Александр Бруссуев

Война мертвых

Не помню сам, как я вошел туда,

Настолько сон меня опутал ложью,

Когда я сбился с верного следа.

Но к холмному приблизившись подножью,

Которым замыкался этот дол,

Мне сжавший сердце ужасом и дрожью,

Я увидал, едва глаза возвел…

Данте — Божественная комедия.

Самый жесткий страх страшащегося — легкомыслие тех, о ком он печется.

Томас Манн.

И третий Ангел последовал за ними, говоря громким голосом: кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело свое или на руку свою, тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере перед святыми Ангелами и пред Агнцем; и дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будет иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание имени его.

Откровения Иоанна Богослова, глава 14, стих 9 — 11.

Вступление

В том, что каждому воздастся по его поступкам, а также по Вере его, могут сомневаться либо законченные лицемеры в угоду законченным тупицам, либо сами тупицы: в большинстве своем мерзавцы, охотно решающие по своему усмотрению судьбы окружающих — близких ли, далеких — людей. Можно тешить себя надеждой, что правильное положение в обществе на нынешней мирской Земле в нынешнем его материалистическом состоянии — это конечная точка успешного приспособления к этому обществу и его антиморальной морали.

Человек, ну, или то, что считается человеком, в таком случае запросто лелеет мысль: а больше ни хрена не будет. Власть и гордыня от этой власти — это самое стабильное состояние всего мира, и так будет всегда. Властьимущие ни умирают, они, блин, сродни богам. Они, блин, бессмертные.

Однако всегда находятся мудрые люди, которые всерьез считают: за все придется платить. Душа для того и есть, чтобы радоваться или страдать. И совесть, как завет Творца, тоже есть. Вот она, Совесть, и будет судить, когда кончится жизнь земная, и начнется жизнь неземная. Или не жизнь, но что-то, вероятно, начнется.

Совесть и будет гласом Господним, который скажет: да ты, приятель, нагрешил на искупительное погружение в Геенну огненную сроком на вечную вечность. Или просто на вечность. Или — добро пожаловать в Райские кущи. Это, уж, кто как нагрешил.

Но если в совести и душе схожи все люди — ну, по крайней мере, одной человеческой породы — так отчего же так тягостно жить этим самым людям, по крайней мере, одной человеческой породы?

Вероятно, потому что портится порода. Вероятно, потому что портят эту породу. И так повелось, вероятно, с самой казни Христа.

Иисус, как Спаситель, конечно, указал путь спасения души, но Он также и разделил всех людей на тех, кто истязал Его и радовался Его истязаниям — плохие, и тех, кто верил в Него и Ему сострадал — неплохие. Кого больше?

Говорят, поровну. Попы так говорят. Равновесием это называют и тайной исповеди.

Но вероятнее всего то, что неплохие немногочисленны. И с каждым годом, веком и тысячелетием их делается все меньше и меньше. Куда ни плюнь — в плохого попадешь.

У всякого святого есть свое прошлое, но не у всякого святого есть место в будущем. Достаточно исказить события, чтобы они стали маловразумительными. Ну, а дальше — кирдык, то есть, забвение.

Человек по сути своей делает ошибки, вероятно, потому что ищет свой Путь. Но, блин, попробуй угадай, куда же Путь этот может привести. Остается только верить — ничто не напрасно. Верить себе, близким своим, верить в Господа.

И совсем не верить тем, кто по глупой корысти вторгается в минувшее. Может быть, они и благоговеют от мысли, что меняют ход истории. Ведь был когда-то Бенкендорф, а в нынешнем времени есть Медынский. Да мало ли этих властных и провластных фигляров, что жили когда-то или ныне живут. Но одни уже померли, другие непременно помрут. И тогда — милости просим к ответу!

Останется от человека бессмертная душа, а у души, понятное дело, совесть. Другие чувства, типа страха, ответственности и даже любви — притуплены, а некоторые, например, чувство голода, холода и жажды — вовсе отсутствуют. До поры, до времени, конечно.

А совесть как заговорит! В самом деле, голос Господа в каждом из нас — это голос нашей совести. Хочешь — слушай, а не хочешь — становись президентом РыФы или какой-нибудь Белоруссии. Но потом обнаруживается, что все едины перед Творцом, а уж совесть молчать не будет, припомнит все.

Мне думалось и дальше, но откуда-то издалека пришел голос Лены.

Дыши! — сказал он. Точнее, это она так сказала..

Я глубоко вздохнул и обнаружил себя все на том же удобном диване в неудобной позе.

Я перестал дышать? — спросил я.

Мне так показалось, — Лена сидела у меня в ногах. Ее глаза были тревожны.

Рядом с ней сидел кот Федос и тоже беспокоился. Он нервно шевелил из стороны в сторону своим хвостом дымчатого цвета. Федос был британцем, отчего преимущественно молчал. Но сейчас он посмотрел своими желтыми глазами с огромными зрачками на меня и сказал: «Иу». Должно быть, по кошачье-британски это означало «мяу».

Я, пожалуй, встану и похожу из угла в угол, — сказал я.

Без помощи бы я поднялся не сразу и не вдруг.

Ноги болели, как и все тело. А левая нога еще и не сгибалась в колене. За окном белел невзрачный по причине июня рассвет, три тридцать три — знаковое время. Или просто время, когда все люди предпочитают спать. Я уже не спал, как и мои верные помощники — Лена и Федос.

Плохо, когда в доме не спят. Значит, в доме беда.

Засланная из Китая болезнь, искусственная по своему происхождению, терзала мои легкие. От них пока оставалось пятьдесят процентов. У некоторых и того не было. Они как-то жили с десятью и, желал бы я верить, выживали. О смерти думать не хотелось, не хотелось расстраивать своих близких.

Даже когда я бродил по комнате, на меня спускались минуты озарения. Тело будто двигалось само по себе, а мысли мои, мятущиеся и странные, висели где-то под потолком. И сам я был под потолком. И дернулся бы еще выше, да как там будут переживать мои домочадцы — близкие и далекие? Ведь они — это все, что есть у меня.

Это все, что останется после меня.

Это все, что возьму я с собой.[1]

1. Живые

Макс с полуоторванным погоном не успел как следует сгруппироваться и рухнул в беспорядочно собранную кучу из старых и поломанных кресел, некогда, вероятно, стоявших в актовом зале дома культуры[2].

Еще несколько часов назад он плыл вместе с товарищами по реке Неве на самодельном плавучем средстве типа «катамаран», да вместе они доплыли лишь до мыса Святки, где в самом узком речном месте сидели в засаде бандиты, именовавшиеся без лишнего пафоса «судейские».

Судейские состояли, в основном, из бывших приставов, прокуроров, ну и прибившихся к ним судей самого разного государственного пошиба. В руководстве был начинающий уголовник, который перед периодом всеобщего «безвременья» сидел в суде в качестве, понятное дело, подсудимого, а уже после «безвременья» оказался в том же самом суде, но на том месте, где до этого сидела толстая тетка в мантии.

Уже никто не скажет, что произошло в дальнейшем, но уголовник вступил в преступный сговор с присутствовавшей на этом же суде молодой злобной и безразличной ко всему прокуроршей. Причиной послужила некоторая растерянность в кардинально изменившейся обстановке и полная потеря какой бы то ни было государственной поддержки для своих, так сказать, слуг. Надо было выживать, надо было что-то делать.

Вот они и делали.

Обнаружив в туалете бывшую судью, не утратившую свою «божественную» избранность, но подвывающую от ужаса, уголовник скормил ее подвернувшемуся «мешку» — странной живой твари, которая поедала все живое, запросто обволакивая жертву, выворачиваясь наизнанку. Внутренняя поверхность делалась внешнею, а заодно вываливались наружу все непереваренные остатки былых трапез.

Уголовник быстро принял обрушившийся на них мир таким, каким он стал, прокурорша последовала его примеру, и они сообща набрали целую банду из бывших служителей закона. Обосновались в местном Доме культуры еще сталинской постройки, из-за колонн и высоких потолков имевшего сходство с вельможными дворцами.

Потом перегородили реку, по которой начали сплавляться кто ни попадя: по суше передвигаться было опасно, так как тварей всяких развелось — целая пропасть.

И зажили в свое удовольствие, то есть, устраивая суды, как положено, и с обязательными приговорами, среди которых, как завелось еще с прошлых времен, не было ни одного оправдательного. Типа, построили «новое россиянское государство» по мотивам старого, и были этим чрезвычайно горды и даже рады.

Катамаран, на котором плыл Макс, почти обогнул невский мыс Святки, но рулем все-таки зацепил за перегораживающую реку толстую сеть с ячеей в метр — чтоб всякие речные твари, мутировавшие до размеров моржей, на бились в ней — которая висела на толстом синтетическом канате. Пока отстреливались из всего своего арсенала от наседающих бандитов, Макс, как самый близкий к рулю, окунаясь в воду, пытался освободить катамаран от пут.

Неожиданно стрельба с берега утихла, и хорошо поставленный голос через мегафон предложил уплатить таможенный сбор, налог с владельца транспорта, а также выплату в пенсионный фонд. Плюс медицинская страховка, плюс «Зеленая карта» и процент по вкладам.

Это было несколько неожиданно, но Саша Матросова[3] вместе с Максом быстро объяснили коллегам по катамарану, что это всего лишь обычный развод, перенятый у былого государства.

«А гарантии?» — спросила Саша, просто чтобы выиграть время.

«Все по решению суда», — ответил мегафон.

Средства для всякой мзды у народа в катамаране имелись, но каждый из них понял: отберут все. Суд в Россиянии в былое время был словно бы и не суд вовсе. А карикатура этого суда, что предлагалась теперь, должна была больше походить на судилище с заведомым итогом.

Но ни Саша, ни Макс, ни их прочие товарищи не учли, что эти переговоры были средством выигрыша времени не только для них. Время тянула и нападающая сторона.

В команду захвата «судейские» определили бывших ментов, добавив несколько приблудившихся омоновцев и парочку бойцов СОБРа. В нынешней действительности, когда им начали оказывать сопротивление и даже отлавливали с последующей экзекуцией особо отличившихся в прошлой жизни, менты порядком струхнули. Безусловно малодушные — а другие на эту специальность не устраивались — они продолжали действовать все теми же методами: нападать исподтишка, бить со спины, брать заложников, глумиться над слабыми. Но теперь в случае отпора, тем боле, организованного, они удирали, что было мочи. Впереди собровцы, потом омоновцы, ну, а за ними уже простые пузатые менты, по причине своей физической немощи прикрывающие отход.

Когда люди с катамарана подстрелили парочку особо пузатых, судейские решились на другую тактику, которая, в принципе, тоже была отработанной.

Макс пилил ножом синтетический трос, прочие его прикрывали. И он бы сумел минут через пятнадцать довести свое дело до конца, как этот трос внезапно ослаб, уходя под воду. Руль катамарана освободился, и лодку в мгновение ока отнесло метров на пятнадцать от опасного места.

Макс едва успел отпустить недопиленный канат, вынырнул на поверхность, но его потащило течением прочь от своих товарищей. О том, чтобы катамарану вернуться за ним, не было и речи: трос вновь натянулся, разграничивая реку. А когда он заметил, что с берега веером отходят небольшие лодки, увязанные друг с другом на расстоянии в один метр, то справедливо рассудил: это все неспроста. В лодках делали страшные рожи собровцы, омоновцы и пузатые пэпээсники.

Тикайте, хлопци, айл би бак, — только и успел он крикнуть, как на него набросили сеть и живенько поволокли обратно к берегу.

Судейские подвывали от боевого восторга: они взяли заложника. Теперь за него принесут все мыслимые и немыслимые богатства. Ну, а если не принесут, то сделается этот странный майор рабом. Или перевоспитается и вновь вернется в лоно родных органов, внутренних органов. Прокурорша и ее уголовничек будут ужасно рады.

Но сперва, конечно, суд.

Нет, сперва они сообща и по-очереди побили Макса, норовя ударить побольнее.

Он уворачивался, как мог, прикрывался руками, ногами, но досталось все равно изрядно. Когда же его поволокли с берега и бросили, как мешок с картошкой, на какую-то тележку, Макс слушал и старался запоминать.

Стало понятно из чужих слов, что катамаран ушел, но требование о выкупе было успешно передано. Он верил, что его товарищи пойдут дальше — чувство здравого смысла у них было развито вполне. По крайней мере, для того, чтобы понять: их миссия важнее, нежели бесполезная попытка освободить своего плененного друга. Может быть, они остановятся где-нибудь в том месте, где Ладога начинает вытекать посредством Невы в Балтийское море. Подождут денек-другой. Но все равно им надо будет двигаться дальше.

А Максу надо будет отсюда выбираться. Но как?

Его выгрузили из тележки, и пока тащили в подвал кто-то скучным голосом поведал, что скоро будет суд, который определит степень его, подонка и негодяя, вины. Ему уже предоставлен для защиты адвокат, но встретиться с ним можно будет лишь в зале суда. Если до вечера не будет выплачен залог за его содержание, то суд состоится завтра с утра. В другом случае — чуть позднее: на день или два. Кормить не будут пока не поставят на довольствие. Возможен допрос. Ну, и прочее, прочее.

Его бросили головой вперед в кучу старых кресел, и он слегка потерялся — то ли отключился на время, то ли сладко заснул. Ну, второе предположение было весьма спорным.

Когда он открыл глаза, то не стал шевелиться, потому что решил сориентироваться и оценить ситуацию. Мало ли кто за ним наблюдает.

Но Макс был один. Он это почувствовал и за время своего пробуждения не ощутил никакого движение в этой сумрачной хозяйственной зале. Он также не услыхал ни единого вздоха — вообще никаких звуков. Даже мыши в шкафах не кашляли.

Уже собираясь вылезать из-под обвалившихся на него кресел, Макс снова замер: что-то изменилось.

Возле дальней стены сидел человек. Вот его не было, а вот он на корточках, а за ним с шуршанием опадает штукатурка, открывая гранитную глыбу фундамента.

Человек тоже был перепачкан в известке, но, чихнув пару раз, начал счищать ее со своего платья, чрезвычайно напоминающего арестантскую рванину из фильмов советской поры про фашистские концлагеря.

Макс готов был руку свою отдать, что этого арестанта в природе не существовало, но факт упрямо свидетельствовал обратное: тот сидел возле заваленного безголового манекена и держался за его протянутую руку. «Пусть это будет кратковременное помутнение сознания», — подумал Макс и снова зажмурил едва приоткрытые глаза. Почему-то ему сделалось чертовски страшно, и чертовски не хотелось, чтобы в этом помещении сидел арестант, который по определению не питает никаких нежных чувств к человеку в ментовской форме, пусть и с оторванным погоном.

Незнакомец знал о существовании Макса, но тоже не торопился идти знакомиться. Он пытался разобраться в ситуации, и разобраться получалось не очень.

— Сука, еще брыкается! — еще пребывая в темноте «перехода», ранее, услышал он слова, прозвучавшие на русском языке. — Ну, да на суде успокоится!

Потом что-то, словно мешок картошки, упало сверху и загремело сдвигаемой в разные стороны мебелью.

Его глаза постепенно привыкли к полумраку и стали видны очень смутные контуры, вероятнее всего подвала — хлам по углам, лестница посреди помещения. Он осмотрелся: под креслами лежал человек в местами изодранной форме мышиного цвета. Человек был в беспамятстве. Вероятно, крепко ему досталось.

— Это не Тибет, — пробормотал арестант. В Тибете по-русски не говорят. А если говорят, то не так. Такая интонация типична для вертухаев. Неужели опять тюрьма[4]?

Еще несколько минут, часов, веков назад он был заключенным СЛОНа — Соловецкого Лагеря Особого Назначения — ручкался с самим Бокием, а теперь сидел в неизвестном подвале, ухватившись за руку манекена. Он был тем самым легендарным Красным Финном, диверсантом Тойво Антикайненом, участь которого в прошлой жизни была предопределена Соловецким архипелагом, каторгой и тюрьмой для неугодных новомодному режиму товарища Сталина.

Человек под креслами не шевелился.

Тогда Тойво взял предложенную часть манекена под мышку, поднялся на ноги и пошел к лестнице.

Его удивило то, что комната над подвалом напоминала ленинский уголок в родной казарме в Питере. Или даже актовый зал: неровные ряды скрепленных между собой кресел вдоль одной стены. Категорично, это не Тибет.

Значит, выданная Добчинским и Бобчинским фотография Рериха не способствовала тому, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время. Он вывалился из камня не пойми где и не зная когда. Ни Игги, ни Блюмкина поблизости не наблюдалось, стало быть, их надо искать.

А надо ли?

Игги, мудрый монах, церковный отступник — человек, конечно, хороший. Только выбираться из СЛОНа, как показала практика, все-таки лучше по-одиночке. Тойво не хотел, чтобы после всех мыканий и мытарств Игги опять оказался под замком. Пусть лучше он в Тибете окажется.

Ну, а Блюмкин!

Не следует с ним водить знакомство, потому что на Соловках они были по разную сторону решетки. Пусть мировоззрение у него было шире, пусть многие тайны он постиг, но в крови его руки. И редко правдив язык. Глупая рифма на этот раз отражала все верно. Пошел этот Блюмкин своей дорогой! А нам с ним не по пути.

Он начал подниматься по ступенькам, гадая, закрыт вход в подвал замком или щеколдой, или нет? На полпути, обернувшись, поправил себя: это совсем не похоже на ленинский уголок или актовый зал. Это больше выглядело, как старинный, никому ненужный подвал, в который при царе Горохе побросали старые кресла и прочий хлам. Это было даже не кладовка, это было камера предварительного заключения, где выход располагался там, где вход, а свет пробивался через какие-то щели с одной стены под потолком, вероятно выходящей в проросший крапивой и лопухами крошечный внутренний дворик.

Антикайнена отчего-то совсем не удивило, что из камня, который вытолкнул его в этот подвал, появились, трепеща и колыхаясь, две тени. Сквозь фигуры проходил скудный свет, поэтому они были всего лишь привидениями. Говорят, в старинных особняках всегда водится свой призрак. Или парочка призраков.

Во всяком случае, те двое, что вышли из камня следом за ним, не спешили драться, выть страшными голосами и бряцать узами. Значит, они неопасны.

Макс тоже заметил новоприбывших и еще больше затосковал. Когда в пустой каморке из ниоткуда появляются люди и призраки — это всегда не к добру. Они до сих пор не проронили ни звука. Ну, то что пришлый арестант пробормотал себе что-то под нос — не считается. Может, это ему, Максу, лишь пригрезилось.

Призраки поплыли к лестнице и принялись, словно удивляясь, крутить головами во все стороны. Странные привидения, словно бы вовсе не родные для этих мест.

Тойво несколько раз ткнул манекеном стоящую под углом в сорок пять градусов входную дверь, но она даже не дрогнула. Значит, с той стороны помещен крепкий засов. Вероятно, толстый кусок дерева, уложенный в специальные скобы. Эх, точно тюрьма, а не случайное место заключения.

Он повернулся обратно, перехватив свой манекен, а призраки медленно отплыли по сторонам, вроде бы устойчиво ступив на твердую землю.

Едва они перестали колебаться и трепетать, как новое чудо явило себя подвалу.

Завибрировала и задрожала, то исчезая из виду, то появляясь снова, задвинутая в дальний угол скособоченная трибуна: вещь, самая близкая к каменному порталу.

Макс удивился. Тойво удивился и отложил манекен. Призраки удивились, но не сдвинулись со своих мест.

Душно мне, — вдруг, раздался приглушенный каменной толщей густой мужской бас.

Макс вздрогнул всеми креслами и стульями, что были над ним. Слов он, к сожалению, не понял, но смысл уловил. А смысл был таков: сейчас в подвал выберется какое-то страшенное чмо, подхватит манекен и даст всем присутствующим понять, что ничто не вечно под луной.

Тойво вздрогнул и отшатнулся. Захотелось вновь уцепиться за протянутую руку дружбы безголовой куклы, но та оказалась не в зоне охвата. Антикайнен, как раз понял, что произнес голос. Язык был почти финским. Он в поисках поддержки посмотрел на призраков.

Привидения хоть и немного сгустили свои формы, но плотности так и не обрели. Они по очереди пожали плечами, насколько это у них получилось, и отошли на пару шагов назад. Вероятно им тоже оказался знаком этот полуфинский язык.

Когда трибуна перестала преломляться в воздухе, то есть, это странное оптическое явление угасло, явив собой прежнюю кривую стойку для выступлений, рядом с ней образовался еще один человек — коренастый и могучий, как дуб. Судя по его взгляду, он не вполне ожидал такого своего появления в незнакомом месте, да еще и на публику. Поэтому он застеснялся и еще раз сказал:

Душно мне.

На это раз получилось не так зловеще.

Он смешался, неловко кашлянул и принялся охлопывать себя по плечам и бокам. На грязный цементный пол посыпалась известка и маленькие комочки земли. В некотором смущении Илейка Нурманин, он же Илья Муромец[5], лихорадочно придумывал, как бы ему представиться перед всей честной кампанией, но, как на грех, ничего путного в голову не приходило.

Каждый из оказавшихся в подвале мог думать только исходя из привычного течения времени. Каждый сопоставлял произошедшее только со своей эпохой. Каждый искал возможность как-то изменить абсурдную ситуацию, которую объяснить было невозможно. У каждого на губах застыло некое подобие улыбки.

Но никто из них не попытался броситься с воинственным кличем на незнакомца, потому что не по-человечески это. Обороняться, в случае чего, мог любой из них, вот только не нападать. И дело даже не в том, что каждый опасался каждого, его способностей и силы.

Дело в том, что последнее дело видеть в любом человеке врага. Враги мнятся только тем, кто страшно боится потерять свою власть. Не приведи Господь встретить на своем пути властолюбца обыкновенного из подкласса самодержцев самоназванных.

Но люди тем и отличаются от них, что живут они по другим законам. Да и поступают они совсем по-другому.

Будто колокольчик зазвучал, но никто из присутствовавших в подвале его не услыхал. А я услышал.

Звон, звон, звон, малиновые реки.

Испокон вовеки.

Шел в руку сон, быль иль небылица,

Дили-дили-дон-дон,

А что не случилось, и что не случится.[6]

Я видел и этот подвал, и этих людей, и даже двух призраков видел. И мысли об агрессии, а, точнее, об отсутствии таковой — мои. Сплю я или брежу? Да просто болею. Даже во сне. Придумалось все это мне.

Немая пауза, зависшая, было, после выхода из камня Илейки, была прервана шумом сдвигаемой мебели — это зашевелилась фигура под креслами.

Макс, не в силах более лежать под спудом, начал выбираться на оперативный простор, выругавшись как бы между прочим:

— Шайтан!

— Рагнарек, — неожиданно ответил высокий и статный весьма пожилой человек, бородатый и волосатый — былое привидение внезапно начало обретать вполне материалистичные черты.

— Валгалла, — вторил ему молодой плечистый спутник, который тоже все меньше походил на бестелесного призрака.

— Архипелаг ГУЛАГ, — заметил Антикайнен первое, что пришло в голову.

Илейко в секундном замешательстве открыл рот, потом его закрыл, выпучил глаза, нашелся и добавил:

Армагеддон.

А я промолчал, потому что слушал звон. Меня здесь как бы не было.

2. И мертвые

Мортен не знал, что он мертв. Он прекрасно помнил свой день, оказавшийся последним, на Земле, помнил свой последний бой. Помнил, как летел куда-то ввысь, помнил, что говорили два голоса невидимых ему собеседников.

«Обрати внимание, какой АТМАН[7]. Чистый и незапятнанный».

«Но форма не завершена, времени не хватило. Придется начать сызнова, пусть набирается опыта».

«Ах, люди, как вы несовершенны, боже мой».[8]

Помнил, как после этого резко начал падать, сближаясь с земной поверхностью все быстрее и быстрее. Он пробил дыру в земной тверди и полетел к самому центру Земли. Свет в пробитом им тоннеле удалялся и удалялся, а потом и вовсе пропал.

«Прилетели», — подумал он. — «Здравствуйте, девочки».

Мортен мог размышлять, чувствовать и шевелить руками-ногами. Покойники, насколько он знал, такого были лишены — лежали себе на смертном одре, и огонь лизал им пятки. И все им было нипочем: ни плач по ним, ни скорбные слова, даже жар пламени не вызывал ничего, кроме неподвижности. А потом от них ничего не оставалось, только пепел. Был человек, да весь вышел. С дымом на небеса. За пиршественный стол Валгаллы.

Сейчас Валгаллы не было.

Мортен подумал, было, что это всего лишь сон, но сам был уверен: таких снов не бывает. Смерти нет. И в этом он был уверен. Его никто не встречал, его никто не успокаивал, ему никто ничего не пытался объяснить. Он полностью растерялся, и волны страха начали накатывать на него одна за другой.

Вероятно молод был Мортен, все те, кто был старше и близок ему, остались на той, другой Земле. Им еще предстояло жить да жить.

Ну, а он в кромешной тьме разглядел гигантские арочные двери и вывеску над ними. Прочитать, что там написано на незнакомом языке, конечно, не представлялось возможным, но, едва бросив взгляд на диковинные буквы, Мортен понял, что это эпитафия. Прав он был или нет — сделалось неважно, потому что надпись гласила:

«Я УВОЖУ К ОТВЕРЖЕННЫМ СЕЛЕНЬЯМ,

Я УВОЖУ СКВОЗЬ ВЕКОВЕЧНЫЙ СТОН,

Я УВОЖУ К ПОГИБШИМ ПОКОЛЕНЬЯМ.

БЫЛ ПРАВДОЮ МОЙ ЗОДЧИЙ ВДОХНОВЛЕН:

Я ВЫСШЕЙ СИЛОЙ, ПОЛНОТОЙ ВСЕЗНАНЬЯ

И ПЕРВОЮ ЛЮБОВЬЮ СОТВОРЕН.

ДРЕВНЕЙ МЕНЯ ЛИШЬ ВЕЧНЫЕ СОЗДАНЬЯ,

И С ВЕЧНОСТЬЮ ПРЕБУДУ НАРАВНЕ.

ВХОДЯЩИЕ, ОСТАВЬТЕ УПОВАНЬЯ».[9]  Самыми важными словами были те, что расставляли акценты: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Была ли у Мортена надежда? Наверно, была.

Он не думал ни о сгинувшем старшем товарище Охвене, ни о красавице Ленни, даже меч «Пламя», легендарный Гуннлоги, как-то вылетел из головы. Мортен оглянулся назад, но другого пути не было. Да и вообще — ничего не было. Лишь гигантская дверь, которую непременно следовало отворить.

И еще он услышал невнятный шепот, словно бы бормотанье сотен голосов. Эти звуки словно бы появились у него прямо в голове, минуя уши. Уши можно закрыть руками, а то, что уже в мозгу — тут поневоле прислушаешься.

Чем тщательнее Мортен вслушивался, тем больше его этот шум досаждал. Иной раз стоял простой гул человеческих голосов, а порой можно было различить отдельные слова, которые все сплошь были ругательными и похабными. Он все-таки зажал уши руками, но хор голосов от этого только усилился.

Да, долго так не протянуть, можно рехнуться. Или мозги из носа и рта вытекут, тогда и думать будет совершенно нечем.

Может, за дверью укрыться?

Едва такая мысль молнией сверкнула в голове, как шум почти полностью пропал.

Мортен не поспешил взяться за тяжелую кованную ручку, и адская какафония голосов вновь залила весь его разум. Маленький участок этого разума еще успел предположить, что эти голоса — все людские мысли тех, кто сейчас в этот безвременной момент стоит перед этими же самыми вратами, как и он, потух. Остался только раздражающий, убивающий, невыносимый гвалт.

Рука сама потянулась к двери, голоса немедленно стали умирать, разум воспрянул и предположил: а, может, заперто?

Нет, дверь была не заперта, она, несмотря на свои циклопические размеры, легко приоткрылась и нужно было только войти. Да, действительно, больше не оставалось ничего. И он вошел, а врата плавно затворились за спиной, и можно было не сомневаться, что открыть их заново уже решительно невозможно.

Ну, а дальше наступило то, чего бы Мортен хотел забыть, если бы он оставался человеком. Но самая первая мысль, которая закралась к нему в голову, напрочь вытеснив всякие левые шумы, была: я, блин, мертв, мертвее не бывает. И вторая мысль, которая повергла его в ужас: это будет длиться бесконечно.

Вместе с Мортеном этот Земной мир покинул его старый товарищ и наставник Охвен. Ну, быть может, чуточку раньше[10]. Решающей роли время, конечно, не сыграло.

Охвен был опытным, многое повидавшем на своем веку человеком. Весь свой последний бой он испытывал два чувства: первое — радость за то, что сражается на родной земле, второе — жалость к Мортену, своему младшему товарищу. Ну, было, конечно, и третье чувство. Ему хотелось резать мечом, ломать руками, рвать зубами людей, которые, в принципе, ему были не знакомы. Это, вероятно, называется кровожадность.

Те, кого он бездоказательно назвал «горцами», может быть, таковыми и не были. Но они были теми, кто угрожал насилием и смертью близким ему людям. Значит, их надо истребить: резать мечом, ломать руками и рвать зубами.

Одна неприятность: их все-таки было слишком много. Даже для двух берсерков — перебор. Он — стар, Мортен — юн. Ну, не очень стар, положим, а так — стареющий мужчина совсем недавно в полном расцвете сил. А Мортен уже достаточно возмужал, чтобы действовать самостоятельно, но все равно — до зрелости ему еще довольно далеко. Поэтому несмотря на силу духа, как у берсерков, силы тела уже или еще не те, чтобы биться и побеждать. Нет, это неправильно. Биться и побеждать можно и даже необходимо. Вот выжить при этом — весьма проблематично. И не реально, черт бы побрал всех этих «горцев» вместе взятых!

Охвен рубился изо всех сил и даже сверх того, но увечная нога все чаще давала сбой. Кровь из бесчисленных порезов и ран уходила в песок, а вместе с этим терялась подвижность в самом его уязвимом месте — в этой самой ноге.

Он уже не видел вокруг себя ничего, только летящие кривые клинки, которые отбивал своим Пламенем, зачастую перерубая их вместе с туловищем владельца. Но однажды Охвен понял, что все, кирдык — сейчас его сердце просто перестанет биться, потому что, видите ли, такие нагрузки в таком возрасте все-таки противопоказаны.

Он оглянулся и взгляд его выхватил из кроваво-красного тумана лицо Мортена. Тот был на ногах и выглядел спокойным и сосредоточенным. Их глаза встретились, и Охвен подмигнул своему другу, то ли ободряя, то ли прощаясь.

А потом мир вокруг него погас.

«Вставай, сынок».

Это мамин голос. Охвен поднял голову и увидел ее. А потом увидел отца, который протягивал ему руку, помогая подняться на ноги.

«Как же я по вам скучал!» — сказал Охвен. — «Как же я по вам соскучился!»

После этих слов по закону вероятностных чисел полагалось расплакаться, как ребенку, но слез у него не было. Зато был покой и какое-то умиротворение. Он легко встал, отметив про себя, что увечье его куда-то делось. Теперь малоподвижная нога сгибалась во все стороны. Пардон, она сгибалась только в колене, как и положено.

«Ну, вот, скоро у тебя будет все хорошо», — сказал отец и улыбнулся.

«Ты только знай, что мы все — все люди — прошли через это. И верь», — проговорила мама, тоже улыбаясь. — «Каждому дается по вере его».

Я не боюсь, — ответил Охвен. — Мне теперь легко и радостно. Но что-то на душе, будто не доделал.

«Это совесть твоя к тебе взывает», — кивнул головой отец.

«Тебе с ней надо говорить», — добавила мама.

«Иди и ничего не бойся, сын», — сказал отец.

«Твой путь только начинается», — сказала мама.

Охвен отвернулся, чтобы рассмотреть дорогу, по которой ему надо идти, но потом ему отчаянно захотелось вновь обратиться к своим родителям, рассказать, как он жил все это время на чужбине. Однако никого уже перед ним не было. Только желтое от спелых злаков поле и узкая дорожка посреди него.

Он пошел, порой срывая колосья и перетирая их в своих ладонях, а по краям поля возникли столбы, потемневшие от времени. Столбы отчего-то его пугали. Не то, чтобы их было страшно, а просто не хотелось ни видеть их и даже не знать, что они такие существуют. Столбов было семь.

Любопытства ради Охвен, неспешно шагая по дороге, развернулся на сто восемьдесят градусов и продолжил все так же неспешно идти. Фокус не удался: даже развернувшись назад, он все равно шел вперед. Столбы приближались.

Хорошо, что они высились не вдоль его пути, а где-то там, за пределами поля, но все равно приближаться к ним, даже не подходя нарочно близко, не хотелось. Семь — число почетное. «Семь пядей во лбу», «семь раз отмерь — один отрежь», «семь самураев». Последнее, вероятно, лишнее. А еще есть семь человеческих грехов.

Охвен поежился и вздохнул.

Встреча с родителями была краткой, но они его успокоили и ободрили. Все должно быть хорошо. Будет и Радуга-мост, будет и пиршественный стол, может быть, и не сразу — вон, только поле обойти — все по его вере. Если не верить ни во что, то ничего не будет, нечего и надеяться.

Он посмотрел на ближний зловещий столб и заметил возле него какое-то мельтешение. Менялись, появляясь и мгновенно исчезая, человеческие лица, искаженные то ли страданием, то ли ужасом. Эти лица, призрачные и бесплотные, вились вокруг оси, словно захваченные притяжением к ней.

Да, это движение неспроста. Тут стоит подумать. Да что думать — надо идти дальше! Вон, впереди, весь переливаясь цветами радуги, холм какой-то. Не холм, а целая гора, которая уходит в небо. Эх, добраться бы до нее!

Охвен не ускорил шаг, но как-то незаметно для себя миновал столбы с опоясывающими их потерянными человеческими лицами. Где-то впереди завиднелась развилка дороги. Об этом можно было судить по разделявшемуся на три острова золотому от спелых колосьев полю.

Ну, значит, недалеко осталось идти.

Неожиданно он начал вспоминать свою жизнь, начиная с совсем уж несознательного младенчества. Воспоминания приходили легко, меняя друг друга по хронологии. Удивительно, что раньше ему казалось, что многое из былого забыл напрочь. Не забыл, оказывается. Где-то в глубине памяти сохранилось все, даже такие моменты, которые бы и вспоминать не хотелось. Неправильно он поступал иной раз, малодушничал порой, порой отдавался безудержному гневу. Не со зла, конечно, и не корысти ради, а просто так получалось. Но, блин, получалось неправильно. Перед собой посреди этого необъятного поля хотелось быть честным.

Когда Охвен достиг развилки, то вся жизнь, можно сказать, промелькнула у него перед глазами. Он наверно бы даже вспотел от этих воспоминаний, если бы такая возможность у него была. Остановившись на перепутье, выбор пути сделать, оказывается, было нетрудно.

Одна дорога вела туда, где переливалась цветами радуги далекая гора, уходящая в небо. Другая дорога вела неведомо куда. Ничего, кроме уходящего в горизонт поля, видно не было. Но первый путь был практически нехоженым. А второй — почти столичный тракт.

Охвен пожал плечами и пошел по тракту. Вроде бы заслужить надо, чтобы свернуть по кривой дорожке да на гору самоцветов. У него таких заслуг нету.

Чем дальше он двигался, тем более хмуро начинал выглядеть горизонт. Не минул он и нескольких сотен шагов, как впереди открылась полнейшая тьма. Лишь только огромные арочные врата слабо светились, словно очерчивая границу, за которую эта темнота пробиться не могла.

На воротах была вывеска на незнакомом ему языке. Вряд ли надпись гласила об очередных слушаниях очередного сената или о цене на зерно и молоко.

Охвен задрал голову вверх и прочитал, удивляясь сам себе:

«ОСТАВЬ НАДЕЖДУ ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ».

Ну, что же, он сам выбрал себе путь. Оглянувшись назад через левое плечо, силясь разглядеть бликующую радугой гору, он боковым зрением увидел, как вылетел оттуда какой-то махающий руками-ногами человечек, словно бы от волшебного пендаля, и шмякнулся где-то невдалеке.

Вероятно, кто-то слишком много о себе возомнил, ухмыльнулся Охвен и пошел к вратам.

Перед тем, как взяться за тяжелую рукоять, он сплясал замысловатый танец, выкидывая коленца и крутясь на одном месте. Было приятно вновь ощущать себя подвижным и ловким, как в молодости. Никто его не видел, поэтому отплясавшись и нагримасничавшись вволю, Охвен отворил врата и вошел. Те плавно и бесшумно затворились за спиной, разделив пространство на свет и тьму. Он оказался во тьме.

Звон, звон, звон, будит не разбудит.

Дальше что там будет?

Смотрел на ладонь, глядя на дорогу,

Дили-дили-дон-дон.

Далеко-далека пророку до Бога.[11]

Похоже, что ни Тойво, ни Илейко, ни Макс не задумывались, что Мортен и Охвен — это мертвецы. Они их естественно принимали просто потому, что они были.

А я видел, что они мертвее мертвого. Но в то же время с каждым мигом оба викинга — я уже не сомневался, кто они — делались живее. То ли человеческие навыки возвращались, то ли призраки оживали. Сразу же закралось сомнение: просто так это не бывает, просто так только кошки котятся, здесь же проявляется тайный умысел.

Это было загадочно, потаенно и интригующе. Как во сне: лежит, положим, гроб, а в нем то, что и положено там лежать. Тело знакомое или тело незнакомое. И вдруг оно, это тело, начинает шевелиться. Это не страшно, это возмутительно, потому что надо вновь уговорить покойника вести себя подобающе.

Я уже не первой молодости, и даже не второй, я уже такой — достаточно взрослый. Побывал на многих похоронах. Конечно, все это было крайне удручающе. Но, общаясь со старыми людьми, неоднократно слыхал: а вот бы помереть на Пасху! Пасхальный покойник имеет больше преимуществ, нежели в остальные дни недели.

Эти старые люди говорили, что в Пасху «двери рая открыты». И тот, кому угораздило представиться в пасхальную неделю, попадает прямиком на небо.

Ну, а как же грехи? Это я, деликатно покашляв в кулак, интересовался у них. Если бы Гитлер отравился, и застрелился, и сжег себя чуть пораньше в апреле 1945, то угадал бы с Пасхой и сидел бы сейчас, кровопийца и убийца, на облачке в белом подгузнике и гадко бы хихикал, выглядывая нас, смертных.

Стариков это не смутило. По их версии ни Гитлер, ни Путин, ни Лукашенко не могут умереть в момент, когда рай делается общедоступным. Господь не фраер — все видит, в Пасху умирают лишь те, кто достоин того. Поэтому любой забулдыга, откинувшийся в Праздник, на самом деле обладал чистой и доброй душой. Вот так. Аминь.

Значит, коль смерть выборочна, то и посмертие — тоже. Мертвые возвращаются с определенной целью. Конечно, не стоит тут рассматривать Армагеддон и всемирные зомби-войны. Там у покойничков цель деструктивная, побольше завалить, поменьше живых оставить.

Объявившийся мертвец должен указать на что-то, либо предотвратить что-то, либо, вообще, помочь в чем-то. Появляются они в очень экстремальных ситуациях. И никогда не приносят вред. Такие случаи бывали неоднократно, но таким случаям не принято верить.

А мне всегда казалось, что те, кто способен причинить горе и беду, никогда не могут восстать из своих могил и покинуть отведенный им уголок Ада. Настолько вывернутая у них, болезных, душа, что не могут они вернуться даже во искупление.

Ну, а Мортен и Охвен смогли. Их, вероятно, сам Господь направил. Причем пути Господни, как это известно, неисповедимы.

Если бы я с кем-нибудь поделился этими своими мыслями, меня бы никто не понял. Да я и сам себя с трудом понимаю. Видать, подошел на какое-то недалекое расстояние к порогу, за которым все знания доступны и все откровения откровенны.

Врачи лечили меня своим вниманием и своим сочувствием. Лекарств против вируса «Дельта» пока еще не изобрели. Разве что у самих создателей — китайцев — был антидот. Да делиться им с миром они не торопились. Понятное дело: им территории нужны, чтобы китайцами заселить. А территории желательно должны быть безлюдными. Не даром они резко и четко отменили устоявшийся китайский указ, ограничивающий детородность. Теперь вольно китайцам размножаться в меру своих страстей и возможностей.

Я боролся с болезнью, как только мог. Напрягался, дышал, смешно махал руками-ногами, якобы разгоняя кровь, и очень надеялся, что дело не повернется на совсем уж печальный лад.

Мои сны были странными, мои мысли были неожиданными, и я пытался изо всех сил их не забыть.

3. Живые и мертвые

В подвальных сумерках все принялись рассматривать друг друга. Не сказать, чтобы дружелюбно, но не очень враждебно. Скорее, оценивающе. Люди собрались разные, незнакомые, некоторые вообще из облачных фигур материализовались. Единило их то, что все умели говорить.

Я понимаю, всем нам сейчас трудно, — сказал Охвен. — Шок, некая моральная травма, приспособление к новым условиям.

Мортен чуть в обморок не упал, услышав такое от своего старинного товарища.

Ты хочешь об этом поговорить? — вкрадчивым голосом спросил Тойво.

Илейка немедленно рассмеялся, а Макс только головой покрутил — он не понимал этого языка.

Охвен на секунду поджал губы и произнес:

Покорнейше прошу меня извинить.

После этого немедленно ощупал свои ноги, прошелся взад-вперед, изобразил бег на месте, потом несколько раз присел, отставляя поочередно то правую ногу, то левую, поднимаясь.

Это он подвижность свою проверяет, — объяснил всем Мортен. — Увечным был до этого времени. Хромым.

А! — понимающе ответили все и даже Макс, который ничего не понял.

Мортен тоже принялся осматривать себя и охлопывать, словно бы соскучился по себе, любимому. Антикайнен пошел осматривать подвал слева от лестницы, Илейка — справа. Они встретились посередине.

Ничего, — сказал Тойво.

Ничего, — сказал Нурманин.

И они вновь пошли по кругу.

Макс в недоумении ухватился за свой полуоторванный погон и подумал: может, пришить его пока время есть? Потом махнул рукой: какое, нахрен, время! У него смешной суд впереди с несмешным приговором. А тут народу в камеру набилось, как сельдей в банку.

Уважаемые сокамерники! — начал он свою речь. — Не знаю, как вам, но мне существующее положение кажется тревожным.

Сокамерники начали переглядываться: слова русского языка были не вполне знакомы многим. Тойво вздохнул и перевел. Тогда все дружно закивали головами, соглашаясь.

Ну, говори дальше, — сказал Антикайнен Максу, и тот обрадовался.

Так вы по-русски говорите! Вот удача-то. А я слышу язык «Калевалы», но ни черта в нем не разбираюсь. Мне друг Ванька сто раз на нем руны читал, — ответил майор.

Народ подошел поближе, прислушиваясь.

Макс неожиданно потерял нить своих размышлений, которые он собирался озвучить, но не растерялся.

Макс, — представился он и протянул вперед свою ладонь.

Каждый из присутствующих по очереди подошел к нему и пожал руку, назвавшись Тойво Антикайненом, Илейкой Нурманином, Мортеном из Гломмы, Охвеном Аунукселяйненом. Никто не достал ножик и не помышлял начать резать друг дружку.

Ну, рассказывай, как ты под креслами очутился, — предложил ему Тойво. — Я тебя сразу увидел, едва только из камня вылез. Ты, можно сказать, старожил.

А я тебя знаю, — ответил Макс. — Или не тебя. Но был такой Тойво Антикайнен красным финном. Правда, с определенного времени нельзя его вспоминать. Закон запрещает.

Это что за такой закон? — обиделся Тойво. — Это незаконно, когда запрещают людей вспоминать самым законным образом. Откуда ты, Макс?

Я родом из детства. А детство мое было в Союзе Советских Социалистических Республик. Теперь часть этой страны зовется государством Россия.

И что же получается — Россию захватили враги?

Да, — вздохнул Макс. — Именно так дело и обстояло. До определенного момента. Нынешнего момента.

Тойво с недоверием посмотрел на него, но возражать не стал. Неизвестно в какую реальность он из камня вылез. Хорошо, хоть не обратно в Соловецкую.

Хорош! — вступил в разговор Илейка. — Я лишь через слово понимаю, но понял, что не понял ничего. Говорите для всех.

Йа, йа, — закивали головами Охвен и Мортен. — Штангенциркуль. Натюрлих.

Макс нисколько не смущался выступать перед общественностью. Он мог говорить даже перед аудиторией. Перед комиссиями у него получалось похуже, потому что приходилось выискивать в своем словарном запасе слова, которые делались понятными членам этих комиссий. Ну, а перед горсткой товарищей, свалившихся в его кампанию, как снег на голову, точнее, повылазивших из обыкновенного камня фундамента — ну, или необыкновенного камня фундамента — вообще, плевое дело.

Едва только он открыл рот, чтобы начать рассказ с «космических кораблей, бороздивших просторы Большого театра»[12], как сверху в запертую дверь раздались удары — вероятно, прикладом какого-то оружия системы Калашникова.

Эй, чушок! — немедленно за этим раздался грубый прокуренный голос, скорее всего того, кто этим оружием сейчас и пользовался. — Хватит трепаться на разные голоса и нести всякую тарабарщину!

Ну, там еще было сказано много нецензурных выражений и очень много различного рода оскорблений, которые характеризовали Макса совсем не положительно.

Кто это «чушок»? — понизив голос спросил Тойво.

Илейко, Мортен и Охвен немедленно указали пальцами на не успевшего выступить с речью майора.

Макс только вздохнул. Говоривший сверху был явно подкован в фразеологизмах службой в органах, ну, или уркой был. Конечно, верить как тем, так и другим не следовало ни в коем случае, но на неподготовленных людей эти вопли производили гнетущее впечатление. Хорошо, что часть слов понял лишь Антикайнен, для остальных понятна была только интонация.

Макс здраво рассудил, что раз возле двери в подвал образовался конвой, значит, в скором времени следует ждать вызова на суд. То есть, поведать сокамерникам о превратностях судьбы, перебросившей его с борта катамарана в это пыльное узилище, у него, скорее всего, не будет возможности.

Словно в подтверждение его догадки, голос сверху, уловив наступившую тишину, изрек:

Лицом к стене, руки за спину! Приготовиться к выходу на судебное заседание.

Тойво переглянулся с Илейкой и кивнул викингам отодвинуться к дальней стене. Макс отошел на несколько шагов от лестницы, повернулся к ней спиной и сцепил за ней свои спиной руки. Что там задумал «красный финн», склонив в сообщники богатыря-ливвика, было пока непонятно. Но для вертухаев это не должно было предвещать ничего хорошего.

Послышался приглушенный шум снимаемого с замка деревянного запора, потом в подвал пробился тоннель света. Свет был так себе — день умирал, но он был ярче совсем скудного освещения камеры. Вертухаям должно было понадобиться время, чтобы глаза привыкли, но они почему-то сразу же стали спускаться вниз, выставив вперед, конечно же, автомат Калашникова.

Их было двое, один присел на первой ступеньке, держа оружие наготове, другой принялся медленно шагать вниз. У него в руках был пистолет неизвестной конструкции.

Люди конвоя были наглые, по специфике предыдущей службы не допускающие даже мысли, что им, божественным и бессмертным, могут как-то и чем-то навредить. Конечно, они не могли и представить себе, что внизу их поджидает опытный арестант еще первых сталинских ходок и человек, обладающий поистине нечеловеческой силой.

Тойво сказал:

Ку-ку!

Он находился справа. Оружие и головы синхронно и бездумно повернулись в его сторону.

Илейка слева смахнул рукой со ступенек охранника с автоматом, тот врезался в вертухая с пистолетом, и оба они с шумными вздохами отлетели под ноги к Максу.

Майор несколько раз пнул каждого из них, подхватил оружие и отставил его в сторону. Конвой корчился от боли, пытаясь поймать ртами воздух. Больше вверху, судя по всему никого не было.

Тойво для порядка выглянул наружу и спустился вниз.

Никого, — сказал он. — Надо выбираться отсюда.

Но неожиданно Мортен и Охвен решительно замотали головами.

У нас другой путь, — сказал старый викинг. — У нас у всех.

Поэтому мы здесь, — добавил молодой. — Поверьте нам.

