившимся на азиатских девушках раздавались богатейшие подарки, и кроме того они освобождались от всех податей. Но для Александра праздник бракосочетания 10 000 был праздником, знаменующим собой слияние Востока и Запада, и он не жалел средств на то, чтобы придать празднествам возможный блеск.

Для празднества выстроен был шатер, покрывавший громадное пространство. Пятьдесят колонн, выложенных серебром, золотом и драгоценными камнями, поддерживали шатер из богато затканных пурпурных тканей. Посредине стоял пиршественный стол царя и около него золотое ложе, на котором должен был возлежать царь во время пира. Кругом были столы и ложа для гостей царя, для посольств и для войска. Сто лож было приготовлено для женихов; все они были сделаны из серебра и покрыты драгоценными коврами. Столы уставлены были золотыми сосудами, все блестело необычайной роскошью.

По данному трубачами сигналу участники пира во главе с Александром вошли в шатер и возлегли за столами на роскошных ложах. Каждый совершил возлияние в честь богов из золотого кубка; эти кубки дарил Александр гостям своим на память о пире. Опять загремели македонские трубы, и вошли в шатер невесты; они были в длинных покрывалах, скрывающих их лица, в богатых одеждах. Невестой Александра была старшая дочь царя Дария Статира, а младшая его дочь была невестой любимца Александра Гефестиона. Невесты приблизились к женихам и возлегли рядом с ними за пиршественными столами, и начался свадебный пир под звуки музыки и пения и под радостные восклицания пирующих. Лучи весеннего солнца, проникавшие сквозь пурпурные ткани шатра, заливали все теплым красноватым светом.

Пять дней без перерыва продолжались празднества. Увеселения сменялись увеселениями. Здесь было все, что мог дать для увеселений Восток и Запад. Даже из Индии были вывезены фокусники и акробаты. Наконец, так как день празднеств совпал с днем празднеств в честь бога Диониса, даны были драматические представления. Но Александр хотел еще сильнее отметить торжества в Сузе, он хотел сделать их особо знаменательными и памятными для македонян. Ведь не мог же он не отличить тех, кому он был обязан всем. Поэтому он объявил своему войску, что берет на себя уплату всех долгов, как солдат, так и начальников. Всюду в лагере были поставлены столы с грудами золота, и каждому выдавали ту сумму, которая ему необходима была для того, чтобы расплатиться с долгами. Александр отлично знал, что долги его войска громадны, но, располагая всеми богатствами Востока, он мог их уплатить, хотя на уплату и понадобилось 20 000 золотых талантов. Расточительность многих приближенных Александра часто не знала никаких границ. Те самые македоняне, которые негодовали на Александра за происшедшую в нем под влиянием Востока и упоения властью перемену, сами изменились не меньше. Чем дальше они заходили вглубь Азии, тем более и более поддавались они влиянию Востока. Они научились ценить ту роскошь, которую встречали на пути своем, и привыкли к ней незаметно для себя. Те средства, которые попали в их руки, давали им возможность оставить прежнюю простую жизнь. Македоняне заимствовали не то, что было лучшего в развитой культуре Востока, а только его изнеженность и часто даже пороки, словом, то, что удовлетворяло их грубые вкусы; в этом то они и становились учениками тех самых варваров – вавилонян, египтян и персов, которых они же так презирали.

Не только расточительность македонян обнаружилась благодаря этой уплате долгов – обнаружились и их алчность и корыстолюбие. Один из главных офицеров войска Александра не остановился даже пред тем, чтобы потребовать уплату своих долгов, которых у него не существовало. Александр был возмущен этим поступком, но, узнав, что отказ в уплате огорчил офицера, приказал и ему уплатить требуемую сумму. Но и этой уплатой долгов не ограничились подарки Александра войску: отличившимся в последних походах были розданы богатейшие дары. Александр хотел, чтобы все ликовали с ним, чтобы все праздновали слияние Запада и Востока на пышных празднествах в Сузе. Он хотел, кроме того, показать, раздавая милости, что они исходят только от него, властителя мировой державы.

IV. Последние дни Александра

Была весна 323 года. Александр Великий находился со всеми своими приближенными и войском в Вавилоне, который он избрал столицей своей мировой державы. Сильно изменились и двор, и войско Александра. Они отличались уже и от того двора и войска, которые окружали Александра в Сузе во время празднеств всего год тому назад. Сколько знатных персов толпилось теперь при дворе царя! Их было едва ли не больше, чем македонян и греков. Персы занимали даже некоторые из самых важных должностей как в управлении монархией, так и в войске. Если раньше он и поручал персидским вельможам управление сатрапиями, то всегда оставлял в сатрапиях отряд македонян под начальством одного из своих приближенных, который наблюдал за сатрапом-персом, собирал даже подати, являясь фактически главой сатрапии. Но теперь все больше и больше приближал к себе Александр персов, все больше и больше делался похожим на восточного деспота. Он распоряжался вполне самовластно, порой не останавливался пред жестокими казнями провинившихся, как это и было по возвращении из похода в Индию, он не считался уже ни с чьей властью, и даже в Грецию посылал свои повеления, которые греческие города должны были исполнять беспрекословно, как приказания своего монарха, хотя бы они противоречили существующим между ними и Александром договорам. Все холоднее становились отношения Александра и македонян.

Сильно изменилось и войско Александра. Оно состояло уже наполовину из варваров. Еще в Сузу привели сатрапы тридцать тысяч персидских солдат, обученных македонскому строю. Но этого мало: даже в конницу гетеров, в отряд самого царя, в число его телохранителей, были приняты знатные персы. После же возмущения македонских солдат в Описе и возвращения десяти тысяч ветеранов на родину, в Македонию, были сформированы новые отряды из солдат, набранных из разных племен Азии.

Все эти полуварварские войска стягивались в Вавилон, так как царь собирался предпринять новый большой поход в Аравию и, по-видимому, дальше на Запад. Александр сам, сидя на золотом троне, в тиаре и порфире делал смотр этим войскам. Царя окружали его приближенные и послы, пришедшие со всех концов тогдашнего мира: даже из Эфиопии, Карфагена, от иберов, кельтов и скифов, от народов Италии и, наконец, из Рима явилось посольство суровых, гордых римских граждан. В эти дни Александр действительно являлся каким-то «владыкой земли и моря», каким-то богом. Сам Александр принимал божеские почести как должное. На монетах он выбил свое изображение, хотя раньше, до него, выбивалось только изображение богов и героев.

Но вся эта мировая слава и все торжество были омрачены для Александра. Недавно умер верный друг его, друг детства – Гефестион. Эта смерть была тяжелым ударом для Александра. В Вавилоне готовились теперь торжественные похороны Гефестиона, необычайные по своему великолепию. Десять тысяч талантов выдал Александр на устройство похорон, да две тысячи талантов собрали его приближенные. Александр посылал в святилище Аммона-Ра вопросить оракул о том, какие почести воздать почившему другу, и оракул ответил, чтобы Гефестиона почтили, как героя-полубога. Поэтому Александр готовился похоронить Гефестиона так, как хоронил богоравный Ахилл своего друга Патрокла под стенами великой Трои. Часть стен Вавилона была разобрана, чтобы дать место для сооружения громадного погребального костра. Костер был сложен из ценных пород дерева. На украшение костра употреблена была масса золота, серебра и драгоценных тканей. Над постройкой и украшением его работали лучшие художники Греции, и он поражал своею роскошью и грандиозностью. Высота костра и пяти расположенных одна над другою террас, на которых высился костер, равнялась двумстам футам, и он высоко поднимался над Вавилоном. На вершине этого костра и поставлено было ложе с телом Гефестиона. Под звуки погребальных песнопений зажжен был костер. Бесчисленное количество жертв принесено было богам. Подобно богоравному Ахиллу, совершившему возлияние в честь друга Патрокла, совершил возлияние в честь Гефестиона Александр, призывая благословение бессмертных богов. Когда сгорел костер, было принесено в жертву герою Гефестиону десять тысяч быков, а на следующий день были устроены в честь усопшего празднества и игры, как описывает их Гомер.

Сидонский саркофаг Александра Великого

Немного дней прошло после похорон Гефестиона, а смерть уже готовилась похитить великого Александра. Больной, слабея с каждым часом и теряя временами сознание, лежал Александр на своем ложе. Друзья его никого не пускали к нему. Надежды на выздоровление не было. Царь умирал. Ветераны его потребовали, чтобы их пустили к царю, они хотели видеть его. И их пустили. Длинной вереницей проходили и мимо ложа умирающего Александра суровые воины; глубокая скорбь была на их лицах, так как они знали, что нет такого человека, который мог бы его заменить. А Александр, не будучи уже в состоянии говорить, молча, взглядом прощался со своими солдатами, завоевавшими для него целый мир.

На следующий день Александра не стало. Он не увидал результатов своей работы, не увидал Грецию и Восток объединенными. Но работа его не была бесплодной, она не погибла вместе с ним. Начало эллинизации Востока было положено.

У Аристотеля

М. Коваленский

I

Это было в Афинах, около 330 года до P.X., во время персидского похода Александра Великого. В тот день, когда начинается наш рассказ, в Афины прибыл корабль с Востока. Несметные толпы народа сбежались навстречу ему в Пирей; вся набережная была усеяна народом. Всем хотелось скорее узнать важные новости, привезенные с Востока, узнать, как далеко проник теперь Александр в глубь Персии, какие одержаны греками новые победы. Как только корабль пристал, в толпе побежали слухи о взятии Персеполя, о разграблении столицы Великого Царя греками, о сожжении великолепного дворца Ахеменидов.

Когда пассажиры покинули корабль и толпа разошлась, матросы и крючники принялись разгружать его. Огромные ящики, необъятных размеров клетки поднимались из трюма и перетаскивались на набережную, где их грузили на громадные телеги, запряженные быками. Из некоторых клеток раздавались какие-то шум и визг – там были, по-видимому, какие-то звери. Действительно, это были клетки с различными представителями животного мира, водившимися на Востоке: тут были птицы, змеи, мартышки и павианы. В особо устроенных ящиках находились коллекции диковинных рыб и невиданных насекомых. Все это было собрано в областях, только что завоеванных Александром, на средства, отпущенные им из огромной его добычи, и прислано Аристотелю, для научных его работ; македонский завоеватель не жалел денег на это дело. Тысячи рабов, нужных для этого предприятия, были отданы Александром в полное распоряжение его бывшего учителя.

Теперь эти коллекции надо было перевезти из Пирея на другой конец города, в Ликей, где трудился над наукою Аристотель. Длинным обозом потянулись через весь город тяжело нагруженные телеги, громыхая своими ящиками и клетками, удивляя прохожих и привлекая всеобщее внимание и самыми ящиками, и клетками, и шумом, и визгом, доносившимися из них.

Несколько часов двигался обоз с коллекциями через город; только к вечеру достиг он городских ворот и снова выехал за черту города, в предместье; здесь одна за другой потянулись рощи; наконец, забелелись вдали, за зеленью, стены святилища Ликейского Аполлона, – и коллекции въехали в ограду Ликея. Шумной толпой подбежали к возам ученики Аристотеля; бросились к ним и рабы. Клетки и ящики были сняты с телег, распакованы, водворены на отведенные им места: одни – в зданиях гимнасия[58], другие – в саду, под открытым небом. Всем распоряжался один из учеников, бывший тогда ликейским старостой, по выбору его товарищей (ученики Аристотеля каждые 10 дней производили выборы, избирали себе нового старосту). Когда все было готово и коллекции расставлены на местах, явился осматривать их учитель.

II

Аристотель не был афинским уроженцем. Он родился на севере, в небольшом городе Стагире, близ Афона. Он был из семьи врачей, ведшей свой род от самого божественного Асклепия (Эскулапа); по отцу и по матери он принадлежал к священному роду Асклепиадов. Отец его, Никомах, был придворным врачом македонского царя Аминты, отца Филиппа; и сына готовил он к этому же делу, обучая его с юных лет медицине. Около 17 лет, потеряв родителей, Аристотель переселился в Афины, где в то время славился своим преподаванием Платон. 20 лет провел Аристотель здесь, у Платона, в его Академии, изучая вместе с другими богатыми и знатными юношами философию и риторику (ораторское искусство). Сам Платон называл Аристотеля душой своей школы, а Аристотель говорил впоследствии, что дурной человек не должен даже произносить имени Платона: так ценил он своего учителя.