Все замерли, включая и ничего не понимающего Макса. Если сейчас не выбраться из этого каменного мешка, то другого шанса просто не будет. Суд, как известно, долго не ждет. Через десять минут выдвинутся за потерявшимся конвоем уже десять вооруженных человек.

Я и сам не понимал, зачем мы здесь, — сказал Охвен. — Да и сейчас ясности никакой нету. Однако нельзя не согласиться с тем, что все мы здесь не случайно. Время выбрало нас.

Он выразительно посмотрел на Макса, тот на всякий случай кивнул.

— То, что здесь творится — это чепуха какая-то, — пробормотал майор на всякий случай. — То ли миллион лет после конца света, то ли миллион лет перед началом всего. Я пойду осмотрюсь. Нельзя позволять врагам застать нас врасплох.

Тойво перевел всем его слова. Макс подхватил автомат, а пистолет протянул Антикайнену.

Мне кажется, ты сумеешь им воспользоваться при необходимости, — сказал он, поднимаясь по лестнице. — Вы тут договаривайтесь, а я, как говорится, I'll be back.

Судейские бандиты начали приходить в себя и даже попытались подняться на ноги, но Илейко без лишних просьб придушил их маленько — они посинели и вновь откинулись на грязный пыльный пол.

Ну, давай, выкладывай, что у тебя на уме, — предложил старому викингу Тойво, проверяя степень готовности пистолета открыть огонь на поражение.

Тот, разумеется, выложил. А Мортен еще доложил.

Макс в это время прикрыл за собой дверь в подвал и прислушался.

Где-то по коридору от этой камеры предварительного заключения были люди. То ли они переговаривались, то ли занимались насущными делами, но они были и создавали некий малый бытовой шум. Майор проверил магазин автомата, перевел предохранитель на стрельбу очередями и пошел на звук.

Никаких запертых решеток по ходу его движения не было — оно и понятно, в Доме культуры такое правилами не предусматривалось. Он подошел к двери в фойе, а рядом уходила на второй этаж боковая лестница. Малый бытовой шум сделался ощутимей.

Стараясь двигаться тихо, как серая мышка с оторванным погоном, Макс поднялся наверх и увидел перед собой небольшой зал, из которого выходило несколько высоких двустворчатых дверей. За первой из них определенно кто-то находился.

Он подошел ко второй — и там были люди.

Майор осмотрел потолок, стены и пришел к выводу, что это входы в одно и то же помещение. Ну, тогда и выбирать нечего, куда ломиться.

Макс открыл первую дверь и оказался на входе к президиуму. За столом на возвышении сидел, вальяжно развалившись на декоративном бутафорском троне, мужичок, который явно изображал из себя судью — у него в руках был деревянный молоток, которым в былое время домашние хозяйки отбивали мясо на шницель.

Возле него, что называется — ошую, также сидела девица с мертвым пухлым лицом и уложенными на старый до катаклизмов манер черными крашенными волосами. Одеяние ее было небесно синее и обтягивающее расползающиеся телеса.

В небольшом зале сидели на стульях какие-то люди с лицами, будто ждущими начала киносеанса. Все они не были вооружены, по крайней мере, автоматами, гранатометами и огнеметами.

Макс вошел внутрь, оглушительно чихнул, так что все собравшиеся обернули свои головы на вновь пришедшего.

Я матрос Железняк, — сказал он. — Объявляю вам, что революция, которую все так долго ждали, свершилась.

Он ловко, как научился в свое время на войне в чученских горах, поднял автомат к плечу и двумя короткими очередями, не превышающими три патрона, снял головы у председательствующего в суде уголовничка и его верной прокурорши при исполнении.

Малый бытовой шум внезапно превратился в большой вселенский хай.

Ну, рассчитывать, что прочие бандиты из «судейских» расплачутся и поднимут руки над головой, было неловко и предосудительно. Макс захлопнул дверь, в которую тотчас же зашлепали выстрелы из зала. Положим, автоматов у них под рукой не было, но, привыкнув к пистолетам, они уже с ними не расстанутся даже в зале суда.

Майор в два прыжка отпрыгнул ко второй двери и всадил в нее зигзагом очередь патронов на пятнадцать. Получился очень хорошо различимый знак, какой раньше оставлял на следах своих преступлений старина Зорро.

С той стороны заквохтали, заохали, застонали и западали. Макс приблизился сбоку, чтоб некто счастливый не пульнул в него через полотно двери в ответку. Правая створка сама собой распахнулась и несколько больших стриженных почти под ноль человек вывалились наружу.

Нет, счастливцев среди них не было. Покойнички из былых людей в масках, что радостно и сладострастно лупили дубинками, кулаками и ногами безответных, в общем-то, граждан, пали смертию храбрых. Лица их были свирепы, но на каждом можно было прочитать удивление: как же так, я ж, блин, неприкасаемый и бессмертный.

Макс дострелял последние семь-восемь-девять патронов поверх этой груды тел, то ли попадая, то ли не очень, в прочих участников процесса, но в рукопашную ринуться не торопился.

Первая группа! — заорал он, что было мочи. — Уходим к лодкам.

Про вторую и последующие группы он деликатно промолчал.

Сам же дикой иноходью дикого мустанга ринулся обратно к подвалу. Надо было предупредить своих новых знакомых, что дело не уха и пора валить. Он доверял этим загадочным парням гораздо больше, чем всем слугам, невольным и добровольным, что терпели иго «судейских». Трусость, шкурничество, «хельсинкский синдром»[13] и тому подобное. Надо бежать отсюда, тем более катамаран, как он надеялся, все еще можно догнать.

Тем временем Охвен объяснил всем собравшимся в подвале, что этот мир настолько чужд им всем, что оставаться здесь нет никакого смысла.

Если, конечно, мы хотим вернуться по своим делам, — добавил он.

И уйти отсюда мы сможем только так, как пришли, — вставил Мортен. — Ну, почти так.

Оба они умолчали, что возвращаться туда, где им довелось побывать, было мучительно, но как Охвен, так и Мортен знали: только так они смогут продолжить свой путь. Жизнью-то дорога не заканчивается.

Что нужно делать? — спросил Илейка. Тойво лишь кивнул головой, соглашаясь с вопросом.

Они догадывались, что идти предстояло через камень, но в это раз не было ни «железных сапог», ни «железных хлебов» — ничего не было. Каждый подумал, что, хрястнувшись головой с разбегу о гранитный валун, можно, конечно, пролететь в иное место, но также весьма возможно опасть, как осенний лист, на пол с разбитым лбом и смотреть потом всю оставшуюся жизнь косыми глазами на переливающийся всеми цветами радуги дивный мир.

Ну, туда, куда нам предстоит попасть, ведет вполне естественный путь, но мы двинемся неестественным, — сказал Охвен.

А куда нам надо попасть? — опять поинтересовался Илейка.

Куда надо, — ответил пожилой викинг и начал озираться.

Кто у нас тут самый гадкий и злой? — задал не совсем уместный вопрос Мортен.

Вот он, — сказал Тойво и показал пальцем на охранника, который первым с пистолетом сунулся к ним в камеру.

Бандиты снова пришли в себя, но на этот раз лежали смирно и не издавали лишних звуков в тайной надежде: авось, пронесет.

А чего это я, — возмутился жесту лежавший вертухай. — Вон, его возьмите.

Говорил он по-русски, так что кроме Антикайнена никто ничего не понял. Но указание на своего товарища по банде увидели все.

Годится, — сказал Охвен.

Да, — согласился Мортен.

Где-то в отдалении раздались звуки выстрелов. Народ немедленно сообразил, что либо это Макс работает, либо это по Максу работают. Охвен подскочил к половинке манекена и потряс ее, приблизив потом к уху, прислушиваясь к чему-то. Затем резким движением оторвал у куклы руку. Та оторвалась не в плече, как ожидалось, а в локте. Из места отрыва вылезла на пять сантиметров проволока каркаса. Это был старый манекен, еще не пластиковый.

Охвен пошел с рукой к щербатому выпуклому углу подвала, как раз под входом на лестницу, подхватил с пола половинку кирпича, вывалившегося из кладки, и приблизил торчащую проволоку к стенке. Потом два раза сильно приложился по ней своим кирпичом, оглядел приплюснутый конец и удовлетворенно обернулся к товарищам.

Ну-с, приступим, — сказал он.

Держите этого за руки и ноги, — добавил Мортен, а сам, склонившись, ухватил первого бандита за голову.

Второй охранник, извиваясь, как змея, отполз подальше и застучал зубами от нахлынувшего на него страха.

Илейка ухватился за ноги, Тойво — за руки, молодой викинг одной рукой закрыл рот первому бандиту. Тот хотел повыть, но у него не получилось.

Нагрешил ты в жизни своей, — сказал Охвен лежащему «судейскому». — И шанс у тебя был изменить свою жизнь, да ты воспользоваться им не захотел. Ну, твоя воля.

У-ха-ха! — через пару секунд паузы зловеще рассмеялся он, зверски вращая глазами.

Мурашки побежали по спине Тойво, встретились с бегущими мурашками Илейки и пронеслись по шее прижатого охранника, укрывшись где-то под его форменной курткой.

Охвен деликатно в кулак откашлялся и продолжил:

Грехи смываются кровью.

Он одним движением задрал всю одежду на животе у выкатившего от страха глаза охранника, а другим движением воткнул сплюснутый конец проволоки в правое подреберье и рванул его в сторону. Тотчас же сунул руку в рану и, поднатужившись, вырвал из нее печень. Ну, или часть печени.

Охранник мгновенно скончался, второй охранник лишился всех своих чувств от ужаса, Тойво отпрянул в сторону, Илейка в страхе и недоумении развел руками.

«Душа тела в крови… ибо кровь сия душу очищает»[14] — нисколько не смущаясь, изрек Охвен и запустил кровавый сгусток плоти в камень-портал.

Чужая печень словно взорвалась о гранитную поверхность и полностью покрыла его тонким слоем дымящейся при скудном освещении крови.

Все, парни, уходим, — сказал Охвен, вытирая руки о куртку своей жертвы.

Он подошел к вымазанному кровью камню, вздохнул и шагнул вперед, словно в распахнутую дверь. Сей же миг его фигура пропала из виду.

Следом пошел Илейка, для порядка пожав крутыми плечами, словно в недоумении.

Тойво хотел, было, взять пистолет с собой, засунув его за пазуху, но Мортен отрицательно покачал головой:

Эта штука не пройдет. Любое оружие не проходит.

Антикайнен развел руками, мол, ничего не поделаешь, и повесил пистолет за скобу на пружину, торчащую из прохудившегося кресла той груды ветхой мебели, под которой валялся Макс.

Про него, кстати, никто и не вспомнил, а он — тут как тут.

Вбежав по лестнице вниз, он увидел окровавленный труп одного охранника, бездыханное тело другого, Мортена и больше никого не увидел.

А где все? — спросил он молодого парня.

Тот не понял, но понял. Трудно было не понимать. Он указал на окровавленный камень фундамента и жестами изобразил, куда делись люди. Пантомима вышла знатная. Максу даже сначала представилось, что ему показывают сценку из какого-нибудь спектакля Романа Виктюка, но потом он включил воображение и догадался: все ушли туда, откуда они пришли до этого.

Сверху раздались крики и через несколько мгновений «судейские» должны были вломится в их подвал.

Макс увидел покачивающийся на пружине пистолет, а ноги сами понесли его к гранитному валуну. Пятно крови на нем стало уменьшаться. В спину нетерпеливо ткнул молодой викинг: цигель, цигель, ай-лю-лю[15].

Майор шагнул в камень, за ним устремился Мортен, и портал поглотил их в один, вернее — два, момента. Всё — двери в куда-то никуда захлопнулись. Кровь на валуне испарилась вовсе, не оставив после себя никаких следов. Только пистолет по-прежнему чуть покачивался на пружине из кипы ветхой мебели.

This is the end,

Beautiful friend.

This is the end,

My only friend, the end.

Of our elaborate plans, the end.

Of everything that stands, the end.

No safety or surprise, the end.[16]

Мне показалось, что Макс лишний.

Он совсем не вписывался в эту кампанию, был каким-то чужеродным, что ли. Да, похоже, его особо и не ожидали увидеть снова, когда майор ушел по своим делам. Пострелял бывших коллег по работе, потешил свое самолюбие, да пошел бы дальше — ведь было куда!

Но он предпочел вернуться. Ну, да, других путей к отступлению не было.

Мне также показалось, что давняя детская фильма «Бесконечная история» теперь повторяется со мной. Ну, может, не совсем так, как было там, но что-то типа того.

Я впадал в какую-то прострацию — то ли засыпал, то ли проваливался в бред — но когда вновь приходил в себя, знал и помнил все, что происходило где-то, черт его знает где, и с кем-то, черт знает кем. Я стеснялся рассказать об этом Лене, говорил только коту Федосу. А кот Федос щурился на меня и начинал вежливо пыркать:

Правильно говоришь, правильно.

За стенами нашего дома копошилась россиянская жизнь. Не сказать, что я был ею доволен. В любой момент в любую квартиру могут ворваться дегенераты в масках, шлемах с оружием и злобой, могут предъявить предъяву, а потом побить, либо, вообще, убить. Или сначала побить, либо, вообще, убить, а потом предъявить предъяву. Те, кто изображают из себя судей, без всякого колебания оправдают дегенератов, а жертв сделают врагами россиянского народа и общества.

Мода такая в мире. Полицейская, репрессивная, безразличная и людоедская. В Россиянии и соседней стране с большими партизанскими традициями она просто на виду. В гнилой Европе она упрятана, но очень даже имеет места быть, стоит лишь приглядеться. В Америке и Азии — по другому тоже никак. Африка только так и жила всегда.

Мир разрушился. Человеческий мир. Тот, что был создан Творцом.

Пришла война. Творцом в ней и не пахнет.

4. Добро пожаловать

Макс вывалился из ниоткуда в никуда. Ни камня, ни портала иной формы поблизости не наблюдалось. Вокруг было пусто — каменистое плато и большие арочные ворота в доступной видимости. А также группа из трех человек перед ними. Охвен, Тойво и Илейка. Они удивленно смотрели на него.

Неожиданно появившийся Мортен хлопнул Макса по плечу, отчего он чуть не подпрыгнул на высоту своего роста в метр девяносто.

Они пошли к товарищам, а товарищи принялись оживленно переговариваться, перебивая друг друга и ожесточенно размахивая руками.

Охо, — сказал Илейка.

Да, — протянул Охвен.

Ну, — пожал плечами Тойво.

Лишний человек не помешает, — словно бы оправдываясь, произнес Мортен весьма удрученным голосом. — Он сам пошел.

А Макс ничего не сказал. Ему пока было не совсем понятно, правильно он поступил, либо правильно, но не очень.

На плечи всех собравшихся гнетущим грузом упала зловещая тишина. Каждый бы хотел от нее избавиться, да не знал как. И тишина этим воспользовалась: она стала давить с каждым вздохом все сильнее и сильнее.

Макс принялся ковырять носком ботинка землю под ногами, но та не очень ковырялась. Охвен смотрел на Мортена. Мортен смотрел на Охвена. В глазах и у того, и у другого был страх. Илейка прислонился к створке ворот, и та неожиданно легко сдвинулась на сотую долю миллиметра. Тойво считал ворон в небе. Не было ни ворон, да и неба тоже не было. Ноль.

Надпись над дверями гласила: «Обратного пути отсюда нет». Красивые такие буквы на незнакомом языке. Однако смысл фразы сделался понятным для всех, даже для Макса. Все посмотрели на Охвена. Даже Макс.

Пожилой викинг тягостно вздохнул и едва слышно промолвил: «Let's go».

Ворота, как по мановению волшебной палочки, распахнулись настежь, медленно и бесшумно. Тойво даже подумал, что это оттуда, из-за дверей, кто-то постарался.

Но нет, это было такое недвусмысленное приглашение: давай уж поскорей, не задерживай добрых и честных людей.

Илейка посмотрел внутрь, вытянув шею, как гусь, но ничего не разглядел — также пусто, как и здесь.

Охвен пошел первым. За ним, подобравшись, словно камышовый кот на охоте, приставными шагами отправился Мортен. Следом, тоже ступая на всякий случай очень сторожко, двинулся Илейка. Далее — Тойво, зорко оглядываясь по сторонам, готовый к любым неожиданностям. Ну, и Макс — последний, шагая на цыпочках. Так ему казалось, что никто его не услышит, никто его не увидит.

Едва он прошел границу предположительного порога и сделал шаг вперед, как створки за ним также бесшумно захлопнулись.

Сей же миг на них обрушился звук, свет, запах и чувство. Это уже не была давящая тишина, это было кое-что похуже.

Звуком был постоянный рокот, который рождался от дивного мучительного стона бесчисленного количества глоток, промеживаемого отдельными воплями ужаса и боли, беспрерывно чередующимся. А фоном им служил вой пламени и грохот обваливаемых камней.

Такого не услышишь на футбольном стадионе, полностью заполненном агрессивными фанатами клуба, который «Терек». Ну, во всяком случае, который был «Терек». И рокот прибоя бушующего моря тоже не идет ни в какое сравнение с этой шумовой завесой. Разве что поставить миллиард Басковых на плечи полмиллиарда Киркоровых и предложить им петь, как они умеют.

В общем, жуть, как безрадостно и громко.

Свет был красный, словно в фотолаборатории. Вероятно, отблески и отражения пожаров при полном отсутствии естественного солнечного освещения таким образом разрежали кромешную тьму. Лампочками «Ильича» здесь и не пахло. Вернее, они тут были явно не в ходу.

Красный свет рождал уродливые багровые тени. Похоже дело обстояло, по всей видимости, на планете Марс. Только там дышать нельзя.

Здесь дышать было можно, но что за каламбур запахов впитывался ноздрями!

Преимущественно, несло разного рода фекалиями. Разнородные фекалии и пахнут не одинаково. Точнее — воняют. Здорово прибивало гарью и дымом. Хотя, чего уж тут здорового. Вполне возможно глоток чистого воздуха здесь мог стоит приличных денег, если бы таковые тут были в обороте. Главный санитарный врач, так сказать, Россиянии в эпоху всеобщего увлечения чумой третьего десятилетия двадцать первого века, навязывающий подневольным гражданам свою водичку под маркой «вакцины», Попова, ух, сколько бабла бы могла срубить!

Обобщая: чувствовалось, что с экологией здесь того! Не очень.

И еще чувствовалось одно всеобъемлющее чувство страха. От него уже почковались чувства отчаянья, безнадежности и огромного безграничного горя.

Не успели люди сделать пару дымных глотков атмосферы, присмотреться глазами в багровые сумерки, смириться с неизбежной глухотой, как сверху на них обрушилось нечто.

Это нечто предстало перед странниками на расстоянии в десяток метров во всей своей красе. Трудно было остаться равнодушным при зрелище необычного существа двухметрового роста. Такие твари встречались на полотнищах Иеронима Босха, но в земной природе их как бы не имелось в наличии. Тварь была, если и не живая, то очень подвижная.

Две ноги с вывернутыми назад, как у козла, коленями оканчивались зловещего вида когтями. Эти когти выбивали стаккато по грязной каменистой земле. Наверно, в нетерпении.

Рук тоже было две штуки. Очень серого цвета, напоминающие конечности мумии возрастом в несколько тысяч лет при умеренном хранении в саркофаге, тоже с когтями. Руки были жилистые и проросшие редкими волосами, которые на самом деле вполне могли быть щетиной. Кисти сжимались в кулаки и разжимались. Тоже, наверно, в нетерпении.

Ни первичных, ни вторичных половых признаков не проглядывалось вовсе, хотя тварь не обременяла себя никаким намеком на одежду.

Зато со спины торчали два аккуратно сложенных крыла, наподобие, как у летучих мышей. Не сказать, что они были большие, и размах у них был солидный — так, крылышки, может быть, даже и декоративные. Или рудиментарные. Они единственные не шевелились в нетерпении.

Но голова на плечах гармонировала с прочим телом: она была ужасна.

Острый подбородок, морщинистая землистая кожа, нос — совершеннейшим пятаком, маленькие и зловеще красные глазки, узкие черные губы, не скрывающие мелкие острые зубы в несколько рядов, как у акулы, и два рога посредине высокого лба. Волос не было, как не было и ушей. Язык нервно и явно нетерпеливо облизывал все, до чего мог достать. Вполне себе змеиный язык, раздвоенный, как и положено, легко достигающий щек и ушей, если бы они были.

Макс среагировал первым, попятившись назад в надежде укрыться за дверью. «Нафига я сюда сунулся!» — подумал он. — «Я ж даже по ихнему читать не умею!»

Но ворот за спиной майор не ощутил. Что-то было, бугристое и вовсе выпуклое на высоте макушки. Быстро оглянувшись назад, он обнаружил, что стоит, прижавшись спиной к большому, можно сказать, огромному камню.

Тойво, побледнев, как молоко, медленно сместился направо. Илейка, не мудрствуя лукаво, также медленно сдвинулся налево. Макс остался посередине. Если тварь ринется, то первым выберет именно него.

Охвен повернулся к людям и приложил палец к губам, намекая на молчание. А потом сделал несколько быстрых шагов и прыгнул на монстра. Он опять стал хромым, но прыжок все равно удался. Чудовище приняло его с распростертыми объятиями.

Мортен тем временем тоже показал людям жест молчания и бросился на страшную тварь. Метил он в ее ноги.

Охвену удалось упереться своему противнику обеими руками в нижнюю челюсть, и пока тот держал его в объятиях, сжимая все сильнее и сильнее, потянуть наверх. Молодому викингу получилось сбить врага с ног, и тот, потеряв равновесие, перестал сдавливать Охвена, передними лапами уперся в землю и дернулся вперед, ликвидировав две трети расстояния до Макса.

Майор, разочарованный от тщетности поиска двери, разочаровался еще больше, когда на него двинулась страшная тварь. Ничего лучшего он не придумал, как, ухватившись за рога, дернуть монстра на себя изо всех сил. То есть, конечно, не на себя, а на камень, что позади него.

Удар по силе оказался весьма значительным. Задранная Охвеном голова чудовища приложилась со всей дури круглым носом о базальт или гранит, и даже кое-кому могло показаться, что камень не выдержит и расколется на две симметричные половины. Но валун выдержал, зато лобастая башка твари издала отчетливый треск, который, несмотря на все сопутствующие арене схватки шумы, услышали все.

Потом оказалось, что это вышедший из оцепенения Илейка в прыжке кулаком сверху вниз ударил по основанию шеи монстра.

Тот закручинился, дрыгнул пару раз ногой и затих. Из-под него выбрался Охвен и восторженно показал Максу оттопыренный средний палец руки. Потом подумал немного, средний палец убрал и показал большой.

Все дружно выдохнули с облегчением.

Подбежавший Мортен опять приставил палец к губам, а Охвен, словно опомнившись, показал людям расположиться вдоль камня в некотором отдалении от неподвижного тела чудовища.

Едва они встали, как было предложено, в дымном воздухе появились две фигуры. Они летели странно неряшливо, словно две пьяные вороны. Но без сомнения держали путь именно к ним.

Это что же получается? Они никак не уймутся! Опять махаться невесть с кем?

Это Тойво, как умел, жестами изобразил свое возмущение.

Мортен показал ему две ладони, мол, спокуха, братэлло.

Твари сделали один круг в воздушном пространстве, потом пошли на посадку. Одна села хорошо, только зубами клацнула. Другая совершила кульбит, а потом несколько кувырков прогнувшись. Отлежалась несколько мгновений, хватая пастью дым и фекальный запах, потом, кряхтя и охая поднялась на ноги.

Они были похожи на того монстра, что лежал ниц, но были в то же самое время другими. Во всяком случае, у них были уши, острые и торчком как у купированной собаки марки доберман-пинчер. И друг от друга они отличались.

Повезло тебе, дух, — сказала упавшая тварь хриплым прокуренным басом.

Я — душа, дух — это ты, — ответил Охвен.

Ну, да, в определенных обстоятельствах, все мы бываем духами.

Вторая, более искусная во взлете-посадке, пожала плечами.

Нам можно нарушать, — сказала она еще более густым басом. — Тебе нельзя.

Охвен в ответ тоже пожал плечами. Мортен повторил жест за своим товарищем.

Но правила должны быть, — твердо сказал пожилой викинг.

Поэтому мы здесь, — хором пролаяли монстры, и первый из них, вероятно старший, склонился над своим павшим коллегой, поднял за рог его голову и запихал в пасть руку, нимало не смущаясь приличиями и уважением.

На, заслужил, — пророкотал он, вытащив из тела что-то, то ли позвоночник, то ли окоченевшую прямую кишку, и бросил под ноги Охвену.

Потом они зацепили за рога и копыта тело, разбежались и улетели прочь, все также криво и без какого-то намека на грацию.

Люди и души снова облегченно вздохнули.

Так, товарищи, надо в темпе валить до ближайшей грязи, — сказал Мортен. — Они скоро поймут, в чем тут дело.

Кто поймет? — переспросил Макс, с удивлением обнаружив, что не только понимает язык, но и прекрасно на нем изъясняется.

Да, — согласился Охвен. — Что-то я забылся. Нельзя было позволять вам вмешиваться.

Так этот монстр тебя бы порвал на две неравные части, — снова вступился Макс.

Чего — разговорился, дружок? — сказал ему старый викинг. — Потом поговорим.

Он поднял с земли загадочную палку, примерился к ней и махнул всем рукой. Сам побежал впереди.

Им пришлось бежать около полутора километров, если по земным меркам. Грязью оказалась целая лужа булькающей и исходящей испарениями дряни. Она вносила свой букет в местные запахи. Здесь остро пахло серой.

Парни, рекомендую вам на нос повязки из одежды сделать и повязать, — предложил Охвен, когда они сели на берегу лужи. — Больно уж бледный вид у вас. Того и гляди, хлопнетесь в обморок.

Вот еще, — возмутился Илейка, но первым расстался со своим рукавом, завязал нос и, казалось, наконец-то раз широко вздохнул.

Макс и Тойво последовали его примеру.

Пока они пытались приспособиться и продышаться, Охвен, как самый старый, заговорил. В его рассказе не было никаких странностей. В его рассказе не было никакого правдоподобия. В его рассказе был совсем непрозрачный намек на психическое заболевание, либо алкоголизм, наконец, завершившийся белой горячкой. Но никто его не перебивал.

Тварь, которая на них обрушилась звалась «Велиал». Некогда Велиал был очень даже могущественным. Теперь вот сидит на задворках и караулит потрясенные души. Души ему нужны, чтобы поговорить по душам. Проще говоря: сожрать. Ушей у него нету, поэтому он слышит всем своим древним организмом. Это позволяет не отвлекаться на общий фон, а различать лишь те децибелы, что конкретно рядом с ним. По идее, точнее — по закону, так поступать нельзя. Потрясенная душа еще не осознала все страдание, что ей предстоит испытать, а тут ее уже рвут и глотают по кускам. Нет, конечно, это не ставит крест на дальнейшем бытии, просто вновь вылезать из грязи — то еще удовольствие. Хотя удовольствий здесь нет. Есть одно страдание. И длится это страдание бесконечно.

Дать отпор Велиалу можно, но очень уж маловероятно. Будучи в полной растерянности и ужасе от местного колорита ни у кого не хватит мужества биться и не дать себя пожрать. Это позднее, коли так кривая выведет, можно что-нибудь придумать. Да и то — вряд ли. Вот поэтому и награда имеется для такого героя-победителя: ость из самого нутра. К ней еще крылья крепятся. Крепкая зараза и острая. Настоящее оружие.

Но Велиал нарушал закон. Нельзя им так промышлять. Им можно жарть лишь то, что поднесут. Так было, но вот теперь уже не так. Этот Велиал, вероятно, одряхлел совсем, вот сам и добывал себе пропитание. Или терки у них там на иерархическом уровне.

Однако скоро они поймут, что Велиал уничтожен без всяких условностей. Душам такое не по плечу. Так что будут искать тех, кто не такой, как все. Будет охота. Но не все так ужасно. Страшно — да. Мы все для них на одно лицо. Поэтому есть шанс. Главное — не отсвечивать.

Невдалеке раздался рев, словно бы Минотавра.

О, — поднял палец Мортен. — Просекли, что Велиала можно снимать с довольствия.

Быстро, — вздохнул Тойво.

Трудно сказать, — ответил молодой викинг. — Времени здесь, как такового, нету. Для меня и Охвена оно одно, для вас — совсем другое, ну, а эти — вообще в безвременьи.

Макс сидел и невольно вслушивался в вечные красные сумерки. Прочие двое людей, похоже, занимались тем же самым. Майор с некоторых пор не особо доверял материализму, а также незыблемости законов физики, но это место, где все они оказались, рождало в его душе самые скверные подозрения.

Я, конечно, не историческая личность, чтобы быть авторитетом — сказал он, обращаясь ко всем сразу. — Но скажу вам следующее: ничто не происходит просто так. Мы все оказались, черт знает где. Но до нас, подозреваю, здесь тоже живые люди бывали. И Орфей, и Данте Алигьери, и, может быть, кто-то еще, менее известный. Раз мы здесь, значит, мы кому-то нужны.

Ага, — согласился Охвен. — Или для чего-то нужны.

Только бы выжить, — вздохнул Мортен. — Чтобы узнать.

Они помолчали немного, где-то невдалеке выли и рычали монстры, заглушая прочие стенания и вопли. Людей колотила дрожь, покойнички держались браво.

В общем, по ходу дела во всем разберемся, — сказал Охвен. — Только хочу предупредить: никого из людей, которых вы знали раньше и которые ушли, здесь не встретить. Это закон, который обойти никак невозможно. Тех, с кем лично не пересекались — пожалуйста. Вот близких, друзей и даже врагов найти здесь — никакого шанса. Это к тебе относится.

Он кивнул Антикайнену, словно прочитав его тягостные мысли. Тойво опустил голову, по щеке его прокатилась слеза, мигом впитавшаяся повязкой на носу.

«Орфей нашел свою Эвридику», — думал он. — «Данте увидел свою Беатриче. Выдумки, выходит. Ах, Лотта[17], Лотта, чистая душа!» Тойво коротко потряс головой и спросил:

Насколько я понимаю, это — Лимб[18]? Значит, нам пора двигаться дальше. У нас еще восемь кругов впереди.

Всему свое время, друг, — ответил Охвен. — Мы пойдем, конечно. Ну, да, наверно это Лимб. На самом деле все эти круги не важны. Важно то, что здесь идет война.

Добро пожаловать, — добавил Мортен.

Мне было невдомек, что там происходило с пригрезившейся мне кампанией. Это были домыслы чистой воды. Разве что Велиал, не настолько грозный, чтобы его бояться, робко поскуливал возле моего левого плеча. Изгнанный и потерявший всякое право находиться в запретных для живого человека местах, бестелесным духом он затаился среди людей. Все, что Велиал мог — это тихо нашептывать во сне, рассказывая, как все было.

Мало, кто помнил, проснувшись, его байки. Даже несмотря на то, что он старался быть подле человека, как и положено — сзади и слева. И не морщился, когда люди, по привычке, плевали наудачу через левое плечо.

Велиал был настолько древний, что давно прекратил свои проказы, отнюдь небезобидные, как водится, а жаждал лишь одного: чтоб кто-то выслушал его сказку, чтоб кто-то понял, что мир — далеко не такой, как его пытаются представить слуги Самозванца.

Мне казалось, что все это бред. Я болел, мне было плохо. Но я почему-то запомнил многое из того, что мне поведалось, уж не представляю, каким образом.

Я поверил, что Макс, Тойво, Илейка и Мортен с Охвеном оказались вовлечены в события, которые последовали за войной ангелов, которые можно назвать «война мертвых».

Звон, звон, звон, малиновые реки.

Испокон вовеки.

Ходил на поклон, падал на ступени.

Все обиты пороги, в прах истерты колени.

Звон, звон, звон окатил водою.

Справлюсь сам с собою.

Сяду на трон, венчаюсь на царство,

Дили-дили-дон-дон.

Ох корона не шапка и не лекарство[19].

Что было дальше, Велиал?

6. Правила боя

Первый набежавший на них враг выглядел сумасшедшим: безумные глаза, едва не вылезающие из орбит, изогнутый в крике рот, вытянутые вперед крючковатые пальцы на тощих ободранных в локтях руках.

Они еще не успели отойти от лужи, возле которой был краткий привал, поэтому никто не ожидал увидеть незнакомца, настроенного весьма агрессивно.

Все поочередно расступились, уворачиваясь, как в игре в «ляпы», а Мортен ловко подбил врага под ноги. Тот потерял равновесие и упал, досадливо взвыв. Конечно, он сразу же попытался встать, изрыгая самые нелитературные проклятия, но Охвен ему не позволил. Навалившись сзади на спину, старый викинг сломал ему шею.

Клик, — сказала шея.

Бульк, — ответила грязь, куда тело немедленно было выброшено.

Люди переглянулись между собой. Илейка почесал в затылке: быстро у них тут дела решаются.

Это одиночка, — пояснил Мортен. — Такие есть, но таких немного. Они, как правило, против нас.

Охвен объяснил, мол одиночки при жизни очень-очень одинокие люди. Все у них было, но всего они лишились, влюбленные в себя самого, подвластные только своей гордыне. Может, по молодости это еще и ничего. Но по старости они превращаются в обозленных на весь мир, и, соответственно, на всех людей вокруг. Все виноваты, что им так хреново. Их грызет изнутри злоба.

Вот, пожалуйста, что мы и имеем, — добавил Мортен и указал пальцем на зловонную лужу. Та немедленно булькнула пузырем из сероводорода.

Но эта душа, хоть и не на нашей стороне, но не в стае, — закончил Охвен. — Согласитесь, один на один драться всегда легче.

Или все на одного, — усмехнулся Макс.

Это в тебе мусор говорит, — обратился к нему Тойво, впрочем, совсем беззлобно. — Мундир твой к этому располагает.

Макс скорбно вздохнул. Скрывать ему, менту-ренегату, было нечего.

Подождите, — заметил Илейка. — Если есть враг-одиночка, значит, есть и враги в стае?

Несомненно, — вздохнул Охвен. — И с ними со всеми мы воюем. Все местное общество разделено на две части. Думаю, неровные части. Их больше, нас меньше. Но мы пока держимся.

Это они с нами воюют, — возразил Мортен.

Все здесь не без греха. Всем воздается по заслугам. Но те, кто по жизни был не совсем хорошим человеком, или даже совсем нехорошим человеком, таковым остается и в загробном, так сказать, мире. Во искупление, как говорится. Однако что-то искупление не очень очевидно. Некоторые принимают страдания, как должное. Но есть и такие, для которых важно не то, что он мучается, но и чтобы рядом мучились. Тогда им кайф.

А вы знаете, по какому признаку происходит такое разделение? — поинтересовался Макс. Он вспомнил, как в его реальности, где был конец света и вновь оживление, люди разнились друг от друга по профессиональному признаку. Как метко заметил Шурик, а его поддержал Ванька: «менты, связисты и таксисты — вот восставшее зло»[20].

Мент — это, понятное дело, тот, кто каратель, будь хоть прокурор, хоть санитарный инспектор. Связист — это тот, кто пытается втюхать что-то, чего он не делал. Типа оператора мобильной связи, либо захудалый или, напротив, успешный, юрист. Таксист — это тот, кто пытается получить все, не делая при этом лишних телодвижений. Таксист, как таковой, халдей в ресторане, да любой из обслуживающего персонала.

Охвен хотел, было, что-то ответить, но его опередил Илейка.

Все люди, с которыми мне довелось встречаться, были со своими тараканами в голове, — сказал он. — Никто не без греха, конечно. Однако одни люди умеют прощать других людей, а другие прощать не умеют. Вот и разделение.

Ну, а если по долгу службы прощать не положено? — спросил Тойво.

Значит, служба не та, — ответил Илейка. — Нормальный человек на нее и не сунется.

Охвен переглянулся с Мортеном, но ничего не сказал. Возразить на это было нельзя. Может, у каждого из них была своя версия разделения, но то, что определил ливонец, пожалуй, включала в себя все прочие частности.

Коли человек умеет прощать — он добр. Он может каяться и искупить свои грехи. Или пытаться искупить их, страдая и мучаясь от ранее содеянного.

Если человек не умеет прощать — это не человек. Это государственный винтик, черт бы его побрал.

Так куда нам идти? — спросил Илейка.

Думаю, к соратникам, единомышленникам, товарищам по несчастью, близким по духу, — начал Охвен, подбирая определения.

Братьям по разуму, — добавил Макс.

Идти предстояло от камня к камню, стараясь избегать тех, на которых величественно в позе горгулий восседали единоплеменники сгинувшего Велиала. Морды у всех у них были страшные, но с этим можно было смириться: не все твари Господа должны быть эталонами красоты и изящества.

Все это воинство, обитавшее в этих местах, являлось бесами. И раньше они таковыми были, и далее они таковыми останутся. Работа у них такая, бесовская — над грешниками надзирать. Ну, истязать их, мучить, глумиться. Чтоб, стало быть, никто из умерших не чувствовал себя, как у Христа за пазухой.

Иной раз по особым случаям на Землю они выбирались. Искушением людей занимались, совращением с пути истинного.

Но теперь все реже и реже. Уже как бы без них народ начал искушаться и совращаться. А некоторые достигли в этом совершенства.

Бесы кручинились, иерархия у них со времен первой и последующей войны ангелов была строгая, роптать не позволялось. Но и сравнивать было с чем. И грустить о былых земных проказах тоже не возбранялось.

Несмотря на то, что хода времени в этих местах не было никакого, все прошлое и будущее было настоящим, постепенно вытравились из грешников великаны, коих в дочеловеческие эпохи было много. Даже Адам, прародитель людей, сгинул напрочь, будто его стерли из истории. Иной раз еще некоторым счастливцам удавалось встретить Иисуса, печального в своих думах, что, вероятно, было проекцией давних событий, но последующий Иисус ушел, говорят, в поисках Господа.

Вообще, Господа искали все. И Архангелы Михаил и Гавриил, и прочее ангельское воинство, и бесы, и главный над ними — Баал, или Вельзевул. А также искали его любимого ученика Люцефера. Но все было тщетно. И от того, и от другого след, как шептались между собой бесы, простыл.

Да еще междоусобная война разразилась: одни мертвецы мочили других мертвецов. Что характерно — с особой жестокостью. И вроде дело было — плюнуть и растереть, но вспыхнуло и разрослось.

Как известно, бесы питаются человеческими душами. Жрут их поедом, кусок за куском, тщательно пережевывая своими акульими зубами и громогласно рыгая после этого. Казалось бы, в сложившейся ситуации — ешь и причмокивай. Однако всегда существовало одно ограничение: бес сам не может замочить ни одну, даже самую захудалую душенку. Ему нужно это душу поднести на блюдечке в готовом для использования виде. И сделать это должны другие души. Ну, замочить и на блюдечко выложить.

Особо ценились в таких случаях самоубийцы — всегда находилась гневная душа, которая ломала шею несчастному суициднику. Потом шли душегубы — те, которые губили свое посмертное житие, лишая жизней приближенных к ним по воле случая людей в Земном бытии.

Бес, когда, конечно, не рвет крючьями и не жжет огнем Геенны огненной доступного ему грешника, не дурак пожрать. Жертвы его пыток имеют обыкновение оклематься достаточно резво, особенно когда тот на обеде. А пищу ему доставляли по щелчку когтистого пальца. Самоубийцу или душегуба, ну или вконец отчаявшегося типа.

Все равно — смерти нет. Сожранная бесом душа восстает из грязи где-то в неведомых далях. И там ее тоже могут сожрать. Так до посинения, пока не окажется, вдруг, что искупилась душа через страдание. А, искупившись, начинает сама поставлять бесам пищу.

В общем, как говорил солдат Иван Чонкин: круговорот дерьма в природе[21].

Порядка в ходе этих искупительных процедур не было никакого. Был хаос. Следует уточнить: был первозданный хаос. Кто определял степень искупления души, и куда она после этого девалась — сказать не мог никто. Вероятно, попадала на новый уровень, где можно сидеть на облаках и музицировать на арфе. Однако ангелы, а тем, более, Архангелы, предпочитали об этом помалкивать.

Никто из них в глаза не видел Апостола Петра, со связкой на поясе из одного серебряного и одного золотого ключей. Может быть, где-то он конечно и был, но сам решил не обозначать себя. Хватит ему расспросов о петухе[22].

Вот таковы были бесы.

Но не таковы были души.

У душ возникло новоприобретенное свойство, видимо вросшее еще при бренном бытии в саму суть естества. Хочешь, чтобы тебе стало хорошо — пусть другим будет плохо. Сволочи, как известно, быстрее находят друг друга и охотнее сбиваются в кучи.

Таковых изначально здесь мочили, таковыми питались бесы. Теперь таковые мочат других, типа праведников и вступивших на путь исправления, и ими потчуют бесов. Нечисть рыло воротит, но есть их приходится. Право слово, не с голоду же мучиться!

Сволочи, изначально бессовестные, даже не пытаются покаяться. Они, словно бы, к чему-то готовятся. Интуитивно, бессмысленно, но целенаправленно. Это тревожит бесов. Это тревожит случившихся поблизости ангелов. Это тревожит всех.

Поэтому все ищут Господа. Поэтому также все ищут Люцифера.

И не могут найти.

Кампания из трех человек и пары душ пока никого не искала. Разве что ответы на невысказанные вопросы, да кто же ответит-то? Разве что вон та маленькая фигура, несмотря на жесточайшую жару, кутающаяся в свой потрепанный саван.

Охвен никак не мог сосредоточиться и рассказать, как им всем нужно вести себя, что делать, чтобы избежать участи быть разорванным в клочья каким-нибудь подвернувшимся бесом. Им-то с Мортеном — ладно, оклемаются, разве что плохо будет, коли удавят их, как кутят. Ну, вылезут они из грязи, но второй раз такого чуда ожидать не стоит. Чудом было то, что они встретились — товарищи по несчастью, сложившие свои головы на берегу реки Олонка в один и тот же день.

Давай с личностью переговорим, — сказал он, указывая на личность в саване.

Ого, — удивился Тойво. — Действительно, личность!

Когда-то невысокий человек с тонким длинным горбатым носом, острым подбородком и чуть выпяченной нижней губой не претерпел никаких изменений. Никто, кроме Антикайнена, его не узнавал. Одни не читали «Божественной комедии» по причине своего существования еще задолго до ее написания, другой не читал ввиду своей ограниченности. Этим человеком, понятное дело, был Макс.

Его оправданием служил тот факт, что в его бытность прокуратура Санкт-Петербурга по жалобе чеченских общественников из города Гудермес закрыла клуб любителей чтения и изучения «Божественной комедии», расположенный на Мойке 17. Ну, а позднее архистратег исторических, литературных, кинематографических и театральных запретов Медынский[23] и вовсе определил книгу в разряд «нежелательная литература».

Тем не менее прочитать «Божественную комедию» можно было вполне легко, да Макс до нее, несмотря на свое увлечение чтением с младых ногтей, не дорос. Стыд, конечно, и позор.

Я приветствую тебя, — сказал Охвен личности. Слово «здравствуйте» здесь в обиходе не существовало. Да и не здоровался тут никто и не с кем.

Хеллоу, — ответила личность.

Позвольте, — расстроился Тойво, выдвинувшись вперед. — Неужели я обознался. Вы ведь и есть тот, про которого я думаю?

Ну, по внешнему облику, если не брать в расчет, конечно, картину маслом, где меня изобразили плешивым и с бородой, то это должен быть, безусловно, я.

Братцы, — обрадовался Антикайнен. — Перед нами стоит не кто иной, как Данте Алигьери, автор бессмертной «Божественной комедии».

Личность, которая сразу же сделалась Личностью в глазах тех, кто даже не знал про существование замечательного белого гвельфа[24], слегка приосанилась.

Слушайте, вы же здесь не в первый раз, вам все должно быть известно, — сказал Тойво. — Вы живым сюда спустились, а потом как-то выбрались обратно. Как это удалось?

Данте принял свой обычный облик: задумчивый и, словно бы, потерянный.

Да сам до сих пор удивляюсь, — пожал он плечами. — Нельзя отсюда просто так выбраться. Если только Творец того не захочет.

Хорошее объяснение. Добавляло оптимизма. Можно было двигать дальше.

Хотя, если подумать, не по своей же воле сюда все они попали. Значит, по той же самой воле эту юдоль скорби можно и покинуть. Правила безнаказанно нарушает лишь тот, кто эти правила и придумывает.

Вот, что я вам скажу, — вздохнул Данте. — Человеку, если он живой, следует опасаться всего. Душа против него, конечно, слабее, но это не значит, что она менее опасна. Бесы тоже не все одинаковы. Кто-то не станет связываться, а кто-то может открыть настоящую охоту. Если оказались здесь, то не стоит ждать у моря погоды, всегда надо перемещаться. Даже если цель неочевидна. И никогда нельзя терять надежду. Надежды нет только у мертвых. Ферштейн?

Ага, — хором сказали люди, а души вздохнули еще тягостней, чем Данте.

Может быть, конечно, это не очень важно, но свое перемещение нужно начать с поиска места, где есть корм и вода. Если вам это интересно, — и не прощаясь, личность завернулась в свой саван и ушла в красный сумрак. Постепенно силуэт ее потерялся — слился с окрестностями.

Погоди! — вскрикнул Тойво, словно что-то вспомнив.

Он побежал в том направлении, куда двинулся Данте, но никого не нашел.

Антикайнен вернулся и только развел руками на вопросительные взгляды товарищей.

Может, он продвинулся, и его здесь больше нет, — сказал Мортен.

Или эта была давнишняя его проекция, а сам он уже насиделся на всех облаках и наигрался на всех арфах, обрел свою Беатриче и теперь безмятежен и счастлив, достигнув, наконец, той цели, ради которой, собственно говоря, и родился в свое время на свет.

То ли Охвен это сказал, то ли Илейка это подумал, то ли мне нашептал во сне уставший Велиал.

Я никогда не верил в таинство исповеди. Я не верил в само таинство и в процедуру, как таковую.

На кой черт я должен говорить о своих грехах незнакомому и скучающему попу? Со своими грехами я живу каждый день и каждый день сам себе исповедуюсь. Мне стыдно за свои ошибки, и вовсе необязательно чтобы кто-то, возомнивший себя ближе к Господу, чем я, указывал мне на них.

Ну, а коли вся суть сотворения греха лишь в том, что потом его можно замолить и выбросить из головы, значит, что-то не так в душевном состоянии. Каждый умирает в одиночку, и за грехи каждому воздается индивидуально. Поп рядом на сковороде жариться не будет. Ему своя сковорода уготована.

Страдают несчастные грешники, больно им и нет покоя. Длится такое состояние бесконечно. Нету срока давности.

Но есть черные души, как говорили многие классики, как нашептал мне Велиал.

Человек, раскаявшийся при жизни, обязательно искупится. Воля Господа внезапно выдернет его из Геенны огненной, посадит на облако и даст в руки арфу. Зажигай, чувак. Ну, или чувиха. Ты — просветленный.

Но если на смертном одре, когда, вроде бы, можно подвести итог своим деяниям, а в голову лезут лишь заурядные отмазки, типа: не я такой — жизнь такая, мне приказали и я сделал — ничего личного, все лишь во благо человечества, государства, народа, корешей; тогда кранты. Тогда душа черная.

И нет им прощения, потому что они сами никого не прощали. И нет к ним сострадания, потому что они сами никого не любили, лишь пользовались.

Но вот какая странность, если прислушаться к Велиалу. Черных душ всегда было много, они для бесов — самое лакомство, но неизвестно когда они, вдруг, принялись если и не объединяться — то группироваться. А, уж собравшись в кучу, идут войной на праведников, словно цель у них появилась — изничтожить всех.

Что-то странное в черных душах просматривается, все меньше в них остается того, что вложил Творец. Типа, что-то новое добавлено. Тогда кем?

Тревожно. Муторно. Без светлого будущего.

Звон, звон, звон душу переполнил.

Все, что смог, исполнил.

Клятва не стон, да песня, как молитва.

Дили-дили-дон-дон.

Ох, на сердце крапива, да острая бритва.

Запалила искра, загудели колокола,

Залетела стрела в тихую обитель.

Пламенем пылает пожар и спешит уберечь алтарь

Старый звонарь, Ангел мой хранитель.[25]

7. Черные и Пот

В животе у Илейки заурчало. Он посмотрел на Охвена и спросил:

У вас как тут с едой дела обстоят?