После смерти Платона Аристотель покинул Афины. Ему пришлось это сделать, так как в Афинах возникло движение против македонян, которые в то время усиливались на севере, взяли Олинф и грозили уже всей Греции.

Аристотель был сын македонского придворного врача; это возбуждало в афинянах подозрение, и потому он уехал за море, в Малую Азию, потом на о. Лесбос.

Между тем молва о научных заслугах Аристотеля достигла македонского двора, и царь Филипп пригласил его в наставники к своему сыну, 13‑летнему Александру. Четыре года провел Аристотель при македонском дворе, подготовляя к престолу будущего государя; когда же умер Филипп и Александр стал царем, учению наступил конец. Но Александр не забывал, чем он обязан своему учителю, и пожертвовал два миллиона рублей на его коллекции и на библиотеку.

Аристотель (рисунок с древней статуи)

Александр продолжал дело своего отца Филиппа. Он скоро восстановил свою власть над всею Грецией и подчинил себе Афины; Аристотель мог теперь снова туда явиться. Он вернулся, как он говорил, в духовное свое отечество и поселился в нем на правах метека[59]. С этих пор он провел в Афинах 12 лет, разрабатывая науку и занимаясь преподаванием в священной роще Ликейского Аполлона. Афиняне сторонились его и чуждались – Аристотель был слишком связан с македонским двором; но положение Аристотеля было, несмотря на это, блестящее именно благодаря его македонским связям; новый правитель Греции, поставленный Александром во время персидского похода, Антипатр, был его личным другом. В Ликее к тому же его окружали преданные ученики; здесь был у Аристотеля свой мир, свое маленькое царство.

Аристотелю было в то время уже под 60 лет. Это был человек небольшого роста, худой, с тонкими ногами; глаза его были малы и близоруки, говорил он тонким, пискливым голосом и притом картавил. Но он очень заботился о своей наружности, любил хорошо одеваться, старательно брил себе бороду и на пальцах носил постоянно дорогие перстни. Заботился он и о своем здоровье, которое начало слабеть; он принимал ежедневно ванны из теплого масла и носил на животе кожаный мешочек с подогретым маслом – согревающий компресс.

III

Утром, в дообеденное время, Аристотель занимался в тесном кругу своих учеников. В эти часы в Ликее шла деятельная научная работа: собирались и изучались собранные материалы, обсуждались возможные из них выводы; учитель давал ученикам свои указания, объяснения, руководил их занятиями. Он делал это, прогуливаясь с ними взад и вперед по аллеям Ликейского сада, в густой тени высоких лавров и стройных пальм, среди маслин, обсыпанных мелкими белыми цветами. Иногда учитель останавливался, окруженный учениками, и рассматривал с ними какой-нибудь образец животного или растительного мира, или чертеж на листе папируса, или свиток с выписками из других ученых. Новые факты, сообщенные учителем, новые выводы, сделанные им, заносили на глиняные дощечки, покрытые воском, чтобы потом положить их в одну из корзин, где хранились рукописи в Ликейской библиотеке.

Так и теперь было. В тени дерев то тут, то там раздавался тонкий голос учителя, толковавшего ученикам об анатомии человека и животных; этот вопрос особенно занимал теперь учеников: недавно только прибыли новые коллекции с Востока. У одного из учеников были в руках анатомические таблицы, составленные учителем, с тщательно расставленными на них буквами – А, В, Г, Д и т.д., для обозначения различных частей тела, как это делается и теперь на таких таблицах. Аристотель знакомил учеников с строением тела разных животных, указывал замечаемые в них различия и общие черты, а потом обобщал их и делал выводы. «Это самый естественный способ изучения», – говорил он.

Начинать изучение животных надо было, по его словам, с человека, так как из всех животных это для нас самое близкое и известное. Прежде всего поэтому он разбирал с учениками анатомию человеческого тела, указывал им сердце и легкие, артерии и аорту, говорил об устройстве желудка и о значении ушей. Перейдя к рассмотрению нижней половины человеческого тела, Аристотель заметил, что эта часть изучена менее других, и потому при изучении ее придется прибегать к примеру других животных. Так он сравнивал кишки и желудок у человека и у других животных; желудок человека, говорил он, подобен желудку собаки, а нижняя кишка его устроена, как у свиньи. Что касается сердца, то у человека оно расположено в груди несколько левее, чем у других животных, у которых оно находится в середине.

В коллекциях, присланных с Востока, находилось несколько клеток с обезьянами, павианами и мартышками; клетки с ними были поставлены в саду. Это были животные, не встречавшиеся нигде в Греции, потому мало известные грекам; ученики Аристотеля очень заинтересовались ими. Они уже несколько дней рассматривали их и изучали; теперь учитель подвел их к клеткам и принялся толковать об этих странных существах. Аристотель обратил их внимание на большое сходство, какое замечается у этих животных с человеком. Лицо их очень похоже на человеческое лицо, такие же нос, уши, так же устроены и передние, и задние зубы, и ресницы на глазах есть и верхние и нижние, тогда как у остальных животных есть только верхние ресницы. Руки, пальцы и ногти похожи на человеческие, и притом почти полное отсутствие хвоста. Но вместе с тем во всем этом сказывается сильно и звериная порода. Итак, закончил свое объяснение Аристотель, животные эти занимают, как видно, среднее место между человеком и другими животными.

Затем Аристотель стал говорить о голосах животных, о их языке; указывал, что есть птицы, у которых можно в их крике различить определенные звуки: куропатка, например, в некоторых местах кричит явственно «Как! Как!», а в других местностях – «Три! Три!». Потом речь шла о сновидениях, и учитель заметил, что и собаки, по-видимому, видят сны, так как они иногда принимаются во сне лаять; люди же видят сны не ранее, как с 4—5‑летнего возраста. Несколько слов сказал учитель о переселениях птиц на зиму, о зимней спячке некоторых животных и насекомых и, указав, что зайцы, как сообщают наблюдатели, не выживают на острове Итака, а свиней не встречается вовсе в Индии, закончил на этом утреннюю свою лекцию.

IV

После этого Аристотель должен был заняться другим делом. Он должен был дать указания ученикам, изучавшим тот или другой вопрос, дать им необходимые материалы, объяснить предстоящую им задачу. Так, Феофраст – сын простого валяльщика, но один из первых среди учеников Ликея – собирал материалы о характерах разных людей, о их добродетелях и пороках; это нужно было для большой научной работы, предпринятой Аристотелем по вопросу о том, что такое добро и зло и как следует жить людям. Феофраст составил описание уже до 30 характеров; теперь он занят был изучением скупости, составлял характеристику скупого человека. Аристотель должен был просмотреть его работу и дать ему указания для дальнейшего. Учитель обратил при этом его внимание на то, что скупость вместе с расточительностью являются двумя противоположными крайностями, двумя пороками, а середину между ними занимает как раз соответствующая добродетель – разумная бережливость, не переходящая ни в ту, ни в другую крайность.

Затем Аристотель занялся с другим учеником, изучавшим политическую историю разных государств, историю бывших в них переворотов. Ученик изучил основательно вопрос, просмотрел историю 54 различных государств, изучил 130 переворотов и представил Аристотелю свой доклад на эту тему, о причинах и условиях переворотов. Аристотель рекомендовал ему дополнить весь этот материал данными из истории других государств, очерки истории которых, составленные в школе Аристотеля, имелись в библиотеке; их было там до 150.

Отпустив этого ученика, Аристотель перешел к другим, изучавшим специально политический строй разных государств, как существующих, так и рекомендуемых учеными мудрецами. Одному ученику он поручил рассмотреть спартанское государственное устройство, которое многими считалось тогда прямо образцовым.

Еще несколько человек изучали государственную историю Афин, работали над составлением новой, 158‑й «Политии», как назывались очерки политической истории и устройства различных государств. Учитель уже роздал ученикам нужные для работы материалы – историков Геродота и Фукидида, речи Демосфена, стихотворения Солона; несколько учеников работали специально над изучением Аттид – афинских летописей; это были списки архонтов, правителей Афин, составленные по годам, с погодной записью важнейших событий и перемен. Аристотель советовал обратить внимание на то, какое влияние имели Персидские войны на развитие афинской демократии, на рост значения демоса. Особенное внимание он просил обратить на реформы Солона и Писистрата, реформы, имевшие такое важное значение; Солон был, по его словам, первым в Афинах вождем народа, родоначальником афинской демократии; Писистрат тоже скорее был демократ, чем тиран, – это был крупный политический деятель. Иначе оценивал Аристотель деятельность позднейших афинских преобразователей, Аристида, Фемистокла и Перикла; эти люди, говорил он, только испортили демократию, исказили то, что было хорошего в реформах Солона и Писистрата, допустив к делам правления бездомный городской люд, ремесленный и рабочий (тэтов).

Этим закончились на этот раз утренние занятия Аристотеля. Да и пора было: и ученики, и сам учитель были утомлены и успели проголодаться; все поспешили поэтому в одну из зал гимназии, где были приготовлены столы с яствами, и уселись за общую трапезу. Аристотель занял место среди своих учеников. Теперь серьезные речи сменились веселой беседой и остроумной шуткой; Аристотель спрашивал учеников, очень ли горек для них корень учения, или же для них и корень учения сладок – не оказались бы тогда горше его плоды?

V

До обеда работая со своими учениками, Аристотель посвящал послеобеденные часы посторонним слушателям, желавшим чему-нибудь поучиться, пополнить свои знания. Почти каждый день собирались они к этому времени в садах Ликея, и тут происходили как бы публичные лекции на разные более доступные и более интересные для них темы. И в этот день, кончив обед и немного отдохнув, Аристотель вышел снова в Ликейские аллеи и нашел там уже ждавшую его толпу слушателей, явившихся из Афин. Так же, как и с учениками, Аристотель принялся толковать с ними, разгуливая по тенистым аллеям священной рощи, втягивая и самих слушателей незаметно в свою беседу.

Предыдущие беседы философа с публикой были посвящены вопросу о наилучшей жизни, о возможности и условиях человеческого счастья. Теперь он повел речь на другую тему, заговорил о государстве и о государственном устройстве. Это была для афинян того времени самая близкая и животрепещущая тема; все с громадным интересом слушали Аристотеля, внимали «золотому потоку его красноречия», стараясь не пропустить ни слова.

Прежде всего Аристотель остановился на вопросе о том, как возникает государство, как объяснить его происхождение. Он полагал, что государство не есть искусственное создание людей, но что оно само собой и неизбежно возникает из свойств и потребностей человека; это такое же естественное явление, как и все другие явления в природе. И свою лекцию он начал указанием на то, что не только люди, но и другие животные стараются жить вместе, сообща друг с другом; многие из них живут стадами, и только хищники ходят поодиночке, выискивая добычу и избегая общества себе подобных. Человек же является по преимуществу животным общежительным, более общежительным, чем самые общественные из других животных, – чем пчелы и муравьи, и это неудивительно, так как из всех животных только человек обладает разумной речью, может передавать свои мысли и чувства и имеет понятия о добре и зле, о справедливом и несправедливом. Государство возникает таким образом естественно и постепенно. Сперва образуется семья, состоящая из мужа и жены, отца и детей, господина и рабов. Из соединения нескольких семей получается поселок, или село, из соединения ряда сел слагается государство. И все это потому, что люди нуждаются друг в друге, что человек – общежительное животное.

Затем Аристотель стал говорить о рабстве. Он считал рабство таким же естественным явлением, как и государство. Есть люди, доказывал Аристотель, которые по природе своей только и могут быть рабами. Если некоторые люди настолько разнятся от других, насколько тело разнится от души, или животные от человека, – а таковы все люди, занятые только физическим трудом, и для которых это самое лучшее занятие, – то они рабы по своей природе, и лучшая доля их такова, чтобы быть в подчинении у других людей. Таким образом очевидно, что некоторые по природе своей свободны, а другие по природе своей рабы, и вместе с тем очевидно и то, что последние должны служить первым. Да это необходимо и потому, что гражданам, чтобы заниматься свойственными им делами – военной охраной государства, судом и управлением, искусствами и наукой, – нужно иметь для этого досуг, и следовательно, они должны быть свободны от других занятий, от физического труда; все это и должны делать за них рабы.

После этого Аристотель обратил внимание слушателей на различия, существующие между греками и другими народами. Народы, живущие в холодном климате, даже в Европе, хотя исполнены отваги, но бедны умственными и художественными способностями; потому, хотя по большей части они остаются независимыми, но не в состоянии властвовать. Азиатские же народы, напротив, хотя одарены умственными силами и способны к искусствам, но лишены смелого духа; потому они остаются в рабском подчинении у других народов. Но греки, занимая середину между европейцами и азиатами, соединяют в себе естественные способности тех и других; они и храбры, и умственно высоко развиты. Поэтому греки – народ свободный, пользующийся наилучшим политическим устройством; и если бы они соединились, то были бы в состоянии властвовать надо всей вселенной. Эти последние слова произвели на слушателей большое впечатление; все поняли намек, сделанный Аристотелем на последние события, на блестящие победы Александра.

Между тем Аристотель продолжал. Теперь он говорил о том, как должно относиться к людям, выдающимся по своим достоинствам: «Предположим, – говорил он, – что в каком-либо государстве есть один такой человек, который настолько превосходит других личными своими достоинствами, что все остальные не могут идти в сравнение с ним. Что надо делать в этом случае? Конечно, никто не скажет, что такого человека должно изгнать и удалить, как это делали прежде, когда прибегали к остракизму; но ведь нельзя также требовать и того, чтобы он подчинился остальным гражданам, которые настолько ниже его; это было бы похоже на то, как если бы люди, разделяя между собою власть, захотели властвовать и над самим Зевсом. Ибо такой человек ведь будет, действительно, как бы бог между людьми. Итак, остается одно, – что, впрочем, вполне согласно с природою вещей, – всем подчиниться такому человеку, признать его своим царем».

Новый намек на Александра был принят шумными одобрениями и восклицаниями слушателей. Под эти восклицания и кончил Аристотель свою лекцию в этот день.

VI

Отпустив слушателей, Аристотель занялся еще одним неотложным делом: надо было написать письмо на Восток, Александру; наутро отходил туда новый корабль с войсками, и письмо надо было сдать заранее.

Аристотель живо интересовался всеми успехами бывшего своего питомца, следил за его победами, посылал ему на Восток свои указания и советы. Так в одном письме он говорил ему об устройстве на Востоке греческих городов-колоний; это будут центры греческого влияния в варварской стране, очаги греческой культуры; они помогут Александру сплотить в одно целое все завоеванные им обширные страны. Но варвары пока еще варвары, и обращаться с ними надо умеючи. Греки и варвары – совсем две разных породы людей; варвары не привыкли к греческим обычаям и порядкам, они привыкли смотреть на своего повелителя как на всесильного царя, окруженного высшим почетом и поклонением; так и надо царю держать себя с ними: для них он всесильный великий государь, какими были их прежние владыки, персидские цари. Но с греками царю надо держать себя иначе: греки привыкли к старинной своей свободе, их нельзя подчинить тем же правилам, как и азиатских варваров; для греков царь – только военный вождь; их он должен держать в чести как друзей своих и союзников, как людей, рожденных и выросших на свободе.

Так поучал своего воспитанника Аристотель. Но нелегко было внушить Александру такие мысли. Слишком велики были его успехи, слишком многого он достиг. До Аристотеля доходили уже слухи, что царь с греками обращается совсем по-новому, как восточный царь со своими подданными, требует от них поклонения и почета, заставляет их даже склонять перед ним колени. Родной племянник и ученик Аристотеля Каллисфен возмутился этим новым требованием и осмелился резко возразить ему; за это царь велел посадить его в тюрьму. Известие об этом скоро дошло до Аристотеля; он был страшно поражен этим. Опасность грозила ему самому: «Я доберусь и до этого софиста», – говорил разгневанный Александр про дядю Каллисфена, своего учителя. Великому ученому пришлось бы плохо, если бы в это время Александр не спешил в новый поход на Индию; вслед за тем он скоро и умер. Аристотель мог, казалось, спокойно доживать свой век в Афинах.

Так думали и сам Аристотель, и его ученики. Но не так случилось на самом деле. Как только известие о смерти Александра достигло Греции, по всей стране начались волнения; вольнолюбивые греки спешили отпасть, спешили сбросить с себя иго македонян; такое движение началось и в Афинах. Всем друзьям македонской власти грозила большая опасность; против Аристотеля слышались уже обвинения, говорили, что он безбожник, что его присутствие в Афинах оскорбительно для богов и опасно для всего государства. Аристотелю пришлось покинуть еще раз духовное свое отечество, «чтобы не дать афинянам второй раз согрешить против философии», – говорил он, намекая на судьбу Сократа. Аристотель бежал на соседний остров Эвбею; за ним устремились толпой его ученики; рощи Ликея опустели.

Восстание афинян против македонян было жестоко подавлено Антипатром; но Аристотель не мог уже вернуться в Афины. Он умер в 322 году, на Эвбее, от давнишней своей болезни.

В Александрии III века

К. Успенский

I

Еще солнце не всходило, и огромная столица Птолемеевского Египта – Александрия, со своими громадами дворцов, многоэтажных домов, похожих на большие каменные ящики, и высоких храмов окутана была предутренним сумраком, – а ее широкие улицы, не только оба главных «проспекта», протянувшихся в длину всего города, но и боковые «линии», были полны народом. Наступал торжественный день. Готовилось зрелище, которое должно было затмить своим великолепием все, что до сих пор видела столица богатейшего из наследников божественного Александра.

Чуть ли не накануне спешно заканчивали отделку вместительных манежей, специально строившихся для этого дня. Для этого согнаны были со всех областей государства массы рабочих людей, «царских мужиков»: плотников, каменотесов, носильщиков, штукатуров – забитых, полунагих, но выносливых и ловких. И целые дни копошились они, как муравьи, под палящим александрийским солнцем. По улицам и площадям, заранее возбуждая любопытство населения, размещались ряды статуй: «портреты» царей, изображения древних героев и поэтов, фигуры, представлявшие «плодородие», «славу», «судьбу» города. Среди этих статуй были и белые мраморные, и темные бронзовые, но были и ярко раскрашенные и позолоченные.

А в обеих гаванях Александрии, да и по каналу, соединявшему подгородное Мареотидское озеро с нижним течением Нила, подходившие корабли привозили для готовившегося праздника чудовищные клетки и короба со спрятанными в них диковинными зверями и невиданными птицами из чужих далеких краев.

Происходило это в один из дней 287 года. Старый царь, первый Птолемей, уже давно не показывавшийся из таинственных покоев своего огромного дворца, объявил своим преемником младшего сына, двадцатичетырехлетнего Птолемея. Предстояло торжество вступления на престол нового правителя.

С раннего утра улицы Александрии наполнены были оглушительно-веселым гамом Востока, разноязычным говором, воплями сновавших в толпе продавцов воды, рыбы и зелени. Преобладали здесь греки, перебравшиеся в Египет и в качестве наемного войска, и просто вслед за завоевателями, в поисках выгод и наживы. Они держались гордо среди туземных «варваров», не смешивались даже с евреями, которых много жило тогда в Александрии. Евреев египетские правители приглашали беспрепятственно селиться в столице, отвели для них целый квартал и предоставили им устраиваться здесь на льготных условиях с своими выборными «старостами» и «головами». Они теперь тоже расположились на улицах в ожидании празднества, целыми семьями, с женами и многочисленными ребятами, босоногими и черноглазыми. Туземцы-египтяне, загорелые и запыленные, пришедшие на праздник из своего пригорода – Ракотиды, терялись в пестрой и бойко-крикливой массе греков и евреев: лавочников, мастеров, менял, судохозяев, подрядчиков – людей, чувствовавших себя хозяевами в огромном городе. Отдельные фигуры иноземцев, словно вылитых из темной бронзы аравийцев, чугунно-чёрных, будто нарочно намазанных лаком нубийцев и эфиопов, хмурых сирийцев и матово-бледных персов, не казались странными: в Александрии привыкли видеть всяких пришельцев, приезжавших с товарами и за товарами со всех концов тогдашнего света…

Скоро, только что показалось из-за моря солнце, началось и самое торжество – необыкновенное, сказочное шествие по александрийским улицам бесконечных верениц процессий, тянувшихся без перерыва весь день до позднего вечера. В них участвовало тысяч до ста народа. Жадная до зрелищ и всяких диковин толпа, привыкшая жить на улице, забывала об утомлении, не замечала ни жары, ни духоты, и все с возраставшим воодушевлением приветствовала поразительные затеи устроителей праздника. В восторге от великолепия толпа прославляла виновника торжества: греки встречали достойного преемника своего «бога Александра»; египтяне преклонялись перед мощью «воссиявшего сына Солнца, отпрыска родных богов – фараонов, давно ушедших с земли».

Шествие открывалось фигурой, изображавшей восходящую Утреннюю Звезду, начало нового дня, наступавшего для Египта. За ней двигался «Год», в котором многие могли узнать знаменитого своим гигантским ростом актера: он был в маске и обычном трагическом костюме и нес в руках золотой рог изобилия. Женщина, не уступавшая ему ростом, нарочно разысканная великанша, шествовала дальше, представляя собою «счастливое четырехлетие». Ее сопровождали Весна, Лето, Осень и Зима, а за ними подпрыгивали и подскакивали козлоногие сатиры, приветствуя главного жреца – архиерея бога Диониса – Филиска, окруженного труппой трагедии в полном составе. Потом начиналась непрерывная вереница отдельных двигающихся сцен. Вот с победными песнями, ликующими возгласами, звуками фанфар и флейт возвращается из индийского похода бог Дионис. Сам он представлен только статуей, сделанной из золота и слоновой кости: считалось кощунством изображение бога или царя актером. Люди изображали только свиту божества и его слуг, силенов и сатиров, обремененных индийской добычей: плющом и сосновыми шишками. Они гнали перед собой группу женщин в одеждах печали, пленниц, захваченных в Индии и других странах. Потом проводили в цепях, погоняя длинными, звонко щелкающими бичами и пиками, невиданных чужеземных животных: страшных тигров, высоких, как башни, жирафов, злобных пантер; везли и несли в клетках удивительных птиц: павлинов, страусов, попугаев. И народ при приближении этих чудовищ шарахался в стороны: крики, смех, звуки труб, рычание зверей смешивались в сплошной оглушительный гул.

Кончилось это представление, а дальше виднелось новое: триумфальное выступление Александра в соединении с Победой и Афиной. А там дальше – поклонение городов Малой Азии первому Птолемею и возложение на его главу золотого венца. Города олицетворялись актерами, но вместо царя двигалась его золотая статуя. Все сцены перемежались то несением тысяч блестевших на солнце золотых и серебряных кувшинов, блюд, чаш, кубков – царских сокровищ, равных которым не было ни у кого из тогдашних монархов, то громыханием по каменной мостовой тяжелых, чудовищных колесниц, из которых каждую тащили по сотне рабов. А дальше – войска, различные полки в полной форме: тяжеловооруженные пехотинцы-греки в своих медных шлемах, в панцирях, с копьями и щитами; своеобразная кавалерия: всадники на верблюдах, в ярких плащах, с луками за спиной; отряды из внутренних, близких к пустыне, областей; наконец – слава и гордость Птолемеев – значительный отряд слонов, последнее слово военного искусства в III веке. Этими огромными, как целые дома, животными тогда только что начали пользоваться в сражениях, надвигая их сплошной, давящей стеной на неприятельское войско. и, глядя на этих великанов, народ прославлял непобедимость своего царя.

Пестрый и шумный поток этот, заполнивший всю огромную Александрию, казалось, не иссякнет никогда. Кончался день; солнце ушло за золотую полоску Средиземного моря, быстро потухал южный закат, и надвигалась темная африканская ночь. Но и в душном сумраке все еще двигались по улицам запоздавшие части процессии, и толпы народа не расходились.