Где перекусить можно, а, марсиане? — это уже Макс, тоже внезапно почувствовавший приступ голода, обеспокоился.

А Тойво промолчал, хотя есть ему захотелось не меньше, чем всем остальным. Просто он был деликатным и вежливым человеком, обученный Соловецким лагерем ко всяким ограничениям.

Мортен, судя по виду, растерялся.

О, блин, я и позабыл, что люди без еды и питья очень быстро в души превращаются, — сказал он. — Сами-то мы как-то не очень.

Святым духом питаемся, однако, — то ли пошутил, то ли всерьез добавил Охвен.

Придется голодать? — тяжко вздохнув, предположил Илейка. Глаза у него сделались печальными-печальными.

Мортен вопросительно посмотрел на своего старшего товарища и после утвердительного кивка начал карабкаться на ближайший валун. Беса на нем не было, то есть этот кусок скалы был необитаем по неизвестной причине.

Молодой викинг спустился тогда, когда прочие товарищи уже всерьез начали считать, что он там провалился, либо улетел в далекие дали. Всем своим видом он давал понять, что увидел нечто важное и определяющее.

Ну? — спросил Охвен.

В общем, так, — ответил тот. — Держаться правее ям с грязью — будет жаровня. Если удастся ее обогнуть, то там должно быть то, что нам нужно. То есть, не нам, а людям. Еда. И питье.

В общем, направление движения вырисовалось. То ли на запад, а, может быть, и на восток. Это было не страшно — можно по ходу движения сориентироваться.

Охвена смущало несколько факторов, с которыми нельзя было не считаться.

Во-первых, там, где много грязевых ям, там всегда пасутся условно неисправимые, то есть черные, души. Несмотря на то, что каждый умирает в одиночку, эти бросаются гвалтом, и никак с ними не договорится. Вычисляют, падлы, тех, кто не как они, и рвут их на части, чтобы потом эти части предложить бесам, которые в скоплениях душ всегда присутствуют. Они сидят на камнях в свободное от работы время и поедают подношения. Поддерживают свои силы, чтобы, заступив на очередную вахту, мучить грешников с прежним энтузиазмом.

Конечно, вкуснее для них не те, кто чуточку Господней искры в себе содержит, но привередничать не приходится. Черные души теперь на десерт. Их отчего-то валят не так уж и часто. Организованней они стали, что ли.

Стало быть, следует опасаться нападения. Не привыкать, конечно, но с живыми людьми все непросто.

У душ по причине естественной среды пребывания, крови нет. Они сами и есть кровь, только в другой формации. Люди не вполне подготовлены для этой среды, то есть для них все совсем неестественно. Можно им проливать кровь, или нельзя — это науке неизвестно. Наверно, все-таки нельзя.

Если же на человека нападают с враждебными намерениями, то кровопускание очень даже возможно. И что тогда будет? Копец будет.

Бесы за каплю живой крови родину продадут. Ну, а черные души возрадуются самым мазохистским образом и будут эту кровь выцеживать по миллиграммам.

Есть возможность, конечно, что ничего не случится, но по реальной оценке на это уповать не следовало.

Теперь, во-вторых.

Мимо жаровни пройти невозможно. Бесов там поблизости — как собак нерезаных. Схватят любую душу неприкаянную и втолкнут на самую середину сковороды — пущай подрумянится. Люди к такому обращению не приспособлены вовсе. Спекутся, к лешему.

Обойти, конечно, можно. Но размеров жаровен не знает никто. Все-таки Геенна огненная. Человек запросто исхудает настолько, что толку от него не будет никакого.

И в-третьих, совсем необязательно, что попадут они туда, где можно едой разжиться. Таких мест становится все меньше и меньше. И на то есть причины, о которых говорить можно лишь, оказавшись поблизости.

Братцы, — сказал Илейка. — С черными душами я разберусь. Есть пока во мне силушка, что Иисусом и Андреем была дана[26]. Руки тряпьем обмотаю, чтоб кулаки не ссадить — тогда подходи, братва.

Появилась у меня задумка, как жаровню обойти, — заметил Тойво. — В шюцкоре нас тому не учили, но аналогии составить можно[27].

А я найду любую еду, где бы она ни была упрятана, — добавил Макс. — В ментовке такому не учат, тут жизненная позиция важна.

Делать нечего, надо попытку пытать.

Охвену и Мортену тоже следовало беречься: если они сгинут — не будет у людей проводников в этом безобразии.

В общем, получалось, что приходилось надеяться только на случай. Господь не выдаст, свинья, как говорится, не съест. При мысли о съеденной свинье желудки у людей спели оригинальную заунывную песню. Хорошо, что она оказалась короткой.

Кулаки себе обмотали все, за исключением, понятное дело, викингов. На это ушло нательное белье Илейки и частично Макса. Тойво и так был одет совсем не для приема в местном бомонде. Люди получились, как бедуины во время бури в пустыне. Но исходя из того, что смысл последнего словосочетания теперь навечно привязан к США, правильнее будет назвать «как бедуины в песчаной буре».

Они пошли в направлении скопища ям с грязью. По ходу движения Мортен разъяснил, что это такое и откуда они взялись.

Неспроста, оказывается, совсем недавно Охвен швырнул злобного одиночку с переломанной шеей в такую зловонную воронку. Так поступают, в основном, все, от одних душ до душ других. Ибо если жертву, которая перестала шевелиться, не скормить бесу, а просто бросить посреди поля, то на этом месте очень скоро возникнет такая вот лужа с грязью. И потом полезут из нее другие души, чье существование где-то там на необъятных просторах прекратилось по причине учиненного с ними насилия.

Поэтому правило не оставлять неприбранную душу без всяких признаков моторики, крупной или мелкой, обрело статус закона. Выброшенная же в лужу выпотрошенная до полного неприличия душа просто растворится в уже имеющейся грязи. Все довольны. Можно дальше страдать и мучиться.

О, как все запущено! — подивился Макс, другими глазами взглянув на целую россыпь грязевых ванн по пути. — Поле боя.

Ну, это еще с тех времен, когда ангелы воевали, — пояснил Мортен.

А с кем они воевали? — опять же поинтересовался майор.

Так между собой, — ответил Охвен. — Междоусобица.

Он не стал вдаваться в подробности, что дело было давнее, дело было запутанное. Вроде бы каждая душа может узнать, что душа пожелает, однако это не всегда так. Единое информационное пространство, вроде бы, единое, но некоторые моменты сокрыты. Будто бы табу.

Это, конечно, касается только совсем нематериалистических вопросов, например, зачем Господь замутил весь этот эксперимент, или куда, собственно говоря, делся сам Творец и тому подобное.

Захочешь узнать, положим, кто убил некоего Немцова. Ответ уже на блюдечке. А захочешь имя Господа выяснить — не тут-то было. Сам ищи в литературе, сам анализируй и сопоставляй — авось что-то и найдется.

Это, конечно, только к душам относится. Люди могут лишь гадать, мозг напрягать, им ничего просто так не дается. Хотя многие, конечно, догадываются о фамилии заказчика убийства некоего Немцова, только молчат. А иначе заказчик их самих прибьет или в тюрьму запихает.

Макс, подумав так, расспрашивать прекратил.

Вовремя, как выяснилось, прекратил.

На них чуть не накатила волна крепкого вида душ с совершенно бездушными глазами. Волна сначала поднялась из красного мрака, потом приблизилась, а потом понеслась в атаку. Немедленно на ближайший валун забрался бес, уселся, как дракон, и принялся ждать, когда ему принесут еды, кашерной, по его понятиям, либо не очень.

Демон, он же бес, был так себе — обслуживающий персонал. Имя его было невыразительное, не Азазелло, какой-нибудь, не Кадиал, а так — Пот. В увольнительной на Земле он был всего пару раз, да ничем путним не отметился.

Разок подселился к семинаристу, мечтавшему о властной руке, которая в женских монастырях владыка, да того прихожане камнями забили. Потом порезвился с судейскими бумагами, меняя в них порядок слов, но судья быстро его вычислила и приговор оставила без изменения: деньги отобрать, людишек в острог, а подлеца — повесить. Хотя задумка у беса была очень красивая.

Пот не очень ориентировался в живых человеках, поэтому нисколько не смутился, когда заметил, на кого, собственно говоря, идет охота. Пятеро душ, трое из которых перемотаны тряпьем. Может быть, проказой по жизни страдали, да так здесь и обозначились? Вот бы им удалось завалить кого-нибудь из этой набегающей на них «черноты»! Так бесы про себя величали черные души, сочные и богатые вкусовыми оттенками. Хотя «праведники», как правило, разрознены. Этим словом принято было называть раскаявшихся. Нет, не судьба им, верно, черных больше в полтора раза, и выглядят они злее и упитаннее. Шутка. Выглядят они большими.

Нападавших было около восьми персон. Они бежали молча и свиньей.

Макс, Охвен и Мортен отошли в одну сторону. Тойво с Илейкой, не сговариваясь — в другую. Этот нехитрый маневр несколько озадачил врагов и, по крайней мере, сбил их воинский порыв. Они чуть сбились с шага и тоже разделились на две неравномерные группы.

Шесть душ устремилось к двум людям. Парочка особо тупых — к викингам и Максу.

Охвен не стал дожидаться, когда до них добегут, сделал несколько хромых шагов и незаметным движением пронзил разом обоих врагов доставшейся от Велиала остью. Те немедленно повесили головы и перестали трепыхаться. С ними справиться оказалось просто, гораздо сложнее было вытащить ость из поверженных.

Пока он возился, Мортен и Макс пошли на помощь своим товарищам.

Илейко, оскалив зубы — хотя под повязкой этого не было видно — встретил прямым ударом самого резвого. Тот, как бежал вперед очень быстро, так очень быстро и улетел назад. Прочие «черные» едва успели от него увернуться.

Такое развитие событий не вписывалось в сценарий.

Пота на камне пробило в пот от того, что он увидел дальше.

Тойво отодвинул в сторону примеривающегося к выпаду Мортена и в изящном прыжке подбил ноги самому первому, который сделался таковым после улетного выхода из борьбы лидера «черных». Тот неловко упал, а ливонец уже не дал ему подняться: как молотом он опустил кулак прямо на голову врага. Голова треснула и развалилась на части.

Воинственные души остановились то ли в недоумении, то ли в испуге. Однако столько в них было давно укоренившейся жесточайшей злобы против всех вокруг, что об отступлении не было даже мысли.

Эту злобную ненависть почувствовали все, даже облизывающийся Пот, который мечтал: вот было бы лакомство! Макс еще успел подумать, что это, вероятно, бывшие менты, по увольнению со службы сделавшиеся одинокие и никому не нужные, отчего опасные для окружающих, как те снова напали.

Тойво перехватил руку ближайшего к себе «черного», но тот, извернувшись, ударил другой рукой. Финн едва успел подсесть под удар и удивился искусности своего врага. Душа снова попыталась нанести выверенные выпады кулаками, справа-слева в голову и сразу же в довершение справа в корпус. Антикайнену пришлось отбиваться, отчего не пришлось атаковать самому.

Но это сделал Илейко. Он схватил «черного» за лицо, поднял над землею, перехватился обеими руками за его голову и начал размахивать им, как дубиной, потчуя прочих врагов так, что те разлетелись по сторонам, словно кегли.

Один, перевернувшись через голову, попытался бежать, но Мортен прыгнул к нему на спину и резким выпадом сломал шею. Прочих двоих заколол подоспевший Охвен.

Души бессмертны. Но при некотором стечении обстоятельств, когда им наносится урон, несовместимый с жизнью в бытность их людьми, они перестают шевелиться и, вообще, хоть как-то реагировать на происходящие события. То есть, душа перестает быть функциональна здесь, где ее, так сказать, поставили в невыносимые для бытия условия, а начинает функционировать где-то там, вылезая из лужи с грязью, мучаясь перенесенной болью.

Эй, свиномордый, жрать хочешь? — спросил Охвен беса.

Что за вопрос, мон шер, — ответил Пот. — Тащи.

Старый викинг показал Илейко жест, который тот расценил правильно. Ливонец до сих пор сжимал в руках душу, искушенную в рукопашных схватках. Он размахнулся и швырнул «черного» на камень.

Бес ловко поймал подношение, облизнулся, зачем-то провел когтистой рукой над головой своей жертвы, и принялся есть, закатывая от удовольствия маленькие глазки. Наверно в недвижимой душе кости были не очень прочные, либо акульи зубы беса были мощные, но Пот откусывал гигантские куски без видимого напряжения и так же легко их пережевывал. Раз — и полруки отъел, два — и плеча не стало. И никакой крови по сторонам.

Смотреть было неприятно. Люди, совершенно подавленно отвернулись. Если бы было что, кто-нибудь обязательно бы блеванул.

Ах, Мортен, чуть не забыл! — досадливо сказал Охвен и добавил. — Беги, приведи ее.

Молодой викинг сейчас же умчался в направлении, откуда до этого появились враги.

Ну, раз убежал, значит, надобность такая. Люди отходили от первой схватки. Тойво нервно почти бесшумно рассмеялся, изобразив, как Макс, который, в общем-то, даже не замарался в столкновении, махал руками, делал выпады ногам, при этом оставаясь не у дел. Макс хотел возразить, но Охвен предостерегающе поднес указательный палец к губам.

Людям нельзя разговаривать в присутствии бесов, иначе они как-то определят, что те — живые, а это уже не приведет ни к чему хорошему.

Ну, молчание — золото.

Вскоре появился Мортен, который тащил за собой кого-то или чего-то. По приближению все заметили, что это кто-то. К тому же женского пола — молодой викинг волок ее за длинные волосы.

Там, где «черные» в войну ударяются, есть всегда душа женского пола. Она то ли вдохновляет их, то ли как-то направляет. У нее всегда длинные волосы, и по прошлой жизни она сука. Ну, то есть, без любви жила, и такое житие ей было по сердцу, — объяснил Охвен. — Здесь она не нужна.

Свиномордый, еще будешь? — это уже Мортен спросил беса.

Пожалуй, можно, мин херц, — откликнулся Пот, только что умявший без остатка первое блюдо. — Подноси.

Черная душа женского пола неприятно окрысилась. Хотя мало найдется людей и душ, которые бы видели, чтобы кто-то окрысился приятно. Никто и не заметил, как Охвен ткнул ее остью прямо в то место, где у живых билось сердце, подхватил обмякшую тушу, простите — душу, подошел к камню и передал Поту. Руки у того самым волшебным образом при этом изрядно удлинились.

Мортен скомандовал жестом, и остальные души, выведенные из местного употребления, побросали в ближайшую лужу с грязью. Булькнули все.

Бес, расположившись на камне, перед тем, как есть, снова провел когтями над головой у души. Это удивило Макса, но он, понятное дело, промолчал.

А я бы не промолчал. Во всяком случае, сообщил бы об этих своих наблюдениях своим товарищам. Не следует пренебрегать мелочами, они всегда рискуют перерасти в большие неприятности.

Велиал, подлец, терял свою актуальность, его ночной морок делался все слабее и слабее. Его дневной морок практически изошел на нет.

Я дышал ингалятором, глотал таблетки против сгущения крови, махал руками и ногами, якобы совершая дыхательную гимнастику. Федос, первый день кризиса не отходивший от меня, позволил себе уединиться в другой комнате и сладко, по-кошачьи, выспаться.

О том, что где-то есть Охвен, Мортен, Илейко, Тойво и Макс, я никому не говорил. Много в нашем мире всяких проходимцев, у которых голоса в голове. Встречаются среди них и шизофреники, и алкоголики, и сверхчувствительные персонажи, способные слышать телевизор с постыдными криками Соловьева из соседней девятиэтажки. Я же был просто фантазером.

Мое воображение никому не мешало, своими фантазиями я не привык с кем-нибудь делится. При общении с корешами или родственниками, так уж сложилось, мне всегда была отведена роль слушателя. Мало кто относился к моим замечаниям серьезно, предпочитая умозаключения надутых пижонов — соседей или вовсе случайных людей.

Да это, собственно говоря, меня нисколько не тяготило.

Велиал, пожиратель душ, тоже был еще тот советчик. К его словам нельзя было относиться с доверием. Но он был настолько слаб, что даже наш кот Федя на него никак не реагировал. Считается, что кошки способны видеть в двух измерениях: в нашем — где президент Путин, и в другом — где домовые и баннушки, а президент совсем не Путин. Трудно сказать, какое измерение истинное. И то, и другое созданы Творцом. Нам в их реальность ходу нет.

А вот поди-ка ты — есть. Три человека и две души тому подтверждение. И я — наблюдатель. Фантазия? Ну, пускай будет так.

Им тоже в нашу действительность путь, что называется, заказан. Случаются, конечно, прорывы, но это так — частности. Однако мы не можем не влиять друг на друга. Если какая-то шняга происходит у нас, то и у них она аукнется. И наоборот.

Однако должно быть что-то, нас объединяющее, что-то, присущее, как и им, так и нам. Или даже не что-то, а кто-то. Кто-то, влияющий на наш мир, где прячется в Валаамском бункере президент Путин, и их мир, где, как уже упоминалось, нет никаких президентов, тем более, президента Путина, зато бесов в изобилии, и мертвецов — пруд пруди, и полное безвременье.

8. Перед входом в Геенну

Обожравшийся Пот щурился на марсианский пейзаж и слабо трепыхал своими крыльями, словно пробуя, будут они удерживать его потяжелевшее тело, либо нет. На пятерку копошащихся, как ему казалось, внизу под камнем душ он внимания не обращал. Мало ли этих Донов Педро?[28]

Не заметил он также грозную ость, которой ловко орудовал Охвен, хотя это должно было его чрезвычайно насторожить: очень-очень редко встречались среди душ герои, способные лишить адской жизни беса, пусть даже самого захудалого.

Да, вообще, он ничего не заметил, потому что сначала был увлечен разыгравшимся возле его ног поединком, потом опасением, что нечаянно нагрянут старшие бесы и лишат его заслуженной порции деликатесов, а потом ему сделалось отчаянно лень.

Эй, свиная морда, — обратился к нему Охвен. — Вопрос к тебе.

Ну? — ответил он без всякого воодушевления.

Мы пройдем мимо жаровни на ту сторону?

Конечно, — бес ухмыльнулся во всю свою акулью пасть. — Какие проблемы?

Проблем, конечно, не было. Все, даже неискушенные в местных нравах люди, понимали, что Пот лжет. Точнее, брешет, как говорили раньше, словно Троцкий.

Да мы и не сомневались, — сказал Мортен. — Чего расселся? Вали отсюда. Будто черные души на обед для тебя в новинку. Можешь нас не благодарить.

Пот поднялся на ноги и собирался уже лететь, как некая мысль промелькнула у него в голове и тут же куда-то делась. Он попытался снов ухватиться за нее, но не получалось.

Эй, что ты там про обед говорил? — спросил он у Мортена и тут же догадался, что, собственно говоря, его смутило.

Все реже и реже он получал на пресловутый обед, не говоря уже о завтраке и ужине черную душу. Дело не потому, что их сделалось меньше, а потому, что они сделались организованней и в противостоянии с раскаивающимися грешниками зачастую побеждали. Бесов много, все есть хотят, но нет беса, который бы не хотел вкусно поесть.

Может быть, эта пятерка душ, без сомнения — кающихся, могут давать хоть немного, хоть нечасто, но пищу, столь вкусную и полузабытую. Бесы сами по своей бешеной природе — греховодники. Им и пища такая же, греховодная, в радость. Что толку с праведника? Только калории, никакой добавки. Противно, право слово.

Ну, как эти внезапно сбившиеся в кучу души какого-нибудь другого беса угостят? Тот к ним привяжется, будет кататься, как сыр в масле. А молчать эти праведники не собираются. Тогда зачем отдавать их в лапы кому-то еще?

В любом случае, он ничего не теряет. Ну, завалят их в конце концов — так и пес с ними! Зато еды можно будет вкусить, как когда-то!

Нам потребно на ту сторону от Геены вашей, так сказать, огненной пройти, — сказал Мортен. — А с тобой, либо с кем другим — нам без разницы.

Зачем же с кем-нибудь другим! — непритворно возмутился бес. — Я и есть для вас самый лучший проводник. Сколько себя помню — всегда примерным истопником был.

Далее Пот пустился в рассуждения, как он их проведет, как их никто не учует, как по выходу они будут биться с целой армией черных, всех победят и накормят его, Пота, от пуза.

Максу очень хотелось высказаться, он чуял подвох в каждом обещании, но Охвен показал ему кулак. А потом он тоже самое сделал и в отношении Тойво и Илейки. Вероятно, и у тех языки чесались.

Мортен решил прервать пустое бахвальство беса и махнул ему рукой:

Проваливай. Будь возле врат в Геенну. Мы тебя найдем.

Пот немедленно поднялся на крыло и улетел, будто его и не было.

Положим, сейчас они находились всего лишь в круге первом, где не самые грешные грешники маются. Может быть, и Геенна у них тоже в эдаком щадящем режиме?

И Мортену, и Охвену не раз доводилось бок о бок с прочими душами жариться на сковороде, кипеть в смоле и получать все прочие прелести, охотно предлагаемые бесами. И вырваться из негасимого пламени можно было лишь тогда, когда душа больше не в состоянии возвращаться к первоначальному состоянию, то есть, реанимироваться.

Ну, а потом — вылез из грязи, отряхнулся и дальше страдай. Возможно скоро случившийся поблизости бес с крюком выдернет из сплоченного коллектива грешников, мающихся в кроваво-красном мареве, и опять запихнет за врата другой Геенны. Этих жаровень кругом — пруд пруди.

Какой кошмар! — сказал Илейка.

И не говори, — вздохнул Охвен, поведавший товарищам печальную песнь огня и пламени.

А мне подумалось, что пройти через Геенну все-таки можно, — задумчиво проговорил Тойво. — Данте как-то ходил, насколько мне не изменяет память.

Мортен поднял вверх указательный палец, на некоторое время задумался и продекламировал:

«Мы шли с десятком бесов; вот уж в милом

Сообществе! Но в церкви, говорят,

Почет святым, а в кабачке — кутилам.

Лишь на смолу я обращал мой взгляд,

Чтоб видеть свойства этой котловины

И что за люди там внутри горят.»[29]

Когда имеется безграничный доступ ко всей накопленной на Земле информации, можно позволить себе найти и озвучить ничтожную ее часть.

Боюсь, что о многом Данте умолчал, — заметил Охвен.

В самом деле, живому человеку пройтись поблизости от кипящей лавы, где повсюду разлетаются брызги расплавленной смолы, это то еще удовольствие. Да еще бесы по природной своей зловредности запросто могут пихнуть — что тогда делать? Ну, души-то, понятное дело, бессмертный продукт. Вот человек как раз наоборот.

Нет, пройтись за вратами Геенны с экскурсионной, так сказать, целью — фантастическое мероприятие. Фантастическое по причине своей невозможности. Вряд ли кто на такое отважится.

Ладно, товарищи, — сказал Тойво. — Не стоит вешать нос и стучать ушами по щекам. Для нас важно оставаться невредимыми до встречи с этим Потом. И еще очень важно, чтобы он явился один, а не с друзьями.

Ну, в этом можно не сомневаться, — усмехнулся Охвен. — Друзей среди бесов нет по определению. Как и среди душ. Но у них нет и единомышленников, чего теперь нельзя сказать в отношении черных.

Ай, в любом случае, нам деваться некуда, — махнул огромной ручищей Илейка. — Коли не пойдем — помрем с голоду. Коли пойдем — еще повоюем.

Макс, не принимавший участия в беседе, сконфуженно вздыхал. Он очень боялся бесов: те выглядели, как самый худший кошмар из его детства. Они были страшнее даже самых страшных чученов, с коими ему довелось общаться с помощью автомата и гранат[30] на расстоянии выстрела или броска на поражение. В очередной раз он себя укорил: нахрена он сюда сунулся?

Но делать нечего. Теперь есть то, что есть только теперь. Так и дышать.

После краткого совещания решили идти вперед. И идти решили гуськом. Первым — Мортен, последним — Охвен. Между ними — как получится.

Зарева над Геенной не наблюдалось никакого. Понятное дело для марсианской атмосферы. Но и стоны, и вопли по мере приближения не доносились ни громче, ни насыщенней. Это было странно.

Встречные-поперечные души, которые бесцельно болтались по ходу движения, через одну голосили во все связки, через две — стенали во все легкие. Но в месте, где концентрация грешников была весьма высокой, и все они испытывали недюжинные физические страдания, и ор, стало быть, должен раздаваться — закачаешься! Однако — ничуть не бывало.

Почему? — спросил пытливый Макс, приотстав, у Охвена.

Ну так бесы первым делом язык калеными клещами вырывают, а вторым делом в горло смолу полуостывшую льют. Не больно-то покричишь, — совсем неохотно ответил тот.

Фашисты! — ахнул майор.

Менты, — поправил его старый викинг.

Макс, поперхнувшись, закашлялся. Понахватались грешники информации из последних дней Земли!

Ему довелось пережить Апокалипсис. Ну, или кару Господнию — Макс не особо ориентировался в названиях катастроф. Был Потоп в допотопные времена, точнее, после таковых. Выжили те, кто в рамках программы «каждой твари по паре» прошли фейс-контроль на ковчег под руководством капитана Ноя. Ну, по легенде, конечно. Выжило, поди, на самом деле гораздо больше народу. Но, следует признаться, гораздо меньше, чем жило до этого.

А потом случилась вторая катастрофа. Господь остановил время, как таковое[31]. Когда Он разобрался со своими делами, то время запустил обратно. Довольно много народу, оказавшееся по естественным причинам в несоответствующей для жизни среде, погибло. Оставшиеся в живых начали убивать друг друга.

Сначала он думал, что выжили — не те, кто должен бы. Но потом понял, что восставшие люди разделились на группы, которые вполне похожи на встречающиеся здесь: кающиеся и черные. Разделение на тех и других в природе неизбежно — и в мертвой, и в живой.

А как было просто думать, что во всем цивилизованном мире все хорошо. Это Ельцин, нехороший человек, подложил по слабости ума всему миру свинью, когда назначил бандита Путина своим преемником. Вот этот Путин и довел мир до каления, а потом до завершения.

Так считать было просто, но на самом деле — примитивно.

Весь мир начал изворачиваться в спазмах, когда ересь обозвали поганым словом «толерантность», женщины, не умеющие любить, начали рулить целыми государствами и разлагать эти страны, некогда пристойные для жизни.

Откуда вся эта дрянь всплыла? Оттуда, мой мальчик, сверху.

Сверху только Господь. Не, Он на такое не способен. Это Самозванец.

Макс отвлекал свой страх и свое же чувство голода от того, чтобы те выбрались на поверхность. Он больше не приставал с вопросами к Охвену, уныло шел след в след за Илейкой и не думал, что их ожидает впереди.

Пейзаж вокруг не менялся. Ни деревца, ни кустика, ни камушка под ногами. Красная пыль, поднимающаяся от миллионов миллионов бредущих куда-то ног. Встречные души с провалами ртов, открытых в крике, заломленными руками и безумным ужасом в глазах.

Чем ближе они подходили к закрытым вратам Геенны, тем меньше встречалось путников, прохожих, прогуливающихся. Макс, шагая, едва не налетел на широкую спину Илейки, когда тот остановился.

Товарищи, надо продумать наши действия, пока у нас есть право голоса, — это заговорил Тойво.

Я не вполне уверен в наших действиях, — сказал Охвен.

А я думал, но ничего не придумал, — поддержал его Мортен.

Ну, чтобы я не предполагал, но все упирается в доверие к этому Поту, — проговорил Илейко.

Но этой твари доверять нельзя, — добавил Макс. — Век воли не видать. Сдаст нас при первой же возможности.

Тойво поднял руку, призывая соратников к тишине. Это было невозможное занятие. Даже если бы люди не только замолчали, но и перестали при этом дышать, все равно несмолкаемый гул давил бы на перепонки.

Когда мы резали их благородия в снегах калевальских лесов, а потом я дорезал прочих «товарищей» из ГПУ в питерских болотах, мне на ум всегда приходило то, чему давно научили нас в школе шюцкора, — сказал Тойво, не дожидаясь всеобщего внимания. — Самое ненавистное качество врага — это высокомерие. То есть, гордыня, если по-библейски. Гордыня порождает либо глупость, либо трусость.

Потом он объяснил, что высокомерные и глупые верят в то, что они неприкасаемы и даже бессмертны.

Макс сразу вспомнил любых дэпээсников, пэпээсников, собровцев, омоновцев и иже с ними. Ума маловато, хамства многовато. Бессмертные и неприкасаемые.

Тойво меж тем прояснил, что высокомерные и трусливые предпочитают отдавать приказы и распоряжения, которые бы тешили их непомерное эго, сами же оставаясь в зоне недосягаемости для любых неприятных случайностей.

Макс ухмыльнулся: практически любой начальственный мент, либо начальник над ним, либо начальник над начальником, либо — ах, вовсе президент — все подают голоса из бункеров.

Вторых, трусливых, можно испугать, подкупить, либо смертельно заинтересовать, — сказал Антикайнен. — Первых же, бессмертных, можно только очень сильно испугать. Тогда возможно какое-то сотрудничество. Давайте прикинем, кто по жизни этот Потц?

Что? — удивились все без исключения.

Ну, Пот — Потц, какая разница? — ответил озадаченный Тойво.

Что? — повторили вопрос души.

А, в смысле не по жизни, а по манере поведения, — догадался красный финн.

Весь народ, включая и самого Тойво, принялся совещаться. Пришли к выводу, что бес — это ярко выраженный первый тип. То есть, типично просматривающийся первый архетип.

Что это такое? — спросил Макс.

Ну, как бы тебе это объяснить, мой друг, — сказал Илейко. — Просто слово такое красивое: архетип. Это то же самое, что тип.

Охвен и Мортен переглянулись между собой. Майор лишь махнул рукой: что тип, что архетип — дальше-то что?

А дальше я включу свое обаяние, если, конечно, уважаемый викинг позволит попользоваться его волшебным копьем, — пояснил Тойво.

Не копье, а ость, — пробормотал Охвен, но оружие передал.

Они пошли дальше, по мере приближения к вратам замечая, как через невысокий двухметровый забор иной раз перелетают в разные стороны сумрачные тени. Не нужно было обладать особым дедуктивным методом, чтобы понять, что это разлетаются по своим бесовским делам бесы, будь они неладны.

В некотором отдалении от врат, до сих пор закрытых, их поджидал Пот собственной персоной. На этот раз он расположился не на камне, ввиду отсутствия таковых, а на одной поверхности с приближающимися к нему людьми. Бес ухмылялся во всю свою свиную морду и в этот момент очень походил на героя Милляра из старой экранизации Гоголя[32].

Душ в Геенну обычно сгоняли скопом при помощи нехитрых подручных средств — кнутов. Врата по такому случаю открывали. Крючья и прочие зловещие штучки использовались уже непосредственно внутри. Окочурившихся и уже неспособных мучиться грешников тоже выносили через них.

Этот вход использовался реже всего. Может, потому что на окраинах круга первого кандидатов на испытание огнем болталось мало, или по какой иной причине — но открывались эти врата нечасто. Все это было на руку как Поту, так и заинтересовавших его душ.

Что задумал коварный бес, осталось невыясненным. Вряд ли он собирался действительно провести маленькую группку мимо пламени. Может быть надеялся, уложив всех на сковородку, продвинуться по служебной линии и заделаться кем-нибудь иным, нежели истопником? Пес его знает.

А вот и я, ваш проводник! — не переставая ухмыляться, сказал Пот. — Врата открыты — только толкнуть. Поспешаем.

Да ты что, Потц, одичал совсем! — не дав Охвену или Мортену заговорить, решительным тоном произнес Тойво. — Умаялись мы, передохнуть требуется.

Это можно, — ответил бес и, вдруг, насторожился. — Это что такое получается! Смертный пробрался к бессмертным? Как же так? Неспроста слух про гибель Велиала прошел?

Он мог, вероятно, говорить еще долго и вполне себе рассудительно, но красный финн во мгновение ока оказался поблизости и ловким отработанным движением воткнул ость в основание бесовской шеи.

Это что же такое получается! — возмутился Пот.

Повторяешься, Потц, — зловещим шепотом произнес Антикайнен. — Сейчас надавлю чуть сильнее — и эта штука войдет тебе аккуратно в мешок, который у нормальных людей сердцем зовется. Повторишь путь Велиала.

Не надо давить! — испугался бес. — Вас же мигом мои кореша накроют!

Ага, и еще одну ость по обычаю предоставят, — это уже Охвен вступился. — Ну, а дальше мы как-нибудь управимся.

Караул, — потерянным голосом произнес Пот. — Скажите этому смертному, что у вас все равно нет никаких шансов. И еще скажите, пусть не колет. Мне не хочется ни перед кем раскрывать свое сердце.

Народ окружил беса и всем стало казаться, что не такой уж он и большой. Страшный — это точно, но от этого опасность его как-то не возрастала.

В общем, вон тот могучий дяденька пойдет рядом с тобой и в случае любого, даже самого мало-мальски случайного случая, проткнет тебя до самого хвоста и шею на всякий случай переломит. А что случится, коли человек тебя убьет?

На Землю отправлюсь бесплотной тенью на веки вечные пока она не лопнет, как арбуз.

И твои потцоны тебя вспоминать будут со злорадным смехом, — дорисовал картину Тойво. — Так что, Потц, веди нас осторожно и трогательно. Может быть, на той стороне побалуем тебя черной тушенкой.

Он имел в виду — «душенкой», но и так все правильно поняли.

9. Геенна огненная

Врата, действительно, оказались незаперты. Петли не скрипели, охраны поблизости не наблюдалось.

Охвен на всякий случай сделал для людей предостерегающий жест, чтоб молчали, но те и без этого усвоили правила нахождения в местах скопления бесов.

Пот первым высунул морду на неохраняемую территорию, осмотрелся и кивнул всем остальным: пошли. Ость в основании шеи ужасно его раздражала и была болезненна, но за нее держалась огромная ручища человека Илейки. Так что бес ощущал себя полностью в людских руках.

Макс, расставшись с еще одним рукавом своей рубашки, накинул его на оружие, торчащее вверх и вбок, словно чехол. Теперь могло показаться, что бес идет в обнимку с неким музыкальным инструментом. И еще могло показаться, что бес теперь поводырь, потому как Илейко, удерживаясь за его плечо, шел за ним след в след.

Да, компания была весьма колоритная.

Они все зашли внутрь, и врата немедленно сами бесшумно захлопнулись. Макс на всякий случай проверил, откроются ли они снова, или же для этого нужен секретный код. Оказалось, вполне себе легко открываются, уходи — не хочу.

В огромных котлах, обложенных чем-то, напоминающем каменный уголь, почти впритык варились на медленном огне мычащие от боли грешники. На устроенных по окружности камнях прыгали бесы с жуткими крючьями в руках. Каждый демон обслуживал несколько камней — с десяток — он перепрыгивал с одного на другой и, орудуя крюком, вытаскивал сваренную до готовности душу. Деловито осмотрев ее на предмет потери необходимых для сохранения способности к самостоятельному шевелению качеств, он бросал ее обратно в котел, либо наружу, чтобы душа немного оклемалась.

Бесы были поглощены своим занятием, в которое, чувствовалось, они вкладывали все свои души. Души мычали, глаза у них закатывались или бессмысленно вращались, они задирали вверх руки и по ним бил кнутом какой-то левый бес, которому, вероятно, крюк пока еще не доверили.

Охвен передернулся всем своим телом. То же самое проделал Мортен. Свежи еще были воспоминания о таких вот котлах.

А люди просто холодели от ужаса. Илейко едва не заколол Пота.

Эй, поосторожней, увалень! — сердито прошипел тот. — Полегче на поворотах!

Нурманин, совершенно нечаянно надавивший на ость, ослабил свою хватку. Бес немедленно дернулся в сторону, но его за хвост изловил не потерявший внимание Охвен.

Куды? — просипел он самым злобным сипом, какой только существовал в природе.

Ой, дяденька, не губи, споткнулся я малость, — прохныкал Пот.

Пошел, Потц! — отпустив хвост, еле слышно произнес викинг.

Иду, иду, не извольте беспокоиться.

На них никто не обращал внимания, и они двинулись вдоль котла направо.

Макс, чуть-чуть оправившись от шока, не мог понять, как поддерживается огонь вкруг этого чана. Уголь, если, конечно, это был уголь — просто так не горит. Ему нужен переизбыток кислорода, который обеспечивается принудительной вентиляцией. А здесь и воздух-то весь испорченный, пахнущий серой и содержащий предельную для человека концентрацию углекислого газа. Или здесь другие законы физики?

Может быть, конечно, доля волшебства, колдовства или шайтанства и присутствовала в этих местных раскладах, но всего лишь чуточку.

Выложенные вдоль котла черные антрацитовые камни горели весьма охотно и, напротив, обугливались — то есть, превращались в шлак — совсем неохотно. А потом сделалось ясно, чем же поддерживается их неактивная природная горючесть.

Один из бесов с крюком передал свое орудие свободному демону с кнутом, а сам спрыгнул вниз. Он обежал вдоль нескольких пылающих псевдо-угольных обломков и, обнаружив свежий, только что поднесенный, пристроился перед ним. Камень не горел.

Бес помочился на него вполне по-человечески, следует уточнить — вполне по-мужски, камень занялся веселыми огоньками.

Это что же у них в мочевых пузырях — жидкость для разжигания костров, что ли? Макс подивился, но молчать, понятное дело, не прекратил. Да и очевидной моче-половой системы в бесах он не наблюдал. Ну, положим, ладно с половой — здесь они все одним миром мазаны, — но мочевой! Где у них то место, откуда выливается, как из брандспойта, жидкость для разжигания костров? Тьфу, пакость, что только в голову не лезет.

Зато это наблюдение отвлекло его от того ужаса, что медленно варилось в котле.

О, Пот! — сказал бес, легко обозначив пару приседаний после завершения своего розжига. — Куда горемык тащишь?

Буду на черных менять, — буркнул людской провожатый. — За одного черного пятерых кающихся дают на тех воротах. Жрать хочу.

Брешут, — с уверенностью возразил бес и отвернулся, собираясь вновь запрыгнуть на камень.

Внезапно он будто бы вспомнил что-то.

Ты не опаздывай, — сказал он, впрочем не повернув своей уродливой головы. — Кажется, последний камень занялся.

Когда кажется — креститься надо, — ответил Пот.

Тьфу на тебя, — хмыкнул бес и прыгнул обратно на камень.

Охвен похлопал провожатого по плечу. Ну, понятное дело, истопник — все равно, что уборщик, самая низшая демонская каста. Так уж повелось, и ничего с этим не поделать. Пот в ответ окрысился, а Илейке это не понравилось.

Через мгновение они зашагали дальше, и каждый из группы радовался, что они взяли в заложники самого низшего из всех существующих в мире бесов.

Тойво тоже пытался отвлечься от ужасного зрелища, что представало перед глазами, стоило только склонить голову к левому плечу. Он попробовал анализировать положение, так как анализировать ситуацию пока было невозможно.

Итак, всем главным бесам, так сказать, генералам и фельдмаршалам, соответствует тот порок, который считается причастным к семи смертным грехам. Ну, они символизируют и даже олицетворяют их, каждый — свой.

Бесовский генерал Мамона — это алчность. Люди так и говорили: «набить мамону». Или люди так не говорили. Кто служит Мамоне, даже не помышляя о таковом, жаден и ненасытен в богатстве, не считаясь с моралью, как Яков Свердлов. Причем здесь Свердлов? Так корыстен был и совершенно неразборчив в средствах обогащения. С тем и помер.

Асмодей, тоже лидер на букву «п», потому что отвечал за похоть. Почему-то очень популярный в богемных кругах артистов больших и малых театров и околотеатральных критиков и некритиков. Там, куда разврат стремится вскачь, там Асмодей словно в своей тарелке.

Левиафан почему-то символ зависти. Наверно, потому что большой и страшный. Вообще-то Тойво всегда считал Левиафаном библейское чудовище, которое в море. Типа чуда-юда рыбы кит. У него даже однокашник по шюцкору был по кличке «Левиафан». Не страшный и не завистливый, а просто по фамилии Лебедев.

Так, следующим шел Бельфегор. Этот отвечал за уныние и лень. Ну, понятное дело, фельдмаршал. Лень, конечно, совсем не то, что уныние. Последнее являет собой всего лишь депрессию. Ну, а лень — это отсутствие какой-либо воли. Хотя результат у них один и тот же: потеря смысла жизни и способности эту жизнь хоть как-то контролировать. Суицидальная область у Бельфегора. Прямо-таки, саморазрушающая территория влияния.

Вельзевулу отведена роль главного по чревоугодию. Странно. Может быть, потому что он — повелитель мух? Вельзевул, он же Баал, самый близкий к огню демон и второй по могуществу. Черт, чего только в голову не залезет!

Такую классификацию как-то предложил проповедник Мартин Лютер. Ян Гус поддержал. А через несколько веков другой Мартин Лютер, который Кинг, добавил что-то типа, коли Господь ставит храм, совсем рядом и дьявол размещает свою часовню.

Тойво, задумавшись, чуть не налетел на Охвена, который шел следом за неразлучной парой — человеком и бесом. Они остановились, потому что Поту приспичило что-то сказать. Антикайнену пришлось ступить в сторону, и он чуть не упал, едва не подвернув ногу. Под нее попал обломок камня, величиной с кулак. Красный финн, не особо задумываясь, поднял осколок и положил его себе в карман.

Это заметил Макс и резко поднял палец к небу, словно изображая крик «эврика»! Даже Пот, готовый что-то сказать, посмотрел на него.

Пока они странствовали по Нимбу майор не натыкался ни на один даже самый крохотный камушек. Валуны, конечно, встречались, но они были большими и по ним скакали бесы. Такие в карман не положишь.

Макс не хотел, чтобы его открытие сделалось известно Поту, поэтому он жестом показал, чтобы тот отвернулся.

Подумаешь, очень надо, — сказал бес и добавил. — Я-то хотел вам, придуркам, сказать, что сейчас у сковород смена караула. Они там пашут не покладая рук, сейчас разлетаться начнут — а тут мы.

Так переждем? — спросил Мортен.

Так переждем, — передразнил его Пот.

Прятаться было совершенно негде, поэтому Охвен предложил всем рассесться и притвориться ландшафтом. Илейка подбил копыта беса и сам сел рядом.

Вот еще! — возмутился демон, но рыпаться не стал. Разлегся и замер, только глазами хлопая, как сыч.

Макс жестом показал Тойво достать из кармана то, что он только что туда упрятал. Антикайнен показал кусок камня, отвернув карман своей арестантской робы. Ну, а больше не требовалось ничего объяснять.

Камень — орудие пролетариата, как сказал один хулиган, ловко сковырнув с поста городового, угодив ему булыжником прямо в темечко.

Все сразу вспомнили, что за воротами Геенны вся поверхность словно бы газон, или поле для гольфа, или площадка для аэростатов. Только без травы. Ровная и плоская, как стол. Не на чем глазу остановиться, ну и не от чего, получается, этому самому глазу радоваться.

Души и люди принялись озираться вокруг, но больше камней не наблюдалось.

Тут сверху пронеслась одна тень, за ней — другая. Разлеталась на кормежку сковородная смена, каждый летел в свою облюбованную сторону. Бесы летели тяжело, задрав вверх мускулистые шеи. В передних лапах они держали по безвольно болтающей руками и ногами душе.

«Спеклись грешнички», — подумал Макс, Тойво и Илейка. Хором подумали. А Мортен и Охвен лишь тягостно вздохнули. Им такое дело было знакомо.

На гигантские сковороды душ бросали не так, как в котел. Им оставляли место для передвижения. Прыжки и всяческие увертки несчастных развлекали бесов. Они также располагались на больших камнях по кругу и орудовали длинными бичами, бросая на раскаленную поверхность любого, кто пытался забраться на ближнего своего.

Здесь расход душ был несколько больше, нежели в котлах: за всеми не уследишь, вовремя из сковороды не выдернешь, чтобы оклемался чуток. Вот и переставали многие души шевелиться.

Приходилось после смены вытаскивать тех, кто уже ни на что не годился, и сбрасывать в ямы с грязью, что тянулись за стеной Геенны. А это дело нелегкое.

Поэтому и менялись «сковородники» чаще, поэтому и ранг и уважуха у них были больше, чем у «котельщиков». Поэтому самые низшие касты, то есть, истопники этих бесов побаивались и даже ненавидели. Пот был истопником, и никто, в том числе и он сам, этого не забывал.

Наконец, чуткое ко всякому изменению ухо поводыря уловило отсутствие шума крыльев, и он хрюкнул.

Что? — спросил, понизив голос, Охвен.

Что — что? — возмутился Пот. — Мы идем, или как?

Похоже, что бес и сам теперь был заинтересован в том, чтобы быстрее провести своих спутников к противоположным вратам, если считать от места их входа. Вероятно, и он сам начал верить в некую слабую возможность пройти всю Геенну таким вот незамеченным.

Что, Потц, стесняешься своих потцонов? — не удержался Мортен.

Тебя бы так! — ответил ему бес и злорадно добавил. — Ничего, я еще спляшу на твоих косточках.

Под хлесткие звуки бичей, перекрывающие мычание грешников, они прошли мимо сковороды, на которой плясали в танце боли и страданий несчастные души. Особо высоко подпрыгивал один мужик, на голове которого была, словно приклеенная, гигантского размера фуражка с непонятным околышем и гербом. Загадочным образом бич сковородника эту фуражку никак не сбивал, даже когда ее обладатель падал на спину или живот. Фуражка, вероятно, была одним целым с этой душой.

Не узнавали Тойво и сотоварищи в этом мужике бывшего смотрящего древней земли Карелии Парфёнчикова, а если бы узнали, то пришли бы в недоумение. Как бы они потом выяснили, на сковородах и в котлах мучились обычные люди. Для прокуроров и приставов а также глав, так сказать, регионов, были устроены другие мучения, вечные от слова вечность. А здесь поплясал, обуглился — и снова вылез из грязи. Броди, кайся, страдай, пока снова на сковороду или в котел не угодишь.

Парфёнчиков как раз был и прокурором, и приставом, да и главой, так сказать, региона. Но, оказывается, все это он делал с душей, не корысти ради, а по природе своей таковой.

Еще писатель Салтыков-Щедрин описал тип людей, которых представлял Угрюм-Бурчеев, солдафон из прокуроров или приставов, да еще и глава города Глупов. Угрюм-Бурчеев был идиот. Вина идиота лишь в том, что он таким уродился. Прочая вина за теми, кому такой пригодился.

Когда осторожные путники, ведомые бесом, начали огибать ужасную сковороду, Пот выдавил из себя вздох облегчения.

Что такое? — сразу поинтересовался Мортен.

Да истопники нас могли заметить, — признался бес. — Потцоны. А я у них на высоком счету. Уж кто-то из них да непременно пристал бы с расспросами. Пронесло.

Истопники, хоть и самая низкая бесовская каста, носились между котлами и сковородами, не жалея копыт. Приходилось таскать топливо, которое централизованно лежало кусками в самом центре этой Геенны. Горючий камень весьма интересного происхождения, о котором Тойво с Илейкой узнали позднее, горел долго, тепла давал много, но его все равно приходилось контролировать.

Отдельно валяющихся никому не нужных камней больше не попадалось. По инициативе Макса у людей на время их шествия появилось занятие. Помимо страха и очень больших опасений за свое здоровье они теперь, как грибники, самым внимательным образом обозревали поверхность вокруг их маршрута. Поверхность была пустынна и изрядно пыльна.

Макс, как творческая натура, придумал еще одно неотложное дело. Посмотрев на рванину, в которой шел Тойво, он жестом подозвал к себе замыкающего Мортена и жестами объяснил: им нужна одежда. И как можно больше.

Во-первых, учитывая скудность ландшафта, вооружиться подручными способами не удастся. Ни копье тебе сделать, ни дубину смастерить. С камнем наперевес много не навоюешь. А вот если этот драгоценный булыжник завернуть, положим, в оторванную от штанов из прочного материала без использования китайских ниток штанину, то поражающая способность камня возрастает кратно трем.