Зажигались факелы, засвечивались фонари, и царило все то же оживление, что и днем. Многие хлынули за процессиями к колоссальному, вновь выстроенному зданию, где должно было происходить коронационное пиршество. Простой народ, конечно, не рассчитывал проникнуть в самую залу – там пировала и веселилась только отборная публика: военные, чиновники, придворные, да разве еще самые крупные богачи, известные лично царю и главным сановникам. Но в раскрытые двери видно было внутреннее убранство залы; и толпа любопытных, толкая и давя друг друга, старалась заглянуть в это великолепие, созданное знаменитыми художниками и мастерами. Там стены были покрыты рядами мраморных барельефов, а в промежутках висели картины, вместо рам задрапированные в драгоценные ткани. Ниже живописно натянуты были звериные шкуры, и на их ярком фоне сияли золотые мечи, щиты, шлемы с редкими камнями. Потолок и колонны, его поддерживавшие, были раскрашены, и зала должна была изображать пальмовую рощу: стволы пальм – колонны – переходили в зеленую сеть лапчатых ветвей, нарисованных на потолке. Пол же сплошь был усыпан живыми цветами, в которых путались ноги пирующих.

И всю ночь напролет шло здесь ликованье, всю ночь горели огни светильников и факелов, всю ночь слышны были веселые песни и дружный топот танцующих, звучали трубы, флейты, арфы… И народ не расходился с площади, тоже веселясь и танцуя под далекую царскую музыку.

Но самого виновника торжества – царя – не было видно: он как бы и не принимал никакого участия в своем празднике. Он был там, далеко, за высокими каменными стенами, в таинственном, недоступном для простых смертных, дворце. На одно мгновение лишь показался он вместе со своей сестрой-царицей Арсиноей, окруженный сонмом важных, безмолвных, как изваяния, жрецов, показался на высоком балконе дворца, чтобы осветить своим «спасающим и благостным взором» столицу и народ, и скрылся в похожие на храм покои дворца для совершения новых церемоний и таинств с помощью жрецов и магов…

И весь праздник устроен был так, чтобы внушить народу мысль о необыкновенной природе царя, о его близости к богам. Птолемей начинал свое царствование как прямой и законный наследник Александра, божественного создателя Александрии, как сын великого первого Птолемея, единосущного богам, «Спасителя Сотера». Народ, и греки, и туземцы, сами хотели такого государя; первые, потому что признание царя божеством было им выгодно; вторые – потому, что настоящего царя они и не умели себе представить иначе как божеством.

Македонские генералы и богатые дельцы-греки, захватившие во главе с Птолемеями Египет, властвовавшие здесь и собиравшие колоссальные доходы с нильского населения, стремились упрочить свое положение: они старались придать власти своего вождя характер божественности и необычайного могущества. Старым египетским населением руководили жрецы его родных богов. Этому духовенству, привыкшему к власти и влиянию, хотелось сохранить их и при новых правителях. Птолемеи и их сотрудники также были не прочь сблизиться с старым влиятельным духовенством. Жрецы с самого начала пользовались большим почетом при дворе Птолемеев и постепенно укрепляли в народе уверенность, что новые цари, освободители Египта от векового персидского ига, являются истинными наследниками старинных фараонов, единосущными этим «сынам Солнца»…

II

В обычные, будничные дни жизнь Александрии сосредоточивалась в обеих морских ее гаванях и на их широких, мощеных набережных.

Гавани эти разгораживались каменным молом, протянутым с берега на близкий, противолежащий остров Фарос. На краю последнего и высился знаменитый мраморный маяк, воздвигнутый при первом Птолемее. Свет его фонаря в темные африканские ночи виден был в море чуть не за 100 верст: так он был высок. Он считался одним из семи чудес мира, и александрийцы гордились своей достопримечательностью.

Александрийский маяк

С раннего утра в этой части города, прилегающей к морю, царило шумное и хлопотливое оживление; здесь сосредоточивалась та необычайная торговля, которую Александрия вела со всеми странами тогдашнего света.

Не смолкая, наполняют накаленный солнцем воздух набережной крик, стук, скрин, визг и говор множества людей на всевозможных языках. Звуки эти несутся отовсюду – и с верфей, где строятся новые большие корабли, на которых можно было бы перевозить живых слонов, так называемые элефантеги, и из гавани, где разгружаются пришедшие суда, нагружаются всякой всячиной готовые к отправлению; уходят, поднимая паруса, одни корабли, а навстречу им уже въезжают новые, свои и чужие, с разноцветными парусами, похожими на крылья гигантских птиц. Стонет, гудит от шума и звуков и самая набережная с своими складами, харчевнями, лавками, меняльными столами, уличными мастерскими. Снуют взад и вперед целые вереницы носильщиков, почти нагих, загорелых, согнувшихся под тяжестью груза; тут же везут что-то на ослах и сонных верблюдах. Кричат, словно их режут, разносчики пресной воды, продавцы овощей и фруктов, лавочные зазывалы. В тени, под навесами из парусины, которые ежеминутно поливают водой, спорят и задорно жестикулируют продавцы и покупатели. Преобладает греческий говор, но грубо изломанный, далекий от языка Фукидида и Демосфена. В другом месте толпа гуще: здесь прибывшие из далекого путешествия спешат поделиться впечатлениями, сообщить последние новости. И все эти лавочники, судохозяева, менялы, рабочие, насторожившись слушают наполовину привранные россказни то о поразительных диковинах чужих краев, то о кровавых событиях где-нибудь в Сирии или Греции, то о необыкновенных выгодах или еще более необыкновенных опасностях, встретившихся на пути. Более всего волнуют этих людей, живущих морем, известия о непрекращающихся нападениях на торговые суда морских разбойников, дерзких и неуловимых, появляющихся неожиданно на своих легких лодках в разных концах Средиземного моря.

Поодаль – иная компания: несколько опрятно одетых людей, чинно беседующих за столиком, на котором стоит высокий глиняный кувшин с вином: это греки-дельцы, чванные и не якшающиеся с шумящим кругом корабельным сбродом. Они лично известны царю и его сановникам и ездили на Восток с соизволения правительства. Они посвящены в вопросы высокой политики и теперь обсуждают их. Впечатления от поездки таковы, что в соперничающей с Египтом по торговле Сирии далеко не все благополучно, население волнуется. Теперь самое удобное время воспользоваться этим положением дел и захватить в свои руки Тигр, Евфрат и Персидский залив. Тогда Египет станет полным владыкой всех путей в богатую Индию. Тогда не нужно будет искать туда окольных дорог, можно будет обойтись без тягостных, полных невзгод и опасностей, экспедиций в Красное море, которые снаряжаются по царскому повелению. Один из беседующих вытаскивает из-под плаща свиток, развертывает его и читает, привлекая прохожих, падких на каждую новость. Это доклад одной из разведочных экспедиций в Красное море. В нем рассказывается о всякого рода неудобствах, с которыми связано плавание по этому морю. «Море здесь мелко, – читает он, – и цвет его совершенно зеленый от массы водорослей. Волнение не бывает сильным, и рыбы – масса, но кораблям, везущим с юга слонов, сидящим глубоко, грозят великие опасности. Идя под парусами, они ночью постоянно наталкиваются то на скалы, то на мели. Если не помогут сдвинуться шесты, приходится выбрасывать в море весь груз, кроме пищи. Но случается, что у несчастных не хватает пищи. Кругом ни острова, ни берега, не видно в море ни одного корабля. Тут спасти могут только боги. Но если и такого спасения не приходит, более сильные начинают бросать за борт более слабых, чтобы им хватило остатков пищи. И затем все-таки в отчаянии и страшных мучениях погибают все, а мертвые корабли, засыпаемые наносимым волнами песком, долго стоят, как страшные трупы великанов. Их мачты и реи издали видны проезжающим, возбуждая в них жуткое чувство ужаса».

Последних слов никто уже не слушает. Все устремляются на противоположный край набережной: там что-то произошло. Побеждая обычный шум, взлетают оттуда какие-то особенные крики и смех. Густеет толпа. Машут руками, аплодируют. Это прибыли на только что причалившем корабле, с праздничными яркими парусами, иноземцы. Кто они, откуда и зачем, никто еще не знает. Пробовали расспрашивать – ничего не поняли, и портовые полицейские решили представить их прямо по начальству. Приехавшие не понимали по-гречески, но вид у них был солидный: люди все пожилые, в дорогих платьях с красными каймами на белых плащах. Александрийцам они сразу понравились, и толпа всячески старалась выразить приезжим свое расположение и приветствовать их. Это были, как потом оказалось, редкие еще в III в. гости египетской столицы – римские сенаторы, отправленные сюда для заключения договора с царем, который давно засылал своих уполномоченных в Рим с предложением дружбы. Римляне в те годы готовились к решительной борьбе с соперником своим в западных водах Средиземного моря, бойким и богатым Карфагеном, и охотно шли на сближение с сильными Птолемеями, надеясь в будущем на их поддержку. Вот почему в Александрии и стали появляться римские послы, которых здесь весьма радушно принимали, одаряли золотом и драгоценностями, чтобы добиться свободного и льготного пропуска александрийских кораблей в римские гавани, главным образом в Путеолы.

Прибытие римских сенаторов было событием, которое обсуждали, толковали вкривь и вкось на шумных александрийских улицах целый день… А назавтра, как успели разузнать, царь повелел устроить праздник для гостей, и народ заранее уже предвкушал веселье и забавы, которые разольются по всему городу.

III

Третий век на исходе. Все так же богата и многолюдна Александрия; все те же шум и оживление на ее набережных и улицах – и днем под палящим солнцем, и ночью при мутно колеблющемся свете факелов. Но реже вспыхивает бурное веселье. Сумрачнее, тревожнее стало в городе. Со всех сторон, изо всех областей в столицу все чаще приходили вести и слухи о том, что житья не стало от беспощадных требований царских чиновников, от непосильных для народа поборов, от тяжелых работ на казну, на которые сгоняют несчастных простых людей, царских мужиков. То здесь, то там поднимались мятежи, – подданные целыми селениями бежали в далекие, дикие места. И такие вести, доходя до столицы, смущали ее сбродное, беспокойное население, разжигали накоплявшееся в нем недовольство.

Не только туземцам-египтянам, но и грекам, и евреям жить в Александрии становилось все тяжелее и беспросветнее. Цари Птолемеи считались полными хозяевами и государства, и страны, и населения. Они и заботились главным образом о том, чтобы извлекать из труда подвластного народа как можно больше доходов: земледелие, промыслы, торговля – все было взято в царские руки, и если не велось прямо от царского имени, то облагалось тяжелыми налогами в пользу казны. Такие порядки были выгодны только крупным богачам, с которыми цари делились доходами, привлекая их капиталы в свои предприятия, да важным сановникам, которых цари выбирали из тех же богачей. Мелким торговцам и ремесленникам трудно было бороться с такими соперниками: они разорялись, бросали свои дела. И в Александрии все больше становилось бедноты, хмурой, озлобленной, в отчаянии готовой всегда к восстанию и погрому.

Но и среди всесильных сановников и богачей не было согласия: между ними шла жестокая борьба из-за положения и влияния в царском дворце. Интриги, предательства, убийства были не редкостью в сказочно-роскошных чертогах Птолемеев. Народ узнавал об этих темных делах и преступлениях, потому что сами же сановники и вельможи в взаимной вражде искали поддержки у простонародья. Тогда на набережной, в гавани, в мастерских прекращались работы – и толпы, свирепые и страшные, двигались по улицам, то собираясь и затихая зловеще под призывную речь какого-нибудь смельчака, то снова расползаясь с угрозами и проклятиями.

Такие толпы перекатывались по улицам и площадям Александрии в день смерти четвертого Птолемея, который не был уж похож на своих деловитых и энергичных предшественников. Столица его никогда не видала: он почти не показывался из-за стен дворца. Народ слышал только доносившиеся оттуда звуки музыки и веселья и знал, что всеми делами управляют ненавистные своей жестокостью и жадностью главные его министры: Агафокл и Сосибий с своими родственниками. Войска, т.е. наемные отряды македонян, греков, кельтов давно уже были недовольны министрами за то, что те утомляли их постоянными переходами и задерживали жалованье. Они предвидели, что Агафокл и Сосибий готовы совершить даже переворот, лишь бы добиться полной власти. После царя Птолемея IV взрослого преемника не было: его сыну минуло всего пять лет. Войско не хотело допустить, чтобы дворцовые сановники, захватив в свои руки маленького наследника, сделались окончательно правителями государства. Офицеры и солдаты на улицах и площадях собирали народ и старались поднять его против Агафокла и его приверженцев.

Умер старый царь. Агафокл, поспешно собрал на большом дворцовом плацу царских гвардейцев, сановников и жрецов. Он вынес на руках маленького наследника и велел прочитать подделанное им завещание, в котором умерший царь будто бы поручал своего сына и государство ему, Агафоклу, вместе с Сосибием…

Но в столице уже знали о том, что творится во дворце. По улицам, на набережной собирались сходки. Возмущенные офицеры призывали народ поднять мятеж против сановных насильников. Крики проклятия, страшные угрозы «тиранам» покрывали речи ораторов. Мстительно грозили кулаками ненавистной, накаленной солнцем белой стене, закрывавшей дворец, писали бранные слова на стенах домов. Весь день шумели и неистовствовали толпы народа в столице. И в наступившей ночной темноте Александрия имела необычный вид.

Никто не спал. Улицы и площади были полны гула и движения. Всюду горели факелы, зловещим мигающим заревом освещая стены домов и движущихся людей. Толпа то с воплями собиралась на стадии[60], бросалась к дворцовой площади, то отодвигалась к плацу перед мертвым ночью театром Диониса. Какие-то люди пробегали по улицам взад и вперед, ища укромных мест, чтобы спрятаться. Ужас и злоба разливались по городу. Брезжил неясный рассвет, когда народ, словно нашедши какое-то единое решение, повалил со всех сторон к мрачному, серевшему в сумраке, дворцу. Площадь превратилась в сплошное море голов, люди закрыли собой все лестницы, помосты и кровли. И все это кричало и шумело, но все явственнее слышались требования отдать народу царя. Во дворце уже поднялась тревога: в окнах и просветах стен мелькали трепетные тени. Агафокл, схватив маленького, замершего в ужасе, царя, решил потайными ходами укрыться в театре, надеясь на верность наемного войска, особенно македонской гвардии, которой он выдал перед тем деньги.

Но было поздно: из-за решетчатого окна своего убежища он видел, как македонские солдаты покинули свои караулы и, ринувшись в дворцовую переднюю, выламывая чугунные двери, присоединились к народному требованию выдачи царя. В отчаянии и ужасе Агафокл просил бывших с ним телохранителей выйти к народу и объявить, что он отказывается от регентства, почестей, богатства, лишь бы ему сохранили только жизнь. После некоторых колебаний, вызвался один смельчак. Но только лишь он появился перед освирепевшими гвардейцами, как на него бросились, чтобы расправиться с ним без разговоров. Некоторые за него заступились, и его отпустили с требованием немедленно принести царя. Солдаты громили дворец, выламывали двери, рыскали по всем коридорам, ища спрятавшихся. Их крики раздавались все ближе, а с площади доносился, как рев бурного моря, грозный гул многотысячной толпы. Агафокл увидел, что все пропало, что помощи и спасенья ждать неоткуда – и выдал царя. Гвардейцы подхватили плачущего мальчика, посадили на лошадь и вывели его к народу. Толпа встретила его восторженными приветствиями и рукоплесканиями, но народ жаждал расправиться с теми, кого он считал главными преступниками. Площадь стонала от криков, требовавших выдачи самозваных опекунов царя и их родни. Маленький царь дрожал и плакал среди этого ужаса, он просился домой. Кто-то спросил его, согласен ли он выдать народу тех, кто обижал его и его мать. Мальчик, рыдая, выразил согласие – и когда узнали о таком царском решении, снова стали бурно приветствовать царя. Потом, по настоянию бушевавшей толпы, гвардейцы кинулись искать Агафокла и его близких. Его наконец нашли. Связанных – его и его родственников – бросили на расправу толпе. С звериной яростью, давя друг друга, люди били, кололи, резали людей. Усталые, хмурые и угрюмо молчаливые уходили по домам. А на площади остались кровавые, бесформенные части разодранных и изрубленных трупов…

Так страшно кончался в Александрии третий век, таков в своей ярости и раздражении был народ египетской столицы, весело и суетливо шумевший на своей солнечной набережной.

IV

Уличный шум, столичная суета не слышны были в Музее. В величественных залах и галереях, лабораториях и величайшей в мире библиотеке этого александрийского университета, созданного усилиями царей Птолемеев, всегда царила торжественная тишина и серьезная чинность, словно в «храме Муз» постоянно совершалось некоторое молчаливое священнослужение. Здесь действовали особые люди: поэты, художники, ученые, далекие от той гущи жизни, которая была там, на площадях, залитых солнцем. Прославившихся писателей, философов, математиков, астрономов Птолемеи призывали в свою Александрию, не жалея для этого ни денег, ни усилий, чтобы сделать свою столицу самой блестящей в свете. Отовсюду в Александрию, как в Париж XVIII в., съезжались слушать и учиться у этих знаменитостей. С благоговейным трепетом, как в храм, вступали эти «паломники» в Музей, ожидая увидеть и услышать «самого» Каллимаха или Эратосфена, Аристарха или Феокрита, имена которых гремели по всем концам тогдашнего «мира».

Небольшая группа таких «учеников» собралась в одной из зал Музея, где должно было состояться, как им казалось, необыкновенно важное заседание: должен был наконец разрешиться давно уже загоревшийся спор между поэтами, как писать и что писать. Повсюду, даже в далеких странах, с интересом следили за этим спором, потому что александрийские писатели славились везде как первые мастера слова и необыкновенные знатоки старинной греческой литературы. Их произведения служили образцами, которым подражали, по которым учились.

Вечерело. Степенные, вышколенные рабы внесли в залу четыре масляных светильника и разместили их на большом, тяжелом столе, стоявшем посреди залы. Сейчас начнут собираться знаменитые поэты; и в почтительном молчании ученики смотрели на зеленый занавес входной двери, из-за которого они должны были показаться. Особенно волновало ожидавшую молодежь известие, что в заседании в первый раз появится недавно прибывший из Сицилии, из Сиракуз, по приглашению царя Феокрит.

Но первым вошел Каллимах, глава александрийской школы поэтов, великий знаток старинной литературы, греческого языка и грамматики. Величественным, царственным жестом руки приветствовал молодежь этот высокий, седой, но еще стройный старик. И юношески живые и ясные глаза его играли не то добродушной, не то лукавой улыбкой. Он подошел к ученикам и, пользуясь временем, стал расспрашивать о их занятиях в царской библиотеке, главным хранителем которой он незадолго перед тем был назначен. Каллимах сам был страстным любителем книг: он с увлечением взялся за порученное ему дело собирания и приведения в порядок огромного книгохранилища, привлекши в сотрудники своих молодых учеников. Одни из них разбирали, исправляли и объединяли рукописные тексты, другие переписывали копии, третьи сличали списки, четвертые составляли каталоги. Но теперь Каллимах интересовался, как удалась его помощникам новая его затея, которую ему разрешил сам царь. Для более успешного собирания книг и рукописей он придумал посылать учеников на пристань и обыскивать всех приезжающих в Александрию, не имеют ли они при себе книг. И если последние находили, то немедленно – именем царя – отбирали, доставляли в библиотеку, переписывали и затем вновь возвращали с благодарностью их владельцу.

Каллимах со смехом слушал о разных чудных недоразумениях, происходивших на этой почве, о том, напр., как один обладатель книги до того перепугался, когда ее у него потребовали, что упал на колени, рыдая, предлагал взять и партию сандалий, привезенную им для продажи, только не предавать его смертной казни.

В этот момент в дверях показались другие поэты, молодой еще Аполлоний, уроженец о. Родоса, и его приятели. Это и были литературные противники Каллимаха, считавшие, что он учит идти ложным путем. Аполлоний и его друзья сухо поздоровались с Каллимахом и хмурые, как заговорщики, разместились на мягкой скамье, тянувшейся вдоль стен. Вынули из-под плащей свитки папируса и принялись шепотом что-то обсуждать, готовясь к великому спору.

Наконец, когда все уже были в сборе, запыхавшись, обтирая концом плаща вспотевший лоб, вбежал маленький, довольно полный, но подвижной, как ртуть, Феокрит. Все взоры обратились к этой знаменитости. Многие видели его впервые и, как всегда бывает, представляли себе его совсем не таким, каким он оказался.

Каллимах пошел к нему навстречу и, взяв за руку, вывел на середину залы и пригласил присутствовавших порадоваться вступлению в их среду нового товарища, уже прославленного по всем концам греческого мира, поэта. Каллимах ценил Феокрита и хлопотал при дворе Птолемея о приглашении его в Александрию. Их обступили, и Феокрит уже громко смеялся, простодушно рассказывая, что он только что закончил новую «вещицу» – идиллию, нарочно для данного собрания.

По знаку председательствовавшего Каллимаха все разместились на скамьях, и заседание началось. Его открыл сам председатель обширной речью. В ней он напомнил о несогласиях, которые проникли в дружную прежде семью александрийских писателей и знатоков языка. Он горячо говорил о том, что у всех у них, греков по рождению и образованию, одна великая задача – возрождение греческой поэзии. Свободной, старой Греции не стало, но тем дороже, ценнее все греческое для греческого сердца. Поэт должен уходить вдохновением в греческое прошлое, в мир мифов с его высокими доблестями, сильными страстями, простыми, неиспорченными нравами. Он должен вдумчиво изучать эти мифы и старинные легенды, как они нашли себе выражение в созданиях прежних великих поэтов. Каков же дальнейший путь его творчества? Пересказывать своими словами, перепевать старое – дело безнадежное; превзойти, затмить, напр., Гомера – невозможно. Не благоразумнее ли на старом материале пытаться создать нечто новое, отказаться от писания крупных героических поэм в духе «Илиады» и «Одиссеи» и сосредоточиться на небольших сценках, рассказах, оживляя мифологические темы чертами, взятыми из простой народной жизни, где еще сохранилась старинная, здоровая естественность жизни.

Пока говорил медленно, как будто сам вслушиваясь в свои фразы, Каллимах, Феокрит еле мог усидеть на месте: он вскакивал, всплескивал руками, кивал головой, выражая свое полное согласие с говорившим; видно было, что слова знаменитого поэта приводили его в восторг. Каллимах кончил и опустился на скамью. Наступило молчание. Ждали, кто заговорит из противников Каллимаха.

К столу, с толстым свитком в руке вышел черноволосый Аполлоний. Он был бледен и, видимо, сильно волновался. Срывающимся голосом произнес он первые слова, в которых заявил, что по-прежнему не может признать пути, предлагаемого Каллимахом, правильным: то, чему учит Каллимах, ведет поэзию к измельчанию и гибели. Потом Аполлоний оправился, и речь его полилась бурным, клокочущим потоком. Он уже не щадил своего противника, подвергая суровому разбору произведения Каллимаха. Он признавал в самом прославленном из них, «Кидиппе», изумительную ученость, знание старинных мифов, мастерской язык, но доказывал, что такие холодные, придуманные вещи никого растрогать не могут: они забываются, как только они прочтены. И в эту сторону, к «пустякам», Каллимах приглашает идти поэзию, такими «идиллиями» (т.е. «штучками») думает он победить и превзойти самого Гомера! Аполлоний, наоборот, глубоко убежден, что «Илиада» и «Одиссея» стоят и должны стоять, как путеводные звезды, как великие маяки, к совершенству которых только и следует стремиться. И тот, кто отвергает эти величественные образцы, не достоин носить высокое звание поэта.

Затем Аполлоний развернул свиток и стал читать конец своей огромной поэмы – «Аргонавтики», в которой излагались странствования и подвиги Иасона, поехавшего добывать волшебное золотое руно.

К концу чтения в зале началось нетерпеливое покашливание. Некоторые давно не слушали и вели шепотом беседу. Лишь Каллимах неподвижно сидел, опустив низко свою седую голову: он был обижен резкими выходками несдержанного Аполлония.

И вот поднялся Феокрит. Все встрепенулись, все ждали, что скажет он, и все верили, что здесь и будет решение спора. Выйдя на средину, Феокрит прежде всего чрезвычайно простодушно, по-детски рассмеялся и заявил, что он говорить, особенно в таком блестящем обществе, не умеет, так как он человек простой, неученый, маленький пастушок, которому боги сообщили один дар – тихонько, скромно петь свои незатейливые песни. Одну из них он и готов пропеть, если позволит почтенное собрание. И он с неподражаемым мастерством и выразительностью продекламировал небольшое стихотворение о судьбе одного из аргонавтов Гиласа, о том, как он попался в плен к речным нимфам, что он видел в таинственном водяном царстве и что перечувствовал в этой неволе.