Крести полученным цепом справа налево и потом сверху вниз. Троих черных, как не бывало. Можно также пращу сделать и уничтожать далекостоящие одиночные цели без вреда самому себе.

Ну, а во-вторых, все они, люди, уже изрядно порвали свой туалет на всякие защитные повязки. Скоро не в чем будет идти.

Мортен в общих чертах все понял и показал вверх большим пальцем. Хорошая идея. Вот только, наверно, неосуществимая.

Покойнички сюда прибывают в платьях, которые не изнашиваются и не меняются. В чем пришел за дверь — в том и чалиться приходится веки вечные.

Тем не менее Мортен подбежал к Охвену и рассказал ему о задумке майора.

Черт, — ответил старый викинг. — А я об этом никогда не помышлял.

Что? — сразу откликнулся Пот. — Пока до следующей сковороды или котла не дошли, можно обсудить.

Да нечего с тобой обсуждать, — проворчал Охвен. — Ты в этом все равно ни черта не понимаешь. Вон, прыгаете тут в чем мать родила, ни трусов на вас, ни шляпы. Тьфу, срамота.

Что это вы все заладили: «черт, черт». Обидно, право слово, — скорчил гримасу бес. — Нам скрывать нечего. У нас баб нету. Да и мужиков тоже нету. Красота!

Они прошли еще несколько десятков шагов, потом Пот обернулся к Охвену опять.

Знаю я тут парочку попрыгунчиков. Они многим промышляют. Их даже к топкам не подпускают, а существовать-то как-то надо! Не с голоду же околеть! Вот они и прыгают на Землю: туда-сюда. Заказы берут.

А чего их даже истопниками не берут? Изгои? Или чахоточные? — спросил Охвен.

Сам ты чахоточный, — осклабился бес. — Кровью они питаются. А где ж ее тут взять-то?

Вопрос повис в воздухе. Именно в воздухе, а не в красной атмосфере красной планеты. Я опять лежал на диване, согнув ноги так, что они практически онемели. Зато не болели. Почти.

Лены в квартире не было. Она ушла в магазин. Кот Федос внимательно рассматривал меня. Увидев, что я открыл глаза, он поднялся и выгнул хвост. Ага, кушать они хотят.

Ну, а раз коты хотят кушать и нисколько не беспокоятся о состоянии человека, значит это состояние не смертельно. Температура большая, но это дело житейское — от температуры еще никто не умер. Борется, значит, организм. Старается одолеть китайскую шнягу из Финляндии.

Я дал Феде покушать его любимого корма, а сам вспомнил, как прыгал на сковороде Парфёнчиков вместе со своей фуражкой.

Конечно, было странно, что он терпел муки, как обычный человек. Может быть, он так определился потому что при жизни не алчностью, свойственной его коллегам, руководствовался, а своей непробиваемой глупостью?

Парфёнчиков по природе своей был очень неумным, таким он и оставался всегда. Но весьма трагичных последствий его руководящих решений было столько, что величали его в кулуарах не иначе, как «враг народа». Да и сейчас он еще живой. Хотя, конечно, все относительно, как и время.

Скажет ли Парфёнчиков на своем смертном одре некие слова раскаяния?

«Что-то я сделал не так. Извините.

Жил я впервые на этой Земле.

Я ее только теперь ощущаю.

К ней припадаю. И ею клянусь…

И по-другому прожить обещаю.

Если вернусь…

Но ведь я не вернусь».[33]

Вряд ли скажет. Фуражка помешает.

10. На выходе из Геенны

Еще по пути им дважды пришлось пробираться мимо котлов, и один раз мимо сковороды. По большому счету никто не озадачивался группой, ведомой низшим бесом. Ну, идут себе, значит, так надо. Лазутчиков и диверсантов здесь сроду не видывали. Живые люди, которые самым волшебным образом оказывались вблизи Геенны Огненной, не встречались никогда. Может быть, и были те, кто гуляли по «красной планете», ну да их можно было перечесть по пальцам одной руки. Да еще лишние пальцы пришлось бы отрубить к чертовой матери. И так — со времен сотворения мира.

Нет, конечно, если бы Охвен сотоварищи просто влезли бы на территорию, которую души страшатся более всего, их без всякого сомнения поймали бы и поместили бы к прочим страдальцам — в сковороду или котел. Но бес, даже самый неуважаемый, сделался своего рода пропуском.

Камня нашли всего два. Это помимо того, что нес в своем кармане Тойво. Приличные такие камни, твердые, как базальт и решительные, как гранит. Они просились в дело: хряпнуть кого-нибудь по темечку, либо издалека прилететь прямо в глаз. Теперь получалось, что вооружены были все живые люди. Радости, конечно, не было никакой — когда вокруг столько страдания, только одухотворенные высшим, блин, благом, могут радоваться. Ни блага, ни цели у них не было, так что оправдывать себя не нужно было никому. Вооружены — и ладно.

Пот, сначала очень напряженный, по мере движения все больше веселел. Ему, конечно, досаждала ость, воткнутая в основание шеи, но Илейка приноровился к шагам беса, поэтому не беспокоил своим оружием без всякой причины.

В чем мать родила! — сокрушался Пот, памятуя о словах Охвена. — Так нас мать не рожала! Нету у нас мамы! Сироты мы! Умников развелось! Облысели все!

Хорош гундосить! — потерпев некоторую дорогу это хныканье, сказал Мортен. — Мы ж тебя к твоему счастливому ужину ведем!

Вас бы сожрать! — огрызнулся бес. — Да связываться неохота.

Морда у него при этом сделалась очень неприятной. Такой действительно мог сожрать и не поморщиться.

А ну, не балуй! — хотел сказать Илейка, которому тоже сделалось не по себе, но вовремя прикусил язык. Вместо этого он чуть пошевелил остью.

Да понял я, понял, — зарычал Пот сквозь зубы. — Поосторожнее с этой палочкой, дядя. Уж и пошутить нельзя.

Выход из Геенны был таким же, как и вход с другой стороны. Никто его не охранял, поблизости никто не пасся. Врата не скрипнули, все выбрались на оперативный простор и позволили себе вздох и выдох облегчения. Дверь захлопнулась за спиной последнего.

Ну, вот, удалось как-то, — сказал Тойво и присел по арестантской привычке на корточки. — Не вполне, конечно, верилось, но получилось как нельзя лучше.

Да, — протянул Макс. — Это было круто. Страшно.

Что со страдальцем-то делать? — поинтересовался Илейка.

Да бритвой по горлу и в колодец[34], - пробормотал майор вполголоса, но его услышали все.

Это как? — Пот даже задохнулся от праведного гнева. — Я для вас шкурой рисковал, а вы меня в колодец! Что за пьяные выходки!

Ну, ты еще жалобу подай. Коллективную, — ответил Охвен. — Нету здесь колодцев. Да и бритв у нас тоже — нема. Ферштейн? Отпустим мы тебя. Лети на свою работу. Поди, заждались, скоро искать начнут.

Но бес убираться восвояси торопился не очень. Илейка вытащил ость и передал ее старому викингу, Пот отряхнулся по-собачьи и присел рядом с Тойво, высунув раздвоенный язык.

Блин. Ну вы, как «мы с Мухтаром на границе», — усмехнулся Макс.

Эх, нехороший ты человек, Максим, — вздохнул бес. — Кормить меня обещали, холить и лелеять. А ты меня собакой обзываешь. Подло это и низко.

Чувство юмора — это то качество в человеке, которое невозможно потерять. Или оно есть, или его нет. Даже в самой критичной ситуации иной раз обнаруживаются поводы, когда можно улыбнуться. От этого проблемы совсем не усугубятся.

Тойво улыбнулся и пихнул локтем беса. Илейка от души рассмеялся в свой намордник. Мортен и Охвен расплылись в широких улыбках. Только Макс остался серьезным: его обозвали «редиской», стоило сохранять невозмутимость.

Ну и где нам еду тебе добыть? — спросил он. — Сами мы, как ты понимаешь, ни на кого нападать не собираемся.

Так зато они собираются, — загадочно сказал бес. — Скоро прибегут сюда. И женщина опять их командир.

Скупое на эмоции веселье немедленно оборвалось, будто его и не было. Тойво первым воплотил идею майора, свернув из доставшегося ему рукава нечто подобное боевому цепу. Камень из кармана оказался как раз подходящим по размерам и весу. Потом он помог сделать то же самое своим товарищам. Потом невдалеке показались черные, построившиеся боевым порядком.

Их было порядка взвода с пустыми руками, но вооруженные злобой и ненавистью. Женщины, лидера, как водится, среди них не наблюдалось.

Хороший будет нынче перекус! — восторженно заметил Пот и деликатно отлетел на ближайший большой валун. Там он расселся в удобной позе, свесив ноги вниз и отчаянно теребя свой нос-пятак. То ли помрет кто-то, то ли он по носу получит. Такое было земное поверье. Здесь оно, понятное дело, не работало.

Порядка тридцати душ чесали к ним, не то, чтобы лихим кавалерийским наскоком, но без всяких задержек. Среди них проглядывались несколько черных, облаченных в какие-то форменные одежды. Это свидетельствовало о том, что хозяин их погиб «при исполнении своего долга». Или во время исполнения этого самого долга. Во всяком случае тело запихнули в гроб именно в этой форме. Теперь душа в ней щеголяла на веки вечные.

Люди и викинги переглянулись: на каждого приходилось по шесть врагов. Много, чертовски много. И как же они тут оказались, словно бы ожидая их появления? Бес застучать не мог, прочие души не в курсе их передвижений.

Бежать нам надо, — сказал Охвен.

Куда? — резко спросил Тойво.

К погосту — куда и шли, — ответил викинг и прикрикнул. — Ходу, поцаны. Со всей дури бежим!

Никто не знал, где находится этот самый погост, но с Охвеном спорить никто не стал.

И они побежали, только пятки засверкали.

Эй, а как же я? — крикнул им вслед Пот. — Меня забыли.

Но на него никто внимания не обратил. Бес пожал плечами, встал на крыло, спикировал на банду черных, вызвав в их рядах некоторое замешательство, и полетел вдоль забора Геенны. Он опасался, что встретится в воздухе с каким-нибудь бесом, который тащит к яме вышедшую из строя душу, но опасения оказались напрасны.

Зато он, оглядевшись, заметил несколько десятков душ, двигающихся в сторону Второго круга по истоптанной дороге. Вероятно, это были те, кто вылез здесь из грязи, завершив свое существование где-то еще.

Эй, — подлетев к ним, сказал Пот. — Прямо по дороге на вас черные скачут. Когда вы их всех перебьете, не забудьте меня накормить.

Воодушевления эта новость не вызвала. Души, словно косяк селедок, свернули с дороги и пошли, наивные, прямиком к враждебным им сущностям. Может быть, среди них тоже было изрядно черных, но пока по традиции руководили кающиеся. Они же предпочитали не вступать в конфликты.

А придется. Нельзя верить бесу. Пот, конечно, обманул грешников. Теперь совсем скоро их дороги должны пересечься, хотя и те, и другие, вероятно, на это никак не рассчитывали.

Встреча была коротка. Кающиеся замерли, увидав черных, те же, продолжили свой неторопливый бег, готовясь схлестнуться. Их было по количеству почти столько же, но решительности у них было явно больше.

В принципе, для черных и по жизни было без разницы, кого им втаптывать в землю. Они привыкли жить по приказам, руководствуясь своей безнаказанностью — и только. Попались души на пути — бей и круши их. Прочее как-то забылось.

А прочее как раз перестало удирать и остановилось.

Наших бьют, — сказал Мортен и побежал к кающимся.

Эх, ну и ладно, — проговорил Илейка и помчался вслед молодому викингу.

Остальные люди и Охвен тоже поспешили за товарищами. Старый викинг слегка отстал по причине своей хромоты.

Вооруженные цепами люди нанесли страшный урон черным, когда те, сжав кулаки, обрушились на вопящих в полном отчаянье кающихся. Они даже не поняли, кто это ломает им головы и пробивает грудные клетки. И прочие грешники этого не поняли.

Черные, отвлеченные почти беззащитными кающимися, вообще не смогли перегруппироваться и пали в бою, как трава-мурава под косой косаря.

Пот на ближайшем камне хохотал во все горло. Нос-пятак больше не чесался.

Кающиеся неожиданно приободрились и сами бросались на врагов, растопырив пальцы на руках, как когти. Они терзали черных, черные терзали их — все кого-нибудь терзали.

Схватка продлилась недолго.

Тойво, Илейка и даже Макс, намахавшись своими цепами, переводили дыхание. Охвен любовно поглаживал ость, а Мортен, вооруженный лишь кулаками, искоса поглядывал на восседающего на камне беса. Наверно тоже не отказался бы получить оружие, как у старшего товарища.

Чего смотришь, гад? — почуяв неладное, спросил бес. Впрочем, он нисколько не обеспокоился.

Оставшиеся на ногах души несли ему подношение — самого жирного черного. Тот был без головы, зато в мешковатой даже на его большой фигуре одежде с множеством карманов и карманчиков и высоких ботинках. Такая была униформа где-то и когда-то. К слову сказать, радикального черного цвета.

Бес опять загадочным жестом провел над огрызком шеи своей когтистой лапой и отхватил зубами приличный кусок руки.

Макс очень захотел задать свой вопрос, но Пот сам повернул свою страшную пасть к нему и, чавкая, проговорил:

Про девку-главаря забыли? Ну так я вам напоминаю.

Так где же нам ее искать-то? — заметил Охвен. — Они — вон сколько бегом отмахали. И никаких девок не было.

Да вон она, крадется, — бес махнул чужой отгрызенной рукой в сторону ближайших луж с грязью. — Простоволосая.

Все посмотрели в ту сторону, но никого не заметили. Не тот угол обзора.

Почему женщины черными командуют? — спросил Макс.

Не женщины, а суки, — неожиданно ответил Илейка. У него был опыт подобного общения[35]. — Это разные люди. Да и не командуют они, а объединяют. Худое дело нехитрое.

Черная точка, замеченная всеми, быстро превратилась в какого-то беса, который ловко спикировал вниз, подхватил с поверхности что-то и полетел дальше к Геенне.

Обычно они кнутами гонят внутрь, — заметил Мортен. — Целые партии. По одной жертве не размениваются.

О, блин, так это Сутан, — Пот, только что доевший последний кусок, то ли в нерешительности, то ли в беспокойстве начал переминаться с ноги на ногу. — Самый вредный из командиров жаровни.

Объяснение было так себе, но коль уж бес считает своего сотоварища «вредным», значит тот это качество заслужил.

А кающиеся души не обращали внимание на окружающее, группируя павших, чтобы их легче было тащить к ближайшим ямам с грязью. Охвен махнул своим сотоварищам: мол, надо уходить. Сами теперь разберутся, справятся и без них.

В этот момент Пот замер, вытянувшись в струнку, и стал похожим на влюбленного воздыхателя, всеми помыслами тянущегося к волшебному месяцу в небе. Луны вверху не было, да и неба — тоже. Но бес округлил губы и подал их вперед, словно репетируя нежный поцелуй.

Что это с ним? — удивился Тойво. — Траванулся черным, теперь глюки ловит?

Да он свистит, — безрадостно догадался Охвен. — Свистом они друг друга подзывают.

Хочет сдать нас этому Султану, — добавил Макс.

Свиста никто из людей, да и душ не расслышал. Не для человеческого уха он был, в любой ипостаси. Вот собаки бы смогли его воспринять — да нет тут никаких собак.

Сутан все подмечает, — опустившись на четвереньки, объяснил со своего камня Пот. — Надо его задобрить.

Бес из наглого и самонадеянного типа превратился в кроткого и послушного демона. Такие образы не встречаются на картинах Босха или Дюрера. Такие демоны вообще не встречаются.

А вы, когда он улетит, тикайте отсюда, что осталось сил, — сказал он, словно бы в никуда. Глаза его смотрели в приближающуюся фигуру, а рот практически не шевелился.

Сутан со своей ношей, вяло помахивающей руками-ногами, изменил свой путь и полетел прямиком к группе душ, возле которой на камне в подобострастной позе пресмыкался Пот. Выглядел он, в принципе, так же, как и бес из низшей касты истопников. Вот только морда у него была бугристей, глаза — краснее, а рога — острее. Постоянные упражнения с кнутом позволили телу стать мускулистым, пятак носа загнулся крючком, словно хобот тапира, и ноздри были широкими и напряженными. Он как будто всегда к чему-то принюхивался.

Максу этот властный бес почему-то напомнил Министра иностранных дел перед самой эпохой безвременья Лаврова. Однако приглядываться не было ни желания, ни возможности.

Сутан, мощно помахивая своими крыльями, замер почти на месте.

Не изволите ли присоединиться к трапезе, ваше превосходительство, — тоненьким голосом сказал Пот. — У нас тут стычка была, но среди жертв множество первосортных черных. Я с вашего позволения одного захарчил, но на ваш изысканный вкус их тут много.

Большой босс, то есть, конечно, бес, не снизошел до ответа, резко развернулся в вечном красном сумраке и полетел в Геенну. Ношу свою при этом он бросил здесь же, к ногам трепещущих кающихся душ.

Ноша упала, произнесла несколько слов матом, потрясла кулаком вслед улетевшей бестии и волком уставилась на замотанных по самые глаза людей. Мортен немедленно подошел к ней и отвесил «леща».

Он совсем скоро вернется, — сказал Пот. — Чего же вы ждете?

Люди, словно очнувшись, заспешили прочь. Души викингов устремились следом за ними. Можно было, конечно, не поверить бесу, но оставаться здесь дольше не было ровно никакого смысла. Совсем скоро былое место побоища скрылось из видимости, и стенания оставшихся душ сделались неотличимы от всеобщей какофонии страдания.

Сутан не заставил себя ждать. Вместе с такими же, как он тварями, в количестве шесть, они вышли из врат Геенны. Только в руках у них теперь были кнуты.

С помощью этих инструментов они заставили принести себе пищу, ловко управляясь одной рукой, чтобы разорвать и запихать в глотки куски, а другой своей лапой они не разрешали несчастным душам разбрестись. Наконец, насытившись, сожрав весь павший взвод черных, они позволили кающимся выбросить в грязь оставшихся от пира падшие души и, согнав их всех, как скот, побрели к ближайшим вратам. Кнуты в их руках извивались и шипели, опускаясь на спины и головы несчастных.

Пот, дождавшись, когда все это действо закончится, полетел к своей топке, где совсем скоро ему предстояло орудовать крюком, поддерживая огонь под котлом. Он не отбросил мысль еще раз пересечься с отважной пятеркой. Но, как и любой из постояльцев Лимба, не строил никаких планов.

Велиал гадко захихикал прямо мне в левое ухо. Любой смешок с истерическими нотками гадок. Я не верил в существование беса, не верил в то, что мне довелось наблюдать. Я считал, что это всего лишь последствия болезни. Каждый организм болеет, используя свои скрытые резервы и специфические особенности. Моя особенность — это свалившийся мне на голову бес со всеми вытекающими из этого видениями и образами.

Сказки Велиала меня изрядно развлекали, они были познавательны и изобиловали неожиданными и странными поворотами. Они меня совсем не пугали. И я знал, почему так происходит.

Я не видел крови. Крови на пути отважной пятерки из людей и душ не было вовсе. Разорванные на части черные не кровоточили. Кровь не сочилась из раны на плече у бестолкового Пота. Кровь не проступала в местах ударов цепом, либо в царапинах, оставленных скрюченными в ярости пальцами на вражеских щеках.

Кровь, если верить Библии, и есть душа.

Душа, конечно, ранима. Душа восприимчива. И она подвержена влиянию извне, тем более, если забывается и отторгается старый обычай покрытой или, наоборот, непокрытой головы.

Простоволосые в этом плане — самые ранимые. Волосы — это космы. Космос к ним, оказывается, имеет отношение. Не тот, где Юрий Гагарин, и, конечно же не тот, где лакействует некто Рогозин[36], а тот, где светила разные и кометы, так сказать. В космосе единое информационное пространство, хотим мы того, или нет. Волосы, как антенны, поглощают то, что мозг потом расшифровать — ну, никак не может. А если, вдруг, расшифрует — приходит озарение.

Церковь через его элемент под названием «ступа» — самый лучший усилитель этого единого информационного пространства. Женщины — гораздо к этому восприимчивы, потому что волосы у них гладкие и шелковистые. И еще: среди женщин гораздо меньше лысых женщин, нежели лысых женщин среди мужчин. Господи, какая путаница получается.

Я вновь вернулся к своим размышлениям, помотав головой из стороны в сторону.

В церкви женщины в платках, а мужчины без кепок. Мужчины, как психологически более устойчивые, пытаются воспринять всю окружающую нас информацию. Просто доходит до них не сразу. Туповаты по природе своей. Зато женщинам важно вовсе не принять, а не отдать информацию. Иначе запросто можно с ума сойти. Или взбеситься. Бесноватых женщин на порядок больше, чем бесноватых мужчин. Зато лысых среди них меньше.

Велиал зашелся в полнейшей истерике. Что его, гада, так рассмешило?

11. Капитан специального отдела быстрого реагирования

А потом случилось несчастье. Я почти потерял контакт с блуждающими по красной планете людьми и душами. Все произошло из-за того, что смех Велиала меня не насторожил. А ведь он был бесом, древним и потерянным для всех и вся. До смеха ли тут?

Но его нашли. А через него охотно отыскался и я.

Антикайнен успел поразмыслить лишь о пяти бесах, которые ответственны за человеческие грехи. А грехов-то, самых основных, семь.

Сатана, например — символ гнева.

«Люди разных каст и стран пляшут в круге бесконечном,

Окружая пьедестал,

Сатана там правит бал!

Край на край встает войной,

И людская кровь рекой по клинку течет булата.

Люди гибнут за металл.

Сатана там правит бал!»[37]

Вот проклятый Сатана и толкнул меня посреди ночи на улицу. Нет, конечно, сам виноват, но вот сколько ни размышлял, а вопрос все равно оставался: какого черта я, не вполне выздоровевший, поперся в ночь?

Велиал предстал перед Сатаной, и сдал меня. А я, как дурак, повелся!

Весь народ раз в году празднует День местного ГИБДД и еще кого-то сопутствующего. Эта дата опасна для обычных обывателей — и утро, и рабочий полдень, и вечер, а опасней всего, понятное дело — ночь.

Посидят с утра гибэдэдэшники на совещаниях, послушают о своих успехах, а под вечер, как завелось, на корпоративы слетаются. Товарищей приглашают, девок каких-то, коньяк и виски жрут ведрами. Товарищи — это иной раз прокуроры, иной раз прочие «силовики», как они себя называют. Тоже жрут коньяк. И поглядывают через витражи на природу. Спесь льется через край: сколько я зарезал, сколько перерезал, сколько душ я загубил! Природа манит: выйди в ночь, «силовик», ведь ты такой сильный! Кто может устоять? Разве что очень толстый силовик.

Ну, а я спал. Не очень хорошо, но притерпелся как-то, ловил крохи отдыха даже при больной голове и ногах. Стрелки на часах замерли без четверти три, когда я открыл глаза. Полтора часа минули почти незаметно — значит, спал. Велиал не шептал и не хихикал. Велиал истошно визжал.

Голос у него был женским, и звучал он из приоткрытого по случаю духоты окна. Тотчас же бес, оборвав визг, суровым мужским голосом заявил, что будет сейчас кого-то бить по голове. И возможно ногами. Нецензурно, понятное дело, заявил.

Следует отдать должное Велиалу — он никогда не позволял себе опускаться до незензурщины. Мне не хотелось в нем разочароваться.

Наш двор к нашему несчастью проходной. Прохожие, к еще большему несчастью, это дети из коррекционной школы и посетители ближайшего ресторана, которые по каким-то капризам не разъехались к местам своих ночевок. Дети, конечно, безобразничают, ну, а посетители ведут себя весьма престранным образом.

Сопоставив уровень крика, его направленность и, как уже упоминалось, некорректность, я сделал вывод: это, черт побери, не Велиал. Тогда — кто?

В ночь на ментовский праздник дети из коррекционной школы уже не гуляли — их коррекция завершилась неведомо когда по неведомому графику «дистанционного обучения», в котором никакого ночного посещения школы не предусматривалось. Стало быть, это особо стойкие менты из самых стойких «силовиков». Про обычных посетителей ресторана мы даже уже и подзабыли.

Я дошел до окна, выглянул и сказал огромному парню в обтягивающей черной футболке и синих джинсах внизу:

Хорош клекотать, дятел!

Я даже сам себе удивился, с чего это я перешел на такой жаргон. Может, это не он шумел?

А «дятел» не удивился, он схватил свою подружку за волосы и стал их драть, выражая свое полное неудовольствие моим существованием на этом свете. Девица, выпятив надутые губы, охотно стучалась головой по левому переднему крылу автомобиля «Форд», оставленный на ночевку соседкой с третьего этажа Юлей. Парень в обтягивающей футболке разухарился и начал лягаться в пассажирскую дверцу со стороны водителя. Девушку свою губастую он оставил в покое, а та, оставив в мужском кулаке длинную прядь своих волос, прокралась в соседний двор.

Это на самом дел несложно, потому что наш дом еще сталинской выделки всего в 15 квартир. И у каждой квартиры по машине. И каждый владелец, у которого окна во двор, осторожно через занавеску смотрит: как бы чего не вышло. А соседний двор большой. И машин в нем больше. И в пяти метрах он.

Но, блин, парню в черной обтягивающей футболке, чтобы последовать за своей верной и любимой подругой, нужно больше не пинать машину Юли, а пройти мимо моего автомобиля, который в рыночном эквиваленте весит раза в три побольше денег, чем ее. Соответственно, и в три раза жальче его, чем «Форда».

Тут-то меня бес и попутал. Зато какой это был бес! Велилал просто нервно курит, когда за дело берется сам Сатана. Гнев меня просто обуял. Я, прихрамывая на больную ногу, чувствуя головокружение, поплелся на улицу, дабы принять бой.

Дальнейшие события почти стерлись в моей памяти. Вроде был трезв, как стекло, а голова почти отказала. Зачем я сунулся к этому уроду?

Парень в черной обтягивающей футболке уже вовсю намеревался нанести урон моему автомобилю, как увидел меня. Рожа у него скривилась. И вовсе не от радости или предвкушения. Я если и был меньше его, то всего на полголовы. Вероятно, он привык лилипутов в асфальт вбивать, да у девок губастых волосы драть.

Я побежал к нему, подволакивая ногу, как загадочный шаолиньский монах в стиле утки-мандаринки[38], он побежал от меня. Отлично: парень в черной обтягивающей футболке побежал и от моей дорогущей недвижимой ныне движимости. Все, в принципе, можно расходиться по своим делам: я — дальше болеть, он — лупить свою любимую девушку в соседнем дворе.

Но губастая девушка решила иначе. Она бросилась ко мне и начала канючить, чтобы я не трогал «Толю», а ему — чтобы тот вызвал своих бойцов. Ну, вот, какая досада! Я молча, как и раньше, повернулся к своему подъезду.

Это была моя ошибка. Нельзя было показывать свою спину ни парню, ни девке. Они не могли устоять перед привычкой нападения, что Толя и проделал, а девка радостно заверещала: бей его!

Я едва увернулся от кулака весом в тонну, но увернулся крайне неловко: ударился лбом об угол нашего же дома. А потом еще и этот парень в обтягивающей черной майке, врезался в меня. Дом от моего удара не развалился, а я впечатался спиной в козырек из оцинкованного железа над цокольным этажом.

В общем, мы упали. Толя пытался подмять меня, но хвататься ему было не за что. Из одежды я был одет лишь в кроссовки и легкие шорты. А я уцепился за его обтягивающую черную футболку и мигом порвал ее на две неровные части, словно всю жизнь раньше только этим и занимался. Потом я начал прилагать определенные усилия, чтобы оказаться на своем враге, а не под ним. Как ни странно, парень некогда в черной обтягивающей футболке сделался вялым и вообще затих. И я, устав от определенных усилий, тоже затих.

О, блин, просто каким-то волшебным образом указательный палец моей правой руки оказался у него в левой глазнице. Наверно, мне хотелось выковырять его глаз.

Отпустите его, — завыла где-то рядом девица. — И он вас отпустит.

Я его отпускаю, — тихо сказал я и осторожно вытащил палец из враждебного глаза. Даже крови не было ни на моем пальце, ни на его глазу. Может, я ему и глаз вынул? Да не видно чужого глаза. И, вообще, очень аккуратный палец — ничего лишнего.

Парень в рваной футболке подняться сам не смог. Принятый в честь святого праздника алкоголь предпочитал горизонтальную позу.

Я оторвал рукав от майки и запихнул в рот Толе, потому что того начала подташнивать.

Телефон, деньги, документы — в майку, — сказал я девице.

Что вы делаете! — она была слишком пьяна, чтобы быстро соскакивать со своей волны. Она была готова раствориться в ней или утонуть. Вдобавок не совсем понимала, какую майку я имею ввиду.

Ну, — прошипел я, и она поняла. А, поняв, подчинилась.

Я достал из заднего кармана Толиных джинсов его ксиву, его треснутый телефон, его бумажник с ворохом банковских карт. Побросал на материю, и стащил с него туфли с узкими носами, не пренебрегая носками.

Толю начало тошнить прямо из носа в две струи. Может быть, он тоже ударился головой, и у него разыгралось сотрясение мозга?

Я сдернул с него кожаный ремень тысячи за полторы денег, расстегнул ременную пуговицу и резко стащил джинсы. Он в полнейшем волнении и душевном трепете смотрел на меня и явно не узнавал. У меня на лбу с левой стороны росла гигантская шишка. Спина, порезанная о железо, исходила кровью.

Что вы делаете? — повторилась пьяная девушка, но уже тихим голосом. Вероятно, ее одолевало любопытство.

Одним движением я сорвал с Толи трусы неопределенного цвета средней степени поношенности.

— Не впечатляет, — кивнул я головой, хотя и не смотрел на голого мужика. Я паковал его вещи в обрывок черной футболки. Сказал, конечно, просто так — с пагубной целью унизить.

Губастая девушка нервно хихикнула и тут же заткнулась.

Я наконец запихнул все барахло в узел и объяснил план дальнейших действий.

Сейчас ты, Толя, побежишь по улице Луначарского до Русского драматического театра. Или я вынесу ружье и отстрелю тебе все твое хозяйство.

Парень лежал на спине, один глаз его как-то подозрительно косил в сторону, другой бессмысленно смотрел на меня. Косящий глаз наливался темно красным цветом. Морда у него была испачкана, во рту по прежнему торчал кусок рукава.

Девушка, услышав про ружье, взвыла, как это делают плохие актрисы в энтэвэшных сериалах. А парень продолжал лежать. Мне даже показалось, что он ни хрена не понял.

Но, оказывается, он просто копил силы, чтобы вскочить и спасаться бегством. Про честь свою ментовскую и достоинство он забыл. Про ружье помнил, инстинкт правоохранителя сквозь пьяный дурман говорил: спасайся, кто может!

Он помчался, качаясь из стороны в сторону, как здоровенный бухой голый мужик, роняя по ходу кал.

Потрепанная девушка с дрянной прической и губами, как у Дональда Дака поспешила следом, причитая на каждом шагу: «Толя, Толя».

Ну, а я пошел к ближайшей речке, благо была она в шаговой доступности. Расположившись на середине куцего моста, я последовательно бросил в пенящиеся воды неопределенного цвета трусы средней степени поношенности, кожаный ремень в полторы тысячи денег ценой, туфли с узкими носам, носки, джинсы, остатки майки.

У меня еще было два телефона. Второй, реквизированный у губастой, квакал сообщениями из какой-то социальной сети. Грабеж? Ай, плевать.

Я согнул каждый телефон о перила моста, и уронил их в реку. Кошелек, отделанный стразами и портмоне без стразов я спихнул носком кроссовка, потому что они упали под перила, а не в воду. У меня в руках осталось только одно свидетельство моего разбоя — бордовая ксива на «Стыкова Анатолия Валерьевича, капитана» и дальше тра-ля-ля, 1995 года рождения. Открыл книжицу и тут же брезгливо упустил между пальцев. Командир взвода специального отряда быстрого реагирования моментально булькнул в пену.

Я вернулся домой, в дверях меня ждала Лена. Лучше бы она меня наругала! Но кровь у меня на спине текла, глаз под шишкой на лбу тоже начал заплывать. И отчаянно болела нога.

Федя понюхал мою обувь и не обнаружил ничего стоящего его внимания. Ох, как же мне было стыдно! Сатанинский гнев испарился, а болезнь обрушилась на меня с удвоенной силой. Лена продолжала меня лечить, а я вновь продолжил недомогать. Только теперь весь в синяках. Это было несложно. Это было больно. Жить хотелось, но не очень. Опять поднялась температура, и каждый час я ждал под окном скрипа тормозов «воронка» и пышущих праведным гневом бандюганов из президентской банды, ну, и одноглазого Толи Стыкова.

Что же ты так подвел меня, Велиал? Что же я сам себя так подвел?

Древний бес совсем не давал о себе знать. Но я знал, что он здесь. Куда ему деваться-то? Где найти еще одного такого, как я? Конечно, мне придется отвечать за все свои поступки, не пытаясь укрыться за оправданием «бес попутал». Сатана мной овладел, но это же не наш метод — драться с ментами! Есть другие способы. Например, суд.

Толстая тетка в мантии, либо мужик с бессмысленным и пугающим взглядом — вот они, судьи. Справедливее и беспристрастнее их приговоров ничего не бывает. Государство — это и есть суд. Тут уж совершенно без разницы — наше, россиянское, государство, либо, с позволения сказать, финское, или даже американское, а, может быть, и египетское или республики Чад. Все суды в мире одинаковы. Все судьи в мире — словно клоны друг друга. Все справедливы.

Вероятно, так повелось с того самого момента, когда судили Иисуса.

Едва я подумал о Спасителе, как появился бес.

Он ничего не прошептал на ухо, но мне почему-то казалось, что ему чертовски не по себе. Я даже плюнул через левой плечо и промычал «изыди, сатана», чтоб донести до него мое к нему отношение. Оказывается, сделал все правильно, но немного не так.

«Точно, изыди», — прошелестел бес одобрительно.

Черт, действительно, если бы я обращался к нему, то должен был бы назвать его по имени. Однако я этого не сделал. Язык не повернулся.

Что же ты, падла, так меня подставил?

«Так ты слаб. И я тоже слаб. Ты — по причине болезни. Я — по причине ветхости. Сатана все-таки генералиссимус».

Велиал, конечно, лукавил. Мой гнев не зависел от Сатаны. Во всяком случае, не всегда. Гнев — это то, с чем мне приходилось бороться с дееспособного возраста. Гнев и вспыльчивость достались мне, черт знает, с какого возраста. А еще мне досталось бесстрашие и отвага. Помимо мудрости и решимости. Что за бред!

Ничего мне не досталось. Все я сам в себе воспитал. Книги читал — воспитывал себя, фильмы смотрел — воспитывал себя, музыку слушал — воспитывал себя, водку пил — ну, тут даже сразу и не сказать, выпить надо.

Зачем я из дому к этому вурдалаку полез? Можно было с окна сфотографировать его на телефон, ментов, в конце концов, вызвать.

Ну, тогда бы он машинку нашу попортил, пока его друзья из отдела внутренних дел сюда бы по вызову добирались. Наказать капитана СОБРа — вряд ли кто накажет, вот мои координаты бы стали известны. Тогда бы точно «воронок» приехал, эта категория людей — ну, ужасно мстительная и подлая. Бандит — он тогда хорош, когда слабости не показывает. То есть нет от них прощения никому.

Однако никто из соседей ко мне на помощь не кинулся. И их машинки под угрозой находились, и им бы ущерб нанес этот распоясавшийся мутант-зомби. Но все остались по домам. А я, блин, пошел, чтобы шишку на лбу получить, вытекшую в огромнейший синяк на глазу, глубокий порез на спине заиметь, да ногу травмировать так, что теперь ходить без палочки невозможно.

Верно: болезнь моя вкупе с Сатаной замутили мне разум. И я, как дурак, повелся. Лену расстроил. Федю напугал.

Неожиданно мне в голову пришел ученик Христа Петр. Не сам он пришел — вкупе со всеми событиями я бы этому уже не удивился — а мысль пришла. Она, оказывается, всегда у меня была с момента появления Велиала, только я за нее никак ухватиться не мог. Теперь вот башкой стукнулся — и ухватился.

Если Петр, как говорят в Ватикане, тусуется возле врат рая с ключами на связке, одним серебряным и одним, вероятно, золотым, значит, он самый почетный ученик Иисуса. Но Петр, он же Симон, он же Кифа не совсем простой человек. Он, скорее, политик, в самом лучшем смысле этого слова. Он продал своего Учителя, потом еще раз и еще раз. Чтоб уж для верности.

Как Алла Борисовна пела в лучшие свои годы? «Не отрекаются, любя». Он отрекся. Ну, и ладно, в конце концов, стыдно должно быть ему, а не кому-то еще. Но Петру стыдно не было. Он как любой политик, депутат, президент или самый вшивый юрист — хозяин своему слову. Захотел — слово дал, захотел — слово забрал.

Брату Андрею, наверно, за него сделалось не по себе. После казни Учителя он порвал с Петром и ушел, куда глаза глядят. А глаза у него глядели на север. О походах Андрея принято не распространяться, мол, он тоже далеко не ушел. Но ушел он прилично, до самого острова Валаама добрался. Попы это отрицают, но пес с ними с попами. Народ на северах не Петра поминает, а Андрея. Потому что память предков такова.

Петр же в Риме осел. Церковь начал подымать. Круто, чего уж тут сказать. Пожертвования, службы, кадилом машут. Послушники бородами трясут. Симонией балуются. Грех такой церковный, торговля местом на лестнице, ведущей к богу. Чем выше на ступеньке, тем больше этот самый бог тебя слышит и, соответственно, помогает. Вероятно, в честь основателя грех назван. Или просто так буквы сложились.

Андрея казнили на Андреевском флаге. Так увековечен косой крест.

Ну, и Петра тоже казнили. Мода такая была в цивилизованном обществе — казнить Апостолов. Ходил Андрей по северам — ни у кого и в мыслях не было прибивать его к кресту. Вернулся на подступы к культурной Европе — его сразу на мучительную смертную казнь определили. С его братом вышло посложнее.

Христа распяли на кресте да еще и в Пасху — исторический и религиозный факт. С Петром поступили также. Только не на Пасху, а, как шептали злые языки, на Первое мая, день всемирной солидарности всех трудящихся. Однако в те далекие времена этот день, а особенно — ночь считалась Вальпургиевой ночью. Тогда не трудящиеся солидарность проявляли, кое-кто другой резвился. Да и распяли Петра на перевернутом кресту верх ногами. Словно в антипод Христу.

«Кощунственные мысли у тебя, чатланин»[39].

Ну, это всего лишь мысли. Я не собирался ни с кем ими делиться. Велиал знал, конечно, истину, но и он эту истину оставлял при себе.

Настроение у меня хоть на чуточку, но улучшилось.

12. Погост

Пятерка ходоков покрыла достаточно большое расстояние, поэтому никто из них не услыхал, как щелкали кнутами Сутан и его коллеги, загоняя души за ворота Геенны Огненной. Они двигались вперед и думали про Апостола Петра. Наконец, когда Охвен посчитал, что они ушли достаточно, он махнул: привал.

Кушать хочется — сил нет, — сказал Илейка.

Жрать охота, — подтвердил Макс.

Может, лучше про Апостола поговорим? — спросил Тойво. Он привык голодать, но привыкнуть к голоду, как известно, невозможно.

А чего про него говорить? — вздохнул Охвен. — Фикция. Не стоит он перед вратами в рай. И врат там никаких нету.

А ты там уже был? — откликнулся Макс.

Старый викинг лишь досадливо махнул рукой. Он не стал напоминать майору, что тот обещал найти еду, когда они выберутся из Геенны.

Если и есть где-то человеческая еда, то только там! — Мортен указал рукой в направлении ближайшего ряда ям с грязью.

Люди переглянулись, но делать нечего — надо искать.

Они обошли грязь и Макс про себя отметил, что дальше этих ям становится все меньше и меньше. Это должен быть хороший признак.

Еще одним хорошим признаком было то, что привычная зловещая красная атмосфера впереди была не такая насыщенная. Светлее она казалась, что ли. И камни, на которых имели обыкновение останавливаться бесы, пропали.

Здесь есть добрая еда, — внезапно сказал Макс. — Будем двигаться на огонь.

Никто не переспросил его, потому что все разом увидели впереди маленький огонек. Он был золотого цвета и навевал воспоминания о солнце, которое где-то есть. Или которое когда-то было.

Нечто подобное не так давно увидел Мортен, изначально указавший им путь. Ему самому, да и Охвену тоже, не доводилось быть поблизости с такими местами, но оба знали, что они есть. Если бы их спросили, что это — ни один, ни другой бы не ответили. Даже информационное пространство ничего о таких огоньках не выдавало. Или это было табу.

Они пошли, словно на свет маяка, и каждый шаг людям давался все легче. Но каждый шаг душам давался все тяжелее. Наконец, Мортен и Охвен вовсе не могли идти.

Что такое? — спросил Тойво, подойдя к двум викингам, которые, понуро опустив головы, преклонили колена.

Нет нам там места, — сказал Мортен.

Черт побери, — добавил Охвен.

Люди остановились совещаться. Они-то, как раз не испытывали сложности с передвижением. Наоборот, ноги, казалось, сами несли их вперед. Но что делать с товарищами? Знающие почти все, теперь в недоумении и некоторой досаде, опустившись на одно колено, не понимали, что впереди, и почему им не пройти.

Ладно, парни, идите, раз такое дело, — сказал, наконец, Охвен.

Мы вас тут подождем, — проговорил Мортен. — Или там.

Он указал назад. Вероятно, тяжко им было вблизи этой непреодолимой для них границы. Мучений в этом мире хватало и без этого.

Люди пошли дальше, с каждым шагом даже дышалось как-то легче. Илейка снял с головы повязку, двое других сделали тоже самое чуть позднее.

Огонек впереди мерцал. Он словно бы висел в полуметре над поверхностью. Но не это было удивительно. Странно было то, что рядом с ним стояла душа. Хотя, конечно, может быть, это был тоже человек в солдатской форме образца Великой Отечественной войны начала сороковых годов, но совсем скоро они выяснили, что это была именно кающаяся душа Александра Петровича Мосиенко.

Майор даже вздрогнул: уж больно похожим был этот солдат на прапорщика Мусу, под командованием которого Макс служил в Советской Армии.

Не забывают, — кивнул на огонек тот.

Ты как здесь? — спросил Илейка. — Наши пройти не смогли.

Солдат оглядел подошедших к нему людей и только почесал в затылке. Он оказался здесь только потому, что его поминали. А эти выглядели не так, как прочие, что-то в них было странное.

— Да только так на погост и попасть можно, — сказал он, пожав плечами. — А вы-то кто?

А мы живые, — ответил Макс и со вздохом добавил. — Ну, пока еще живые. Если сейчас не поедим, то будем мертвые.

Вот оно что! — то ли удивился, то ли восхитился солдат. На лице его возникла полуулыбка. — Ну, значит, сделаться мертвыми вам пока не грозит.

Он жестом показал на огонек, точнее, на то, что было возле него. А были там пирожки, горбушка хлеба, вареная рыба и даже некая прозрачная жидкость в граненом стакане.

Угощайтесь, товарищи, — предложил солдат.

Макс посмотрел на Тойво, Тойво посмотрел на Илейку, а Илейко ни на кого не смотрел. Он ловко разделил еду на три части и, показывая пример, первым отправил свою долю в рот.

Через некоторое время осталась только одна жидкость в стакане.

Чего же вы не пьете? — усмехнулся солдат. — Хороший самогон.

А еще что-нибудь есть? — в надежде спросил Макс. Голод, конечно, утолить не удалось. Так, на один зуб.

Ну, так вы пройдите по погосту — должно что-нибудь быть. Приносят люди, не забывают пока.

Действительно, стоило лишь отойти в сторону, как обнаружилась еще еда и стакан чая, а потом еще и еще.

Пойду-ка я сы-ма-гона дрябну, — сказал Илейка, когда они утолили голод и даже в некотором роде наелись. — Побеседую с тем солдатом. А то стоит там очи долу.

Как тополь на Плющихе, — согласился сытый Макс. — А мы пока с товарищем Антикайненом запасом провизии займемся. Точно?

Тойво в ответ сдержанно икнул.

Александр Петрович погиб в 41 году. Призванный Роменским военкоматом в первый день войны, он пережил два окружения — под Могилевом и по выходу из него под Ельней. За это время научился стрелять не только из винтовки Мосина образца 1905 года, но и всякого трофейного немецкого оружия. Ну, этим промышляли все, кто пробирался с ним вместе по лесам и болотам. Главное, что ему далось в нехитрой воинской науке — это не бояться подлого немца и валить его при любой возможности.

С семьей связи не было никакой, они все остались на оккупированной территории, поэтому никаких писем или посылок он не ждал. Разве что с далекого Алтая, когда ему после проверки и перед новой дислокацией выдали набор «воину-герою». Полученные ранения во время первых месяцев боев были нестрашными, на нем заживало, как на собаке, поэтому к Тихвину он прибыл слегка отъевшимся, немного отоспавшимся, но со жгучей ненавистью к фашисту.

Так от этой ненависти и погиб перед Новым годом, отстреливаясь от наступавших на деревню Кайвакса неприятелей. Мог бы отползти вместе со всеми, да не смог.

Вообще-то немцы эти были не вполне немцами. Здесь воевали норвежские подразделения егерей, которые вели себя даже хуже, нежели германские фашисты. Очень почему-то уважали норвежцы глумиться над советскими раненными, резали их бритвами, кололи штык-ножами, могли заживо сжечь в сарае или доме. Но истинную национальность их не называли: немцы — и есть немцы. А те и пользовались этим — все равно зверства не им припишут.

У края деревни Александр Петрович, или по простому — Муса, воевал с потомками викингов, как те себя величали. Стоял яркий солнечный и морозный день. Днем ранее в газете «Известия» он прочитал о зверствах фашистов на их фронте. Прочитал и закручинился. Ненависти у него не прибавилось, потому что напитался ею за время своих окружений на всю оставшуюся жизнь. Просто не хотел, чтобы какая-то вражеская морда глумилась над его беззащитным телом. В случае, если тело бы его подвело.

До ближайшего города Тихвина было около десяти километров. А Тихвин в тот день пал. Но ни Муса, ни товарищи его об этом не знали. Они сидели на развалинах церкви и пуляли в белые фигуры фашистов. Те в ответ пуляли в их белые фигуры. Все друг в друга пуляли. Но у наших был пулемет. А потом у врагов появился снайпер.

Это сыграло решающую роль.

Команда «отступать на запасные позиции» пришла в тот момент, когда словил пулю в плечо первый номер пулеметного расчета. Второй номер кликнул Мусу, чтобы тот помог ему сдерживать врагов — непременно надо было прикрыть отход товарищей.

Пули у снайпера были гадкие. Первый номер стонал и, несмотря на все оперативные медицинские меры, которые были в распоряжении солдат, впадал в забытье. Оставлять его здесь было смерти подобно.

Второй номер предложил Мусе тащить товарища к своим — там и санинструктор имелся — но тот предложил сделать наоборот. Он мог сам некоторое время вести огонь, пока не требовалось перезарядки. А они пускай отползают, только гранаты оставь.

Гранаты ему оставили, а еще несколько полных обойм на винтовку. Можно, в принципе, воевать. Муса не страшился остаться один. Он был уверен, что товарищи его не бросят, тем более пулемет был с ним. Пулемет — это ответственность, а отвечать за потерю боевого оружия никто не любит.

Фашисты залегли после первой же короткой очереди по ним. Муса не хотел растратить весь свой боезапас за пару минут. Масхалаты у врагов были, что надо — ни хрена на снегу не видны. Его собственный был уже порядком порван, испачкан сажей и пулеметной смазкой, легко замерзающей на морозе.

И тут в него прилетела пуля. Эта была та самая гадкая снайперская пуля, которая разворотила ему весь носок валенка. Что там со ступней его сделалось — даже подумать было страшно. Муса скомкал варежку и запихнул ее в изуродованную обувку. По крайней мере, мороз не проникнет.