Все повскакали с мест, окружили Феокрита плотным кольцом, приветствовали его и просили прочесть еще что-нибудь. И только черноволосый Аполлоний, еще более бледный, чем раньше, молча стоял в стороне, один, всеми покинутый и забытый. Он чувствовал, что не может долее оставаться в Александрии, где его не признают. Он, словно сразу постаревший лет на десять, сгорбившийся и с потухшими глазами, объявил Каллимаху, что завтра же покидает Музей и уезжает на свой родной, свободный Родос.

У греков на Черном море[61]

М. Коваленский

I

Теперь на морях всего света господствует Англия, так в древности на морях Европы господствовали сначала финикияне, а потом греки. Греческие корабли плавали по всему Средиземному морю, заходили во все его углы, заводили торговлю, основывали колонии, приносили культуру.

Такие колонии возникали одна за другой и на северных берегах Черного моря, в пределах нынешней России. Их основывали большей частью выходцы из других, раньше возникших греческих колоний. Так, было несколько колоний, основанных поселенцами из Милета; это были Тира (где нынешний город Аккерман), Ольвия – в устье Буга, Феодосия – в Крыму и Пантикапея – на месте Керчи. Выходцы из другой греческой колонии, основанной дорянами, – Гераклеи Понтийской (на южном берегу Черного моря), основали в Крыму свою колонию Херсонес. Там, где ныне Тамань, на кавказском берегу Керченского пролива, стояла греческая колония Фанагория, на месте Анапы была Горгиппия; а нынешняя Одесса стоит на месте, где была древняя колония Одес. Почти все эти колонии возникли в VII и VI веках до P.X. Херсонес был основан несколько позже, в V или IV веке, по указанию дельфийского оракула.

Греческие колонисты заводили на новых местах свое хозяйство. Они ловили рыбу в реках и в море, пасли стада на черноморских пастбищах, устраивали сады, виноградники, огороды, засевали обширные хлебные нивы. Трубы водопроводов разносили далеко по садам и нивам нужную им влагу. Соседями греков на севере, в черноморских степях, были скифы, народ, родственный древним персам и нынешним осетинам. Скифы были большей частью кочевники; они перегоняли свои стада по тучным черноморским пастбищам, и только некоторые из них занимались земледелием, сеяли хлеб на богатом южном черноземе. Соседство скифов было и выгодно, и опасно грекам. С этими соседями скоро завязалась у них обширная торговля: греки продавали скифам ткани для одежд, глиняную посуду, другие изделия греческих фабрик и заводов и получали в обмен скот и кожи, мед и воск, хлеб и рабов; большую часть этих товаров греки отсылали в Грецию, и Афины, например, питались почти целиком черноморским хлебом, а рабы, привезенные из Скифии, признавались наилучшими в греческом мире. Торговля со скифами была таким образом очень выгодным делом и весьма обогащала греческих колонистов. Но от тех же скифов грозила колониям и немалая опасность: кочевники степей могли подняться целой ордой и внезапно нагрянуть на колонистов, разорить их жилища и их богатства и увести в плен множество греков. Грекам на Черном море приходилось постоянно думать об обороне, окружать свои города каменными стенами, держать под оружием отряды воинов.

По всей своей жизни, по обычаям и порядкам, по религии и культуре, черноморские колонии греков не отличались от других городов самой Греции. Это были отдельные небольшие государства, с демократическим устройством, с выборными властями, с храмами Зевсу и другим богам, с прекрасными постройками и созданиями искусств. В Херсонесе был храм Девы, с 40 ступенями и мраморными колоннами, в котором, по преданию, была некогда жрицей Ифигения; в Ольвии был театр Диониса. Греческое влияние и греческая культура распространялись из этих колоний по всему побережью Черного моря, проникая и в глубь страны, в область скифов; и эти кочевники южных степей подчинялись влиянию греческой культуры. Херсонес распространял это влияние на весь западный берег Крыма, Пантикапея объединяла под своей властью греков и скифов Восточного Крыма и Западного Кавказа (тут было могущественное Боспорское царство), Ольвия царила над долиной нижнего Днепра.

В настоящее время от всего этого былого величия и могущества остались одни развалины, уцелевшие глубоко в земле. Лишь в XIX веке стали снова выходить на Божий свет эти обломки древней жизни. Раньше всего были начаты раскопки в области Керчи, где было раскопано еще в начале века не мало курганов и катакомб. В конце века большие раскопки начались в Херсонесе, а с начала XX века – и в Ольвии. Эти раскопки обнаружили такое богатство древней жизни, какое трудно было предполагать в этих местах[62].

II

Мы в Ольвии, в этом «счастливом городе»[63], как называли ее сами греки, около 300 года до P.X.

Путешественник, поднимавшийся в лодке вверх по Бугу, мог видеть еще с реки, на крутом и высоком ее берегу, большое и красивое здание. Белой каменной громадой поднимались над рекой его стены, увитые кое-где виноградом; над высоким двухсаженным первым этажом поднимался местами второй этаж, с балконами и колоннами; кровля, более крутая, чем в самой Греции (климат требовал более удобных стоков для воды) была выложена красной черепицей; с правой стороны виднелся как бы скрытый от нескромных глаз узкий вход; этим входом путник попадал в длинный коридор с особо устроенным помещением для привратника, и только таким путем мог проникнуть внутрь здания.

Это был дом одного из богатых и именитых ольвийских граждан, ведшего обширную торговлю и не раз занимавшего, по избранию сограждан, различные должности в государстве, бывшего судьей, советником и гимнасиархом.

Дом в Ольвии III в. (реконструкция)

Дом этот был обширен и поместителен; в нем было несколько десятков комнат. Он делился на две половины, на мужскую и женскую; обе половины были устроены совершенно одинаково и различались только своим убранством. В каждой половине было два внутренних двора, один парадный, с портиками кругом, с балконом у верхнего этажа, другой задний, хозяйственный, с кухнями и чуланами вокруг. В доме было несколько спален и (что не совсем обычно для нас) несколько столовых, обращенных в разные стороны света; одна из них, на север, была летняя – в ней было прохладно в самую сильную жару, другие были приспособлены для весны, осени и зимы; в некоторых из них стояли жаровни.

Главным украшением дома был передний двор, обширный и светлый, залитый южным солнцем. С трех сторон окружали его крытые галереи с изящными ионическими колоннами; прохлада и тень таились за этими колоннадами. С той стороны, где двор примыкал к главному зданию, были еще две таких же колоннки, поддерживавших мезонин с украшенным балюстрадой балконом; кровля балкона опиралась на несколько колоннок затейливого коринфского стиля, с целым пучком мраморных завитков вверху. Стены дома были облицованы штукатуркой и выкрашены в разные цвета, как бы выложены цветными камнями. Но всего интереснее был в этом дворе мозаичный пол, высокохудожественной работы. По темному синему фону тут шли всевозможные узоры, белые, желтые и иные, – пальметки и звери: крылатые львы, кабаны и пантеры. Такая мозаика украшала собой и храм Зевса в Олимпии.

III

Был жаркий летний день, в первых числах месяца Панама (в середине нашего июля). В одной из комнат женской половины дома раздавался оживленный говор. К дочери хозяина дома, прекрасной Антиное, только что приехала из дальних странствий ее любимая подруга Аполлония и с восторгом повествовала обо всем, виденном ею во время путешествия. Она побывала в самых различных углах греческого мира, в Элладе и на островах, и в греческих городах Малой Азии.

Две греческих дамы. Рисунок на вазе

Всюду она обращала внимание на местные достопримечательности: посещала с должным почтением святыни и приносила требуемые жертвы, осматривала произведения искусств, работы лучших художников, известных и в Греции и за ее пределами, и теперь была полна этих впечатлений: ее отец, с которым она ездила на его торговом корабле, всюду давал любимой дочери нужные объяснения, сообщая ей все, что сам знал об этом.

Аполлония побывала в различных городах Малой Азии, Галикарнасе, Эфесе, Книде. В Галикарнасе особенно поразил ее великолепный памятник, воздвигнутый в память царя Мавзола его женой; это было громадное здание, возвышавшееся в два яруса; над первым ярусом, с гробницей царя, поднимался храм с колоннами, статуями и фигурами львов; надо всем зданием высилась усеченная пирамида из 24 мраморных ступеней, и на самом ее верху, на колеснице, запряженной четырьмя конями, стояла фигура царя Мавзола и рядом с ним – управляющая им богиня. Все здание было вышиной в 20 саженей (42,6 м). Над созданием его трудились лучшие художники IV столетия, и среди них знаменитый Скопас, украсивший его своими статуями. Мавзолей – так назывался этот памятник – считался одним из семи чудес света.

Надгробный памятник царя Мавзола в Галикарнасе

В Эфесе Аполлония посетила другое «чудо света», храм Дианы – тот самый, который был сожжен безумцем Геростратом в ту ночь, когда родился Александр Македонский, и который был заново отстроен после этого пожара.

В этом храме, на одной из его стен, красовалась в то время знаменитая картина Апеллеса, первого живописца Греции. Картина эта, сделанная восковыми красками, изображала самого Великого Александра, но изображала в необычайном виде, в виде Зевса Громовержца, с пылающей молнией в руке. Слава об этой картине гремела по всей Греции; толпы народа съезжались отовсюду смотреть ее.

Гигиея (голова мраморной статуи из Ольвии)

В разных местах видела Аполлония бесчисленные бронзовые статуи Лизиппа; Лизипп был как бы придворный художник Александра и изображал великого царя во всех видах, в битве и на охоте, на троне и на колеснице. Об одной из его статуй сложены были стихи; поэт Архелай воспел в звучных строках статую Александра; стихи эти в свое время повторялись с восторгом всюду: «Огненный взор Александра и весь его лик величавый. Дивный искусством Лизипп в мощной сей меди явил. Мнится, он, очи на небо вперив, Громовержцу вещает: “Мне подвластна земля; ты, Зевс, Олимпом владей”». Но всего больше пленили Аполлонию две Афродиты, одна – Праксителя, другая – Апеллеса. Статуя Праксителя украшала собою храм богини в малоазийском городе Книде. Это была чудная статуя, вся из белого мрамора, с рукою, опущенною вниз, как бы для того, чтобы прикрыть наготу. Апеллес изобразил Афродиту, выходящую из волн морских, и восковые краски так же дышали под кистью Апеллеса, как мрамор под резцом Праксителя. Обе Афродиты отличались общей чертой: это не были величественные, далекие от мира, богини Фидия и других ваятелей прежнего времени; нет, это были прекраснейшие образцы человеческой красоты, грации и изящества; говорили даже, что оба художника изобразили, под видом богини, известную афинскую красавицу Фрину.

Афродита Книдская. Скульптор Пракситель. IV в. до н.э.

– И у нас в доме есть недурные статуи, – сказала, выслушав рассказ подруги, Антиноя. – Про них говорят знающие люди, что они работы кого-либо из учеников Скопаса или Праксителя.

И подруги пошли смотреть статуи. Статуи эти стояли на высоких подставках в главных залах дома, одна – на мужской половине, другая – на женской. Это были фигуры Асклепия, бога здоровья, со снисходительным, мягким, полным благожелательности и доброты взглядом, и его божественной дочери Гигиеи, призывавшейся также греками для охраны от всяких недугов и болезней. Особенно хороша была статуя Гигиеи; своим тонким изяществом, своей грацией она сильно напомнила Аполлонии Афродиту, виденную ею в Книде. Может быть, художник сознательно подражал знаменитому созданию Праксителя.

– Вот и у нас, в заморских странах, процвело великое эллинское искусство, – не без гордости заметила Антиноя.

– А мне больше нравится Асклепий, – говорила подруге Аполлония, любуясь прекрасною головой благодетельного бога. – Ты знаешь, я ведь была в его знаменитом святилище, на острове Кос, это ведь между Книдом и Галикарнасом. В этом храме я видела и Апеллесову Афродиту.