Но за мгновение до удара по ноге он успел заметить блик от снайперского прицела. Не вполне уверенный блик, но что-то подобное. Сам снайпер все еще был невидим. Однако траектории его стрельбы и проблеск окуляра мог приблизительно указывать на место, где у врага была лежка.

Конечно, когда посылаешь одну пулю, нужно более-менее знать, куда стрелять. Когда стреляешь очередью — знать нужно приблизительно. Когда бросаешь авиационную бомбу весом в одну тонну — знать вообще не надо.

У Мусы бомбы не было, зато был пулемет. Он полоснул очередью в направлении условного противника и с удовлетворением заметил, что противник оказался вполне реальный, только на том месте, где он лежал и строил козьи морды, в морозный воздух вознеслось облачко пара, окрашенное в алый цвет.

Рядом с директорией огня возникло некое шевеление, и он сместил акцент своего «луча смерти» на тот участок. Пули взрыхлили снег, в потом некто в белом маскировочном халате поднялся на ноги, покачался из стороны в сторону и упал обратно. У него куда-то делась рука, улетев в карельский лес в поисках лучшей доли.

Сей же момент весь снег пришел в движение. Муса не успел удивиться, сколько их много, и как близко они к нему подобрались. Удивляться помешала граната на деревянной ручке. Она прилетела аккуратно к пулемету и уткнулась в сугроб. Муса тотчас же завалил свое орудие на нее и упал сам, вжавшись в ледовую корку. Пулемет, конечно, разворотило и стрелять из него теперь было невозможно. Однако все равно патроны кончились.

Зато норвежцы — теперь он знал, что это не немцы, потому что те лаяли на другом языке — бросились на него. Едва оставалось время, чтобы ухватиться за винтовку и дернуть затвор. Муса успел стрельнуть пару раз в набегающих на него врагов, а третьего, самого злобного, поймал на штык. Уж зачем он штык одел на «мосинку» — одному Гитлеру известно.

Третий выпучил глаза и начал пускать кровавые пузыри изо рта. Он тянул к нему руки и хотел то ли обнять, то ли разорвать. Проблема была в том, что выдернуть штык из него было сложновато, а фашисты накатывались.

Муса бросил гранату, и наступательный порыв несколько поутих. Враги залегли и шумно дышали. Кто-то верещал, кто-то плакал. Это позволило ему извернуться и выдернуть увязший в чужих кишках штык. Немедленно после этого он открыл упреждающий огонь.

Мусе хотелось упредить новую атаку. И еще хотелось самому наступать. Ох, как он ненавидел всех этих цивилизованных европейцев! Именно эта ненависть, а не любовь к «лошадиной морде» Сталину или страх перед командиром взвода заставляла его сейчас держать оборону перед превосходящими силами противника, как об этом писали бы в газетах. Но про его войну в газетах никто не напишет.

Отчего европейцы делались на войне такими зверями? Оттого, что не видели в украинцах, белорусах, карелах и русских обычных людей. Совесть они потеряли, а вместе с этим и чувство меры. Но, вообще, это загадка. Тут сто раз усомнишься себе, прежде чем кошку обидишь. И не потому, что есть закон какой-то вшивый. А потому что боль приносить тоже больно. А эти норвежцы наших раненных резали, глаза им выкалывали!

Муса отстрелял весь свой боезапас, вытащил у ближайшего трупа пистолет и еще подумал, что ближайший труп, наверно, был офицером, как в поясницу ужалила острая боль. Сделалось настолько больно, что он упал на живот и замер, пораженный и не в силах вдохнуть.

Окружили, все-таки, демоны. Он словил пулю от кого-то, кто прокрался сзади и выстрелил в спину. Ну, вот, теперь будут резать его на части.

Но в тыл к нему зашел всего один человек. Барахтающийся в кровавой снежной кашице солдат не выглядел героем, способным остановить и практически уничтожить их подразделение. Норвежец выстрелил в него практически в упор, не прицеливаясь и желая лишь одно: убить.

Когда враг затих, фашист перевернул его на спину и на миг увидел его глаза, словно два дульных среза. И еще одно дуло, которое выплюнуло пламя и смерть. Муса в руке держал пистолет, которым и воспользовался.

Оставшиеся в живых норвежцы, а их было четыре с половиной человека, ворвались на позицию советского бойца. Раненный в правую кисть фашист был воодушевлен больше всех, ему не терпелось опасной бритвой сделать то, о чем в своей Норвегии он только мечтал. Прочие четверо просто хотели убить этого недочеловека.

Муса выдернул чеку из гранаты и толкнул ее под ноги фашистам.

В общем, в деревню Кайвакса не прошел ни один оккупант. Наши отступили, решив, что младший сержант Мосиенко пал смертью храбрых, Тихвин оказался в руках врагов, а местные жители — в основном, женщины и дети, так и не дождались ужасов фашистского вторжения.

Под покровом ночи они вытащили исковерканное тело Мусы, обмыли его, как сумели, выправили гроб, да к утру и похоронили на местном кладбище, что было за спиной у младшего сержанта, когда он воевал свою войну.

Больше наших солдат они не нашли, зато всех норвежцев собрали к оврагу возле болотца, чтобы тоже закопать, но земля была мерзлая, поэтому так те и пролежали неубранными вплоть до прихода наших частей. 9 декабря освободили Тихвин, в самый канун Нового 1942 года солдатский медальон и несколько писем, хранимые Мусой, передали советскому командованию.

А к Мусе на могилу, словно к народному герою, стали приходить на церковные праздники. Знали, что он хохол, поэтому всегда приносили кулич и самогон, какой уж был. И свечку зажигали поминальную.

А мертвецу — что? В вечных мучениях тоже случаются праздники. Общий — это Радоница[40], когда черти не злобствуют и можно успокоиться и вспомнить былую жизнь. И второй праздник — когда на могилку поминать приходят.

В тот же миг грешник словно перемещается, где бы он ни был, к погосту. Вот его демоны рвали на части — а вот он уже стоит возле поминальных даров. А еще лучше — возле зажженной свечи. Когда люди касаются руками креста и могилы, здороваясь, покойники их начинают слышать. Когда при этом горит свечка — они начинают их видеть.

Кто к тебе приходит? — спросил Илейка.

Так дети и внуки тех, кто в сорок втором приходил, — ответил Муса. — Иной раз пионэры и октябрята приходили. Помнят. Следует отдать жителям этой Кайваксы должное. Не забывают.

А семья приходила? — Илейка понимал, что кровные родственники — самые важные гости.

Да разок были, когда красные следопыты пригласили их в каком-то 1971 году на годовщину освобождения, — сказал Муса. — Жена была и сын, Петя. Через полстраны приехали. Хорошо они поговорили. Плакали. Да зачем слезы-то лить? Уж времени-то, наверно, много прошло. Говорили, внук Саша, в мою честь названный, в Ромнах в институт физкультуры поступил. Живые живут. Ну, а мы живем в надежде.

Не стал Илейка спрашивать, какая надежда — и так ясно. Да и некого стало спрашивать. Стоял Муса возле огонька, а потом резко пропал — словно его и не было. И свечка потухла.

Теряются обычаи посещения кладбища. Теряются тонкие связи, соединяющие нас с нашими кровными предками, с нашей великой ли, постыдной ли, но историей. Забываются предсказания мудрых пращуров: кто забывает прошлое — тот теряет будущее. Негодяи носятся с портретами палачей и убийц в тайной надежде, что и их будут почитать и трепетать перед памятью. Что людоед с лошадиной мордой, что людоед с козьей мордой, что людоед с тараканьими усами — нету у них памяти, потому что память — это искренность. Пустые слова, мертвые фотографии в золоченых рамках — это не память.

Память — это комок в горле возле могилы отца или деда, матери или бабушки, неизвестного солдата или погибшего друга.

Над землей бушуют травы, облака плывут кудрявы.

И одно — вон то, что справа, это я.

Это я. И нам не надо славы.

Мне и тем, плывущим рядом.

Нам бы жить — и вся награда.

Но нельзя.[41]

13. Смещение

На погосте еды нашлось если и не обильно, то достаточно для того, чтобы Макс утолил гнетущее и раздражающее чувство голода, а прочие люди вновь почувствовали себя людьми. Еда была всякая, но, в основном, традиционная: пироги, печенье, рыба, черный хлеб. Очень важно, что помимо чарок с водкой довольно часто встречался чай.

Появлялись и исчезали поминаемые души. Их старались не тревожить, если те сами не выказывали желания поговорить. Лишь Муса оказался самым общительным. Да и то, верно, потому что его тело лежало в чужой для него земле, поминавшие люди, в основном, говорили ему спасибо или делились теми неприятностями, которые обрушились на их головы с тех пор, как всей страной начали вертеть бандиты.

Макс мог бы голову отдать на отсечение, что их армейский командир прапорщик Мосиенко — не кто иной, как внук того самого героя, защитившего от норвежских оккупантов малую часть карельской земли под названием Кайвакса. Иметь внука прапорщика, конечно, не повод для гордости, но вот обратное вызывало уважение. Дед у Мусы был мужественным и бесстрашным человеком.

Без всякого сомнения, подобных погостов по всей красной планете множество, они не привязаны ни к каким земным населенным пунктам, и обычным душам на них доступ заказан. Да они, пожалуй, сюда и сами не стремятся. Погосты в большей степени для живых устроены. Ну, коль скоро они будут без надобности людям, то и души такое дело перенесут.

Только у живых после этого души оскудеют.

Тойво предложил товарищам набить карманы едой, а также захватить с собой несколько обнаруженных полулитровых чайников с чаем. Те согласились, хотя каждый понимал, что запастись впрок не удастся.

Что же, придется двигаться от погоста к погосту. Но куда двигаться?

Вопрос возник сам по себе. Теперь, когда они прошли через Геенну, не пали от голода и нападения черных, можно было подумать: цель-то какая-то должна быть? Не век же им по этой красной планете круги нарезать!

Мортен и Охвен так и остались на том месте, где люди их покинули. Вероятно, у каждого из них были свои погосты, были, да все вышли. Когда душ не поминают, связь с миром живых людей просто вылетает из головы, как ненужная.

Ну, куда идем? — спросил их повеселевший Макс.

Багровые сумерки, далекие крики, близкие вопли снова навалились на них со всей своей страшной реальностью.

Ожили, как я вижу, — заметил Охвен. — Ну так я вам скажу, что вокруг ничего не изменилось: черные кучкуются и рвут на части кающихся. Вы здесь, сдается мне, чтобы что-то в этом деле поправить. Или по крайней мере попытаться все вернуть так, как это было.

Может быть, — согласился Илейка. — Нам в таком случае нужно оружие. Ну, одежда, чтобы из нее можно было веревки для цепов вить.

Пот к каким-то попрыгунчикам нас направлял, — вспомнил Мортен.

Вот его, бесовскую морду, мы и спросим, — усмехнулся Охвен.

А он прилетит? — с сомнением спросил Макс.

Ну, так чувство голода еще никто не отменял. Бесы крайне неохотно расстаются со своими гастрономическими пристрастиями.

Они медленно пошли прочь от погоста, лавируя между ям с грязью, вновь оказавшихся на их пути. Неожиданно впереди открылась штука, напоминавшая собой бассейн, в которых после бани плавают земные нувориши. В отличие от тех, он был наполнен грязью, но более вязкой, что ли, нежели ямы. В этой грязи кто-то копошился, напоминая червей в отходах.

Периодически к этой штуке подлетали бесы, раскланивались друг с другом и чинно расседались по периметру, выставив в бассейн свои зады.

Да это же чертов туалет! Хотел, было, крикнуть Макс, оторопев от неожиданности, но Охвен успел сунуть кулак перед его носом. Илейка и Тойво, как более сдержанные в эмоциях, лишь помотали, словно бы в неуверенности, головами. Вот, блин, как бывает!

Да, товарищи, это у них отхожее место, — процедил сквозь зубы Охвен.

И по совместительству фабрика по производству топливных брикетов, — добавил Мортен.

Действительно, встречались бесы, которые не занимались расслаблением по краю бассейна. Большими лопатами, какими на Земле веют зерно вручную, они выковыривали из грязи куски, поднимали их на поверхность и обрезали огромными мясницкими ножами. Получались кубики совершенно дерьмового топлива.

Одни бесы добывали, другие резали, третьи хватали подсохшие куски и улетали с ними к ближайшим Гееннам. Кем-то из них мотал свой чертов срок старина Пот. Вероятно, он пока не заступил на вахту, потому что поблизости его видно не было. Или он на другом производстве работал — таких бассейнов должно быть достаточно много, чтобы обеспечивать непрерывность процесса всех Геенн.

Макс сгорал от любопытства. Душ он видел: и кающихся, и черных. Бесов самых разных — тоже. А что это за черви в дьявольских фекалиях барахтаются? Вероятно, они и питаются этим самым дерьмом, перерабатывая его в горючие брикеты.

Он умоляюще сложил руки, показывая Охвену, что хотел бы заглянуть внутрь бассейна. Вероятно, его любопытство передалось и Тойво с Илейкой, потому что те так же испытующе глядели на старого викинга.

Ай, ладно, — махнул рукой Охвен и пошел прямиком к бассейну.

Люди, было, устремились за ним, но Мортен их попридержал.

А старый викинг подошел к углу емкости, возле которого было не так густо чертовых посетителей и громко сказал:

А ну, расступитесь, сволочи! Дайте взглянуть, как нечисть пресмыкается. Дайте унизить ее и оскорбить!

Бесы захихикали. Они понимали толк в извращениях. Глумится желает старик — да пожалуйста! О, да он еще душ с собой понабрал!

Охвен махнул рукой, и к нему поспешили закутанные в тряпье люди. Чем ближе они подходили, тем медленнее передвигались. Аромат здесь стоял еще тот! А бесы, обнаружив к себе внимание, старались вовсю: они давили из себя чертов стул, или, по другому рассмотрению, дьявольский кал, норовя угодить на медленно проплывающую мимо человеческую голову.

Да, вместо червей в бесовском помете барахтались, конечно, не человеки, а души человеков. Они пучили глаза, фыркали ноздрями, выпускали из открытых ртов фонтанчики. Это было ужасное зрелище, если бы не одно «но».

Все эти люди при жизни сделали все от них зависящее, чтобы в посмертии оказаться навечно в чане с дерьмом. «Как в Турции!»[42]

Макс с отвращением заметил проплывающую мимо края голову Валентины Терешковой. Она была похоже на жабу с пухлыми старческими щеками и бессмысленно глядящим перед собой выпуклыми глазами. Рот у нее был открыт до ушей, и она постоянно что-то пережевывала.

Тойво заметил Льва Розенфельда, скрывавшего свое еврейское происхождение под фамилией Каменев. И у него глаза были навыкате и раздутые щеки. Ну, а Илейко обратил внимание на Александра Невского, погубителя и предателя Ливонского ордена. Его тонкий нос, как волнолом, разрезал поверхность, в то время, как глаза едва не выпадали из орбит.

И таких, незнакомых и некогда величественных, в бассейне с дерьмом плавало несколько сотен. Некоторые ходили по дну раком, как это называлось раньше в деревнях, на них наступали другие. Их выворачивало то ли от усердия, то ли по старой памяти, но все они продолжали без всякого перерыва производить топливо для Геенн.

Утолить любопытство удалось очень быстро. Обратно люди бежали друг за другом, каждый борясь с приступом рвоты. Бесы радостно улюлюкали им в спины.

Ну, что, выяснили чертову кухню? — с явным сарказмом поинтересовался Охвен, когда они удалились уже на достаточное для разговоров расстояние.

Макса не стошнило только потому, что ему очень было жаль с таким трудом добытую пищу. Илейка и Тойво держались получше — глубоко вздыхая и задерживая выдох.

И кто там еще? — наконец, спросил майор.

Ну, как бы тебе получше объяснить, — не очень искренне ответил Охвен. — Ты заметил кого-то, тебе известного?

Макс сразу вспомнил лицо жабы, некогда бывшей Терешковой. Он хотел ответить, но Охвен, оказывается этого не ожидал.

В общем, все, кто в дерьме объединены одним грехом, — сказал он. — И это не корысть, если вы об этом подумали. Это жажда власти и получение наслаждения от ограничения свободы других людей. Не судите, да не судимы будете.[43]

То есть, все судьи, прокуроры, приставы, менты, прочая провластная шушара, придумавшая себе название «силовики» — все в дерьме? А еще дэпутаты, банкиры, юристы, политики — тоже калом питаются? — спросил Макс, внезапно разволновавшись.

Проще скажу, — ответил Охвен. — Все те, кто поддерживает чудовище, именуемое «государством» — все обречены ловить головами бесовской помет. Господь не создавал общество, Господь создал Человека. Стадо не бывает без вожака. Но так это животное стадо. Люди должны жить по совести, а не по чьим-то законам. Если у них это не получается — Господь им Судья, а не какая-то потная тетка в мантии или лысый хмырь с простатитом.

Круто, — сказал Тойво.

Рационально, — добавил Илейка.

Абырвалг, — заключил Макс.

На этой красной планете не было старожилов, поэтому опыт существования у каждого был примерно одинаковым. Просто не всегда в голову приходили те или иные факты, как, например, с викингами это произошло в отношении погоста. Может быть, срабатывал своего рода предохранительный клапан, или, вернее, байпас, который отсекал ненужную в этот момент информацию.

Вот и теперь Охвен выдавал то, в чем он сам нисколько не сомневался. Стало быть, и людям сомневаться в этом не следовало.

Тойво подумал, что нет в мире большей справедливости, нежели увидеть врага своего в безвыходном и отчаянном положении. Просто по жизни надо научиться распределять людей на врагов и прочих. Глупости, что он не враг — работа у него просто такая. У каждого есть выбор. Враг же делает вражеский выбор.

Врага можно простить, когда он ползает в бассейне с дерьмом и будет там находиться вечно — он получил по заслугам. Но соглашаться с врагом нельзя — иначе ты сам становишься на его сторону.

Илейка решил, что кара за содеянное ждет всех, только одни будут жариться на сковородах, вариться в котлах, а другие — тонуть и задыхаться в нечистотах. И разница в их страданиях одна. У первых есть надежда на искупление, у вторых — ничего. Они все свои надежды потеряли, когда занимались на Земле злодеяниями против своих ближних. Разделение такое.

А Макс подумал, что таких бассейнов с навозом по всем девяти кругам должна быть превеликая уйма. В каждой эпохе, в каждой стране достойных такой участи наберется пруд-пруди.

Один парень в той далекой земной реальности, оказавшийся перед выбором: забить на дело своей жизни или отдать его на блюдечке кому-то безразличному левому человеку, в сердцах сказал фразу, за которую получил не только конфискацию, но еще и тюрьму. Удивительно, что не расстреляли прямо по месту.

«Почему наверх вылезают такие, как ты?» — это он спросил безразличного левого субъекта.

А потом обернулся ко всему суду — дело, конечно, рассматривал один из карманных судов этого безразличного человека — и добавил, ни к кому уже конкретно не обращаясь: «В чем у нас изъян?»

Действительно, если мы все сотворены по образу Господа и его подобию, тогда в чем получился изъян? Почему среди людей столько гнили?

Однако вопрос был чисто риторическим, сообразным с общим настроением. Ответа на него дать было совершенно невозможно. Да это и неважно. Важно было то, что где-то в бесовском кале ворочаются и передвигаются по дну раком Путин, и Гитлер, и Сталин, и даже Дмитрий Анатольевич Медведев, не говоря уже про всяких там Ангел Меркель, либо Валентин Матвиенко. Вот и нашлось у них дело и по вкусу — лопать чужие фекалии, и по духу — производить горючие брикеты, чтоб можно было жарить других грешников. И страдать от удушья, разрывающего фантомные легкие, мучиться от непереносимой рези в фантомном желудке, да мало ли боли у тонущих в навозе.

Пока они шли в полном раздумье, на расстоянии скупой видимости пролетел очередной бес, держа за ногу брыкающего руками грешника в фуражке. Это был тот, кто выше всех прыгал на сковороде — Парфёнчиков, некогда главный россиянский пристав. Его нечаянно вытащили вместе с топливом на поверхность, а потом забавы ради отнесли в Геенну. Бесы пожарили его немного, без фанатизма, чтобы тот копыта не откинул, а потом понесли к месту прежней дислокации.

Парфёнчиков рыбкой булькнул в дерьмо и сразу ушел на глубину.

Бес прокричал ему вдогонку «Херонимо!»[44], заложил вираж и полетел обратно зигзагами, словно что-то высматривая на поверхности.

Товарищи, мне кажется, или это действительно мерзкий прыщ Пот? — спросил Тойво, приложив к глазам руку козырьком.

Ну, да, — согласился Мортен, прищурив глаза в том направлении. — Ни дна ему ни покрышки.

Похоже, он кого-то ищет, — предположил Илейка.

Эй, монстр! — крикнул Охвен. — А ну, лети сюда, собачья морда!

Пот, будто бы не расслышал криков, но его последующий маневр показал обратное — бес совершил элемент воздушной акробатики под названием «бочка», потом проделал «петлю Нестерова» и оказался в непосредственной близости от людей. Он присел на камень и начал отчаянно чесать свой пятак.

Чего — по морде получил? — спросил Макс.

Ах, оставьте, — томным голосом ответил бес.

Чего прилетел-то? — спросил Охвен.

Но демон не торопился с разговорами. Перестав теребить свой нос, он начал рассматривать пальцы на руках, и дуть на когти, словно после визита к маникюрщице.

Товарищи, а ведь он на нас очередных черных вывел! — сказал Тойво. — Жрать снова захотел, ненасытная утроба!

Люди и души сразу сделались серьезными. На самом деле они всегда таковыми были, но в это момент каждый приготовил свое оружие, а Мортен стукнул кулаком по камню, где кривлялся бес. Пот чуть не скатился ему под ноги, чудом удержав равновесие.

Спокойнее, господа товарищи, спокойнее, — пролаял он сверху, вновь усаживаясь в удобную позу. — Не надо так нервничать. Никого я на вас, болезных, не вывел. Пока!

Он задрал вверх кривой когтистый палец. Внизу никто не расслабился.

Да полноте вам! — снова проговорил он. — Если кормить меня не будете — обязательно наведу, не сомневайтесь. Просто у меня праздник. Вот и все.

Чертов Первомай? — спросил Илейка, чуть опустив свои широкие плечи. Остальные тоже слегка поникли.

На самом деле никто не воспринял слова беса, как повод к потере внимания, но вокруг пока не наблюдалось никакой подозрительной активности. Все также хмуро было в окружающей багровой атмосфере, все также вопили вблизи и вдалеке грешники, все также клубился дым над Геенной и все также тянуло сероводородом от чертовых уборных.

Меня повысили! — возвестил бес, не дождавшись иных проявлений внимания. — Я теперь не истопник. Я теперь главный истопник.

Тьфу-ты, — сплюнул Охвен. — Те же яйца, вид сбоку.

Прошу обращаться ко мне теперь с должным вниманием и уважением, — сказал демон и неприятно ощерился. Вид его сделался донельзя злобным и пугающим. — И имя мое попрошу запомнить. Ропот. Я тот, кто всегда будет преследовать вас в ночных кошмарах. Я выпью вашу душу до последней капельки! Я — Ропот!

Люди и викинги переглянулись. С чего бы это самого презираемого беса выводить на новый уровень? Пусть та же лестница, но ступенька, если ему верить, уже повыше? Имя, конечно, весьма спорное: был Пот — стал Ро-Пот. Ну, да дело вкуса. Малевич тоже неспроста свой квадрат намалевал. Здорово, на самом деле, если брать предысторию шедевра и суть, для чего он был создан[45].

Макс никак не отнесся к словам беса. Что-то другое его насторожило. Что-то было не так. Майор еще раз обернулся по сторонам и, вдруг, понял: дым!

Если раньше дым над Геенной стоял облаком, почти невидимым в местной атмосфере, то теперь он как-то странно клубился, словно бы собравшись в спираль. Может быть, конечно, это вполне обыденное дело, но почему-то Макс ощутил прилив тоски и непонятного отчаянья.

Он подошел к Мортену — все-таки у молодого викинга опыта бытия на этой красной планете было гораздо больше — и, кивнув головой в сторону жаровни, спросил:

Это бывает? Или это чудесный знак?

Мортен не сразу понял, что имеет ввиду майор. То ли у него зрение теперь было устроено по-другому, то ли обыденность спирали не вызывала сомнений, но он потратил несколько мгновений, прежде чем заключил:

Это вжу-вжу неспроста[46].

Их тайное общение не скрылось от внимания Ропота. Он перестал паясничать, положил обе ладони на камень и замер.

Что такое? — спросил Охвен, тоже встревожившись.

Мортен молча указал на далекую Геенну, и оба викинга, словно внезапно сообразив, пробормотали:

Ах, ты же Господи!

Но как-то иначе оформить свои предчувствия и тревоги они не успели.

Камень дрожит! — озадаченным голосом сказал бес.

Тойво в один прыжок оказался возле базальтовой глыбы и приложил к ней ухо, высвободив его из-под тряпки. Действительно, камень едва ощутимо подрагивал, словно по нему кто-то слабо, но ритмично бил огромной кувалдой. Черт, да это не глыба дрожит, это поверхность под ней вибрирует, вызывая в памяти шагающих в ногу солдат на войсковом параде.

Атака! — закричал Антикайнен. — Приготовиться к бою!

Ропот взмыл вверх и сразу же заметил приближающееся от далекого разлома Миноса[47] целое войско черных душ. Они спешно шагали, ступая нога-в-ногу, без всякого сомнения, двигаясь в их сторону.

Караул! — закричал бес. — Меня подставили!

Конечно, подставили. Демоны рангом повыше, отведавшие не так давно деликатесов, воспользовались глупостью Пота, наобещали ему в три короба, а сами проследили его передвижения. Они же и направили черных к загадочно объединившимся кающимся. Понятно, что тем перед такой ордой устоять будет невозможно, но еды они могли набить как раз достаточно, чтобы еще раз как следует перекусить. Никакие долгосрочные перспективы бесы не рассматривали.

Черные окружили камень, возле которого вкруговую встали люди и души. Да, с таким количеством врагов справиться тяжело. Да и невозможно.

Первый натиск был отбит вполне успешно. На поверхности остались лежать с дюжину душ с разбитыми головами и проколотыми телами. Закончилось все очень быстро. Люди приноровились к своим цепам, каждый взмах крушил очередного черного, Охвен колол врагов, словно волк в овчарне резал овец.

Но в это раз — не победить! Так думал каждый. Так нашептывала тоска, опускаясь на их плечи, вползая в их головы.

Ропот метался наверху, не зная, куда и лететь.

Вторая атака совпала с криком беса, который тоже внезапно понял, что грядет что-то разрушительное.

Смещение! — завопил Ропот в полном ужасе.

Его голос потонул в глухом подземном ударе, содрогнувшем всю поверхность. Даже камень подпрыгнул на месте, придавив собой несколько самых отчаянных черных.

Желание биться немедленно пропало у всех. Но было уже поздно.

14. Стихия

Люди не знали, что такое «смещение». Ну, может, землетрясение какое-нибудь. Высотных зданий поблизости не было, гор и морей — тоже. Потрясет немного — и успокоится. Ничто сверху не свалится, никакие цунами не набегут. Можно переждать.

Или нельзя?

Рокот кувыркался в вышине, явно потеряв голову и, соответственно, всякую координацию. Ладно бы он был один! Чуть поодаль таким же образом вели себя предатель Сутан и его холуи, натравившие черных на отважную пятерку.

Черные разбегались, кто куда. На лицах Охвена и Мортена застыла растерянность вперемешку с ужасом.

Второй удар оказался на порядок сильнее первого. Камень подпрыгнул на несколько метров и ловко приземлился на прежнее место. Души и люди взлетели в два с половиной раза выше. Ладно — мертвые. Им не привыкать к коллизиям и превратностям. Но живые имеют другое свойство. При неудачной посадке можно сломать конечность или даже шею.

Сотрясение почвы оказалось не все, на что можно было рассчитывать. Смещение подразумевало собой изменение всех физических показателей, свойственных этой красной планете. Слои пространства накатывали один на другой, разрезая тела в местах стыков, разделяя некогда единые сущности.

Багровая атмосфера делалась непрозрачной для любой видимости.

Охвен зацепился за Тойво, тоже самое сделал Илейка. Антикайнен успел печально подумать, что вот сейчас его разорвут на две неровные половины. А Макс, взлетев вверх выше всех, очевидно удалялся. Его это удивляло, и он чувствовал себя так, будто засасывается в какую-то воронку.

Лови его! — прокричал старый викинг и запустил в майора своей драгоценной остью.

Мортен без раздумий устремился следом, повторяя киношную позу супермена. Ость, медленно вращаясь, словно бы проделывала в меняющемся пространстве нору, почему-то великолепно просматриваемую. Молодой викинг влетел в нее и продолжал двигаться, не в состоянии никак изменить свою траекторию.

А Макса, несмотря на его ужимки и изгибы всего тела, относило в сторону. Чтобы поймать ость и Мортена, ему нужно было падать, его же поднимало.

Майор позволил себе выругаться нецензурно и достаточно громко.

Единая Россия! — крикнул он.

Шутка. Он проорал то слово, которое обычно говорят джентльмены, наступая в черной комнате на черную кошку.

Мортен в отчаянии не мог угадать смысл: зачем поминать падших и распутных женщин? А Ропот все понял. У Ропота были крылья. И Ропот ими воспользовался.

Бес отчаянно замахал крыльями, присовокупив к этому еще и энергичные плавательные движения руками и ногами.

Охвен не отпускал финна, возможность видеть Мортена пропала полностью. Илейка отчаянно держался за ногу Тойво и молился, чтобы та не оторвалась. Их втроем бросало из стороны в сторону. Мимо иной раз пролетали души с открытыми в крике ртами, но быстро исчезали в багровом сгустке пространства, который наполнил собой всю атмосферу.

Ропот врезался в Макса ровно тогда, когда под ним пролетали безутешный Мортен и ость. Майор получил изрядный по силе импульс и состыковался с остью в тот же момент, когда молодой викинг ухватился за ее конец.

Душа, человек и оружие сообща набрали огромную скорость и улетели в пурпурный кисель. Ропот, хохоча и ругаясь самыми последними словами, отлетел в противоположном направлении.

Единая Россия! — вскричал он.

Шутка. Он проорал то же слово, касательное черной кошки, джентльмена и черной комнаты.

Вскоре Ропот потерялся из виду.

Реальность, если таковая и была здесь когда-то, перестала существовать. Мортен держался за ость. Он был уверен, что Макс занимается тем же самым. Прочее не было доступно ни одному из органов чувств человека и души.

Лишь один раз им довелось увидеть нечто, напоминающее человеческий череп гигантского размера с шевелящимися щупальцами, проросшими через его верхнюю часть. Череп щелкал нижней челюстью, словно бы смеясь. Но и Макс, и Охвен, и даже ость могли поклясться, что к смеху эти движения не имели ничего общего. «Единая Россия!» щелкали кости. Тьфу ты, привязалось — неизвестно что выдавала голова на самом деле. Что-то такое же подлое и нехорошее.

Череп заволокло багровым туманом, время, как замерло, так и не спешило идти ни вперед, ни назад. Макс понимал, что нельзя в таком состоянии терять концентрацию. В противном случае можно отпустить ость и вместе с ней и Мортена. Оставалось только надеяться, что молодой викинг тоже не пустит ситуацию на самотек.

Але! Мортен! — позвал майор.

Але, — ответил тот. — Слушаю.

Телефонная связь, право слово. Ну, хоть что-то осталось.

Если мы упадем, то разобьемся? — спросил Макс, с удивлением подумав, что такие слова более присущи кисельным барышням.

Всенепременно, — ответил Мортен.

Разбиваться не хотелось. Это не то место, где можно позволить себе вот так бездарно умереть. Он сорвал с себя повязку и отпустил ее. Та камнем ухнула куда-то вбок, мгновенно пропав из виду, будто сила гравитации существовала только для нее. Странно это как-то.

У меня часть одежды упала, — сказал Макс.

Так ты теперь голый летаешь? — живо откликнулся Мортен.

Дело было не в том, в каком виде он сейчас находится. Дело было в том, что ость — и ничто иное — поддерживает их от падения со скоростью ускорения свободного падения и силой равной эмже-квадрат.

Почему ость нас держит? — спросил майор.

Потому что она от древнего и повинуется древним законам, — ответил Мортен.

А кто за этими древними законами стоит?

Как это — кто? — искренне удивился молодой викинг. — Люцифер.

Вероятно, древние законы — это те, которые древними исполнялись. Велиал, если верить бесам, был пережитком прошлого. Люцифер — пропал. Да и Господь — тоже пропал. Древность вряд ли можно назвать отсталой. Они знали гораздо больше, чем мы сейчас вместе со всякой наукой и техникой. Совесть была самым главным древним ориентиром. Соответственно, и законы под совесть подстраивались, как физические, так и нравственные. Теперь от той физики остались лишь постоянная Планка, число Пи, да таблицы Брадиса. Физики, как и математики подгоняют все под свою релятивистскую теорию. Но ведь так было не всегда!

Слушай, а почему среди черных и кающихся ни разу не встречались ни один араб, ни один негр и даже ни один китаец? — этот вопрос, оказывается, у Макса был всегда. Просто самое удобное место его задать — это багровое ничто.

Да потому что нет их здесь, — ответил невидимый Мортен. — Им воздается по их вере. Их сотворил какой-то свой бог. Мы и не сосуществовали никогда вместе. Мы не пересекались. Мы довольствовались каждые своим местом под Солнцем.

Ага, вот бы тебя послушали те, кто сейчас плещутся в одном из чанов с дерьмом, когда они еще придумывали свой обобщенный примитивный мирок, называемый цивилизованной Европой и не менее цивилизованной Америкой.

У человека можно отнять веру, но души его лишить невозможно в принципе, — добавил Мортен. — Душу в нас вдохнул Господь. Вот и собрались здесь те, кто несет в себе эту частичку его Откровения.

Это было похоже на правду. Это было похоже на истину. Сколько бы ни доводилось ему по служебным надобностям в той далекой и бессовестной эпохе пересекаться с чученами, таджиками или вновь заполонившими пригороды китайцами, а всегда чувствовалось — они другие, и их, черт возьми, ни хрена не понять.

Макс верил в то, что сказал ему молодой викинг, который за всю свою короткую жизнь ни разу не общался ни с азиатами, ни с неграми, ни с арабами. Мортен владел космическими знаниями. А ему, смертному, оставалось лишь верить в них, либо…

Майор оказался близок к меланхолии. Чтобы отстоять от нее, следовало бы выпить грамм триста огненной воды, об отсутствии которой он сейчас пожалел совершенно искренне.

Знаешь, что такое «смещение»? — донесся до него голос Мортена.

Знаю, — сразу же ответил Макс. — Но не скажу.

Если верить дьявольским слухам, то где-то в самом центре этого мира закован ледяными оковами сам Люцифер. Он не может пошевелить ни рукой, ни ногой — вообще, ничем. Но иной раз, когда его воля становится крепкой, как в момент того Восстания, он трясет своими запорами, что означает его непокорность и веру в освобождение. Вот так.

Вот так? — действительно удивился Макс. Он, конечно, помнил теорию Данте Алигьери, по которой Господь обиделся на своего ангела и наказал его, размазав по льду. Ну, наверно, это было очень распространенное мнение тогда, да и потом, вероятно, тоже. Как там в «Божественной комедии»?

«И мне по росту ближе исполин,

Чем руки Люцифера исполину.

По этой части ты бы сам расчел,

Каков он весь, ушедший телом в льдину».[48]

Если такой гигант пошевелится, мало не будет никому. Да что проку от этой легенды? Вряд ли подобные знания помогут ему опять почувствовать почву под ногами. Висеть в багровой пустоте — то еще удовольствие.

Я вижу край, — внезапно сказал Мортен.

И не успел Макс перспросить, как молодой викинг закричал:

Держись, трах-ти-би-дох!

На самом деле последнее слово, все состоящие из междометий, не имело отношение к Мортену. Что-то зашипело, что-то несколько раз ударилось, что-то пошло, вообще, не так.

А потом Макс почувствовал, что его тело вновь обрело вес, и вес этот значительно превышает тот, к которому он привык. Он ухватился второй рукой поверх первой и, оскалив зубы, приложил все свои силы, чтобы держаться за ость.

Это было чрезвычайно тяжело и, пожалуй, даже невозможно, если бы под его правое колено что-то не уперлось. Что-то, весьма больно его ударившее. Что-то шероховатое и продолжающееся вниз, вниз, в бездну.

Макс осознал себя висящим над пропастью, а где-то за краем уступа, куда уходила ость, скрипел зубами Мортен, прилагавший все свои усилия, дабы не уронить человека в самое глубокое ущелье самых высоких гор.

Они, наконец, замерли. Каждый выдохнул. Каждый подумал: держись, черт побери! Майор подтянулся на руках, выставив голову из пропасти. Сейчас же молодой викинг ухватил его одной рукой за волосы, перехватившись другой за ость.

«Как хорошо, что я не лысый», — подумал Макс, понемногу вылезая на уступ. Наконец, упершись локтями, он почувствовал, что держится. А также почувствовал, что волос у него на голове сделалось меньше.

Он сел, бесстрашно свесив в пропасть ноги, залез в карман и достал изрядно помятый курник — карельский пирожок с корюшкой. Хотел, было, предложить Мортену, который ползал у него за спиной, но, вспомнив кулинарные пристрастия душ, а, точнее, их полное отсутствие, махнул рукой и принялся есть сам. Максу вспомнился один именитый карельский писатель, который на полном серьезе описывал вкус корюшки, как тошнотворный[49], снова удивился: пирожок был просто обалденный.

Мортен перестал ползать и присел рядом. Ость он отдал майору, и тот зажал ее подмышкой.

Вид с уступа открывался, конечно, колоссальный. Все круги были, как на ладони. Они шевелились, подымаясь и опускаясь, наезжая друг на друга, коверкаясь и изламываясь. Бесы тучами летали над ними, метаясь из стороны в сторону, как стаи весенних галок. Души на кругах сминались, сбрасывались и подлетали вверх.

Если бы это не было больно, то хороший бы получался аттракцион. Души бессмертны, но каждое новое возрождение сопровождалось поистине нечеловеческими муками.

А как там два человека, волею судьбы оставшиеся на первом круге? Для них этот аттракцион поистине смертельно опасный.

Не знаю, как наши товарищи справятся, — сказал Мортен.

Знаю, что они хорошо справятся, — возразил ему Макс. — Охвен опытный, Тойво тертый, Илейка могучий. Надежные и проверенные товарищи.

Ага, — вздохнул молодой викинг.

Ни тот, ни другой не были в этом уверены. Когда в дело вступает стихия, можно полагаться только на случай, да на Помощь Господа. В условиях красной планеты и то, и другое проявлялось в разы реже, чем на Земле.

Макс дожевал последний кусок курника, пошарил в карманах и с сожалением заметил: алес, еда закончилась, не успев начаться. Вообще-то, теперь было известно, где ее можно добыть. Однако на такой вышине вряд ли можно найти погост.

Странно, отсюда они видели все круги, а со своего круга, с Лимба, эта Джомолунгма[50] не просматривалась вовсе. Майор подозревал, что также и с Миносом, Цербером, Плутосом, Флегием, Минотавром, Флегетоном, злыми Щелями и Коцитом[51]. Не нужно никому — ни бесам, ни душам — видеть, что где-то возвышается Юмалан-Маа[52].

Макс решил, что, думая печальные думы, все равно никак не поможешь товарищам. Скорее всего, теперь и не узнать никогда, что с ними случилось.

Мортен!

Что? — понуро отозвался молодой викинг. Его тоже, вероятно, одолело расстройство.

Макс прикинул, что развеселить Мортена может только ответ: «ничего!» А потом столкнуть его в пропасть. Пускай полетает. Ну, хоть развлечется.

А ты домой никогда не хотел? — спросил майор, представив себе воображаемую, вдруг, картину. Он улыбнулся.

Куда? — Мортен посмотрел на человека исподлобья. Сейчас он столкнет Макса. Тоже веселья ради.

Ну, на Землю, — попытался объяснить майор. — Ну, блин, туда, где ты умер. В то место. Может быть, в другое. Ну, ты меня понял?

Знаешь, Макс, ты, конечно, человек авторитетный, — вздохнул молодой викинг. — Но вопросики у тебя, как у дегенерата.

Майор не обиделся. Мортен молчал. Из этого можно было сделать вывод, что тому очень хочется «домой». Просто сил нет, и зубы сводит.

Никто из нас здесь о Земле не думает и не вспоминает, — наконец, сказал он. — Об утраченных близких заботятся лишь те, кто в Рай продвинулся. Им можно, они все свои грехи искупили. А мы — грешники, и у нас совсем другие задачи.

Вывод был неверным. Ну, Макс никогда не слыл психологом, для него чужая душа была «потемки», как говорится. Дело житейское.

Я тоже никогда не верил психологам. Более того: я их считал шарлатанами и жуликами, которые рисовали душевные портреты людей с пятидесятипроцентной верностью. То есть, пятьдесят процентов было на то, что эта «зарисовка» неверна. Как прогноз погоды.

Мой удар по голове, потрясший основы нашего дома — «сталинки», каким-то самым волшебным образом совпал со «смещением».

Голова моя удар выдержала, но так это казалось только мне. Может быть, кончилась моя разумная жизнь и началась загадочная, неразумная? Такая перспектива меня расстраивала и пугала не на шутку. Способность здраво мыслить — это то немногое, что мне пока еще удавалось.

Слабый шепот Велиала был едва различим. Он шептал мне о «чуде».

Ну, чудо, так чудо. В обыденной жизни чудес не бывает. Каждое чудесное явление имеет свое объяснение. Ну, а если чудо, вдруг, имеет место быть, то за ним стоит банда фокусников со всякими своими приблудами. Ловкость рук, никакого мошенничества, отвлечение внимания и тому подобное. Вон, казалось бы, чудо — Путин вступил на пожизненный диктат. Однако все это лишь манипуляция горстки негодяев — и никакого тебе чуда, как выяснится потом теми, кому доведется пережить Путина. Если доживут. Если все мы доживем.

Настоящее чудо — это вещь, которую готовят годами специальных тренировок тела и сознания. К обыденности она не имеет никакого отношения. Шутка ли — поменять силой воли заурядные закостенелые законы физики. Но меняют. Александр Свирский менял, писатель Солженицын — тоже менял, да и пьяница Новак, сделавшийся Распутиным — не без этого. Карельские бабки, специализирующиеся на заговорах, не знают физику, но меняют ее, когда приспичит.

Значит, к древности, когда был Господь, кто-то может прикоснуться.

А кто-то — нет. И таких теперь большинство. Это большинство стало ужасно воинственным и агрессивным. Любое упоминание о чуде встречает в штыки, если не сказать больше — в организацию прокурорских проверок. Ну, а если дело доходит до прокурорских — тогда вилы. Жизнь почти заканчивается.

Так и истребили целый народ, который мог творить чудеса. Их и звали — «чудь». Сгинули они, лишь Чудское озеро после себя оставили.

Я подмигнул себе в отражение. Отражение отразилось двумя черными синяками под глазами и подмигнуло мне в ответ.

Только песни не хватало.

Hello, darkness, my old friend.

I've came to talk with your again.

Пропела моя душа.

Because of vision softly creeping

Left its seeds while I was sleeping.

And the vision that was planted in my brain

Still remains.

Within the sound of silence.[53]

Подхватили песню Мортен и Макс, болтая ногами над пустотой.

15. Лучезарный

Вообще-то ситуация получалась тупиковая. Выход был там, где смещались круги, заменяя друг друга, где легионы душ разбегались и расползались в полнейшей панике, где бесы бабочками кучковались в красной атмосфере возле твердынь Геенн, а озера с дерьмом продолжали оставаться недвижимы и полны своих никогда не рассчитывающих на искупление обитателей.

Сначала Мортен услышал слабый голос, донесшийся до него откуда-то сзади. Он посмотрел на майора, но тот продолжал невозмутимо наблюдать за далеким вселенским хаем.

Потом Макс услышал что-то, что было сродни еле пробивавшемуся сквозь преграды инородному звуку. Но сидевший рядом Мортен оставался безучастным.

Слушайте, ну это уже совсем невежливо, — наконец явственно прошелестел голос из ниоткуда.

Я кое-что услышал, — сказал Макс, закончив озираться.

Я кое-что разобрал, — добавил Мортен, тоже на всякий случай разглядывая все доступные для обзора места.

Если бы существовал ветер, то можно было сослаться на него, донесшего до них далекие слова. Но ветра, как всегда, не было вовсе. Если бы здесь водились мыши, то можно было грешить на них. Хотя мыши, как водится, обычно кашляют. И ни одной души вокруг!

Ведите себя по-поцански! — снова прошелестел тот же голос.

Теперь сомнений не оставалось: ни ветер, ни мыши, вообще — ничто — не могло заменить специально приспособленный орган, для произнесения этих слов. Кто-то где-то шевелил ртом и при этом как-то так-то видел их.

За спиной у них на расстоянии несколько метров была все та же гора. Она уходила вниз, и она также поднималась вверх. Непонятная гора, хотя, если верить Данте, здесь вполне вероятно должно располагаться замерзшее озеро Коцит.

Макс поспешил поделиться своими познаниями с товарищем — может, он знает обо всем об этом побольше? Мортен знал, точнее — догадался.

Это не обычная гора из камня и прочего, — сказал он, кивнув назад.

Здесь встречается много необычного, — согласился Макс. — Она из золота?

Она изо льда, — ответил Мортен.

Да, это было в некотором роде странно. Лед в естественном состоянии — это вода. Температура льда всяко ниже нуля градусов по Цельсию. От него должно веять прохладой, и он, в конце концов, должен таять — климат здесь был вполне комфортный, чтобы бегать и прыгать совершенно исключая верхнюю одежду. Можно вообще голым принимать муки — не замерзнешь и не получишь насморка.

Пес его знает, что это за лед, но мы также не можем с уверенностью сказать, из чего состояла вода в озере Коцит, — попытался размышлять вслух Макс. — Во всяком случае, Данте ни о какой химической формуле и физических свойствах той воды не упоминал.

Мортен вплотную подошел к возвышавшейся над ним скале и приложил к ней ладонь.

Ну, наконец-то, — тотчас услышал он. — Так вы сможете меня услышать, и мне не придется жилы рвать, чтобы до вас докричаться.

Мортен кивнул головой Максу, и тот сделал тоже самое.

Действительно, это был лед, и под человеческой ладонью он даже оттаял: тоненькая струйка воды потекла вниз, почти сразу же вновь замерзнув. Майору было холодно все время держать руку на льду, и он отнял ее. Ну, а Мортену все было ни по чем.

Как же ты говоришь, коли вмерзший? — умные вещи не всегда — первое, что приходит на ум. Иногда выговариваются глупости, что Макс сейчас и проделал.

Но существо ответило.

Вода в любом своем состоянии остается водой. И свойство течь у нее сохраняется даже в твердом состоянии. Вот она и текла, да и сейчас течет, — доверительно, как учитель ученикам, сообщил голос. — А там, знаете ли, пузырьки, каверны. Все это собралось возле рта, то есть можно губами шевелить. Вот я и шевелю.

Макс отошел на несколько шагов назад, сколько позволял этот скальный выступ, и осмотрелся уже совсем другими глазами. Действительно, вся гора была ледяной. Будто гигантский всплеск, мгновенно замерзший. Словно гигантский торос на озере. Хотя те возникают из-за подвижек льда, наслоения друг на друга. Тогда эта гора была ничем иным, как перевернутая сосулька в лучшем проявлении гигантомании.

Внутри всего этого сталактита действительно что-то было — что-то лучезарное, то есть, испускающее свет.

Макс почувствовал, как дрожь пробрала все его естество.

По версии Данте некий падший ангел был навечно вморожен во льды озера Коцит. Но это вовсе не означает, что озеро при этом должно оставаться плоским, как блин.

Ангел потому и падший, что упал. Свалился с неба прямо в воду. Вода вздыбилась гигантской волной, внутрь которой этот ангел и угодил. Понятие времени здесь отсутствует, значит, им можно пренебречь. Озеро, полностью вышедшее из берегов, достигло апогея, то есть самой верхней точки этого проклятого места, да и застыло.

Получилась гора. Ну, а озеро уже не получается. А внутри горы, словно комар ледникового периода в куске янтаря, навеки увяз — кто?

Приветствую тебя, Лучезарный! — сказал Макс, преклонив колено. Ничего другого он придумать не мог.

Мортен очень удивился. Трепет человеческого голоса был воспринят им двояко. Сначала было изумление — уж не потерял ли Макс остатки своего рассудка? Потом он понял, что майор чертовски сильно испугался. А потом ему пришло, что называется, озарение, и он испугался сам.

Люцифер! — сказал Мортен и тоже встал на колено.

В принципе, ничего зазорного в преклонении перед древнейшим из древних нет. Это не движение кретинов, которые удумали унижать себя перед всякими разными незнакомыми неграми только потому, что те негры[54].

Привет, привет, — прошелестел голос изо льда.

А тебя пытаются найти, — протянул Мортен. — Да безуспешно как-то.

Просто потому, что ищущих с каждой эпохой становится все меньше и меньше, — ответил Люцифер. — Так же, как и поиски Создателя.

Как учили любые церковники, Люцифер — это грех гордыни, самый противный из всех существующих грехов. Ангел, наделенный лучезарной красотой и могуществом, возгордился и захотел большего. Ну, он и пал. Красота его превратилась в уродство, ангельская сущность обернулось дьявольским коварством.

Такие были последствия Первой ангельской войны. Или, быть может, Второй. Вероятно, правильнее будет назвать: Последней.

Свое могущество враг людской сохранил, но тратить его теперь было негде.

Находясь подле древнейшего существа в мире, однако, Макс не ощущал неприязненность. Наоборот, он испытывал доверие. Может быть, такие дьявольские козни?

А как же твои соратники? — спросил он, вновь положив ладонь на лед. — Разве они не могут тебя освободить?

Да ты сам посмотри, — ответил Люцифер. Мог бы кивком подбородка указать направление, куда смотреть, показал бы.

Но Мортен безошибочно разглядел самое подножие этой горы изо льда и, разглядев, махнул рукой, указывая, куда смотреть, человеку.

У Макса было вполне приличное по людским нормам зрение, однако расстояние было все же великовато для глаз. Самое то, чтобы использовать оптику, которой, как известно, в мире красной планеты не существует. Хоть ломай кусок льда и пытайся его приспособить, растапливая теплом своего сердца увеличительную линзу.

Там высокий ангел отмахивается трезубцем от монстров, — сообщил Мортен, держа руку перед глазами козырьком. — У него светлые волосы и одежда вся в прорехах.

Думаю, вы не удивитесь, если я назову имя этого светлого ангела, — прошелестел из глубины голос Люцефера. — Его так и называли «Свет»[55].

Да чему уж тут удивляться, — ответил Мортен. — Это Ваал, он же Баал, он же Балзевул.

Вельзевул? — переспросил для пущей верности Макс. И сам же себе ответил. — Вельзевул. Демон, олицетворяющий чревоугодие.

Вельзевулу, или Баалу, в древности ставили храмы. На закате очередного витка человеческой цивилизации от них остались безымянные руины. Разве что до развалин храма Солнца в Баальбеке реформаторам не было дела, арабы в Ливане должны были разрушить их за пару тысячелетий. Частично им это удалось. Но название осталось.

Баал отмахивался от монстров — призрачных полулюдей, вместо голов у которых были уходящие вдаль и ввысь щупальца, наподобие кабелей высокого напряжения. С такой вышины это заметил даже Макс, который пихнул локтем Мортена.

Помнишь, когда Пот жрал души черных, он над их головами всегда проводил своей лапой, словно отбрасывая что-то невидимое? — спросил он. — Это такие же щупальца, которые что-то мне весьма напоминают.

Волосы, — сказал Мортен. — Которые идут неведомо откуда и врастают в головы.

Вообще-то Макс имел ввиду другое — те самые пресловутые кабели, но и волосы вписывались в его наблюдения очень даже неплохо. Такое вот средство связи. Точнее, средство управления.

Баал, самый могущественный из генералов Господа, уже не в силах держать оборону. И Бельфегор, и Асмодей, и даже Левиафан уже пали, — сказал Люцифер. — Злобные порождения тьмы не столь искусны в воинском искусстве, сколь многочисленны. Она их создала из своего праха.

Она? — переспросил Макс. — Женщина?

Сука, — поправил его Мортен. — Илейка про таких рассказывал.

Да я сам таких в судах не раз видывал, — пробормотал майор.

Ну, да — он помнил рассказ Илейки. Женщина создана для любви. Если она любить не может, превращается в суку, самое злобное создание вселенной. А там, стало быть, на истерзанного и едва живого ангела бросаются сукины дети.

Что же это получается — война ангелов вовсе не была войной добра со злом? Это был переворот, захват власти, так сказать. И в первую очередь переворот случился в головах. Недаром к ним кабеля подведены.

А Господь — где? — разволновавшись, спросил Макс и приложил ладонь ко льду, чтобы лучше слышать.

Хотел бы я знать, — закручинился Люцифер. — Но связи с Эдемом нет никакой. Ворота Рая захлопнулись, Гавриил и Михаил повержены. Слишком много душ внизу, они теряют надежду и обращаются в черных. Словно воинство.

Интересная картина, поступь хаоса шагается маршем. В Рай не попасть, разве что некоторые, испустившие дух, так сказать, на Пасху, обретают покой. Прочие, даже те, кто искупился, остаются невидимы для Архангелов и не пополняют собой войско Господа.

Иисус, распятый на кресте, вовсе не искупил грехи всех людей, а, наоборот, стал своего рода запретом на искупление. Вообще-то, понятно: какой отец позволит своему сыну умереть, пусть даже цель назовется охрененно великой? Разве что тот отец, который и не Отец вовсе, а мать. Псевдо-мать. Сука, если на то уж пошло.

Библия, изначальная, вероятно крепко отличалась от конечной, попами, хихикающими и злопыхающими, писанной. Разве поп — слуга Господа? Поп — слуга государства, оттого он всех «рабами божьими», не мудрствуя лукаво, нарекает. Не мог Творец создать себе рабов — Ему, блин, это вовсе без надобности. Только Самозванцу нужны именно рабы.

Война мертвых, — сказал Мортен, тоже прижав ладонь ко льду.

Именно так, друзья мои — война мертвых, — ответил Люцифер.

Но мы для чего-то здесь оказались! — проговорил Макс. — Не сами на эту красную планету спустились. Нас собрали и направили сюда! Кто?

Вопрос завис, словно бы отвечать на него было трудно. Или просто нечего отвечать.

Его вообще здесь быть не должно, — добавил Мортен, кивнув головой в сторону человека. — Он пошел с нами практически по собственной воле.

Знать, Господь в тебе не ошибся, — произнес Люцифер.

То ли это была всего лишь расхожая фраза, то ли она несла в себе какой-то скрытый смысл; понять было сложно. А падший ангел не торопился с объяснениями.

Мне было очень трудно, но в этих чертогах я вас вел, — наконец, сказал он. — Ну, не вел, а так — контролировал. Точнее, не контролировал, а хотел за вами наблюдать. Правильнее — не хотел, а пытался. Вот так.

То есть, ты, как бы, не при делах? — спросил Мортен.

На этот вопрос ответа не последовало.

Молодой викинг и человек отошли к краю уступа. Где-то внизу бился в бесконечной битве Вельзевул, где-то вдали перестали смещаться круги и вновь делались статичными. Там остались друзья. И что с ними происходило, было неведомо.

Что делать-то будем? — спросил Мортен.

Люцифер недоговаривает. Да это его право, — задумчиво ответил Макс. — Уж никогда не поверю, что мы во время Смещения оказались возле властелина этого мира по чистой случайности.

Безусловно, случайности всегда лишь подчеркивают закономерность. Положим, древнейшее существо в мире обладает возможностью оказывать воздействие на события, имеющие место быть здесь, посреди бесов и мертвецов. Тогда почему он не прекратит эту разрушительную для всех устоев войну мертвых?

Наверно, не может. Просто коль влияние того черепа с волосами велико в людском мире, здесь оно поистине огромно. Эти волосы, словно щупальца оплели всех, обладающих интеллектом. Точнее, почти всех.

Макс провел рукой над своей головой.

Ничего нету?

Мортен провел над своей.

А у меня?

Они вернулись к ледяной скале.

Нету, — сказал им Люцифер. — Потому вы и здесь. Потому я и верю, что Он не сгинул окончательно.

Его зовут Аполлон? — спросил Макс.

Аполлон — это всего лишь его сущность, то есть «помощник»[56], - ответил падший ангел. — Не пытайтесь гадать. Иисус, Прометей, Один — лишь люди с нелюдской судьбой.

Один был распят на вечном ясене, и ястреб терзал его печень. Прометей был распят на горе Кавказа, и орел клевал его печень. Иисус был распят на кресте, и римский стражник убил его ударом копья в печень. Такова плата за особенность, которая выделяла их среди своих современников. Плата и печень — практически одно и то же слово[57].

Так что нам делать? — задал свой вопрос Мортен.

Мне кажется, что правильнее будет узнать, что вы сами хотели бы делать? — ответил Люцифер.

Ну, да — проще исполнять чью-то волю, нежели самому принимать решение. Макс безумно хотел вернуться обратно, хотя об этом он никому не говорил, разве что всегда подшучивал над самим собой. Мортен привык быть один, однако внезапная встреча со своим старым другом натолкнула его на мысль, что даже здесь, на этой красной планете, ему комфортнее быть рядом с товарищем: тот много знает, тот принимает единственные верные решения. Пусть Охвен и хромой.

Они подумали — каждый про свое — но вслух никто ничего не сказал. Зато заговорил Люцифер.

The conscience is the price of morality, and morality is the price of civilization[58], - сказал он. — Совесть — это цена морали, мораль — это цена цивилизации.

Вряд ли слова падшего ангела внесли ясность в суждения человека и души. Каждый из них старался придумать правильное решение. Ну, Мортену, положим, было проще. Если он спрыгнет вниз, то через мгновение вылезет где-то из грязи и продолжит свои мучения. А вот случится ли такое же с Максом — вопрос спорный.

Мы встретили здесь как-то душу самого Данте, — сказал майор. — И я не спросил его: в чем была суть его загадочного похода с Вергилием, когда тот был жив, а проводник его — мертв. Может быть, у нас тоже подобное же предназначение?

Ну, во-первых, вы не могли встретить душу Данте, — ответил Люцифер. — Сюда можно попасть лишь раз. Может быть, это был он сам — живой. Время, знаете ли, откалывает здесь всякие разные фортеля. Во-вторых, не было у него ясной цели. Экскурсия — была. Да и только.

В общем, ситуация была такова: помощь нужна самому Люциферу. Надо же ему в кои-то веки выбраться из этой ледяной глыбы, чтобы продолжить начатое. А для это неплохо бы найти Господа, пропавшего перед самой войной Ангелов. Творец и Лидер Его войска, вновь объединившись, сумеют восстановить уничтоженную гармонию и покарают ту, которая заделалась Самозванцем и принесла с собой хаос и полную духовную мерзость.

Я знаю, что мне надо делать, — сказал Макс. — Мне надо обратно на Землю. Мы там кое-что начали, думаю, если удастся закончить, все будет по-другому[59].

А мне надо к Охвену с людьми. Им очень понадобится моя помощь, — добавил Мортен.

Я рад, что вы сделали выбор, — помолчав немного, ответил Люцифер. — Очень надеюсь, что выбор был правильным.

Он замолчал, и это молчание как-то затянулось. Мортен посмотрел на Макса, Макс посмотрел на Мортена: ну, а дальше-то что?

Да все просто, — словно ответил им падший ангел. — Человек сумеет открыть врата из этого мира своей душой. А душа сумеет добраться до своих товарищей единственно доступным ей способом. Прощайте, все вы трое. Да хранит вас Господь.

Макс одернул изо льда свою руку. Глубокий отпечаток ладони остался. Что он знает про свою душу? Жить душа в душу? Это про семью. Глаза — зеркало души? Это про голову. Чистая душа? Это про кровь.

Прощай, Мортен! Спасибо тебе за все. Удачи нам всем.

Макс произнес эти слова, резким движением об острый край уступа оцарапал себе ладонь в кровь и приложил руку к своему следу во льду.

Он почувствовал, как начал проваливаться, будто бы проникать сквозь холод куда-то еще. На мгновение зажатая в другом кулаке ость замедлила это движение, но только на мгновение.

Макс исчез. Больше его на этой красной планете не существовало.

Ну, прощай, друг. Удачи всем нам.

Мортен ничего толкового не мог придумать: он подошел к краю уступа и прыгнул вниз.

Мам-ма Миа! — сказал Ропот, подхвативший в полете молодого викинга через мгновение после прыжка. — Не ожидал, что ты такая тяжелая душа.

А третий?

А я промолчал. О моем существовании догадывался только Люцифер. Да и то лишь потому, что за моим плечом кручинился древний Велиал.

16. Макс

Подвешенный за спусковую скобу пистолет все еще качался из стороны в сторону. Лишенный печени труп еле истекал черной кровью. Наложивший от ужаса в штаны вертухай слабо пованивал и не торопился приходить в сознание.

Все было ровно так, как и секунду назад, когда Макс прошел через гранитные врата в направлении красной планеты.

В эту секунду уместилось столько событий и ужаса, что можно было принимать теорию относительности за чертовски твердую аксиому. А в случае, если бы кто-то подверг ее сомнению, бить ему морду без всякого зазрения совести.

Макс взял пистолет и засунул его за брючной ремень сзади. Ость, словно бы дротик, удобно лежал в руке, а как им пользоваться — он подсмотрел у Охвена.

В этот самый момент дверь в подвал приоткрылась и внутрь упала граната Ф-1. Через несколько секунду следовало ждать взрыв крайне разрушительной силы для этого ограниченного пространства.

Но Макс ждать не стал. В одно мгновение он бросил сверху лимонки бессознательного обгадившегося вертухая, а потом для верности одним пинком добавил труп второго. Оба тела очень быстро и аккуратно легли поверх гранаты, а потом разом подпрыгнули, приняв на себя всю убойную силу. Очень сильно запахло человеческим дерьмом.

Макс, притерпевшийся за свой недавний вояж к разного рода запахам, даже нос не сморщил. А сверху люди отчаянно закашляли и заругались, будто негодуя на что-то. Они вновь открыли дверь в подвал и заглядывали внутрь.

А чего заглядывать? Кровь, кишки и фекалии компактной группой лежали там, где недавно располагались два тела. Теперь трудно определить, где здесь дымились чьи внутренности.

Макс, упрятавшись за хлипкой трибуной, ждал дальнейшего развития событий. А они развивались не спеша. Судейские отчего-то опасались спускаться вниз. Ну, можно было сделать скидку на кровавый и пороховой туман, висящий в воздухе, но на самом деле они просто побаивались.

Их коллег, таких же бессмертных и защищенных всеми законами, поубивали прямо в святая святых — зале суда, главного бога, судью, и не менее главного вершителя, прокурора, лишили голов прямо на сцене. Поневоле прислушаешься к естественному чувству самосохранения.

Но чувство это было слабеньким, потому что другое чувство — безнаказанность — было сильным и всеобъемлющим. Поводя автоматами, они осторожно друг за другом спустились в подвал.

Самый первый, поскользнувшись на скользких ступеньках, грохнулся на задницу и поехал, щелкая зубами, вниз. Прочие сразу же насторожились и внимательно наблюдали за неловкостью кореша. Всего их было четыре покойничка.

Макс метнул ость в самого верхнего, та легко пробила бандиту голову в районе уха и пролетела насквозь. Тогда майор сделал два выстрела из пистолета неизвестной конструкции, в последний момент озаботившись, что незнакомое оружие откажет. Пистолет не отказал. К счастью, наверно. Или, что более вероятно, на удачу.

Поскользнувшийся бандит так и не поднялся на ноги — на него обрушились кубарем скатившиеся три тела. Он в растерянности начал делать руками плавательные движения, словно намереваясь уплыть из этого кровавого месива. Это был большой человек с большими кулаками и маленькой обритой головой. Насилие — был его главный козырь. Терпеть насилие над собой он был не приучен. Поэтому, наверно, он и не смог уплыть никуда. Да к тому же ремень автомата запутался в вывороченных ребрах искореженного взрывом неклассифицируемого тела.

Макс вышел из-за хлипкой трибуны и выстрелил большому человеку в лицо. Почему-то решительности ему очень даже хватило, а угрызений совести по этому поводу он не испытывал вовсе.

Майор сорвал с поясов убитых им «силовиков», как те по привычке себя называли, две лимонки и, сорвав чеку, одну за другой выбросил их наверх. Бабахнуло знатно, даже дверь захлопнулась обратно.

Макс подхватил автомат, отцепил от другого магазин, оказавшийся полным, и сунул его себе в карман. Затем он вытащил вонзившуюся в перекрытие ость, посетовав, что сильно бросил, и дулом «калаша» распахнул над собой дверь.

Сейчас же раздались стоны. Через некоторое время все стоны прекратились. Макс расстрелял пистолет неизвестной марки в лежавших вповалку вертухаев, таких же крупных, как и те, что начали разлагаться внизу. Вполне возможно, что так закончили свой век бандиты, собранные для шоу на судилище. В противном случае, где-то должна была быть еще группа, но не такая большая. В самом деле, не размножаются же «судейские» почкованием!

Макс, не желая, чтобы его по выходу из Дома Культуры сразил наповал какой-нибудь бандит, возомнивший себя снайпером, отправился наверх. Он шел, стараясь не шуметь. Уложенные по лестницам и коридорам толстые ковры в этом ему очень способствовали.

Однако и врагу это было подспорьем, потому что они вышли друг на друга, не догадываясь о присутствии противников. Двое пузатых дядек, опоясанные ремнями и портупеями, торопясь, повыхватывали свои пистолеты Макарова и открыли огонь. Выхватить оружие что у одного, что у другого, получилось очень даже ловко. Вот стрельба немного подкачала.

Автомат Макса, падла, заклинил. Вероятно, затвор не чистился давным давно. Или патрон в магазине от неумелой сборки встал не ровно, а, как бы так сказать, несколько раком. В общем, расстрелять первых встречных ему не удалось.

Дядьки стреляли из своих Макаровых, совершая странные движения руками. Видать, несколько утратился автоматизм, а запястья сделались подвижными, как при вышивании крестиком.

Ни одна из пуль не задела майора. Он даже глаза зажмурил. А когда открыл их вновь, дядьки решились на побег.

Ость еле коснулась спины первого беглеца и на этот раз не улетела вдаль. Она пробила тело и осталась в нем, как булавка в несчастной бабочке из коробки со стеклом. Макс запустил свое оружие, приложив минимум усилий.

Первый дядька потерял равновесие, очень испугался вылезшего прямо из груди копья и вцепился мертвой хваткой в своего компаньона.

Не бросай меня, гад! — высоким голосом потребовал он.

Майор передернул затвор, бестолковый патрон вылетел к стене на ковер, и он выстрелил очередью из двух пуль.

Скотина! — сказал второй дядька, закатил глаза и обвалился вниз. Из развороченной груди, откуда вылетели два заряда свинца, выплеснулся гейзер крови, и он испустил дух.

Сам дурак, — ответил Макс.

Впрочем, было не совсем понятно, к кому обращался полковник Первухин, начальник штаба какого-то большого подразделения полиции Санкт Петербурга. Может, и не к Максу совсем.

Майор достал документы и у второго мертвеца, после того, как извлек из его тела ость. Тоже был полковник, но следственного комитета. Фамилия чем-то перекликалась с коллегой: Вторичный. Город Казань.

Чего же вы, козлы, стреляете в честных поцанов? — спросил их Макс. — Да, наверно, по-другому и не умеете. Отвыкли по-другому.

Майор подумал, что все убитые им люди непременно пополнят собой армию черных душ в преисподней.

Ну так что же — не убивать их после этого? — возмутился он вслух. — Ах, да что там!

Где-то там остались его товарищи, которым еще только предстояло выбираться из всего того пекла. Макс очень надеялся, что Мортен каким-то образом сумеет отыскать их на этой бескрайней красной планете и объяснит, как можно оттуда выбраться.

Но у него самого было дело, пожалуй, не менее важное. Только надо добраться до своих друзей. У него оставался этот вечер и вся ночь, как ему хотелось верить. Следовало спешить.

Макс, предположив где могут засесть ворошиловские стрелки, отправился к чердаку. Попутно он прослушал, а потом осмотрел все попадающиеся на пути помещения. Никого и ничего. Запертых тоже не обнаружилось.

Дверь на чердак, похожая на дверь в подвал, оказалась без замка. И пыли вокруг почти не было. То ли зверье там жило, то ли люди захаживали. Животные, понятное дело, с человеком в нынешних условиях не особо уживаются. Значит, он оказался прав, и там несут свою вахту двое или трое «судейских». Почему-то это его нисколько не напугало.

Он прошелся по коридору до того места, где могло располагаться слуховое окно, поднял автомат и выпустил весь оставшийся рожок в потолок. Кто-то наверху вскрикнул диким криком, или это ему показалось. На гипроковом потолке, в местах отверстий от пуль появились темные разводы, делающиеся больше и больше.

Макс дулом распахнул чердачную дверь, но сам входить не стал. Наверно, правильно сделал, потому что в проем чья-то злодейская рука совершила штук пять выстрелов. Стреляли из пистолета. Майор покряхтел, постонал, повыл, поводил прикладом автомата по ступеням лестницы и затих.

На чердаке весьма сдержанно стонал раненный, вооруженный пистолетом двигаться не торопился. Ему было страшно. Их там затаилось двое — в этом Макс теперь был уверен. Можно было, конечно, плюнуть на них и уйти, но почему-то не плевалось и не уходилось.

Наконец, второй бандит не вытерпел. А что ему оставалось делать — не спать же завалиться! Он прокрался к проему двери, что ему удалось проделать совершенно бесшумно, а потом чуть высунул из него дуло винтовки, вероятно СВД. Так ему поступать казалось правильным.

Макс уцепился рукой за дуло и резко дернул его вниз. Бандит потерял равновесие и упал на колени. Надо было ему, конечно, бросать ружье и хвататься за пистолет. Он это не сделал, а когда додумался, майор уже, сделав пару быстрых шагов по лестнице, ткнул его остью в плечо.

Ты кто? — спросил Макс, войдя на чердак и закончив озираться.

Ведущий специалист Белозеров И В, — ответил тот, зажав рану другой рукой.

Майор не стал переспрашивать, в чем был ведущим этот специалист, потому что увидел форменные брюки, в которых обычно занимались разными делами таможенники на границах. Да, обычные люди в «судейскую» банду не входили. А эти повторили опять тот же выбор, что и в прошлой жизни. Ну, значит, и судьбу свою тоже выбрали.

С какого поста?

С Вяртсильского, — ответил тот.

А коллега твой? — Макс кивнул на прекратившего стонать и подавать иные признаки жизни парня. У того были брюки аналогичного покроя.

Тоже. Мы тогда протокол оформляли, я ему листок передавал. Так с эти листком и оказались возле Невы.

Чего же домой не ушли? Зачем в бандиты подались?

Так таков теперь закон, — ответил И В. — Мы все делаем по закону.

Максу уже прискучил разговор с одним из многочисленных зомби, расплодившихся не только в Россиянии, но и по всему миру. С такими нельзя разговаривать. От них надо держаться подальше. Они верят и служат Государству, чтоб ему пусто было. И к голове таких, без всякого сомнения, волосы-щупальца от Самозванца тянутся. Или, как он узнал, правильнее теперь называть — Самозванки.

Неожиданно ему на память пришел рассказ друга-товарища Ваньки, который рассказывал, как однажды на таможенном посту Вяртсиля его штрафовал один таможенник за полкочана капусты и пару какбачков. Якобы перевес нашел при въезде в Россиянию из соседней страны. У того еще фамилия такая интересная была. Гадкая таможенная фамилия.

Верещака, — вспомнил он вслух.

Погиб Юра, наверно, — ответил И В. — Вон, не шевелится уже.

Вот ведь какие коллизии случаются. На его, Максовом месте, должен быть возмущенный Ванька, чтобы разобраться с обидчиком по закону. По закону военного времени.

Только Иван так разобраться бы не смог. Майор обнаружил, что ость пронзила несчастного глупого таможенника, доверившего свою жизнь президенту Путину, прямо в сердце.

Путин с тобой вместе умирать не будет, — сказал Макс. — Он даже не заметит твоей жертвы. Ты сам за себя в ответе.

Можно было уходить, не опасаясь предательского выстрела с чердака.

Однако отчего же он так легко занимался тем, чем довелось заниматься все это время после возвращения с того света? Ему стало очень легко убивать людей. Пусть, это были бандиты, но у него не было в душе никакого сомнения. А потом не было ни раскаяния, ни волнения.

Макс посмотрел на ость в своей руке. Она была вся в крови и, казалось, сделалась тяжелее. Просто она выросла.

Майор, не теряя бдительности, спустился вниз и, никем не замеченный, выбрался во двор. Он подумал, было, бежать к реке и взять какую-нибудь лодку, но возле лодочного сарая заметил некое движение. Начинать войну на открытой территории — все равно что идти одному против вооруженного отряда. Рано или поздно придется словить пулю, а это обстоятельство ни к чему хорошему не приведет. В самом деле, не на полное уничтожение же врага он здесь объявился!

Таким образом он пытался объяснить отход кустами и бегство полем. Сам себе, конечно, объяснил. Вот ость просилась в бой. Она жаждала крови. Странная кровожадная часть беса Велиала.

Он выбежал на тропинку к реке и задумался. От мыса Святки, где его сняли «судейские», до места, где Нева вытекает из Ладоги, пешком идти так долго и так далеко, что лучше уж и не идти совсем. Лучше уж ехать на велосипеде. А велосипеды очень редко встречаются по берегам рек. Разве что с прикрепленными к ним пьяными рыбаками.

Но так было раньше. Теперь железного коня можно добыть только в населенном пункте. А ближайший населенный пункт был тот, где ранее окопались «судейские». То есть, предстояло возвращаться.

Макс решительно развернулся, поправив автомат на плече. Воображение рисовало ему новые перестрелки и канитель с поиском велосипеда. Но рисовало оно все это, как оказалось, неправильно.

Эй, — окликнул его из-за строения, смахивающего на заброшенную совхозную ферму, мужской голос. — Ты наш, или пришлый?

Смотря для кого, — ответил майор. — Не балуй.

Из-за угла на него настороженно смотрел типичный деревенский человек из типичного советского фильма: спортивный костюм слегка поношенный, но не до дыр, кепка с козырьком и надписью «Праздник Белых ночей 13», сапоги, которые не смогли пережить свою вторую молодость несмотря на наведенный лоск. Не, в советское время в деревнях, пожалуй, ходили по-другому. Человек держал в руках пистолет, напоминающий ТТ, и он этим пистолетом разговаривал, направив его на Макса.

Ты с судейской властью, али как? — спросил тот, подергав дулом в такт словам.

Майор не успел ответить, как пистолет решил за него.

Хоть и мент, а не такой. Значит, не с ними. Ты, что ли навел у них там в логове шороху?

Ну, я, — признался Макс. — Твои друзья, что ли были?

Тьфу на них, — обрадовался пистолет и очень образно указал на землю. — Может, удастся вздохнуть спокойно.

Человек вышел из-за угла и запихал свой пистолет в карман. Он сразу заговорил и говорил долго и красочно. Видно давно ни с кем не разговаривал по душам.

Здесь был его дом, он в доме и очнулся. А соседей никого не было. И местные жители почти все потерялись. Сразу же образовались «судейские» и установили конституционный порядок. В общем, как обычно: вся гниль выползла наверх.

А у тебя, часом, велосипеда нету? — спросил Макс, терпеливо выслушав все повествование, и по реакции на вопрос поняв, что есть, не может не быть. — Давай меняться. Я тебе, вон, автомат отдам. От прыгающих мешков отбиваться, либо от бандитов.

А давай! — даже обрадовался человек. — С автоматом можно и в Дом культуры сходить, коли там кто живой остался. Вещей эти гады много награбили. Единая Россия, блин!

Он витиевато и вдохновенно выругался, обернувшись между делом по сторонам, чтоб никто не подслушал.

Макс остался ждать возле развалин, а человек действительно привел ему старинный советский велосипед «Урал» в хорошем состоянии. Он был громоздким, но надежным, хотя и без всяких наворотов, типа звездочек и скоростей «Шимано». Колеса оказались накачаны, но насоса на раме не обнаружилось.

Ну, да выбирать не приходилось, поэтому майор легко расстался с автоматом, в котором был почти полный магазин, и перехватил руль.

Человек повернулся к нему спиной и собрался уходить. То, что у него теперь было настоящее оружие, совсем вскружило его голову — ни о чем другом он даже не думал.

Макс поднял к плечу свою боевую ость.

Ты чего? — испуганно спросил его внезапно обернувшийся местный житель.

Оставалось бросить ость, пусть даже без замаха, и она, в этом не следовало сомневаться, пробьет сердце человека. Тот даже испугаться не успеет.

Уже испугался. За пистолетом по привычке потянулся. Лицо его исказилось таким ужасом, словно он увидел перед собой демона из преисподней. Может, так оно и было на самом деле.

Ну, прощай, добрый человек, — сказал Макс, выдержав паузу. Ему самому сделалось очень не по себе. — Спасибо тебе за все.

Он опустил ость к земле и почувствовал одновременно и облегчение, и досаду. А еще он почувствовал, что перестал смотреть на людей, как на людей. Майор смотрел на них, как на души, которым уже, в основном, все равно. И их было почти не жалко.

Вот что, — сказал человек, стараясь побороть свой страх напускной щедростью. — Возьми-ка мой пистолет. Как ты на велосипеде поедешь-то? Мешок выскочит, либо судейский набежит. Чем отбиваться — посохом своим, что ли?

Макс взял пистолет, не глядя сунул его в карман, и спешно ушел, ведя велосипед за руль. Слова благодарности за оружие умерли у него на языке. Только теперь он почувствовал, что вспотел, а ость в руке словно бы жжет пальцы.

Человеческое лицо можно потерять быстро, вот вернуть его обратно — не каждый сумеет. И не каждый захочет. Макс не был уверен, что у него с лицом.

У него заплыл один глаз, невесть где получивший удар — то ли в бойне с судейскими, то ли еще с того света. Это мешало смотреть по сторонам и выбирать дорогу. Он ехал неторопливо, больше надеясь на слух, если впереди поджидала опасность.

И доехал.

Головы людей на уплывающем по воде катамаране обернулись на далекую сушу. Они немедленно развернули лодку, возвращаясь к берегу.

По мере приближения людям на катамаране стало понятно, что они едут к грязному и местами окровавленному человеку в милицейской форме с одним оторванным погоном. Осунувшееся лицо выдавило из себя густую щетину, один глаз почти отсутствовал, то есть превратился в узкую щелочку в подушке отека, зато другой горел неистовым огнем торжества. Из кармана рваных брюк небрежно торчала рукоять пистолета, в руке был зажат двухметровый дрын с заостренным концом. Эту палку можно было использовать и как посох странника, и как копье. Судя по тому, что оно сплошь было покрыто бурыми разводами, последний способ эксплуатации оказался предпочтительней.

Ну, как суд? — спросил Бен Стиллер, когда они оказались на расстоянии человеческого голоса.

Оправдали вчистую, — ответил Макс, подмигнул здоровым глазом, метнул свое копье в пролетающую птицу с мелкой «щукой» в когтях и спокойно шагнул на нос одной из лодок катамарана. Птица, похожая на птеродактиля, не возмутилась, только посмотрела очень строго одним глазом и улетела в свое гнездо. Зато Саша, Шура, Иван и Бен синхронно сжали и потрясли в сторону далекой Невы кулаками и прокричали:

Ура!

Максу выделили полный пластиковый стакан коньяку, и каждый пытался пожать ему грязную руку. Обнять вернувшегося товарища смогли не все по причине малых размеров площадки для свободного перемещения[60].

Майор Макс уплыл с друзьями, я о нем больше ничего не знал. Велиал отчего-то торжествовал. Ну, и пусть, мне до него нет дела.

17. После катаклизма

Придти в себя после Смещения было несложно. Сложно было подумать: все ли у меня в порядке? Ответ напрашивался сам собой — нет, у меня не все в порядке. Такая вот сложность бытия.

А я думал, что разорвусь, — сказал Тойво.

И я боялся, что ты разорвешься, — произнес Илейка.

Ты на редкость крепкий парень, — добавил Охвен.

Смещение закончилось достаточно резко. Черные души разметались по вселенной, роящиеся бесы разлетелись по своим делам, камень остался стоять на прежнем месте. Опять наступила дьявольская тишина: где-то кто-то орал благим матом, прочие продолжали стонать и стенать, бичи хлопали, пламя в Геенне зловеще потрескивало и выло.

Два человека и душа лежали под ним и всматривались в обычные багровые сумерки. Первым поднялся Илейка, похлопал себя по плечам, осмотрелся, насколько это было возможно сзади и заметил:

А вроде — ничего.

Потом встал на ноги Охвен. Он похромал вокруг камня, а когда вернулся, лишь пожал плечами — что ему будет?

Настала очередь подыматься для Тойво. Он встал, но лучше бы этого не делал.

Илейка и Охвен не удержались от смеха. Антикайнен стоял, а его одежда осталась лежать. И без того ветхая, она не выдержала испытаний, лопнула по швам и расползлась, как кокон у бабочки. Ну, а бабочка предстала во всей своей красоте.

Тойво поднял свою одежду и критически ее осмотрел. Осмотр лишь подтвердил дальнейшую ее непригодность для ношения. Остался красный финн гол, как сокол.

Срамота, — сказал сверху возникший, словно бы из ниоткуда, Ропот. — Вы тут, я смотрю, времени зря не теряли.

Всей честной кампании мой привет, — вышел из тени камня Мортен, тоже появившийся из ниоткуда.

Охвен был рад, что его товарищ, с которым он уже простился, вновь объявился, словно ни в чем не бывало. Люди тоже обрадовались и обступили молодого викинга. Сверху нарочито громко зевал Ропот.

А Макса нет, — пожав руки и приняв на плечи положенные в таком случае похлопывания, сказал Мортен. — Ушел он. Вероятно, туда, откуда и взялся. И ость с собой забрал.

Молодой викинг в общих фразах, не вдаваясь в подробности, рассказал о приключившихся с ними событиях. Про Люцифера он пока не сказал ничего. Язык просто не поворачивался, уже по какой причине — неизвестно.

А потом меня этот подхватил, — он указал на камень, где бес по-собачьи чесал себе за ухом. — Как ты поблизости-то оказался?

Чувство у меня было, что именно здесь и именно сейчас вывалится сверху душа и полетит, кувыркаясь, вниз, чтобы хрястнуться оземь, — ответил, не переставая чесаться, Ропот.

Брешет, поди, — сказал Охвен. — Эти создания запросто так даже зад себе не почешут.

Бес, извернувшись в одно мгновение, свесил вниз голову и обиженно процедил сквозь сжатые зубы.

А что я по твоему сейчас делал, как не чесался?

Вот — вот, только чесаться и можете запросто так, — ухмыльнулся старый викинг. — Вон, все демоны уже разлетелись по своим делам и обязанностям, а этот не при делах. Возле нас трется и лясы точит.

Да ладно, ладно, — примирительно поднял он ладонь, заметив, что Ропот даже щеки раздул от возмущения. — У тебя своя тайна, ты с ней и оставайся. Если бы мог сказать, давно бы уже поделился.

Бес сел на камень и отвернулся от людей спиной. Вероятно, такая обида была просто смертельной. Только дуэль могла спасти его честь. Да связываться, наверно, не хотелось.

Все, конечно, было неспроста. Начиная с того момента, как души викингов вышли в мир живых, и заканчивая неожиданной помощью Ропота, поймавшего в палении Мортена. Об этом следовало поразмышлять, однако сейчас образовались другие первостепенные задачи, которые надо решить.

Точнее, задача была такова: красному финну требовалась одежда.

Тойво стоял, прикрывшись ладошками, как Адам, только что выгнанный из рая.

А души голые бывают? — спросил он.

Я не видел, — ответил Охвен.

И я, — добавил Мортен.

Да вы что, думаете здесь нудистский пляж? — возмутился бес, снова повернувшись к ним. — Все души обязательно в своих одеждах. Или в саванах. На веки-вечные. Это потом, может быть, светлые одежды удастся заполучить, но я этого не знаю. А этого парня вмиг расколют. Первый же встречный бес. Ну, а второй будет его уже поедом есть. Так-то.

Здравый смысл в речи Ропота, конечно, был. Но это, к сожалению, не меняло ситуацию.

Тойво поднял свое тряпье, покрутил его в руках, связал, что нашел нужным, и получилась у него оригинальная набедренная повязка. Во всяком случае, не голый.

Ну, первобытных людей не в одежде же хоронили? — спросил он у беса. — В шкурах или вот так, как я. Разве не так?

Не так, — выпятил губы Ропот. — Где ты видел первобытных людей? Это все пропаганда. Одежда была всегда. Только каблуки вместе с лошадями появились[61].

Ну, и что теперь делать? — закручинился Тойво.

Сухари сушить, — буркнул бес. — Я ж вам говорил, когда с вами был еще тот, долговязый мент — надо идти к Прыгунам.

Попрыгунчикам? — уточнил Охвен.

Попрыгунчики они для приближенных, — важно заметил Ропот. — Для всех остальных — они Прыгуны. Два Прыгуна. Хорошие ребята. Только берут дорого.

Так назывались пара бесов, которые каким-то загадочным образом приноровились прыгать в мир людей и вытаскивать оттуда заказанные вещи: святую воду, например, или цветок папоротника.

Не сказать, что прочим демонам вход на Белый свет был закрыт. Просто все это делалось очень упорядоченно и ставилась некая задача, которую надо было решить. Дни выбирались особые, праздничные или предпраздничные, или околопраздничные. В Святки, например, либо в праздник Кегри[62].

Если обычным путем шли через церковь, то Попрыгунчики делали это через баню.

Церкви никогда не ставились абы где. Вот там, не абы где, всегда мирно сосуществовали святые и не святые. Ну, вообще-то, святость всегда была понятием относительным. То, что решали попы, зачастую не воспринимал народец. Поэтому он и подл, и не заслуживает никакого снисхождения.

Эх, если бы все попы происходили из этого народца, в природе никогда бы не встречались ни Гитлер, ни Сталин, ни Путин, ни Меркель, ни Макрон и иже с ними. Но они из народа, который достоин своих попов, который достоин своих Гитлеров и Путиных. Вот и приходится народцу скромно помалкивать и терпеть.

Церковь, или храм, это вовсе не место работы какого-то священника, это место, которое по природе своей позволяет понимать свою мысль и даже делиться ей с кем-то другим. Конечно, все зависит от совести каждого, кто думает. Вот и говорят, что в «церкви греха всегда легче набраться».

Бесы этим и пользуются. Ангелов и прочих служителей Эдема теперь днем с огнем не найдешь, а вот демон — он всегда тут, как тут.

Церковь имеет двустороннюю проводимость, как туда — так и оттуда. Вот откуда — оттуда — зависит от каждого отдельно взятого человека. А если на нем уже печать дьявола, или, что точнее, дьяволицы — щупальце, касающееся головы — то и связь у него устанавливается и крепнет с соответствующей мерзкой Господу субстанцией. Вообще-то такая связь есть всегда, однако в церкви она в разы сильнее.

Вот и лезут бесы в бестелесном обличии, смущают честной народ, распространяются по земле и творят безобразия. Устами Гитлеров и Путиных творят, а покорные им головы воплощают все это в жизнь. Да какая же это жизнь! Так, название одно. Безобразие, а не жизнь.

Поток бесов всегда строго регламентируется. Самозванец, это тот, что почти прорвался в наш мир, имеет множество доверенных подручных. И уж они, не стоит сомневаться, расстараются!

Так и Ропот, тогда еще — Пот, в свое время влетел с командировкой, но, как говорится, не оправдал высокого доверия, был запущен в самый низкий круг истопников и должен был там чалиться до скончания веков. Неперспективный оказался бес.

Бесовской поток в церкви считался допустимым даже при Иисусе. Однажды он поборолся с этим, но потом плюнул — попов, блин, не переделать! Используя свой богатый прикладной опыт в части единоборств, Спаситель в отдельно взятом храме надавал по шеям нескольким торговцам, промышлявшим возле алтаря. Барыг было несколько, и настроены они были совсем недружелюбно, однако Христос надавал им всем по мордам и вышвырнул вон. Вряд ли торговцы в церкви завелись от Святого духа. Тут имеет место некая корысть.

«И вошел Иисус в Храм, и выгнал всех продающих и покупающих в Храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей. И говорил им: «Написано — дом Мой домом молитвы наречется — а вы сделали его вертепом разбойников»[63].

Тем не менее торговля и корысть в Храмах осталась. А где нажива, там и бесовское отродье.

Чем сильнее ветры на море, чем круче вьются ураганы на океане, тем больше бесов проникает в людской мир через Храмы, тем более озлоблен и безрадостен человек.

Но всегда существовали и другие способы пробраться в людской мир: под мостом, например, через заброшенный колодец и прочие. Под мостами, как известно, водятся тролли, и сам мост — это не просто переправа с одного берега на другой. Тролль, стоит ему только протянуть руку, вытащит к себе, но вот на другой, человеческий, берег отправит лишь за плату. И плату немалую. Не каждому бесу по карману.

Но был еще один вариант — более древний и надежный. Однако теперь — чрезвычайно редкостный.

Как известно, культ бани считается язычеством, одним из самых непристойных во всех религиях. Попы после бани всем рекомендовали непременно помыться под рукомойником, дабы всю банную грязь смыть. А потом бежать к своему духовнику и каяться, каяться, что в язычество влетел. Может, и простят.

Самим попам в баню ходить нельзя, им по статусу это не положено. И наверно поэтому они никогда не освещают бани. Гаражи и квартиры, позднее переделанные под весьма доходные дома, освещают, а вот баня — это грязное добиблейское зло. Чего ее светить, коли она сама светится!

В бане рождался человек, в бане лечился, а потом по истечении земной жизни его там же и к похоронам готовили. Редко кто посещает баню одетым, в температуре под сто градусов в одежде не очень то и усидишь. Банный народ — этот то, кто уподобляется прародителям Адаму и Еве. Тело чистое, помыслы чистые, вокруг огонь и вода, как при рождении мира. Тут и покаяться можно: веником себя, пока терпения хватает, наказать. Нехристи это самобичеванием называли.

А с крестом на пузе в баню нельзя. Жжет, если не деревянный, конечно.

Из-за этого нечисти, как бы так сказать, там и раздолье.

Глупости, конечно, однако банные правила всегда были достаточно строгие. После полуночи мыться и париться нельзя. Это время чертям отводится, которых баннушко, тоже, между прочим, тварь от Господа, принимает, водой омывает и веником охаживает. Все по понятиям — по доцерковным понятиям.

Два беса, Попрыгунчика, именно баню предпочитали всем любым другим способам оказаться в человеческом мире. Как уже упоминалось редкостный, очень зависимый от обстоятельств, но зато позволяющий выйти из бани в ночь во всей своей красе и при параде. Не дух, а тело. Не тело, а огонь — столько всего можно было сделать!

Но просто так в баню попасть нельзя, приглашение должно быть от баннушки. А те, очень консервативные по своей природе, приглашениями бросаться не привыкли. Лишь проверенным и надежным бесам. А где водятся проверенные и надежные бесы? В раю, наверно. Ангелами называются.

Да и бань становится все меньше и меньше. Пропадает традиция, вместе с ней пропадает и банный народ. Разве что экзотики ради — но это уже не народ и не обычай. Это надругательство какое-то.

Такую картину обрисовал Ропот товарищам.

Товарищи даже раздумывать не стали: веди, подлая твоя башка. А не то набегут черные души, опомнившись после Смещения — тогда никому мало не покажется.

Ропот порекомендовал людям и душам укрыться в надежном месте, а сам он отправится на разведку. Может, Попрыгунчики ускакали куда-то. Или разметало их по другим кругам.

Да где же здесь надежное место? — спросил Илейка, разведя богатырской рукой в сторону. — Словно плоский стол.

А вы между Лимбом и вторым кругом устройтесь, — посоветовал Ропот. — Там выступ имеется. Коли присесть, то с этого круга можно слиться с пейзажем. А с другого круга — и вовсе не видно.

А как же ты нас найдешь потом? — поинтересовался Тойво.

Уж будьте уверены — найду, — неприятно оскалился бес. — Я твою душу, пока мы Геенной огненной пробирались, почти на зуб попробовал. Нельзя долго касаться нашего брата, пусть даже через вашу могучую ость. Я теперь тебя через всю преисподнюю учую. А вы думали, что я сюда эту душу случайно притараканил? Я чую тебя, красный финн. И буду чуять!

Последнюю фразу он произнес совершенно зловещим голосом, окрысившись, как собака, во всю свою акулью пасть. Жуткое, признаться, зрелище.

Где я касался его брата? Да и кто у него брат? — проговорил Тойво, когда Ропот, взмыв вверх, как ракета, умчался в багровый туман. — У них же мам нету, они и не рождались вовсе.

Забей, — сказал ему Охвен и похлопал по плечу.

Набедренная повязка немедленно обвалилась вниз.

Ну, не так сильно забей, — усмехнулся старый викинг и на всякий случай отошел на пару шагов.

Наверно, бес не лукавил. Разные миры не могут соприкасаться. Разве что духовно. Иначе они начинают влиять друг на друга. Поди разберись, чье влияние сильнее. Непонятно, к чему это может привести.

По сути, даже доставшаяся по праву уничтожения престарелого Велиала ость должна была быть у Илейки. Ведь именно он нанес завершающий удар. Но Охвен оставил ее у себя, в то время, как никто из людей на это не обратил ровным счетом никакого внимания. Так было правильно, пусть даже никто не объяснял, почему именно.

Тойво опять обмотался тряпками вокруг своих чресл, и все они пошли в том направлении, куда махнул своей когтистой лапой Ропот перед тем, как сгинуть в неизвестность. Надежда была одна — не оказаться на пути рыскающих по красной планете рейдовых отрядов черных. В то, что они долго не сумеют организоваться вновь, никто не верил.

Им повезло. По пути к границе кругов им встречались лишь разрозненные группировки душ, бредущие куда попало, да несколько десятков бесов, совершающих облеты территорий и намечающих себе очередные жертвы для терзаний. На четверку путников, даже несмотря на то, что Тойво выглядел, если присмотреться, не вполне в соответствии с установленным дресс-кодом, никто внимания не обратил. Наверно, просто никто не приглядывался.

Выступ на границе действительно был. На нем можно было даже сидеть, как на скамейке. Вот только прятаться получалось лишь в лежачем положении. Это по достоинству оценили Илейко и Тойво — в кои то веки можно было растянуться во весь рост и заснуть крепким сном под охраной двух надежных душ. Мортену и Охвену, понятное дело, сон был ни к чему. Они уговорились пересидеть это дело до того момента, пока не покажется подлый друг Ропот.

А если, вдруг, набредет на них отряд черных, то можно будет разбежаться в стороны. Вряд ли враги решатся на осмотр того места, где сидели викинги. Скорее, побегут либо за одним, либо за другим, либо за всеми сразу. Ну, а если все-таки решатся, значит, людям не повезло. Порвут их на части к едрен-фене.

Велиал что-то прошептал коту Феде, и тот разбудил меня посреди ночи. Я вновь учился спать, когда все спят. Федя, поднявшись на цыпочках, потрогал меня за плечо. Мне не оставалось ничего другого, как в знак признательности за внимание насыпать ему ночную порцию доброй кошачьей еды.

Я ухожу, — прошептал мне Велиал на ухо.

Ладно, — ответил я. — Раз надо, значит, надо. Надолго?

Больше ноги моей среди людей не будет.

В любом случае, это было правдой. Ног у него в физическом понимании не имеется, рук — тоже, есть лишь голос, который меня часто досаждал. Однако я к нему привык. Велиал показывал мне интересные картинки, я узнавал интересные вещи. Вряд ли, конечно, я буду по нему скучать — по большому счету он всего лишь последствия моей болезни — но вспоминать об изгнанном из преисподней бесе я, наверно, буду.

И куда ты теперь? — спросил я.

Так вознесусь, — вздохнул демон. — Мы не можем существовать в одном мире: я — и моя ость, принесенная сюда.