– Но послушай, милая, какие там статуи и картины. Статуи, говорят, работы сыновей Праксителя, а картины – самого Апеллеса. Я принесла богу в жертву, по обычаю, петуха, а сама все смотрела и смотрела. Можно было бы подумать, что сама Афина создавала все эти чудеса.

И Аполлония с восторгом повествовала о чудесах, виденных ею на Косе.

– Если бы ты видела там одну девочку, – она смотрит вверх на яблоко, – и как ей хочется получить это яблоко! Так и кажется, что она вот-вот умрет, если ей не дадут его. Или мальчик с гусем – ах, как он душит гуся! Если бы я не знала, что это мрамор, я бы присягнула, что мальчишка сейчас заговорит. Нет сомнения, будет время, когда и в камень люди сумеют вдохнуть живую жизнь.

– А картины! Представь себе, милая, мальчика, который так хорошо нарисован, – ну совсем как живой! Если его ущипнуть, право, след останется! В руках у него сковорода, и на ней куски мяса… совсем, совсем горячие, с пылу с жару. Так и кажется, что они запрыгают на сковороде. А серебряный ухват! Вот вытаращили бы глаза наши мастера; они подумали бы, что он и впрямь серебряный. А бык с проводником и с женщиной, идущей за ним сзади! Если бы мне как женщине не было неловко, я бы завизжала от страха, как бы он меня не забодал, – так он косился на меня одним глазом.

– Да, милая, счастливые руки у этого Апеллеса. Про него нельзя сказать, что он одно умеет делать, а для другого у него не хватит сил. Нет, ему все всегда удается. Возьмется он изобразить быка – и бык у него, как живой; примется за фигуру бога – и его он найдет, как изобразить. Увидишь его картины – и стоишь перед ними, разинув рот; и кто этого не понимает, того стоит повесить вниз головой в мастерской скорняка.

Так беседовали Антиноя со своей подругой. Быстро летело время в этой беседе, и подруги совсем не заметили, как пришло время идти в театр. В театре Диониса давали в тот день старинную пьесу, «Антигону». И Антиноя была довольна, что могла показать подруге у себя, в Ольвии, на Черном море, знаменитую трагедию Софокла.

IV

Отец Аполлонии был родом из Херсонеса. Он был крупный торговец и фабрикант глиняных изделий, вел дела и с Афинами, и с Александрией, и с Пантикапеей, а в Херсонесе у него была своя фабрика художественных ваз и статуэток из терракоты. Проведя несколько дней в Ольвии, где его дочь была рада увидеться с подругой своей Антиноей, Никанор вернулся затем в родной город. Вместе с ним вернулась и Аполлония.

Геракл и Омфала. Оттиск с терракотовой формы из Херсонеса. III в. до н.э.

На другой день по приезде домой в Херсонес, хорошо отдохнувши и выспавшись с дороги, Аполлония проснулась поздно и долго еще нежилась в постели, прежде чем решилась вставать. Несколько рабынь суетились около нее, приготовляя все принадлежности туалета. Затем Аполлония начала, при помощи тех же рабынь, одеваться. Надев простое, но изящное и дорого стоившее платье и обув ноги в сандалии, купленные в лучшем магазине, Аполлония велела подать ей все, что надобно для прически. Две рабыни подали ей на лакированном черном блюдечке костяные шпильки и в небольшой красной вазе с лавровыми листьями вокруг – фигурные серебряные булавки. Аполлония стянула назад свои волосы, завязала их узлом на затылке и пронзила блестящей серебряной булавкой; булавку она выбрала с особенно, изящной рукояткой, в виде женской ручки с колечком на одном из пальцев. Затем рабыни подали ей алебастровый флакон с духами, и самые нежные ароматы заструились по воздуху. Аполлония, не глядя, протянула руку – и рабыни спешили подать ей круглую туалетную коробку с серебряной крышкой, в которой хранились душистые притирания и мелкие принадлежности туалета. Прежде чем раскрыть коробку, Аполлония принялась рассматривать давно ей известную крышку коробки и загляделась: так художественно была она сделана. Из чистого серебра была здесь вылита целая сцена – и какая очаровательная сцена! На скале сидит несказанная красавица царица Омфала, пленившая некогда самого Геракла; перед нею сидит Геракл, который, кажется, весь внимание. Омфала же вытянула вперед одну руку и что-то держит в ней; на это «что-то» и вперил свой взор герой. Аполлония всмотрелась – и узнала: это прялка; а вот серебряные нити, едва видные на изящной крышке. Красавица учит своего поклонника прясть, и Геракл – сам Геракл – не стыдится учиться этому женскому ремеслу.

Золотая диадема из Фанагории

Наконец, туалет был окончен, и Аполлония, на скорую руку позавтракав молоком и фруктами, принялась за дело. Ей надо было пересмотреть драгоценности и уборы, хранившиеся в сундуках, – будущее ее приданое: отец не скупился на наряды для любимой своей дочки. Усевшись с ногами на покрытой коврами постели, Аполлония любовалась уборами, какие вынимали перед ней из сундуков рабыни, и то, что особенно ей нравилось, раскладывала подле себя на постели. И действительно, было чем любоваться! Уборы тут были богатые, и немало среди них было художественных изделий, работы лучших мастеров.

Тут были серьги, браслеты и медальоны, изящные флаконы для духов и зеркала из полированной бронзы, сотни золотых бляшек для обшивки платьев и драгоценных подвесок с золотыми лилиями, незабудками и барашками. Были пряжки ажурной работы, с крылатыми гениями, играющими на лирах; ожерелья с литыми из золота стадами козлов и баранов, пасущихся на лугу. Внимание ее привлекли два перстня, с затейливыми, хотя очень мелкими, узорами, вырезанными на камне: на одном были изображены две кошки, играющие на флейтах, и между ними пустившийся в пляс петух; на другом красовалась сама божественная Афродита, и несколько амуров с крылышками суетились возле нее, вдевая в уши богине серьги.

А вот и новый подарок отца, полученный перед самым отъездом в заморское путешествие. Это роскошная, почти царская диадема, из двух как бы скрученных золотых жгутов, связанных узлом в середине; на изящных цепочках спускаются вниз небольшие подвески; спереди, внутри узла, фигура орла с распростертыми крыльями, и в когтях у него – крошечный с розовыми крылышками амур. Все это тонкой работы, с голубой и розовой эмалью. Эту драгоценность отец выписал для любимой дочки из Фанагории.

V

Не успела Аполлония покончить с осмотром своих драгоценностей и уборов, как к ней явилась гостья. Это была одна из давнишних ее подруг, дочь местного судьи Метро. Подруги давно не видались, и им было о чем поговорить. Хозяйка встретила гостью веселыми восклицаниями и пригласила ее сесть. Но рабыня что-то замешкалась и не подвинула вовремя кресла. Аполлония обрушилась на нее градом упреков:

– Обо всем должна я сама позаботиться, ты же, дура, ничего не сумеешь сделать сама. Глыбой какой-то, а не рабой торчишь ты в доме. Зато, когда тебе отсыпают крупу, ты все крупинки считаешь, и если хоть чуточку просыпать, ты целый день ворчишь и кипятишься, так что даже стенам тошно делается. Эк, ты теперь вздумала чистить кресло, когда надо уже на него садиться! Кланяйся гостье; не будь ее, дала бы я тебе отведать моей ладони.

– Милая Аполлония, – вмешалась со своей стороны гостья, – ты несешь, как я вижу, такое же бремя, как и я; и мне, как собаке, приходится лаять и скалить зубы на этих проклятых. Однако о чем я пришла поговорить с тобой…

Между тем кресло было вычищено и подвинуто, и гостья расположилась на нем и готовилась приступить к делу. Хозяйка сделала знак рабыням удалиться и не мешать беседе господ:

– Убирайтесь вы отсюда; только и есть у вас, что язык да уши!

Когда рабыни вышли, гостья заговорила:

– Скажи мне, милая Аполлония, у кого ты шила себе новые башмаки красного сафьяна?

– А что, Метро, не правда ли, хороши?

– Еще бы не хороши! – подхватила с жаром гостья. – Можно подумать, их шила сама Афина (да простит мне богиня это кощунство!) Я недаром не сводила с них глаз. Какая строгость всех форм – и в то же время какая мягкость! О, это мечта, а не башмаки!

– Ну хорошо, я скажу тебе. Эти башмаки шил мне Кердон.

– Какой Кердон? Их ведь два. Один с глазами, как у совы, живет в соседней улице; но едва ли он смыслит что-нибудь в дамской обуви. Другой, на Большой улице, славился когда-то прежде своим искусством, но это было давно. Теперь о нем больше не говорят.

– Ни тот ни другой. Есть еще третий Кердон, лысый, маленький старикашка. Он недавно приехал сюда, но в Эфесе все первые дамы обувались у него одного. Я там его и узнала.

Подруги решили тотчас же идти к Кердону, в его мастерскую, и выбрать себе новую обувь. Через четверть часа они были уже у Кердона.

– Кердон, я привела тебе мою подругу. У тебя, конечно, найдется хороший товар для нее; покажи работу, достойную твоего искусства.

– Не напрасно, как видно, я так люблю тебя, Аполлония, – отвечал с веселым задором коренастый, лысый старик. – Эй, ты, Дримпл, подай дамам скамейку! У, тебе говорят! Опять заснул? Эй, Лист, дай ему хорошенько тумака, чтобы он стряхнул с себя спячку. А то лучше шилом! Лист, открой третью полку, дай сюда, что на ней есть. Скорее! Взгляни, Метро, на все эти башмаки; исследуй, если хочешь, всю полку: какова работа? Полюбуйтесь же: вот подошва, так подошва – первейшая из всех подошв; а каблук как приделан, точно медными гвоздями прибит! И никакого изъяна; никто не скажет, что одно хорошо, а другое худо, нет, весь башмак – верх совершенства. А какой цвет! Если эта пара вам не нравится, вот другая. Для вас выдвинут другую и третью полку. Вы сами увидите, что Кердон не обманывает вас. Лист, тащи сюда все полки, какие есть! Я непременно хочу как можно лучше обуть вас. Вот башмаки всех сортов и всех форм: сикионские и амбракийские, низкие и высокие, ионийские ботинки и аргосские сандалии, красные полусапожки и туфли для вставания на босу ногу, и много других. Все найдут здесь себе по вкусу.

У подруг разбежались глаза. Они стояли посреди целой груды изящной обуви, и старик и его рабы возились перед ними, показывая им то ту, то другую пару, вывертывая ее к свету, давая пощупать всю мягкость кожи. Девицы не знали, что им и выбрать. Наконец несколько пар было отобрано, и обе подруги, расплатившись, оставили дом Кердона; рабы понесли за ними их покупки.

– И еще милости прошу пожаловать, – кричал им вдогонку старый Кердон. – Через недельку будет новая получка. Ах, каких я жду еще башмаков! И как они подойдут красавицам!

Но красавицы были уже далеко.

VI

Вернувшись домой, Аполлония пообедала и потом снова собралась в путь. Теперь ей надо было посетить кладбище, побывать на могиле матери; вернувшись из дальней поездки, она считала своим долгом сделать это. Мать ее умерла недавно; Аполлония хорошо помнила ее, помнила и торжественные ее похороны, на которых столько слезниц наполнили плакальщицы слезами[64]. Сопровождать ее на могилу матери вызвался ее брат, молодой Деметрий.

Деметрий был славный юноша. Только недавно был он зачислен в списки полноправных херсонесских граждан и принял гражданскую присягу, клялся «Зевсом, Землей, Солнцем, Девой, богами и богинями олимпийскими и героями, кои владеют городом и землею и укреплениями херсонесцев», – клялся, что «не предаст Херсонеса, его укреплений, его земель никому: ни эллинам, ни варварам, но сохранит народу херсонесцев; что не нарушит демократии и никому другому нарушить ее не дозволит; и в заговор не вступит ни против города херсонесцев, ни против кого-либо из его граждан; и хлеба вывозного с равнины не будет вывозить и продавать нигде, кроме как в Херсонесе». Такова была вкратце священная присяга херсонесцев. Несмотря на свою молодость, Деметрий имел уже за собой немало видных подвигов. Пять раз он был победителем на играх, и в первый раз – в Дельфах, когда был еще ребенком; дважды был провозглашен победителем в Коринфе, в том возрасте, когда легкий пушок только что появляется на щеках; и потом еще два раза одерживал верх в кулачном бою.