Так ость твоя в в будущем, — возразил я. — И вы никогда не пересечетесь.

Мы и так приближаемся друг к другу, причем я двигаюсь гораздо быстрее.

Понятное дело: теория относительности, эффект близнецов, теорема Кронекера-Капелли[64]. Но возносятся обычно на небо, а проваливаются в тартар. И как же бес может вознестись?

Я не всегда был демоном, — как-то горестно ответил Велиал. — А ты и без меня знаешь, что делать.

И его не стало.

Я это почувствовал, я понял, что все — кирдык тому Велиалу, который был. Стало даже немного грустно.

Федя посмотрел на меня, подмигнул одним глазом, облизнулся и ушел по своим делам. Ночь все не кончалась.

18. Гемоглобин

Ропот появился также внезапно, как и исчез. Камнем рухнул сверху и сел на граничную кромку. Рядом не было никаких бесовых валунов, на которых их порода имела обыкновение сидеть, поэтому он не побрезговал довольно-таки близкому обществу спящих людей и настороженных душ.

Некоторое время они все сохраняли молчание.

Хамы, хамы, соленые огурцы[65], - громко сказал, вдруг, Илейка и сел, угрюмо озираясь. — А и ты здесь, бесово отродье.

Это уже относилось к Ропоту, но тот даже ухом не повел.

Сам дурак, — сказал он и отвернулся.

Опять зависло молчание. Илейка тяжело отходил ото сна, тер огромными кулачищами глаза и вздыхал, как кит. Рядом лежал полуголый Тойво, не подающий никаких признаков жизни. Казалось, он даже не дышал.

Ну, чего молчишь? — спросил Охвен.

А чего напрасно говорить, — ответил бес. — Может, вы передумали?

Да, — хмыкнул Мортен. — Чего-то расхорохорился наш бесенок. Надо бы ему спеси-то поубавить.

Ропот ощерился, как перед своим отлетом. Он выпрямился во весь свой рост и вознамерился, было, зарычать, либо завыть, но передумал. Выглядел бес грозно: на две головы выше самого высокого из всей их команды, грудь колесом, кулаки, как помойные ведра, хвост извивается змеей, с острых зубьев капает желтая слюна.

А, — сказал Тойво, не поднимаясь. — Я думал, во сне моем кошмар, а тут еще больший ужас творится. Чего это с ним?

Уважения требуют, — объяснил Охвен. — Ости у нас теперь нету, стало быть, сладить с таким грозным парнем не можем. Вот они и лютуют.

Ну, тогда я немного разомнусь, — пробормотал Антикайнен, поднимаясь на ноги.

Не удосужившись накинуть на себя свою набедренную повязку, красный финн подошел к возвышавшемуся над ним демону.

Что говоришь — чуешь меня? — спокойным голосом произнес он. — Так знай: и я тебя чую. За версту. Да вообще — за полвселенной.

Ропот пребывал, вероятно, в крайне скверном расположении. Без всякого предупреждения он ударил своим кулаком сверху вниз, как кувалдой, намереваясь вогнать Тойво в поверхность красной планеты, как гвоздь в сосновую доску. Илейка даже охнуть не успел, а викинги повскакивали со своих мест.

Но Тойво успел сделать полшага в сторону и даже ударить ногой беса по склонившейся голове. Тот отступил, повращал в изумлении глазами и даже сделался как-то меньше ростом.

Продолжим? — спросил Антикайнен.

Ропот взмахнул когтистой лапой, амплитуда замаха вполне позволяла оторвать человеческую голову и отправить ее в ворота противника. Однако это не гандбол, это гораздо хуже.

Чего-то ты совсем распоясался, — сказал Тойво, ловко поднырнув под бесову руку и не преминув ударить его по голове. Опять же — ногой.

Демон снова отступил, опять покрутил глазами и опять сделался меньше в размерах.

Что это было? — спросил он, повернувшись к Охвену.

Это было успокоительное, — пожал тот плечами. — Тойво же сказал тебе, что чувствует все твои намерения. Вы теперь — не разлей вода.

Э — нет, я на такое не согласен, — возмутился бес, теперь бывший вполне человеческих размеров. — Я не могу ни с кем — не разлей вода. Это противоречит всей моей сущности и природе. К тому же он голый.

Это верно, — согласился пожилой викинг. — Голый. Ну, так есть у тебя для нас информация?

А то! — гордо возвестил демон. — Вон, они там стоят!

Он указал рукой куда-то в сторону, и все, присмотревшись, заметили двух бесов очень скромных размеров, валяющихся на поверхности и дрыгающих вверх ногами-руками.

Это что? — спросил Охвен.

Это они, демоны, смеются, — объяснил Ропот. — Гады.

Бесы продолжали хохотать, держась руками за животы.

Тойво подобрал свою набедренную повязку, обмотался ею, как мог, и похлопал своего былого противника по плечу.

Ну, веди, — сказал он. — Представь нас.

Однако идти никуда не пришлось. Бесы, отсмеявшись, сами приблизились к ним, сделав один гигантский прыжок.

Они были похожи друг на друга, как две капли воды. Ну, и на Ропота — тоже похожи, но было что-то между ними разное. Сразу и не сказать.

Это Стремглав, — сказал бес, ткнув пальцем в ближайшего. — А это Скоропорт.

При этом демоны поменялись местами и Ропот, получается, ткнул пальцем в одного и того же.

Они — Прыгуны.

Привет, — сказали попрыгунчики.

Привет, Прыгуны, — вразнобой сказали люди и души.

А у вас тут весело, — ухмыльнулся Стремглав или Скоропорт. — Давно на нашей планете такого не видали.

Да уж — обхохочешься, — пробормотал Илейка, вызвав у бесов новый приступ смеха.

Охвен смотрел на Мортена, тот в ответ лишь пожимал плечами. Тойво деловито поправлял свою расползающуюся набедренную повязку, Илейка глазел по сторонам.

В общем, одежда нужна, — сказал Ропот, когда его соплеменники перестали издавать хрюкающие звуки. — Вон ему.

Для наглядности он показал на Тойво.

Несмотря на то, что бес сейчас был самым выраженным «капитаном Очевидность», никто больше не засмеялся.

Я Эс-Ти, — представился один из попрыгунчиков.

Я Эс-Ка, — сообщил другой.

Они внимательно выслушали, как назвали свои имена люди и души, по деловому осмотрев каждого.

Ропот в это время деликатно отошел в сторону и строил зверские рожи в спину полуголого Антикайнена. Его нисколько не удручало то обстоятельство, что совсем недавно этот человек, бывший тогда в два раза меньше его, пару раз сочно приложился по его физиономии. Ладно бы рукой, а то — ногой! Хотя все это дело житейское. Ему уже сделалось привычным быть возле этой группы. Каким-то шестым бесьим чувством он ощущал, что здесь и сейчас создается будущее, в котором ему, Ропоту, уготована роль, отличная от старшего истопника при одной из Геенн. К тому же после его дезертирства с места работы ничего хорошего от начальства ожидать не следовало.

Что-то побуждало беса спасать Макса, когда того увлекло Смещение, и то же самое чувство заставило его нарезать круги возле ледяной горы а потом, без всякого удивления, поймать пролетавшего мимо Мортена. Что-то побуждало, но что?

Думать об этом не было времени.

Эс-Ти посовещался с Эс-Ка и свистнули к себе Ропота.

В общем, ты за них отвечаешь, — прошипели они хором. — Если это подстава, мы тебя затащим в карельскую баню и оставим там на милость баннушки. А это суровый народец, мы тебе скажем.

Да век воли не видать! — также прошипел бес в ответ. — Они в розыске за Велиала.

Чего эти там шипят, как змеи? — спросил Тойво у Охвена.

Сейчас я их развлеку, — ответил вместо викинга Илейка.

Он сунул в рот два пальца, набрал атмосферы полную грудь и оглушительно свистнул. Оба Попрыгунчика немедленно встали в оборонительные стойки, а у Ропота подогнулись колени. С Антикайнена опять свалилась набедренная повязка.

Хорош балаган, — сказал Илейка. — Дело давай.

Эс-Ка, мелко семеня ногами, подбежал к богатырю. Он положил ладонь перед своими губами и еле слышно произнес, приблизившись к уху ливвика.

Мы-то согласны прыгнуть, куда следует, вот согласны ли вы оплатить все это?

Какой же платы просишь ты взамен? — в шекспировском стиле спросил Илейка. Дальше должно было следовать что-то такое: «Ее дала я раньше, чем просил ты, но хорошо б ее обратно взять. Обратно взять — зачем, любовь моя? Чтоб искренне опять отдать тебе». Но никто до шекспировских страстей не опустился.

Эс-Ти также суетливо подбежал к ним, сделал необходимую манипуляцию с рукой и проговорил:

Кровь.

В общем, ситуация прояснилась не без помощи мертвых викингов, точнее, их душ.

Попрыгунчики пробираются в земной мир весьма охотно, там им раздолье — руки развязаны, никто не следит, перспектив превеликое количество. Одна лишь проблема — нужно разрешение.

Через мосты идти — договаривайся с троллем, через храм — вставай в дьявольскую очередь, через баню — на поклон к баннушке. Тролли отчаянно тупы, хоть в очередь к храму вставай. Однако очередь движется медленно и неуверенно. А баннушка — капризный малый. Вот и приходится жертвовать честью и достоинством. Хоть и бесовским — но тем не менее.

Кровь человека имеет драгоценное свойство — она открывает любые порталы в этом мире красной планеты, только надо уметь с ней обращаться. Кровь — это материальная часть души, все души в преисподней — это тоже кровь. И атмосфера красной планеты — кровь, изрядно прореженная и в состоянии перманентной взвеси. Поэтому души и не нуждаются ни в еде, ни в питье, ни в отдыхе. Они поглощают всеми фибрами частички гигантского душевного составляющего, кровавой матрицы, созданной прародителем. Принимают «кровавую Мэри» по мере необходимости, даже не особо по этому поводу замарачиваясь.

Кто откроет нам вход через баню? — спросил Эс-Ка.

Мимо баннушки? — хихикнул Эс-Ти.

Да хоть я! — решительно сказал Илейка. — Вы только одежду моему товарищу принесите.

Но тут вступил с возражением Ропот.

Это что же такое получается: меня никто не спрашивает! — возмущенно проговорил он. — А ведь мне тащить его придется! Попрыгунчики, простите — Прыгуны — руки о человека марать не будут. А мне с этим здоровяком связь новую налаживать не хочется. Нельзя нам в контакте с людьми состоять! Баста, карапузики!

Ну, тогда, остаюсь только я, — пожал плечами Тойво. — К тому же связь у нас установлена. И хорошая связь! На взаимовыручке и доверии! Крепкая, я бы не побоялся этого слова, связь!

Тьфу ты! — сплюнул Ропот, а Попрыгунчики захихикали. — Куда лететь-то?

За нами! — сказали они, поднимаясь на крыло. — Тут недалече.

Тойво подошел к Ропоту, сделавшему на своей дьявольской физиономии очень кислую мину. Красный финн предполагал, что для полета нужно взобраться к бесу на закорки между крыльев и лететь в свое удовольствие, болтая в атмосфере ногами и сплевывая по необходимости вниз на головы бродящих туда-сюда неприкаянных душ.

Э, нет! Так дело не пойдет! — строго сказал Ропот. — Что я тебе — лошадь, что ли?

Он взмыл вверх, подхватил Тойво руками под мышки и полетел вслед за Прыгунами. Судя по выражению лица, Антикайнену было очень неудобно, довольно больно и даже страшно. Как Лягушке-Путешественнице в свое время.

Ну, а нам что делать-то? — спросил Илейка. Он тоже чувствовал себя крайне неуютно, оставшись один на этой враждебной красной планете.

Следом идти, — ответил Мортен. — По меткам.

Это какие же с них метки должны сыпаться? — с подозрением поинтересовался ливвик. — Птичьи, что ли?

Нам бы поспешать надо, — сказал Охвен. — Это нехорошо, коль человек там один останется против бесов.

Они, не сговариваясь, с шага перешли на бег, но тут вышла неувязка: старый викинг бегать практически не мог по причине своей хромоты. Пришлось разделиться, как бы того не не хотелось.

Но не успели Мортен с Илейкой отбежать от Охвена, как пришлось остановиться.

Он опять потерял свое исподнее, — сказал молодой викинг, поднимая с поверхности лохмотья одежды, бывшие некогда набедренной повязкой.

Вот и первый след, — согласился Илейка. — Значит, правильно бежим.

Да, вид у них еще тот, — добавил Мортен. — Голый мужик летит в руках у беса.

Они начали хохотать, несмотря на сложность всей ситуации, за этим делом их и застал Охвен. Ему не надо было ничего объяснять, увидев тряпье в руках, он только махнул: бегите, хлопци, бегите.

И они побежали. Скоро выяснилось, что Илейка бежит быстрее, поэтому он первым добежал до появившейся невесть откуда души женского полу. Та стояла спиной к человеку, охватив руками плечи.

Илейка хотел, было, пробежать мимо, но женщина показалась ему смутно знакомой. Хотя знакомые здесь сугубо исключены, но тут могло иметь место шапочное знакомство. Еще в далекую пору детства, когда Илейка был калекой безногим, он без памяти влюбился в ливонскую красавицу. Та ответила ему взаимным чувством, только со знаком «минус». Вот, собственно говоря, и весь роман. Но память осталась[66].

Эта самая память говорила: «Чувак, не беги мимо. Это она и есть. Вы ж не общались, вот и почти незнакомы. Пользуйся моментом».

Каким моментом надо было пользоваться? Но Илейка в некотором замешательстве перешел на шаг и остановился, как вкопанный, перед этой некоей красавицей со спины. Мортен пока до него не добежал.

А когда добежал, было уже поздно.

Илейка мог считать себя уже достаточно тертым калачом по способам выживания в местных условиях, но в этот раз ему помогла лишь его былинная сила. Случись на его месте кто-то другой — капец был бы обязательным и страшным.

Ливвик тронул знакомую спину за плечо, и та развернулась, словно бы на шарнирах — только скрипа и не хватало. Изначально ему показалось, что это и есть та полузабытая красавица, вот только нос ее поплыл куда-то ко лбу, губы обнажили оскал черепа, выглядевший очень не по доброму, а глаза ввалились внутрь, уступив место дьявольскому пламени.

Нет, таких знакомых у него не было! Да и не могут здесь существовать мертвецы — мертвее некуда. Здесь только души, а души так выглядеть не должны.

Дама продолжала разлагаться, не делая, однако, попытки броситься на человека с разными нехорошими замыслами. Зато со всех сторон это сделали иные души, вероятно — черные. Они до этого момента затаились где-то поблизости, а теперь совсем распоясались.

Четверо черных повисли у Илейки на правой руке, столько же — на левой. В ноги бросилась еще одна четверка. Многовато для одного человека, лишается всякая возможность для движения. А неподвижное тело всегда можно рвать и терзать, сколько душе угодно. Этим душам явно было так угодно.

Но Илейка всегда был необычным человеком. Он не стал напрягаться в тщетных усилиях сразу освободиться. Вместо этого ливвик подогнул ноги, практически повиснув на тех, кто держал его за руки. Может быть, удобно расположившись, они бы сообща сумели удержать предложенный вес, но вот хватка у черных была спонтанной и неожиданной. Главное — было удержать руки от возможности этими руками драться. Вот они и держали, теперь мешая друг другу.

Когда подбежал Мортен, крестя черных своим цепом направо и налево, Илейка уже резко напрягся, выпрямляя ноги. Теперь удерживать его сделалось совсем сложно. Да, пожалуй, и невозможно.

Он стряхнул со своей правой руки оставшуюся парочку особо рьяных душ, а дальше было дело техники. Черные разлетелись от него, как кегли от страйка[67]. Но Илейка теперь был неудержим: чудовищными ударами кулаков он крошил головы черных, несмотря на их габариты. В основном, нападавшие хорошо помнили, как разгонять безоружные толпы народа при жизни и если и сожалели о чем-то, то об отсутствии дубинок, нагаек, водометов и нервно-паралитического газа.

Но сожаление это длилось недолго. Даже Мортену со своим верным цепом пришлось отступить, потому что Илейка вошел в режим и размашисто потчевал былых мастеров всевозможных единоборств. Мастера по этому поводу ощущали лишь недоумение: даже в состоянии души они не переставали верить в свою неуязвимость. И валилсь, как снопы перезрелой пшеницы.

Несколько душ удрали, но за ними бегать было недосуг. Тут подоспел Охвен, и они сообща повыбрасывали поверженные тела в ближайшую яму с грязью.

А ты грозная силища! — восхитился Мортен, когда они управились.

Не успели одну выбросить, — удручился Охвен, показывая на знакомую Илейке спину. Теперь из нее торчали ребра, а под самим телом расплывалась черная лужа. — Чего-то быстро она окочурилась.

Так ее, наверно, уже давно окочурили, — сказал Мортен. — Черные с собой таскали, как живца.

Ладно, пусть будет «живец». Для красной планеты несколько нехарактерное определение. Но теперь получалось, что черные не только организовываются, но и методику строят. И чем дальше пойдет этот процесс, тем меньше шансов двум человекам и двум душам добраться до нужного места.

А куда нам идти, собственно говоря, когда мы Тойво найдем? — спросил Илейка, когда они вновь двинулись дальше, на этот раз не решившись на разделение.

К Светлому пойдем, — ответил Мортен, а Охвен посмотрел на него долгим взглядом. — Я уверен, мы здесь для того, чтобы помочь ему.

Старый викинг лишь вздохнул, а Илейка просто пожал плечами: когда есть цель, то и двигаться к ней проще. Он не догадывался, что им предстояло преодолеть все оставшиеся семь кругов, чтобы добраться до центра последнего, девятого по счету.

19. Питер 21

Попрыгунчики указали на бесов камень, вроде бы ничем не отличающийся от прочих. Тойво хмуро растирал руки и подмышки: больно это, что ни говори — быть Лягушкой-Путешественницей. Ропот сидел на камне, свесив ноги, как большая усталая собака со свиным рылом. Вероятно и ему было несладко.

А Попрыгунчики суетились вовсю. Было очевидно, что им не терпится пробраться в человеческий мир «малой кровью».

Ну, господин товарищ барин, мы будем двигаться или здесь нас и застукают? — спросил Эс-Ка.

Это вам надо одеться, а не кому-то из нас, — добавил Эс-Ти. — Для меня и такой наряд вполне сносен.

Адамов! — нашелся его подельник, и они довольно расхохотались.

А вы хоть мерку с меня снимать будете, мастера портные? — буркнул Тойво, которому эта процедура была явно не по нутру. Да и гулять голым, действительно — в наряде Адама — было непривычно и неудобно.

Мы уже сняли, — отсмеялись бесы. — На глазок.

И опять захохотали. Ропот сверху совершенно не разделял их веселья, но вмешиваться не торопился. Ранг у него был ниже, чем у этих двух развлекающихся демонов. Ему не хотелось находиться здесь, но удерживала надежда, что и на его долю перепадет один-другой флакон святой воды, которые обещались доставить ему за «важного клиента» эти Попрыгунчики. Это земное зелье запрещено всеми канонами, но забухать его было очень даже ничего! Если не паленое, конечно.

Тойво хотел задать еще несколько вопросов, но передумал. Нормальных ответов все равно не дождаться, а хохмить и хихикать настроения не было решительно никакого.

Эй, бесеныш, как наши товарищи нас найдут? — спросил он Ропота.

Никак не найдут, — буркнул тот. — Мы их сами найдем.

Вот и этот демон утратил всю человеческую способность общаться. А вроде бы только притираться друг к другу начали. Красный финн вспомнил, как он пару раз притер его ногой по морде, и усмехнулся.

Вот это хорошо! — сразу возликовал Эс-Ти. — В хорошем расположении духа и связи кровные восстанавливать легче.

Давай, делай дело в указанном месте, — сказал Эс-Ка.

Его указующие перст упирался в щербину на камне почти у самого основания.

Вид у Тойво сделался совсем озадаченным, поэтому бесы ему все объяснили, растолковали, можно сказать, на пальцах.

Все договоры с демонами всегда скреплялись кровью. Якобы за то, что очарованный человече продавал свою душу в обмен на неслыханные богатства. Палец себе ссадил, или руку, или нос — пустил, что называется, юшку — и вывел на пергаменте: «Оплачено». Хрясь — ни беса, ни договора, ни, понятное дело, неслыханных богатств. Только запах сероводорода остался. Грустит человек, про душу свою проданную тоскует, да и забывает это дело. Как жил — так и живет.

Ну, а на том свете бесам не до отдельно взятой души. Таких душ — мириады, одна другой краше. Всегда можно пожрать ту, или иную, никак не заморачиваясь с поисками той, что когда-то где-то якобы была продана. «Мало ли в этой Бразилии Донов Педро!»[68]

Ну, а зачем в таком случае весь этот огород городить: пергамент, кровь, крик нетопыря в ночи?

Бес никогда не попадает в людской мир, чтобы совершить какую-то сделку. Повредничать? Да. Напроказить? Безусловно. Сбить человека с верного пути? Вот это уже вряд ли. Он сам себя собьет, коли до этого дойдет.

Какие бы страшные вещи ни творились на этой Земле, что бы люди ни совершали ужасное — все это они делают самостоятельно. Ни один демон никогда не марал руки, потворствуя извращенной похоти или маниакальной жажде. Все всегда вершилось самими людьми, пусть и потерявшими свой человеческий облик.

Кровь, как сама душа, нужна бесам лишь для того, чтобы совершать перемещение между мирами, физическим, материальным, и духовным, невещественным. В преисподней кровь не сыскать днем с огнем, вот на Земле ее с избытком.

Такая вот диалектика.

Тойво внимательно выслушал россказни, но не очень им поверил. Хотя виду не подал. Вообще-то познавательное было повествование, из первых уст, так сказать.

Ну, и как мне вам лучше кровь добыть? — спросил он Попрыгунчиков.

Давайте, я ему в морду дам! — с надеждой спросил сверху Ропот.

Не положено! — строго ответил те, и бес на камне поскучнел.

Эс-Ка и Ти отошли в сторонку и посовещались между собой. Потом один из них махнул рукой, а другой развел руки в стороны.

Короче, вот тебе булавка, кольни ею пальчик и рисуй, черт бы тебя побрал, крест на камне, — сказал один Прыгун и вытащил откуда-то сзади булавку из сплава желтого металла незатейливой формы. Где он ее хранил? Загадка — одеждой-то демоны себя не обременяли.

Потом отдашь! — сказал другой Прыгун, когда Тойво потянулся за вещью.

Он отогнал от себя неподобающую мысль, где эта булавка могла храниться на дьявольском теле, и удивился, насколько она оказалась тяжела.

Ткнув в указательный палец, он немедленно начертал крест на каменной щербине, а Эс-Ти стремительно прыгнул в него, пока кровь, дымясь, не начала испаряться. Следом бросился Эс-Ка.

Даже легкого хлопка не последовало. Бесы канули, будто их и не было вовсе.

Тойво посмотрел наверх, Ропот спрыгнул вниз и посмотрел на камень.

Круто, — сказал он.

Да, прыжок знатный, — ответил Антикайнен и протянул бесу булавку. — Что это?

Ропот принял вещицу и, склонившись, потрогал щербину на камне. Потом еле успел одернуть руку — из камня кубарем, один за другим, вылетели Попрыгунчики и начали кататься по поверхности, хохоча во все свои горла.

Круто! — сказал Эс-Ка.

Моща! — подтвердил Эс-Ти.

Чего — не вышло? — озабоченно спросил, было, Тойво, но увидел обмотанную на бесовских телах одежду и понял: вышло.

Прыгуны, закончив валяться, скрутили с себя гардероб, вытряхнули из него какие-то склянки, пузырьки и палочки и упрятали их под камень. Ропот шумно сглотнул.

А, ну да, — согласился Эс-Ти и бросил бесу пару пузырьков, которые тот поймал на лету. Глаза у него заблестели дьявольским огнем.

А это тебе, — Эс-Ка швырнул ворох тряпья Антикайнену.. — Примерь.

Здесь оказалось все: и нижнее белье, и рубашка, и пиджак, и брюки, и ботинки, и даже кепка. Все оказалось на удивление впору.

А Попрыгунчики меж тем делились впечатлениями. Им очень хотелось рассказать, как было дело.

Ну, а дело было так.

Кровь Тойво определяла место, куда следовало попасть. Почему-то это была деревня Аккервиль под Питером. Там стояла давным-давно брошенная карельская баня. И баннушка там был старый и печальный. Время же следовало определить самим и поднастроиться с прыжком. Вот они и поднастроились на 1921 год.

Да промахнулись от избытка желания. На сто лет, как прояснил им потом баннушка. От его бани только крыша осталась, гнилая и заросшая мхом, еле выделяющееся на берегу местной речки.

Чего ж ты здесь торчишь, коли уже восемьдесят лет никто в твоей бане не парился? — спросили его бесы.

Так разрешения нету, заперли меня сукины дети, вот и сижу, — ответил тот и прояснил. — Пока очаг не разворошили, баня считается таковой. А эта каменка на века сложена — только под землю ушла.

Баннушка, конечно, удивился, что бесы через него пошли по праву крови, но возмущаться не стал. Только спросил, как бы между прочим:

А меня потом отпустите? Невмоготу мне под землю тут уходить.

Фазер, какие проблемы: разберем твой очаг по камешку, — ответили бесы. — Мы своих не бросаем. Ступай потом на все четыре стороны.

На том и порешили.

Прыгуны выбрались из-под завала ветхой крыши и удивились, что деревня Аккервиль стала чуть ли не мегаполисом. Ну, да это было не их забота — надо к Исаакию попадать, потому что там церковные святыни жирнее всего.

Если бы они двинулись просто так, то совсем скоро средства массовой информации, типа какой-нибудь желтейшей «Фонтанки», сообщили бы тупоголовым читателям, что «черти в городе», а «свиньи в космосе». Привет от Маппет-шоу.

Но бесы, как не принадлежащие этому миру, могут быть практически невидимыми. Для этого всего лишь надо взгляд отвести, кому надо. И кому не надо — тоже.

Они отвели взгляд продавцам презираемой по всей Европе сети «Ив Роше»[69], одели на себя плащи и шапки и поспешили на ближайший транспорт. Транспорт ехать дальше Староневского проспекта отказался. Центр Питера оказался полон народу, ожидающего, что их сейчас будут бить и убивать стянутые со всех уголков мира самые отпетые менты.

Бесы пошли через толпы народа, а по мегафонам с подножек автозаков какие-то злобные пузатые мужики с погонами полковников на плечах орали, что терпение у них кончилось, и сейчас они будут стрелять на поражение. Падал веселый снежок, и у всех было праздничное настроение.

До Исаакия оставалось совсем рукой подать, когда все пришло в движение. Народ с криками начал носиться из стороны в сторону. Их футболили человекообразные фигуры в черном со шлемами, как у космонавтов, на головах и дубинками в руках. «Бей их всех!» — не унимались мегафоны. — «Детей и пенсионеров гасите в первую очередь!»

Бесам это очень понравилось. Когда идет такая движуха, кровь бурлит в жилах, и ничто человеческое не чуждо. Они вприпрыжку побежали в подворотню, которая была ничем иным, как типично питерским двором колодезного типа. Даже отводить глаза никому не потребовалось. У Эс-Ти в кармане ждал своего часа нож с кривым лезвием для обрезания линолеума, а Эс-Ка имел в своем арсенале элегантный туалетный вантуз. Они запаслись этим предметами первой необходимости в строительном магазине «220 вольт», который загибался на углу улицы Восстания.

Живьем брать демонов![70] — глухо закричал кто-то под забралом, и две пары «космонавтов» бросилось за бесами во двор.

Они нас узнали! — обрадовался Эс-Ти.

Круто! — засмеялся Эс-Ка.

Один достал нож, упрятав его в рукав плаща, другой достал элегантный вантуз, никуда его не упрятав. Тут и набежали менты. Они не стали терять время на разговоры и подняли свои дубинки. Каждый норовил поднять выше своего брата по оружию и по духу.

А потом они резко, на выдохе, опустили эти свои резиновые изделия, то есть, провели удар, как учили их в школах милиции. Но дубинки не встретили вопреки своему обыкновению никакого трепетного сопротивления немощной гражданской человеческой плоти. Вхолостую пропали поставленные инструкторами меры воздействия на мирное население. Промазали.

Все четверо? Ну, да, так уж вышло.

Попрыгунчики не очень подчинялись физике этого мира. У них были другие отношения с инерцией, стало быть — и с временем. Могли замедлить его в своих целях, а могли, напротив, ускорить его в определенных обстоятельствах. К местным жителям это не имело никакого отношения, для них релятивистская теория существовала в ограниченных существующими государственными режимами рамках.

Бесы ловко и слаженно отступили на пару шагов, чтобы дубинки не достали, коротко посмеялись и принялись за дело.

Эс-Ка ткнул элегантным вантузом в закрытое стекло ближайшего гермошлема и тут же резким движением его одернул. Пуленепробиваемое, светоотражающее, огнестойкое полимерное стекло с тихим чмокающим звуком оторвалось от маски, открыв на всеобщий обзор лицо дегенерата, для которого слово «культура» было, вероятно, из разряда ругательных.

Полюбоваться профилем и фасом коллеги никто из присутствующих людей не успел, ну а Эс-Ти взмахнул своим кривым ножом для резки линолеума по некоей круговой траектории и дернул мента за нос. Лицо у лишенного маски сотрудника внутренних дел легко отделилось от головы, и бес метнул его на стену дома. Содранная кожа прилипла к грязной побелке, а потом, как бы нехотя, сползла на захламленную бычками, пивными пробками и плевками мостовую.

Мент, позабыв о своем грозном оружии, потянулся обеими руками к кровавому месиву, что у него теперь было и в фас, и в профиль, хотел гневно закричать, но лишился чувств от шока и обвалился под ноги коллегам.

Коллеги обрадовались. То есть, конечно, не от радости, а от того, что какая-то сволочь совершила реальное нападение на сотрудника при исполнении, а, стало быть, теперь эту сволочь можно гасить, месить и на швабру насаживать. Это раньше в суд отправляли на рассмотрение всякие броски снежками, хлопки газетами и прочее — все равно судья приговаривал к высшей мере наказания, только время теряли, а теперь у них все козыри на руках. Можно делать, что душа пожелает.

Однако странные сволочи никак не озадачились воспарившему боевому настрою прочих сотрудников при исполнении. Эс-Ти смахнул об угол с вантуза, переставшего быть элегантным, прилипшее стекло и ткнул его в следующего оппонента, который успел произвести несколько выстрелов из табельного пистолета марки «Тульский-Токарев». «Макаровы» были не у всех. Пистолеты были упрятаны под разгрузки, чтобы народ не увидел их и, тем более, не соблазнился ими завладеть. Прочие менты тоже начали палить по сторонам.

Эс-Ти прыгал из стороны в сторону, как на пружинах, хохотал во все горло и махал своим вантузом. Эс-Ка от него не отставал, не сдерживая льющийся на волю дьявольский смех. Он потряс свои ножом, разбрызгав кровь с лезвия, и шмякнул на стену еще одно лицо.

Пули не сделали ничего плохого резвящимся бесам, зато каким-то волшебным образом — может быть, рикошетом — подранили одного из ментов, тот даже на колени опустился то ли от волнения, то ли по иным причинам. Он успел заметить, как с его последнего третьего товарища живьем содрали лицо, как вантуз закрыл для него весь мир.

А потом, как нетрудно догадаться, вновь его открыл. И из этого мира на него глядела ухмыляющаяся рожа со свиным пятаком вместо носа и тонкими серыми губами, растянутыми в усмешке, открывающей пасть с острыми и страшными зубами.

Мама! — сказал мент и поднял руки, словно сдаваясь в плен.

Так нету ее у тебя, — доверительно сказал Эс-Ка, почти промурлыкал. — Если она и была, то ты от нее отрекся. Теперь у тебя командир твой — мама. А если она тебя сама в менты отправила — она не мама, а сука. Понял?

Последнее слово он прокричал громогласным голосом. Кишечник у мента не выдержал, мочевой пузырь — тоже. Зато рефлексы сработали на загляденье: он вскочил на ноги и побежал, что было сил, прочь из убийственного двора-колодца.

Скорость он набрал приличную, разметав спешащих на выстрелы товарищей по нелегкой государственно службе, и, не сворачивая, приложился головой о стену дома с другой стороны улицы. Стена выдержала. А мент упал лицом вверх. На его губы с неба падали редкие снежинки. Вокруг него в воздухе распространялся неприятный запах, зато ему удалось сохранить свое лицо.

Во двор вбежали ощетинившиеся щитами, дубинками и короткоствольными автоматами «космонавты». Впереди, как Чапай, на лихом коне, мчался толстый полковник с мегафоном наперевес. Точнее, он его все время держал возле рта — может быть, приклеился на легком морозце. На нем не было ни маски, ни бронежилета, да и пистолет в кобуре болтался где-то в районе пуза.

Гады, — сказал он в свой громкоговоритель, слегка запыхавшись. — Я вас на пожизненное определю. Прекратить волновать мое государство!

Не прекратим, — возразили бесы и скрылись из глаз, будто их и не было. Только три окровавленных мента лежали, где их застало беспамятство.

Прибывшие «космонавты» начали ходить кругами на полусогнутых, тыча дулами автоматов по стенам. Из входа во двор выглядывали любопытные. На помощь лежащему на той стороне улицы никто не пошел. Только двое мальчишек, рискуя получить пожизненное, бросили в него снежками.

Перед полковником появился, словно из ниоткуда, с диким хохотом Эс-Ка. Он ткнул в мегафон тыльной стороной ладони и опять исчез. Менты все, как один, взяли своего командира на мушку. А громкоговоритель каким-то странным образом оказался ручкой во рту у самого главного по разгонам манифестаций.

Тотчас же материализовался Эс-Ти и ударил по мегафону наотмашь. Зубы полковника полетели по сторонам вместе с протезами, щеки порвались, глаза закатились. Он завыл, а громкоговоритель передал этот вой губернатору Питера, прячущемуся за шторой в Смольном. Беглов побелел от страха, усики у него встопорщились, он отчаянно захотел в Кремль, где «сидят поцаны, и все по понятиям».

Огонь! — закричал самый слабонервный.

Отставить! — еще громче завопил самый рассудительный. — В этого мудака стрелять, что ли?

Вероятно, он имел ввиду катающегося по мостовой полковника. Хоть они были и заодно в плане борьбы с народонаселением, но начальник с мегафоном заколебал всех, в том числе и своих зомбированных подчиненных. Народ из подворотен зааплодировал и заулюлюкал.

Вот тут бесы и проявили себя во всей красе. С диким хохотом они появлялись то у одного мента, то у другого. Вантуз и нож для линолеума работал без перерыва. Менты ополоумели от страха и начали расстреливать друг друга.

Вот это уже лишнее, — прошептал на ухо одному из оставшихся невредимых «космонавтов» Эс-Ка и вручил ему окровавленное и затупившееся о черепа лезвие.

Свобода попугаям![71] — прокричал Эс-Ти, метнул в зевак свой потрепанный вантуз, собрал все валяющиеся возле стены лица и был таков.

20. Возвращение Тойво

Вот такая, собственно говоря, и получилась история.

Бесы были чрезвычайно довольны. Оказаться в гуще событий не каждый раз удается. Даром, что ошиблись на сто лет.

Но одежку Тойво подобрали вполне по эпохе: зашли на обратном пути от Исаакия в «Художественный салон», немного поскребли там по сусекам и изъяли из экспозиции все, что соответствовало вкусам и потребностям красного финна.

В таких нарядах Шерлок Холмс щеголял. Восковый, конечно, — пояснил Эс-Ка.

И доктор Ватсон тоже, — добавил Эс-Ти.

Одетый по последней лондонской моде начала 19 века Тойво чувствовал себя гораздо комфортнее. Чертовски давно не доводилось ему облачаться в гражданское платье. В смысле — костюм.

А как же так — ведь вам нельзя убивать людей? — спросил он на всякий случай.

Так мы и не убивали никого, — развели руками в стороны Попрыгунчики. — Защищаться не возбраняется, а прочее эти люди сами сделали. Все по правилам.

Они добрались до деревни Аккервиль еще засветло. Все заказы были исполнены, все планы поверх этих заказов — реализованы. Баннушка в своих развалинах бани не должен был никуда деться. Однако возможность того, что все-таки делся, существовала. К тому же бесы обещали, что развалят банный очаг к едрене фене. А самим пачкаться не хотелось, хоть убей.

Бесы решили взять себе помощника. Когда же зашли на заседание мирового суда, то взяли помощницу.

Их изначально не хотели пускать два полусонных вооруженных пистолетами охранника, то ли из судебных приставов, то ли из судебных маршалов, то ли это одно и то же. Но пустили, даже рамка металлодетектора не помогла.

Эс-Ка первым вошел в зал суда, жестом руки пресек возмущение собравшегося народа и обернулся на подельника. Тот кивнул: подойдет.

Тогда он вскочил на стол, за которым хватала ртом воздух дама в черной хламиде, и пощекотал ей подбородок:

С нами пойдешь, милочка, — сказал он и рассмеялся, довольный образному сравнению.

Дама не была ни милочкой, даже дамой она не была. Это была грозная упитанная бабища, одинокая, злая и скучающая в своей полной гражданской безнаказанности. Она хотела что-то сказать, типа, защищена законом, будете преследоваться по всей строгости и тому подобное, но Эс-Ти ухватился за ее крашенные аналогом перекиси водорода волосы и поволок за собой, не выказывая никакого свидетельства о сверхусилии.

Когда они вышли на улицу, где-то далеко уже слышались сирены машин армии спасения, в которых сидели все такие же «космонавты», что и на Невском.

Эс-Ка подхватил возмущенную даму за лодыжки, и они вдвоем засеменили вперед, как какие-нибудь административные «суточники», несущие носилки с гравием.

На подходе к развалинам бани, вросшей в землю по самую крышу, а, стало быть, запорошенной снегом до полного безразличия в пейзаже, им уже кричали в спину «лягайт, них шиссен».[72]

Дама, заслышав родные голоса, выла белугой. Она не верила в происходящее и сыпала громом и молниями во все стороны.

Фу, как неприлично, — сказал Эс-Ка и перестал держаться за ее лодыжки.

Он сунулся в небольшую дыру, похожую на нору не самого крупного зверя, и слегка расчистил к ней подступы. Затем нырнул вперед головой и исчез.

Эс-Ти поволок даму к отверстию в недра земли, когда «космонавты», теряя терпение, начали стрелять. Они были глупы — эти «космонавты» — незачем стрелять в тех, кому и деваться-то некуда. К тому же все ориентиры скрыл огромный круп дамы, которая семенила ножками, наполовину просунувшись в эту нору. Какая-то дурная пулька, срикошетив от укрытого снегом камня, с характерным чмокающим звуком ужалила даму в левую ягодицу. Та заорала так, что несколько замшелых досок с крыши отвалились и, крутясь, как пропеллеры, улетели в речку. Потом она громко и даже оглушительно испустила газы.

Отстреливается, — с сочувствием сказал баннушка. — А она зачем?

Ну, так мы же тебе обещали, что камня на камне от твоей каменки не оставим, — сказал Эс-Ка.

Теперь они все тут разберут в поисках преступников, камня на камне не оставят, — добавил Эс-Ти. — Так что можешь спокойно идти другую баньку себе искать. Наверно, строят еще?

Наверно, строят, — вздохнул баннушка и сопроводил бесов по их прямому назначению.

Тойво чувствовал себя, как говорится, готовым к труду и обороне. Его несколько смутило то, что творится в ставшим почти родном Питере 21 века. Он никак не мог взять в толк: враги город захватили, царь вернулся? Зачем полицаи нападают на демонстрантов? Эх, не спросил он у сгинувшего Макса, как там жилось в его времени.

Относительность времени его уже совсем не смущала. Хоть костюм ему оказался впору, но попадать в то время, где народная власть воюет против своего народа — это перебор.

Да не парься ты, — заметив недоумение красного финна, сказал Эс-Ка. — Там почти все были черными. Ну, такими, как и здесь. У них к головам щупальца тянутся. Помрут такие — а щупальца у душ некуда не деваются, так и остаются даже в Геенне огненной.

Коль Господь бы объявился, мигом бы всю эту скверну выкорчевал, — добавил Эс-Ти. — Как раньше на юга Потоп навел, так и это время бы повернул вспять. Почистил бы планету.

Слова бесов по злой иронии были пророческими[73]. Напитавшись впечатлениями, они однако совсем забыли о своей булавке, данной Антикайнену в кровопускательных, так сказать, целях. Да и у самого Тойво эта булавка совсем из головы вылетела. Да что там — нынешний хранитель булавки, Ропот, о ней совсем и думать забыл. Он сделал один маленький глоточек из пузырька, и ему стало хорошо.

Если бы только не надо было уходить!

Но где-то позади остались товарищи Тойво, без них тот не представлял себе дальнейшего существования на красной планете.

Полетели, что ли? — спросил финн сидящего на камне беса.

Ага, сейчас, — ответил тот и как-то неуверенно поднялся на крыло.

Ого, — обрадовались Попрыгунчики. — Так вам пешком быстрее получится. Давайте, мальчики, валите уже отсюда — у нас тут дел невпроворот.

Тойво сплюнул себе под ноги и пошел в том направлении, откуда, как ему показалось, они сюда прилетели.

Не туда идешь, чатланин, — сказал ему Ропот и показал кривым пальцем несколько в другом направлении. — Запевай, что ли.

На речке, на речке, на том бережочке мыла Марусенька белые ножки! — затянул Антикайнен.

Бес, вихляясь, догнал его и смахнул с глаза набежавшую слезу.

Хорошо поешь, гад, — сказал он. — Но нельзя. Вмиг нас черные срисуют.

Мимо них, кто молча, кто — с плачем, шествовали души. Среди них не было военизированных по последним веяниям черных, поэтому драться ни с кем не приходилось. Души лишь отшатывались от беса, бредущего, как обычные смертные, по поверхности этой красной планеты.

Ты бы подлетел наверх, что ли, — сказал ему Тойво. — Посмотреть, не видать ли красной армии.

Ропот тотчас взмыл вверх, уже более уверенно, и пропал из виду. Антикайнену не оставалось ничего другого, как идти вперед, проталкиваясь через встречных, отпихивая с пути попутных. На случай, если на него ополчатся особо активные черные, у него в арсенале были только руки. Цеп пришлось оставить товарищам перед полетом к Прыгунам.

Бес прилетел нескоро, опустившись на камень, отстоявший от красного финна на несколько сотен шагов. Его возвращение было встречено воплями ужаса и отчаянья. Так было принято у душ встречать демонов. Никто же не знал, что этот бес — за наших.

Ну что там? — поставив ладони рупором, спросил Тойво.

Да дерутся, вроде бы, — лениво ответил тот. — Крику много, пыль столбом, скоро мои коллеги на кормежку прилетят.

Так значит нам надо спешить! — сказал Антикайнен, порадовавшись мимоходом, что они двигаются в правильном направлении. — На помощь!

Ну, это вряд ли, — помотал головой Ропот. — Наша помощь им уже не понадобится.

Ах ты гад! — Тойво даже ногой от возмущения топнул.

Ты не так понял, — все так же лениво проговорил бес. — Этот богатырь черных валит пачками и тачками. Как Илья Муромец.

Так он и есть Илья Муромец, — несколько успокоившись, сказал Антикайнен. — Все равно — не по-товарищески это быть в стороне от баталии.

Не говоря ни слова, Ропот опять взмыл вверх и неспешно полетел в известном ему направлении. Тойво побежал следом. Некоторые души, из кающихся, тоже, было, побежали с ним, но потом, поразмыслив, отстали. Не в привычках праведников объединяться в коллективы. Это негодяи сбиваются в косяки. Им так легче оправдывать свою моральную ущербность.

Долго ли, коротко ли, Антикайнену стало видно сквозь обычное багровое марево, что впереди идет драка. Кающиеся разбегались, как зайцы от охотничьей собаки, облаивающей белку. Черные орали, почем зря, выплескивая весь свой нецензурный лексикон.

Тойво теперь не надо было следить за Ропотом, он прекрасно ориентировался сам. Не в его привычках было очертя голову бросаться в самую гущу схватки, он осмотрелся.

Вот она — красавица простоволосая — стоит и направляет действия своей черной армии. Не девушка, а какая-то бабища с обесцвеченными перекисью водорода волосами.

Куда тебя ранило? В левую ягодицу? — самым задушевным голосом спросил Тойво, незаметно подкравшись к увлеченной даме вплотную.

Проходите, гражданин, — ответила та казенным голосом, но потом вздрогнула всем своим дебелым телом. — Откуда ты знаешь?

От верблюда, — ответил Антикайнен и отвесил даме звонкую оплеуху.

В принципе, следовало свернуть ей шею — хуже от этого никому уже не будет — но красный финн пока не мог заставить себя действовать столь кардинально. Зато дама сама бросилась на него, норовя лихим натиском ошеломить, сбить с ног и растерзать. Где она драться-то приучилась, в мировом суде, что ли?

Тойво уклонился от расставленных рук, сделал подножку и наступил ногой на ее шею. Немедленно в стане атакующих черных произошел некоторый разлад. Подкрепление к ним больше не поступало, а наседающие на Илейку с викингами души потеряли изрядную толику своего рвения.

Антикайнен думал броситься на помощь товарищам, но поневоле увлекся зрелищем драки.

Мортен и Охвен слаженно крестили своими цепами, заходя под замах за спину друг другу. Они были похожи на танцоров, ритмичные в своих убийственных пируэтах.

А рядом в кулачном бою сошелся с черными Илейка. Многие из его врагов были выше и плотнее по сложению, чем он, но все их движения были какими-то заученными и клишированными. Черные души дрались без души. Они делали то, к чему были приучены еще в той земной жизни, когда служили на государство. И государство для них было самым надежным щитом. Они привыкли, несмотря на все свои самые забубенные тренировки, не получать сопротивления.

А тут было сопротивление, да еще какое! Илейка ловил вражеские кулаки, летящие ему в лицо или печень на свои широкие ладони и тут же бил ими наотмашь, чтобы через мгновение довершить дело ударом кулака, не оставляющего никакого шанса придти после этого в себя. Сгибая ноги в коленях, он блокировал все самые подлые пинки, нацеленные на мужское естество, и отвечал ударом ноги, отбрасывающим врага на пару шагов назад, если не наземь вовсе. Издалека казалось, что Илейка двигается подобно механическому человеку, топая одной ногой и выбрасывая тут же другую, подставляя ладонь и отмахиваясь тыльной ее стороной, чтобы затем пробить с чудовищной силой кулаком.

— А чего ты стоишь в стороне? — донесся до ушей Тойво голос Ропота, и он неосознанно надавил ногой на женскую шею. Раздался треск, будто переломили сухую ветку, и дама внизу перестала елозить.

Антикайнен отступил на шаг от тела, посмотрел на дело ног своих и пошел драться.

Через некоторое время все было кончено.

Ого, какого модного мужчину к нам занесло! — сказал Охвен, присев на корточки.

И не узнать! — добавил Илейка, пытаясь отдышаться. Грудь его вздымалась, как кузнечные меха.

С такими побоищами вы далеко не уйдете, — проговорил с ближайшего камня Ропот. — А ну-ка, подкормите меня слегка, что ли.

Тойво, как самый свежий, подхватил мирового судью деревни Аккервиль и протянул тело ее души бесу.

Приятного аппетиту, — сказал он и добавил. — Только на капельки не налегай, а то летать не сможешь.

Не учи ученого, — ответил демон и откусил даме голову с обесцвеченными перекисью водорода волосами.

А ведь он прав, — заметил Мортен. — Мы с такими боями до Светлого к концу человеческой жизни только доберемся. А им еще пить надо даже больше, чем есть.

Охвен отловил случайную душу, пытавшуюся удрать в свете зрелища ему открывшегося, и потребовал, чтобы всех недвижимых черных побросали в грязь. И для пущей важности наказал, чтобы накормили бесов, которые сейчас слетятся на пир.

Случайная душа приосанилась, перестала выть благим матом, крикнула еще кого-то себе в помощь, и можно было не сомневаться, что далее они накормят ожидаемых демонов в порядке иерархической важности. Нечистая сила любит питаться нечистой совестью.