Взяв с собой все, что нужно, для жертвенного возлияния на могиле матери, брат с сестрой пустились в дорогу. Путь им лежал через весь Херсонес. Они пересекли улицу, ведшую вниз, к Прекрасному Порту, – гавани Херсонеса, с сотнями торговых судов, вечно грузившихся и разгружавшихся, посреди целой флотилии рыбацких лодок с сетями. Затем миновали главную круглую башню и вышли за ворота, за городскую стену, где начинались нивы, цветущие сады и богатые виноградники херсонесцев. Наконец, за оврагом, началось кладбище. С обеих сторон дороги поднимались надгробные памятники, с трогательными надписями, иногда с какими-нибудь изображениями, фигурами и узорами. Надписи были большей частью простые: обозначалось только имя усопшего и его отца, или – если это была женщина – имя мужа: «Гераклид, сын Пасиона»; «Акис, дочь Геронта, Онасиклея жена». На многих памятниках было еще прибавлено слово «хайре», то есть «прощай»; например, «Аполлодор, сын Менандра, прощай»; и тут же изображен был безбородый юноша; одна рука его была поднята к груди, другая опущена вниз.

На холме, под траурным кипарисом, возвышалась мраморная гробница с высеченной на ней стихотворной надписью; тут, по-видимому, была погребена молодая женщина, только недавно соединившаяся браком с любимым человеком. В надписи говорилось:

«Лучше бы музы прославили твои Харисии, злосчастная молодая жена Инанфа; ныне же ты взываешь на хладных песках шумящего Коцита, и не будит тебя непрестанный звук милого голоса, которым мать оплакала тебя; ты ничего не слышишь, ты не разумеешь вопли родителей и супруга, ибо испила, увы, воды Леты. Что это за жестокий закон блаженных? Видно, недаром сказала Пифия, что золотое потомство первым нисходит в Аид».

Здесь, по соседству, была и могила матери, на которую шли Аполлония и Деметрий.

VII

Весь Херсонес имел какой-то другой, необычный вид, когда, несколько часов спустя Аполлония возвращалась домой с кладбища. Улицы города были полны народа; толпа шумела и волновалась; то и дело глашатаи выкрикивали какие-то известия; видно было, что что-то случилось. Аполлония, не зная, в чем дело, обратилась к первому встречному с вопросом, и тот объяснил ей: городу грозит опасность: из степей показались скифы. Они идут целою ордой и скоро будут уже под стенами города. Надо принимать меры, снаряжать войска, охранять имущество.

Раб-педагог с воспитанниками.

Терракотовая статуэтка. III в. до н.э.

Аполлония побледнела. С детских лет привыкла она слышать о скифах всякие ужасы: это дикий народ, не знающий ни домов, ни городов; вечно кочуют они по степным пространствам, перегоняя свои стада; жены и дети едут в кибитках, запряженных несколькими парами волов, и в этих же кибитках хранится все их имущество; мужчины едут верхом на лошадях и никогда не слезают со своих коней, как бы срослись с ними. Это настоящие центавры. За ними следуют несметные стада скота, табуны лошадей. На войне они никому не дают пощады; пленных врагов приносят в жертву своим богам, закалывают их перед мечом, воткнутым в землю посреди кучи хвороста, – таковы их храмы. Из вражеских черепов устраивают себе кубки и пьют из них на пирах вино, обделав в золотую оправу; доспехи коней их украшены скальпами, снятыми с врагов. От этих дикарей греческие города ограждались каменными башнями и стенами, против них держали всегда под оружием городскую стражу – и вот эти враги пришли, они у ворот города. Всем херсонесцам грозит опасность. Их нивы, сады, виноградники будут разорены и разграблены дикарями; скифы заберутся, может быть, и в самые их жилища, уведут женщин в плен, чтобы потом продать куда-нибудь в рабство; и кто знает, сколько греков погибнет от их мечей, стрел и копий и чьими скальпами украсят они на этот раз доспехи своих коней! А Деметрий! Ему придется идти в поход, защищать город от скифов, ведь он уже внесен в списки граждан и давал клятву защищать родной город.

Между тем городские власти не дремали. Крепостные твердыни Херсонеса только недавно были ремонтированы, заново отделаны и укреплены. На высоких башнях были расставлены часовые, по стенам двухсаженной толщины размещены целые отряды воинов, метательные машины придвинуты к стенам, чтобы разгромить бревнами и камнями весь лагерь неприятеля, как только он вырастет под стенами города. Все меры приняты. Мудрый стратег, признанный защитник города, не даст врагу овладеть Херсонесом.

В ту же ночь скифский царь внезапно напал с большою толпою. Херсонесский вождь должен был поневоле принять битву; но он скоро обратил в бегство скифов. Он взял с собой граждан цветущего возраста (и Деметрий должен был идти с ними) и проник в середину самой Скифии. Много скифов попало теперь в плен к грекам; во многих домах Херсонеса появились после этого новые скифы-рабы; многие из них сделались дядьками («педагогами») в херсонесских семьях. И не один херсонесский младенец, спеленутый по рукам и ногам, орал на руках у такого «педагога».

По возвращении из блестящего похода народ и совет Херсонеса постановили увенчать победителя за его доблесть золотым венком и поставить ему медную статую на Акрополе, рядом со статуями Девы и Херсонеса. Так чествовали граждане Херсонеса спасителя своего от нашествия скифов.

Примечания

1

Автор приводит рублевый эквивалент нидерландских гульденов по курсу конца XIX в. – Примеч. ред.

2

См. «Одиссея» Гомера, песни V—VII.

3

Большой глиняный сосуд.

4

Область в Южной Греции.

5

См. статью «У Дельфийского оракула».

6

Здесь Солон имеет в виду те столбы, на которых были высечены объявления о продаже заложенных земель.

7

Так назывались 5 выборных высших сановников в Спарте, стоявших во главе правления и постепенно подчинивших себе все другие власти – даже царей. С течением времени они получили право штрафовать и арестовывать царей, если находили, что те нарушили законы.

8

Гелотами назывались крепостные крестьяне в Лаконии.

9

Олимпийские состязания происходили раз в четыре года, а присуждение наград совершалось в последний день празднеств.

10

Мера емкости.

11

Только уже позднее (в V веке) гелотов стали привлекать к военной службе легковооруженными воинами.

12

Периэками назывались подвластные спартиатам, но свободные жители Лаконии, не имевшие полных прав гражданства; они жили по большой части в приморских поселках Лаконии и занимались торговлей.

13

«Священной» войной называлась война между городом Кривой и Дельфами в начале VI века, когда жители Дельф, опираясь на религиозное значение своего места, решили отложиться от Фокейского союза, во главе которого стоял город Криса.

14

Пророчица.

15

Позднее греки считали омфалос за обозначение середины земли. На этом месте, как говорило предание, слетелись посланные Зевсом с Олимпа, один – на запад, а другой – на восток, орлы, облетев вокруг всю землю.

16

Афины и Эретрия, город на о. Эвбее, прислали корабли на помощь восставшим малоазиатским грекам.

17

Это были старинные пятидесятивесельные корабли, которые вытаскивали во время стоянки на берег, как делали это еще герои Гомера.

18

Год в Афинах начинался в конце нашего июля.

19

Архонт – полемарх – старший военачальник; под его руководством было десять стратегов.

20

Дем – округ; на такие округа делились афинские филы.

21

Пятидесятивесельные суда, много меньше триеры.

22

Гора на юго-восточной оконечности Аттики.

23

12 копеек.

24

156 метров высоты.

25

Построен для музыкальных состязаний.

26

Полицейские скифские стрелки.

27

Работы на Акрополе стоили 2072 таланта.

28

Элевсин отстоял от Афин на расстоянии 18 верст (19 км).

29

Тирс – жезл, обвитый плющом.

30

Так описывает А.С. Пушкин праздник Вакха, или Диониса, в стихотворении «Торжество Вакха».

31

Статуя имела без копья 45 футов (13,7 м) высоты.

32

Спутник и сподвижник Геракла.

33

Обычная плата в Афинах была около 20 драхм в год, т.е. рублей 7 на наши деньги, и вносилась помесячно.

34

Седьмой и двадцатый день месяца посвящены Аполлону.

35

Эта сценка переведена из Герода, греческого писателя III века.

36

Подземной реки.

37

Отрывки из трагедии «Антигона» – в переводе Д. Мережковского.

38

Гиматий – верхняя одежда.

39

Обычай греческих бедняков носить деньги во рту.

40

Со времени Перикла народ получал из казны деньги на посещение театра, так как на театр смотрели как на школу.

41

Намек на постоянные выборы. Афиняне многих должностных лиц выбирали жребием. При жребии и баллотировках вместо шаров применялись бобы.

42

«Демос» – означает «народ».

43

Три обола (мелкая монета) получали гелиасты, т.е. члены народного суда.

44

По-гречески «корыто» – Πύλος, звучит очень похоже на Пилос.

45

Пританей – здание заседаний Совета пятисот в Афинах.

46

Гелиасты – члены афинского народного суда. Они получали сначала два обола в день, со времени же Клеона – три. Аристократы находили предосудительным платить вознаграждение за несение общественных должностей.

47

Марсия ваятели изображали в виде тучного, лысого, курносого старика, добродушного и подвыпившего, обыкновенно шествующего в свите Диониса.

48

Пританей – общественное здание в Афинах; в нем находился государственный очаг; здесь обедали на государственный счет пританы, иностранные послы и некоторые граждане, заслуженные в государстве; в числе их – победители на играх (В. Соловьев).

49

Рассказ ученика о смерти Сократа – в переводе Л.Н. Толстого.

50

Фратрия – одно из древних делений греческих племен; в историческую пору сохраняла значение лишь как религиозная община.

51

Нечто сходное с нашей метрической записью.

52

Дочь мифического царя Кекропса, чтившаяся в Аттике.

53

См. статью: «Греки на войне».

54

У древних греков голосование производилось камнями или бобами, которые голосующий опускал в особый сосуд, урну.

55

См. статью «В греческой школе».

56

Судьи выбирались по жребию.

57

Династия персидских царей.

58

О гимнасии см. статью С. Радцига «В греческой школе».

59

Метеки – иноземцы, не пользовавшиеся в Афинах полными правами.

60

Площадь для игр и состязаний.

61

Диалоги, имеющиеся в этой статье, заимствованы больщей частью из произведений Герода, греческого писателя III века до P.X. Сочинения Герода открыты впервые в 1891 г.; до тех пор были известны лишь небольшие отрывки.

62

Развалины Херсонеса легко видеть всем, посещающим Крым; они находятся около мыса Фиолент, недалеко от Севастополя. Там и велись раскопки, результаты которых собраны в разных музеях. Много предметов из Ольвии и Херсонеса хранится в Московском Историческом музее.

63

Слово «Ольвия» значит по-гречески «счастливая».

64

Много таких слезниц (стеклянных сосудов с узкими и длинными горлышками) можно видеть в Москве, в Историческом музее.

Content

Древняя Греция. Рассказы о повседневной жизни
Составитель А. Васютинский и др.

Как жили греки в гомеровскую эпоху

Демодок во дворце Алкиноя

В новые страны

Друзья народа и защитники знати в Древней Греции

В древней Спарте (VII—VI вв. до P.x.)

У Дельфийского Оракула

Греки на войне

1. Марафон (490 г.)

II. Саламин (480 г.)

В Афинах при Перикле

В афинском народном собрании

На праздник в Олимпии

В школе

В театре Диониса

I. Трагедия

II. Афинская комедия

В доме афинянина

Софисты и Сократ

I. После комедии

II. Во дворе у Сократа

III. В доме Каллия

IV. Суд над Сократом

V. Смерть Сократа

В аттической деревне

Платон и его единомышленники

Среди рабочего люда в древних Афинах (около 400 г. до P.X.)

1. На невольничьем рынке

2. Рабы в афинском доме

3. По афинским мастерским

4. В рудниках Лавриона

Александр Великий в Персии

I. Поход на Персеполь

II. В Персеполе

III. Празднества в Сузе

IV. Последние дни Александра

У Аристотеля

В Александрии III века

У греков на Черном море

Примечания