А две души и два человека споро зашагали прочь, миновав границу второго круга. Через некоторое время к ним присоединился бес, летящий подчеркнуто ровно и прямо.

Красная планета — это бесконечность, разделенная на восемь колец и центральное замерзшее озеро Коцит. Пройти все это, двигаясь к центру — не хватит ни ресурсов, ни возможностей. Ничего не хватит.

Страдающие души над этим никогда не парились. Сейчас они в первом кольце влачат свое жалкое существование — а вот уже в седьмом из грязи вылазят. Значит, что-то пошло не так, и кончилась их бытность в одном месте посредством несовместимого с бытием происшествия. И так до самого искупления, если таковое настанет. Без разницы, где страдать.

Это и к кающимся относится, и к черным. Не относится только к тем душегубам по былой земной жизни, кто в в бассейнах с нечистотами обретаются. Пожалуй, им нет искупления, они пережевывают бесово дерьмо и производят топливные брикеты, чтобы жар в Геенне огненной поддерживать. Кто-то по дну бассейна ползает, как Путин, например, или Макрон, страдая от удушья, а по их головам прочие топчутся, типа Володина или Санны Марин. А демоны на них сверху гадят.

Впрочем, это все тяготы и лишения, заслуженные не одним днем земного бытия. Порядок такой даже в хаосе преисподней.

Но неужели никак не пробиться через все эти круги? Если вспомнить Данте, он же обошел как-то все и даже больше!

Только в полете, братцы! — сказал Ропот, спикировавший вниз. — Я же не вечность от Коцита летел!

Только в полете живут самолеты, — пробурчал Тойво первое, что пришло на ум.

Они вчетвером размышляли, как же добраться все-таки до того места, где им надо оказаться. Двигаясь весьма поспешно, они даже не добрались до границ третьего круга.

Действительно, бес груженый Мортеном, запросто доставил того к прочему сообществу. Объяснение этому должно быть, и оно, это объяснение, было простым: демоны, как и прочие существа нематериального мира имеют тенденцию к искривлению пространства. Тойво, как научно подкованный идеями Барченко, объяснил свое понимание этого явления Илейке и викингам. Те тоже охотно поняли. Но не поняли одного.

Ладно с бесами и душами, — сказал Охвен. — Раз, загнули ландшафт — и уже в горах. А с людьми как?

Ну, люди здесь в новинку, — ответил Илейка. — По пальцам можно пересчитать тех, кто в эти места по вольной воле провалился.

Не, людей я не потащу, — сказал на все это Ропот. — Они тяжелые и безответственные. Вот душу могу захватить, даже — две. А люди пусть сами барахтаются.

Они пошли дальше, но что-то в словах беса показалось Илейке странным. Он привык жить в ладу с природой, следовательно любые природные проявления воспринимал несколько естественней, нежели товарищ Антикайнен. Не был он отравлен влиянием и, как результат, следующей за этим слепоте и глухоте городов и большого количества людей.

«Барахтаться можно только в воде!» — вскричал я в мыслях.

Хотя, поглубже поразмыслив, придумал, что и в снегу — тоже, и в грязи. Однако там, где барахтаются, всегда есть место для воды. Там же у них свободной аш два о пока не встречалось. Разве что лед Коцита, так им как раз туда и надо.

Странно это. Река Стикс, по которой Харон сплавляет умерших, не из жидкого же азота сделана. А в Манале[74], куда мама Лемминкайнена-Каукомъели[75] ходила, и вовсе вода двух сортов: живая и мертвая. Да и Данте реку Ахерон поминал, которая то ли течет, то ли вытекает из Стигийского болота.

«Должна быть вода! — уже более уверенно подумал я. — «Вода — это всегда проводник. Если по земле пешком идти год, то по воде за полгода. Или месяц. Или даже за день. В зависимости от состояния воды и ее электропроводности».

Надо искать воду. Чтобы побарахтаться.

21. Озеро слез

Илейка остановился и невнятно что-то пробормотал.

Что вы говорите? — поинтересовался бес, опять спикировав вниз.

Да так и скажу! — сердито отозвался лив. — Парни, подождите.

Парни подождали, недоумевая, чем так озабочен их могучий товарищ.

Илейка откашлялся в кулак, Ропот с интересом смотрел на него.

Должна быть вода, — сказал он. — Вода — это всегда проводник. Если по земле пешком идти год, то по воде за полгода. Или месяц. Или даже за день. В зависимости от состояния воды и ее, так сказать, электропроводности. Тьфу ты черт, что за слово на ум пришло!

Ну? — спросил бес с интересом.

Чего — ну? — возмутился лив. — Сам сказал, чтобы мы сами барахтались. Так веди нас к этой самой воде, чтобы мы барахтаться начали.

А ведь верно! — обрадовался Тойво. — И Спаситель по воде, аки посуху ходил. И Моисей, то есть, Вяйне Мёйсен, через воду прошел так, что все его враги остались далеко-далеко. Должна быть вода!

Она есть, чего вы шумите, — пожал плечами бес. — Вон, у душ спросите — они тоже знают.

Охвен почесал в затылке, словно бы припоминая что-то. Ему на помощь пришел Мортен.

Озеро слез, — сказал он. — В нем рыбы не водятся.

Но из воды оно? — спросил Тойво.

Да, конечно, из воды, — обрадовался Ропот. — И воды в ней столько, сколько «за время всех войн жены и матери пролили слез»[76].

Считалось, что конечное искупление грешников проходит через озеро слез. Хотя трудно сказать, когда кто-то возносился последний раз. Душ в раю не прибывает. Дьявольские генералы решают, кто уже созрел для «продвижения». Им, вероятно, ангелы дают отмашку, а бесы безошибочно находят нужную душу. Вытащат ее из круга, где она тянула свою исправительную лямку, отнесут к ближайшему водоему — и там и утопят. Концы, как говорится, в воду.

А дальше уже другое дело — райские кущи, спокойствие и умиротворение. Вылез из воды в Эдеме, начинай себя чувствовать по-другому, по-новому.

В принципе, такой процесс был установлен изначально и мог быть применен к любой страдающей душе, разве что те, кто ползают в бассейнах с дерьмом, никогда не получат искупления. Ну, да они все знали, на что шли по жизни.

Однако неведомо когда конвейер, поставляющий в рай новых праведников, дал сбой. То ли испортился, то ли его просто остановили. Верить в то, что души перестали искупать свои деяния, не хотелось никому. Страдания могут длиться бесконечно, но и надежда крепнет с каждой принятой мукой. Без надежды даже хаос не формируется.

Так, дополняя друг друга, Мортен и Охвен поведали людям о былом порядке вещей. Ропот в беседе участия не принимал, он улетел так высоко вверх, что полностью потерялся из виду.

Ну, так давайте к этому озеру двигаться, раз ничего другого придумать не можем, — предложил Илейка.

Что же нам, в самом деле, всю жизнь по этой пустыне ходить? — повторил слова Сухова[77] Тойво.

Только вот такое дело, — как бы нехотя сказал Охвен. — Мы уже проходили через Озеро слез.

И привело оно нас к вам, — добавил Мортен. — Мы из камня-портала вывалились.

Ну и что, хотел сказать Тойво. Ну и что, хотел сказать Илейка. А то!

Не все, оказывается, возносятся. Есть, по слухам, и такие, которые истаивают в этом озере на нет. Как кусочек сахара. Может, к жизни возвращаются — это еще реинкарнацией называется. А может быть — самый настоящий конец. Никто не знает.

Нигде, кроме Земли нет тюрем. Господь создал людей свободными, поэтому ограничивать свободу не должен никто. Даже здесь, на красной планете, каждый волен идти, куда ему возжелается. Бесы, конечно, мучают души, но они не засаживают их в клетки, где бы могли держать несчастных, сколько им заблагорассудится.

Однако существует одно состоянии души, которое уже не назвать ни существованием, ни посмертным бытием. Это — ничто. И оно весьма напоминает тюремные застенки.

Бес не может осознанно лишить душу права на существование. Душа — бессмертная субстанция. Тем не менее ее можно довести до кондиции, когда она перестает функционировать. Пережарят на сковороде по недосмотру, вытащат за ноздрю — а она уже того, с копыт, не шевелится даже. Да и пес с ней, вылезет где-нибудь из грязи, будет дальше страдать.

А вот с теми душами, которых бесы по злому своему умыслу доведут до окончательной «смерти» от нанесенных увечий, не совместимых с дальнейшим бытием, дела обстоят не так ровно. Они больше не вылазят из грязи. Их больше не существует ни в каком доступном мире. Кончилась душа.

ЭМС[78] осталась. Это такая частица, наподобие электрона в электрической цепи, только она в клетке, такой же микроскопической. Нет у нее, этой частицы, ничего от сознания, ничего от памяти, ничего от надежды. Клетка — весь ее мир. Хотя, наверно, правильнее сказать — вся ее тюрьма. Из них состоит Вселенная, только в одних клетках пусто, а в других ЭМСы трутся. Шансов, что Творец из этой самой «искорки» раздует «пламя» — нет практически никаких. Полный копец это и для человека, и для человеческой души, да и для ЭМС тоже.

Казалось бы, чем не рычаг давления для всяких демонов? Под страх окончательной «смерти» можно подвести любую идеологию, в том числе и совершенно бесовскую. Не тут-то было. Не могут бесы по собственной воле убить человеческую душу.

Они от этого сами уничтожаются, то есть, самоуничтожаются к едрене-фене.

Но тут на память сразу приходит ветхозаветный Велиал. Как же так: он сидел в засаде и напал на вновь прибывших с определенными злыми намерениями. В самом деле, не цветы же он хотел дарить по случаю прибытия в преисподнюю?

Да и Мортен видел в Коците, как беспощадно бился, истребляя черных, Вельзевул, сам при этом оставаясь в относительном порядке.

Еще один вопрос по такому случаю. Мортен и Охвен, окунувшись в Озеро слез, выбрались из него не где-то в райских кущах, а во вполне определенном месте, где, в основном, живут живые. И потом вместе с людьми вернулись обратно в самое Пекло. Как известно из многих официальных источников, два раза в преисподнюю никто попасть не может. Как же так?

Исключения?

Души, случаются, лишают возможности существования какого-нибудь глупого беса. Такого никогда не бывало, но допускается. За это полагается приз — ость от крыльев. Бесы этого не любят, поэтому разыскивают виновных в гибели собрата до посинения.

Ни Мортена, ни Охвена, ни людей практически никто не искал. Да еще этот Пот приблудился, ставший позднее Ропотом. Странность.

К чему ты ведешь? — спросил Тойво, когда ведущий речь Охвен сделал паузу.

Да к тому, что мы здесь только потому, что и вы здесь, — объяснил Мортен. — Понятно?

Тойво и Илейка дружно покивали головами: понятно. Но не было непонятно ни хрена.

Те, кто не продвигаются после Озера слез, независимо куда — в реинкарнацию ли, в реанимацию ли, то есть, конечно, парадайз — обратно не вылазят. Вероятно, им одна дорога — в ЭМСы. А это, что ни говори, большая печаль.

Люди-то ладно — нырнут и вынырнут, самое худшее, в своем мире. Но связь Мортен — Охвен — Илейка — Тойво нарушится. Не будет красного финна и лива, не будет и викингов.

Так мы, вроде бы, к Светлому двигаться собирались, — не вполне уверенно заметил Илейка.

Мы в наш мир вернуться, конечно, желаем, но дело сначала надо доделать, — добавил Тойво.

Да, конечно, зачем-то люди здесь оказались. И как-то викинги — вместе с ними. И еще Макс приблудился. Ничем иным, как волей Господа это не назвать.

И вы заметили, как черные на нас охотятся! — уже потверже сказал Илейка. — Словно мы для них — первейшая угроза.

Ну, в этой войне мертвых не бывает победителей, — ответил Охвен.

Однако мы можем внести перелом, — поддержал товарища Тойво. — Иначе все это не имеет никакого смысла.

Он обвел рукой окружающий их красный пейзаж, где не просматривались дали, где постоянно кто-то верещал, где живой была только одна Надежда. Над ними нарезал круги, отчего-то не снижаясь, зловещий Ропот.

Давайте думать, может есть иной способ попасть к Светлому? — наконец, нарушил наступившее молчание Илейка.

А мы сейчас у беса спросим. Он у нас по этому делу самый подкованный, — улыбнулся Охвен и свистнул в два пальца.

Ропот выдержал паузу, нарезал еще пару кругов и только после этого величественно, как ему казалось, приземлился на сопутствующий камень. Он сел в позу горгульи, но по большому счету, расселся как собака, поджав под себя хвост.

Люди посмотрели на беса, тот посмотрел на них. Души смотрели по сторонам.

Черные сюда чешут, — сказал, наконец, Ропот. — Уже бы давно прибежали, да отвлекаются на искупающих. Может быть, тренируются, отрабатывают стратегию, так сказать.

Можно ли иначе попасть к Светлому? — спросил, наконец, Илейка.

Разве что пешком, круг за кругом, либо случайным образом из грязи вылезти поблизости, — ответил тот и почесал себя за ухом. Не по-собачьи, а рукой, вполне по-поцански.

Охвен тяжело вздохнул, Мортен поджал губы.

Все понял, братцы! — обрадовался почему-то Ропот и пропел немного сиплым голосом:

«I'll never look into Your eyes again.

Can Your picture what will be so limitless and free.

Desperately in need of some stranger's hand in a desperate land.

Lost in a roman, wilderness of pain

And all the children are insane, all the children insane.»[79]

Исполнительское мастерство беса впечатляло. Ему бы на сцене выступать!

Ладно, парни, я думаю, что надо поступить именно так, как должно быть проще всего, — сказал Охвен.

Я согласен, — согласился Мортен, словно бы решившись принести себя в жертву.

Тойво ничего не сказал. Да и что тут говорить! Успокаивать своих мертвых товарищей, душу им пытаться облегчить? Так бес их двоих и без того может запросто унести. Было бы что нести.

Илейка тоже молчал, не проронив ни слова, он обнял каждого из викингов. Те отдали ему все три цепа. Разумное решение.

Так, а где же нам это озеро-то найти? — спросил Тойво.

Так оно везде, — ответил Охвен. — Вон, бес уже готов нам его показать.

Кхе, — сказал Ропот и расправил, было, свои крылья.

Погоди, погоди, — поднял руки Антикайнен. — Ты товарищей домчи по первому калссу.

Кхе, — снова сказал бес. Это, вероятно, означало: было бы что нести — донесу, не извольте беспокоиться.

Он легко взмыл вверх, а Мортен начал осматривать поверхность под ногами. Наконец, он выбрал некоторую низинку, величиной со среднего размера пруд — ламбушку.

Давай! — крикнул он, задрав голову наверх и поставив к глазам ладонь козырьком.

Ропот услышал крик, совершил над молодым викингом круг и, вдруг, сложив крылья, устремился вниз головой, как раз туда, где только что стоял Мортен.

Он летел, как самолет-истребитель, всем своим намерением демонстрируя решимость врезаться. Да так и получилось.

Ропот воткнулся в поверхность рогами, уйдя чуть ли не по плечи, потом немного постоял так, прямой, как памятник, руки по швам, ноги вытянуты, затем обмяк и стек. Он, согнувшись, вытащил свои рога из проделанной дырки, потряс головой и на цыпочках, поставив перед собой согнутые руки, как заяц, отбежал в сторону.

Из дырки немедленно забил гейзер. Так бывает, если работники коммунальных служб на экскаваторе пробивают магистральную трубу водоснабжения. Все радуются, как дети. Особенно лишившиеся в одночасье воды жители.

Вода быстро залила низину и больше не прибывала.

Тойво зачерпнул влаги в пригоршню и сказал:

Чистая, как слеза.

А потом добавил:

Так она же не солоноватая. Обычная колодезная вода. Разве так может быть?

Может, — ответил Ропот. — Вся соль земная остается в океанах. Оттого они и не пресные. Ну, чего, мы летим? Скоро вода уйдет.

У Тойво было несколько вопросов, как и у Илейки, но Охвен кивнул: летим, мол. А потом сказал, чтобы красный финн крепко-накрепко держал лива за подмышки. В тот же момент бес ухватился за ремень и шиворот пиджака Антикайнена и взмыл вверх. Тойво едва успел зацепить Илейку.

Ропот, отчаянно махая своими крыльями, сопя и подвывая, поднял двух человек над маленьким озером, а потом резко их бросил. Те полетели вниз тормашками, представляя, как сейчас переломают себе все кости на такой мелкой воде.

Они упали, подняв тучу брызг, и пропали, будто утонули. Озеро слез в месте падения образовало воронку, куда вся жидкость в считанные мгновения засосалась. Раздался последний булькающий звук, и на этом месте не осталось ровным счетом ничего, даже от той дыры, что героически пробил Ропот.

Набежавшие черные порыскали в недоумении и для соблюдения порядка проведения следственно-розыскных мероприятий, но не нашли никаких следов былого пребывания здесь двух людей и двух душ. Даже поверхность, где еще не так давно плескалось озеро, оказалась сухая и ровная.

Черные, не дожидаясь команды, разбрелись по своим делам. Они, конечно, страдали, но продолжали страдать от неуемной злобы, что впиталась в их души за время служения разным государствам, отечествам и тому подобным бандитским «крышам». Без любви любая душа почернеет. А какая может быть любовь у тех, кто заточен под причинения мучений ближним людям?

Тойво не ожидал такого развития событий. Он был уверен, что и для Илейки все с ними произошедшее было совершенной неожиданностью.

Они плюхнулись в озеро, но вопреки ожиданиям неизбежного удара о твердое и близкое дно, ушли в разверзнувшуюся бездну, которая всосала их тела, как лечебная клизма, всасывающая лечебный раствор. Люди помчались в неизвестном направлении с ошеломительной скоростью, окруженные пузырьками дыхательной смеси красной планеты.

Если бы они вовремя не набрали полные легкие атмосферы и потом не задержали дыхание, то было бы плохо. Но сколько можно задерживать дыхание? Полминуты — достаточно легко, минута — уже посложнее. Это в земном эквиваленте. Далее — судороги от удушья и полные кранты.

Скорее всего, времени с момента падения прошло совсем немного, потому что Тойво пока не чувствовал, что легкие начинают страдать, а головной мозг, соответственно, голодать. Он пошел на подъем. Рядом отчаянно махал ногами, как военный ныряльщик, богатырь Илейко. Вокруг поднимались пузыри — одни довольно большие, другие, россыпью, совсем маленькие.

Несмотря на то, что человеческий глаз не приспособлен нормально работать под водой и видеть вокруг себя, видимость была очень даже ничего. Может быть, конечно, потому что вся жидкость, из которой состояло озеро, была слезами.

Неожиданно Илейка, который поднимался быстрее красного финна, остановился и недоуменно закрутил головой. Через мгновение тоже самое проделал и Тойво.

Они уперлись головами в лед, который оказался достаточно толстым, потому что никак не реагировал на удары кулаков двух людей.

«Парни, к пузырям плывите, переведите дыхание!» — подумал я, содрогаясь от мысли, как это может быть подо льдом, когда нет никакой возможности, чтобы поднять голову и вздохнуть полной грудью!

Илейка толкнул своего товарища и показал рукой на собравшийся поблизости подо льдом пузырь весьма большого размера. Тойво кивнул головой и совсем скоро под поверхностью раздался сначала один хриплый вздох, следом — другой. Фу, удалось перевести дыхание. А дальше что?

«Плывите на свет», — хотелось крикнуть мне. — «Где светлее, там и лед тоньше».

Илейка, успокоив дыхание, мотнул головой в сторону.

Туда поплывем, — сказал он. — Там больше света. Там меньше толщина льда.

Да, — ответил Тойво. — Иначе мы здесь околеем.

Они подышали, как могли, насыщая кислородом свою кровь, и одновременно поплыли, молотя ногами ритмично и слаженно. С каждым гребком рук вокруг делалось светлее. Но надо было плыть еще, пока хватало сил, иначе лед можно было и не пробить.

Илейка первым показал: приплыли, бьем. Тойво его поддержал.

Что есть сил, они начали бить над головами, лив дал красному финну один цеп, сам использовал два. Лед крошился, кололся, но прорубь не получалась. И живительных пузырей с атмосферой поблизости не было.

«Терпим, парни!» — подумал я. Хотя, что уж тут терпеть? Не ударились в панику — и то молодцы. Я бы уже несколько раз умер со страха. Но лед, зараза такая, не ломается!

В полуметре от Тойво, прислонившего свою ладонь к поверхности в полном бессилии, с глухим треском лопнул лед и внутрь просунулась рука. Рядом произошло точно такое же действие.

Уцепившись, люди вылетели на лед, как рыбы, и остались лежать, жадно хватая ртами атмосферу, как нельзя лучше подходящую для дыхания: дым, смрад и вонь.

Парни, не время лежать! — сказал Охвен, вытирая руку о штанину.

Цеп давай, — добавил Мортен, тоже отряхивая руку от капелек воды. — Сейчас начнется.

22. Путь к Светлому

Илейка поднялся первым и раздал всем сохраненные им в целости и сохранности матерчатые цепы. Последний, третий, вложил в руку Тойво, когда тот поднялся на ноги.

Хорошо, что в этом мире сносу нет ни материи, ни материалам, — сказал он, озираясь по сторонам.

Антикайнен сразу вспомнил свою арестантскую робу, разорвавшуюся на две неодинаковые половинки. Может быть, созданная в СЛОНе ткань не обладала вообще никакими свойствами, даже дьявольскими? Запредельное качество, черт бы его побрал!

Да, — невесело сказал Илейка. — Идут. Что-то их многовато.

Зато мы вооружены, — ответил Охвен. — А они с голыми руками.

Тойво посмотрел в сторону и увидел приближающихся к ним черных, все — явно выше среднего роста. Все в боевых полицейских униформах, у всех злобные и надменные лица.

Куда нам бежать? — спросил он. — Или здесь битву принимать?

Бежать нам, в общем-то, некуда, — пожал плечами Мортен. — Но двигаться нужно вон к той расщелине во ледяной горе.

Тогда строимся ромбом, — скомандовал Тойво. — На острие Охвен, по углам Мортен и я. Илейка замыкающим. Бьем, как и раньше, ловим инерцию, не останавливаемся. Илейка, контролируй периметр и устраняй вражеские прорывы. Через каждый десяток шагов меняемся по левому плечу.

И они пошли, раскрутив свои цепа, стараясь быстрее войти в ритм, позволяющий не прибить ни себя, ни своих товарищей, двигающихся на расстоянии двух шагов друг от друга.

Первый ряд черных накатил, не особо опасаясь за свои головы и конечности. Просто они не могли взять в толк, что кто-то может драться с ними не голыми руками. Ну, и поплатились за это. С проломленными головами и грудными клетками пять душ завалились под ноги своим подельникам. Седьмого черного, уложив шестого ударом в то место, где раньше была печень, Илейка поднял и бросил во второй ряд нападавших. Те попадали, как кегли. Это позволило «ромбу», который бы раньше при большем количестве людей именовался «римской черепахой», перестроиться и пройти добрых двадцать метров к намеченной цели.

Скопившиеся в атакующую армаду черные не были сплоченным подразделением. Тренированные в земной своей ипостаси, они не могли допустить, что им, избранным и неприкасаемым, могут давать сдачи. Крушить на своем пути все, что ни попадя, глумиться над беззащитными жертвами, вероятно — получая кайф от всего этого, как от хорошо проделанной работы, бахвалиться перед соратниками — такими же монстрами, как и они — это было в привычке. В Земной привычке. Но здесь была не Земля.

Непонятная злоба собрала всех их здесь, в девятом круге, понуждая эту злобу выплескивать. Точнее, злоба-то, как раз, и была понятна. Она была выдрессирована еще там, при жизни. Вот объекты применения словно бы указывались принудительно, что не давало повода для вкладывания всей души в издевательства и уничтожения. Бездушно черные нападали, без огонька и энтузиазма.

Оно и понятно: ими руководили простоволосые женщины, в обиходе — суки. Может быть, это были самые захудалые судьи, которые практически все без исключения занимались производством горючих брикетов в бассейнах с дьявольскими экскрементами. Случайным образом, выбравшись на просторы красной планеты, они тут же находили себе применение, не отличаясь, впрочем, полководческими талантами. Даже в пекле не бывает без исключений. Ведь каким-то образом оказался Парфёнчиков на сковороде! По недосмотру, наверно, персонала.

Теперь Тойво был на острие ромба, Охвен, продолжая крутить свой цеп, переводил дыхание, Мортен подстраховывал справа. Ну, а Илейка замыкал шествие, как обычно, готовый к любой кулачной схватке.

Каждый в нападавших на них черных видел своего земного врага. Враг этот был неутомим, но пока еще вполне уязвим. Нет больше радости в схватке, когда не беспокоишься о ее последствиях. Главное — победить и уничтожить злодея, не думая ни о каком представительстве государства в виде так называемого «закона».

Любой бандит, обличивший себя властью над прочими — народом, как он его называет — первым делом придумывает свои законы. За их нарушение — беспощадная кара. Сам бандит, нарушая свой же закон, или позволяя своим холуям это делать, руководствуется неким правом, которое представляется, как «специальный» закон. Ему или им это можно ввиду каких-то особых обстоятельств. Прочие, народ — опять беспощадно караются.

В преисподней такое уже не прокатывает. Там бандиты, которые устанавливали по жизни свои государства, ползают по дну бесовых туалетов, мучаются удушьем и пережевывают навоз. А по их головам топчутся холуи, будь то судьи, будь то дэпутаты или прокуроры, или таможенные, налоговые и прочие прислужники «закона». И не выбраться им оттуда никогда, разве что временно в редчайших, если вспомнить опять того же Парфёнчикова, случаях.

Вторая волна нападавших была более осторожной, если не сказать: менее уверенной. Еще восемь душ остались лежать, путаясь в ногах у черных. Еще тридцать метров одолел «ромб».

Никто из людей и душ викингов не расслаблялся, ободренные успехом их тактики на первых порах. И правильно делали, потому что вскорости убедились, что среди больших ментов имеются также и очень большие менты.

Два гиганта, убиенные в свое время в разных частях мира по пьянке и после ссоры со мстительной женой, имеющей начальные знания в области применения мышьяка, вышли вперед. Прочие почтительно расступились, а «ромб» замедлился и остановился совсем.

Ну, это мое дело, — сказал Илейка, не очень, впрочем, уверенным голосом. Он не боялся драки даже с такими гигантами, но существовала определенная неуверенность в том, что придется отделиться от их сплоченного коллектива. — Это не будет длиться долго.

Действительно, все решилось в один миг.

Сверху камнем упал Ропот, взвыл, подобно Годзилле и еще для верности постучал себя в грудь кулаками, как Кинг-Конг, а потом схватил обескураженных таким действием гигантов за правые ноги и взмыл вверх. Воины правосудия только поскулили что-то недовольно и улетели.

В Геенну полетел, змей, — сказал кто-то из черных. Они все смотрели вверх, отпрянув от места появления беса.

Бей! — заорал Тойво, и они начали бить.

Случившаяся контратака принесла свои плоды: они продвинулись одним махом еще на сотню метров и теперь были недалеко от возвышавшейся вверх ледяной горы. Черные, дезориентированные внезапным появлением демона, потеряли стройность своих рядов и толику управляемости. Этим было грех не воспользоваться.

Цепы крестили врагов, сдирая с них лица вместе со скулами, ломая руки, пробивая грудные клетки. Илейко вершил свое побоище, приседая под ударами черных, отбивая летящие в лицо кулаки и нанося сам сокрушительные хуки и свинги.

Они оставили за собой пару десятков корчащихся и недвижимых душ, но и сами изрядно запыхались. Следовало перевести дыхание.

Это он тебя нашел, — кивнув в сторону улетевшего Ропота, опустив плечи, сказал Охвен. — Показал, где лед бить. Чувствует тебя, падла.

Ну, что же, мы его за это с Илейкой поцелуем при встрече, — восстанавливая дыхание, ответил Антикайнен.

Он вспомнил силуэт улетавшего беса, и четыре брыкающихся руки, и три сокращающихся ноги, передающих всем внизу свои пламенные приветы. Позвольте, ног должно быть две. В противном случае, за что же он держал извивающегося гиганта правосудия? Впрочем, без разницы — на сковороде или в котле быстро отойдут от воинственного настроения.

Лед под ногами у людей и душ викингов был совершенно плоским без всяких наслоений и торосов, как на катке. По нему можно было скользить, было бы только на чем. Тойво подумал об их баталии, чуть не назвав вслух «ледовой битвой», но вовремя прикусил язык. Неважно, что вспомнилось ему давняя битва рыцарей короля Артура против саксов, а не воспетая идеологами лживая «Чудская повесть», но не хотелось резать слух Илейки неуместным сравнением. Ливу тягостны воспоминания о «ледовом побоище», где предательским образом были уничтожены и спущены под лед все его друзья, ливонские рыцари[80].

Черные пошли на очередной приступ тогда, когда людям и викингам удалось хоть как-то восстановить дыхание и заново выстроиться боевым «ромбом».

Они, как тараканы, — процедил сквозь зубы Мортен. — Сколько ни передави, из щелей еще больше вылезут.

Но теперь им было легче контролировать свой левый фланг, ожидать нападения каких-нибудь специфичных черных скалолазов, обрушившихся сверху, не стоило. Они могли задавить лишь своим количеством. А об этом ни у кого из четверки не было ни малейшего представления.

До упомянутой расщелины в ледяной скале было еще далеко. Может быть, километра два, но это расстояние теперь казалось совершенно непреодолимым. Черные кучковались малыми группами по шесть-семь душ. Когда нападала одна, прочие готовились. Теперь тактика у них изменилась, они больше не мешали друг другу, и это выглядело скорее всего так, будто враги решили измотать людей. Тем, в отличие от викингов, нужно было больше времени на восстановление.

А тут и душа Коли Валуева подоспела. Взамен двух больших черных пришел на схватку один очень большой черный. Так-то по правилам он пережевывал дерьмо в ближайшем бассейне, но пролетавший мимо Ропот с двумя большими душами в руках заставил бесов-надсмотрщиков и черпателей горючих брикетов по совместительству вспомнить, что у них тоже имеется такой гигант.

При помощи кнутов они выволокли Колю на берег и заставили танцевать джигу, щедро давая ритм ударами своих плетей по нежному телу дэпутата государственной Думы. Несмотря на то, что черная душа Коли сгнила в этой самой Думе, зачатки профессионального бокса в ней все-таки сохранились. Когда-то он даже провел свой самый великий боксерский поединок с Эвандером Холифилдом[81]. Величина позора этого боя заключался в том, что странные судьи отдали победу «мешку» Валуеву, в то время, как Холифилд отлично его обработал, будучи при этом на голову ниже и на полцентнера легче, да еще и старше на десяток лет.

Но это дела земные, дела никчемные. Теперь Коля, неожиданно воспрянув духом, покачал замысловатый маятник, увернувшись от кнутов, и дал деру. Бежал он не быстро и неуклюже, отчаянно топая своими безразмерными ботинками. Бесы могли его запросто перехватить, но с бывшего дэпутата так ненавязчиво отваливалось все дерьмо, налипшее на костюм, что зрелище было забавным. Да и куда ему деться-то с девятого круга?

А Коля пыхтел и бежал, распространяя зловоние, которое легко перебивало душный озон атмосферы. Он пробегал через группы встречных душ, расшвыривая их по сторонам, а особо нерасторопных лягал, как жеребец. Куда он стремился? Да никуда, наверно — лишь бы подальше от бассейна с навозом. Рано или поздно бесы должны будут, конечно, его изловить, потом помариновать в Геенне, а потом обратно — на производство, фекальные массы пережевывать вместе с прочими великими государственными деятелями.

Чесал Коля по своей спирали времени, даже утомился, несмотря на земное спортивное прошлое, да и у замерзшего озера очутился, что никак его не удивило. Щупальце, невидимое человеческому глазу, крепко держало его за лысую бугристую голову.

Костюм на нем обсох, все дерьмо отвалилось, только запах неприятный остался. Перешел дэпутат на шаг, встречные души, черные, как на подбор, деликатно расступаются, зажав пальцами носы. Так до своего врага и дошел.

Люди оценили пробиравшегося к ним гиганта по достоинству.

213 сантиметров ростом, — сказал Тойво.

151 килограмм веса, — сказал Илейка.

Черная душа, — сказал Мортен. — Чернее некуда.

Смердит, подлец, — сказал Охвен.

Ы, — сказал Коля. Вообще-то, по жизни он был не дурак языком потрепать, но будучи зачастую с полным ртом всякого навоза отвык поневоле.

Мочи их в сортире, — сказали прочие черные.

Валуев набычился и для пущей важности покачал головой из стороны в сторону, словно бы разминаясь. Выглядел он, как обычно, очень грозно.

Илейка остановил за плечо напрягшегося, было, Антикайнена и пошел навстречу великану. Он не боялся противника, как, впрочем, не боялись ни Тойво, ни Охвен, ни Мортен. Страхи, как говорится, вещь неуместная, от судьбы не убежать.

Коля, приняв нелепую боксерскую стойку, встретил лива прямым в голову. Если бы попал — голова бы точно улетела к первому кругу. Хотя, как было известно из истории бокса, Валуев не был нокаутером. Он был просто очень большим. Но проверять этого не следует — себе дороже.

Илейка уклонился и сам ударил Колю прямо в колено. Может, немного не по-джентльменски, но здесь была битва не на жизнь, а насмерть.

Ы, — опять сказал Валуев и грузно поскакал на другой ноге. Его очень удивило сопротивление этого невысокого, по его понятиям, бородатого крепыша. Колену было больно, но теперь он собирался обрушить на врага свою фирменную комбинацию: два по туловищу и один в голову. А потом оторвать у него ногу. И голову тоже — оторвать.

Они прошли друг возле друга по кругу.

Щелкнули два цепа, и два черных, по своей рабочей привычке вознамерившихся напасть на Илейку со спины, отвалились на лед, даже не посучив руками-ногами. Это настороженные Охвен и Мортен постарались. Черные опять отступили.

А потом произошло невероятное событие. Лив, уклонившись от одного удара, отбил другой и, вдруг ухватил Колю за могучий тазобедренный комплекс. Он мгновенно сцепил руки в замок и на глазах у изумленного Тойво оторвал великана от поверхности.

Валуев, совсем не готовый к такому развитию событий, вместо того, чтобы ударить со всего маху своими ладонями по голове лива, попытался избавиться от объятий. Но Илейко, извернувшись, бросил великана через себя. Тот приложился о лед так, что, казалось, он непременно треснет, и появится полынья. Ничего подобного. Лед выдержал.

А Илейка вновь зацепился за Колин костюм и, надсев, как штангист Василий Алексеев, сорвал дэпутата с поверхности. Да не просто сорвал, а еще и поднял над головой на вытянутых руках. Одно мгновение подержав врага так, он бросил тело Валуева, очень удивленного произошедшим, со всего размаху вниз.

Раздался треск, и Коля переломился пополам. Спина его не выдержала, встретившись с подставленным коленом лива.

Души викингов и Тойво ожесточенно помахали своими цепами — несколько особо нетерпеливых черных обрушились к Валуеву. Прочие отступили, всем своим видом выказывая неодобрение и возмущение.

Как ты поднял эти полтора центнера? — скорее удивился, нежели восхитился Антикайнен.

Ну, здесь он, полагаю, несколько легче, — пожал плечами Илейка.

Ага, сто сорок девять килограмм, — заметил Охвен. — Ходу!

И они опять побежали, стараясь не отрывать ноги ото льда, чтобы не подскользнуться ненароком.

Четверка товарищей пробиралась к той далекой расселине, которая была уже гораздо ближе, но все равно еще вне зоны досягаемости. За ними тянулись вереницы недвижимых изувеченных черных, и среди них возвышались даже в лежачем положении останки некогда одиозного боксера, который никогда не был великим, бандита Коли Валуева.

Выведенные из строя души на льду не превращались в грязь. Они могли лежать так, не подверженные порче, хоть до конца ледникового периода. Соответственно, и вылезти из грязи в другом месте они не могли. Может быть, дальнейший их путь был на самом клеточном уровне, то есть, в ЭМСы, но этого прояснить не мог никто. Да и хрен, честно говоря, с ними! И с бандитом Колей Валуевым — тоже!

Пробежав несколько десятков метров, людям и их товарищам вновь пришлось выстроиться трапецией, которая пришла на смену ромбу. Черные не теряли своих воинственных настроений и норовили выказать свои былые навыки по разгонам безоружных людей. Однако теперь люди были вооружены, а они наоборот — с голыми руками. А раз продвижение этой малочисленной группы не было остановлено, то и получалось у черных из рук вон плохо.

Парни, впереди затор, — сказал Мортен.

Да, что-то их там изрядно набилось, — подтвердил Илейка.

По ходу их движения скопилось изрядное количество черных, которые не шли на сближение. Они стояли и словно бы ждали, когда четверка товарищей подойдет ближе.

Тойво остановился, викинги и лив — тоже. Слишком много было врагов, одолеть всех не получится. Черные строили рожи, не сокрытые от взглядов балаклавами и «космонавтскими» шлемами.

Товарищи, мне было вкайф биться с вами плечом к плечу, — сказал Антикайнен, не видя никакого выхода, и опустился на одно колено. — Позвольте, а лед-то подтаивает!

Действительно, ноги ощутимо хлюпали по воде, просто никто не обращал на это внимания. Это было странно. Это было непонятно.

Все взгляды людей и душ викингов были обращены к врагам, сбившимся в кучу по ходу их движения. Их было много, и они торжествовали. Да что там — черные в едином «ментовском» экстазе упивались своим преимуществом и неизбежностью жестокой кары, которую они учинят с «проклятыми нарушителями закона и правопорядка».

А потом сверху упала гигантская ледяная глыба, размозжив всех ликующих черных. Удар был настолько сильным, что лед содрогнулся, и от самой ледяной горы пошла к берегу трещина. Следует отметить, чем ближе была суша, тем тоньше делался этот лед.

Что это было? — невольно вжав голову в плечи, спросил Илейка.

Упавшая глыба раскололась на несколько кусков.

Ходу! — закричал Тойво и показал на ближайший осколок. Был он величиной с два или даже три пианино, связанных между собой. — Это сани!

Больше объяснять ничего было не надо. Души викингов, первыми добежав, вспрыгнули на кусок льда, а люди, используя ускорение от бега, навалились на край и столкнули «сани» с места. Вода на поверхности смягчила трение, поэтому скорость у этой ледяной глыбы стала нарастать.

Илейка и Тойво толкали изо всех сил, Мортен и Охвен сверху крутили свои цепы, готовые отбросить любую черную душу, если она вознамерится запрыгнуть на их «сани». Но, в основном, враги попадали под их таран, плющились, либо разлетались, увечные, по сторонам.

Долго сохранять крейсерскую скорость могло и не получиться, однако долго это и не было нужно.

«Сани», подмяв под себя очередную группу черных, врезались в ледяную стену возле расщелины и раскололись сначала на три пианино по отдельности, а потом и вовсе — по раздельности на куски.

Наконец-то! — раздался очень басовитый голос. — Поцаны! Я вас заждался!

Светлый! — сказали хором души викингов. — Мы пришли, черт побери!

Черт побери, — хором пробормотали люди. — Мы все-таки пришли!

23. Вельзевул и тайная комната

Светлым назывался почему-то «Принц Тьмы». Он был очень высокого росту, светловолосый и синеглазый. В отличие от заурядных бесов Вельзевул был вполне человеческой комплекции, разве что голову венчали рога. Ну, рога — это не удивительно. Рога — это ангельская норма. Как и грива. Как и крылья.

Выглядел Светлый очень утомленным. В руке он сжимал трезубец, который был выкован так, чтобы не цепляться за жертву, а резать ее всеми тремя своими зубцами. Каждый зубец напоминал лезвие клинка, острое и крепкое.

А я уже не думал, что дождусь всех вас пятерых, — сказал Вельзевул. — Трудно стало в последнее время держать оборону.

Камнем сверху упал Ропот, сплясал замысловатый танец, подскользнувшись на осколках ледяных саней, и деликатно откашлялся в кулак.

О, вот и шестой прибыл, — обрадовался Светлый. — Теперь точно не пропадем.

Так я торопился, Владыка, — стеснительно ответил бес.

Какой же я тебе владыка? — загрохотал смехом Вельзевул. — Ты на себя в зеркало смотрел?

Ах, ну да, — он сам же поправил себя. — Ты ж в зеркале не отражаешься.

А чего? — нисколько не обиделся Ропот. — По мне так очень ничего. Симпатичный.

После Войны Ангелов, когда Люцифер пал в Озеро слез и вмерз в самую середину поднявшейся волны, его товарищи и соратники спустились следом, чтобы держать последнюю оборону, препятствующую полному воцарению Самозванца в сотворенном Господом мире. Из всех воинов Света остался лишь один. Да и тот был настолько сильно измотан бесконечной схваткой, что уже готов был откинуть копыта. Точнее, конечно, протянуть ноги за неимением копыт.

Раз за разом он отражал бесчисленные атаки черных, резал их на куски своим трезубцем, не позволяя войти в расщелину. У тех была своя особая причина нападать. У Светлого была тоже своя особая причина обороняться.

— Начала таять ледяная гора Коцита, — сказал Вельзевул. — Дошел наш Макс до нужной точки. Теперь от него и его товарищей зависит, каков будет мир дальше.

Он зашатался на ногах и присел на обломок льда. Тотчас же черные бросились в атаку. Откуда и взялись?

Люди и души викингов принялись отбиваться. Дело привычное в последнее время, дело ответственное. Мортен выдвинулся вперед с одного края расщелины. Охвен сделал то же самое с другого. Тойво держал середину, смещаясь постоянно то к одному викингу, то к другому. Ну, а силач Илейка контролировал, чтобы никакая падла не вцепилась в бойцов с цепами. Он отрывал самым прытким черным головы и выбрасывал их за пределы штрафной площади. Ну, другими словами, отфутболивал их за пределы видимости.

Ропот, на тебе Светлый, — крикнул через плечо Охвен. — Сопроводи его вглубь, пусть найдет место, где он может восстановить свои силы.

Яволь, — сказал бес и, козырнув Вельзевулу, добавил. — Вам, я так понимаю, подзарядиться не помешает. Стряхнуть, так сказать, усталость и расправить крылья. Надышаться можно только ветром, а напитаться только светом. Пошлите со мной, Ваше Величество. Не пожалеете.

Они справятся? — спросил Светлый.

Я в них верю, как в себя и Вас, Ваше Высокоблагородие, — ответил Ропот. — Не извольте беспокоиться.

Совсем скоро на подступах к расщелине стало не протолкнуться от недвижимых вышедших из употребления душ. Это было на руку обороняющимся.

Когда Вельзевул резал врагов, те, несчастные, попадали в бесконечное узилище ЭМСов. Получил черный несовместимую с дальнейшим существованием травму — и немедленно испарился, будто его и не было. ЭМСом стал без возможности для реинкарнации. Впрочем, не жаль — сами себе участь выбрали.

Ропот со Светлым прошли до залы, где высоко-высоко вверху время источило лед до прозрачной, как слеза, линзы. Бес, совершая облет горы льда в поисках Мортена и Макса, заметил блеск, совершенно не типичный для их скудных на дополнительное освещение мест. Именно под этим высшим свечением и находилась расщелина, где держал свой последний рубеж Вельзевул. Так что Ропот даже не сомневался в том, что он найдет свет в конце тоннеля.

Набирайтесь сил, Ваше Преосвященство, — сказал бес и покрутил головой в поисках чего-нибудь, на что можно было присесть. Такового поблизости не оказалось.

Однако Светлый, он же по-модному определению «Принц Тьмы», лег в освещенном участке прямо на поверхность в позе креста и закрыл глаза.

Ропот отошел к тому коридору, откуда ранее раздавались звуки битвы, и сел, как собака, готовый охранять покой и безопасность своего господина.

Бес был недалекого ума, но, не испорченный дурным влиянием карьерного роста, привык воспринимать действительность такой, какую он видел и ощущал. Творившиеся с преисподней дела занимали его лишь в том ключе, что раньше такого не было и нынешнее положение вещей ему не нравилось.

После того, как клятвопреступник Петр с чистой совестью создал свою церковь, отличную от прошлых религий, все пошло псу под хвост. И совесть Петра не мучила — совесть мучила наивного Иуду, который и повесился, блин, на осине. Иисус Христос пришел в мир вовсе не для того, чтобы его приколотили гвоздями к кресту. Он венчал своей жестокой казнью золотое время человечества, подводил итог и в то же время начинал людское падение в бездну бездуховности и зла. Спаситель замкнул религию на себе, потому что дальнейшее движение церкви уже не имело никакого отношения к сотворению мира и сотворению человека. Копец начался две тысячи лет назад, взбрыкнув бесконечными войнами, ложью и ненавистью, наконец, докатившись до своего финала.

Вторая и последняя война Ангелов, плавно перетекшая из первой, перевернула все понятия с ног на голову.

Верные Творцу соратники, Люцифер, Вельзевул и прочие из ангелов света превратились в демонов тьмы. Сам Создатель был вышвырнут за границы мироздания, не теряя из виду, впрочем, свое создание и готовый вернуться по первому зову. А звать-то, в общем-то, некому.

Самозванец — пусть это название пока не отражает пола — оброс адептами, как шелудивый пес блохами. И блохи возвысили его, творя вещи в его усладу. Самозванец в исступлении щелкал челюстью, а число блох все возрастало и возрастало, пока не превысило количественный предел. Это превышение остановило время[82].

Лишь две силы в этом мире могли вновь запустить его: сам Господь и Самозванец. Творцу могли помочь лишь его творения — люди. А Самозванцу — обретение полного контроля через разыгравшуюся в преисподней Войну Мертвых.

Хороших людей больше — так считалось всегда. Господь позволяет существовать плохим людям, чтобы хорошие не были на них похожи[83]. Но теперь, к сожалению, хороших людей днем с огнем не сыскать — вывелись, черт побери. Преисподняя перенасыщена душами.

До ушей Ропота опять донеслись звуки схватки, и он понял, что черные пошли на очередной приступ. Долго ли продержатся два человека и две души? Ну, пока они еще в состоянии давать отпор, пусть Вельзевул отдыхает.

«А где его соратники?» — спросил я. — «Куда подевались все прочие падшие ангелы?»

Я сидел у себя на кухне и пил сладкий чай. Белые ночи уже подходили к тому, чтобы плавно перетекать в обычные — не видно ни зги. Свет мне был не нужен. Мне была нужна тишина.

Китайскую болезнь я, к счастью, переборол. Она мне оставила после себя хромую ногу и больную голову. Ногу я пытался разрабатывать, чтобы она снова начала сгибаться — в самом деле, не кости же и суставы у меня повредились! Я плавал в холодной воде Онежского озера и там, в воде, все мои сомнения насчет костей и суставов уходили: я мог шевелить больной ногой почти также, как и раньше. Лишь на берегу мне вновь нужна была тросточка. И ночью всегда было страшно: вдруг, я не смогу больше бегать и ходить, не хромая. В это время начинала чертовски болеть голова.

Сладкий горячий чай — такое лекарство заменяло мне всякие порошки и пилюли. По жизни я не любил ни кофе с сахаром, ни чай с сахаром. По болезни мне подобное лекарство помогало, как нельзя лучше.

Я сидел на кухне, смотрел через одернутые занавески в густую тьму за окном, добрый кот Федос хрумкал возле холодильника своим легким ночным перекусом. Маленькими глоточками я вливал в себя обжигающе горячий напиток и думал за жизнь.

И жизнь думала за меня.

«А это ты!» — ответил Ропот. — «Велиалов кореш. Ну так я тебе отвечу».

Федос запил еду чистой колодезной водой, сладко потянулся и посмотрел мне прямо в глаза. Потом подмигнул, словно стараясь ободрить, и пошел досыпать свою ночь. А я остался.

«Там Азазелло, там Асмодей, там Бельфегор — все здесь», — легкими кивками бес указывал на слежавшиеся в громадные глыбы лед. — «Закрыли своими телами проходы от черных».

«А зачем черным сюда? Почему они так стремятся в эту залу?»

«Да пес их знает!» — бес даже пожал плечами.

Охвен, Мортен и Тойво отмахивались от наседающих черных. Уже несколько раз Илейка вылавливал особо шустрых.

Людям нужно есть. Людям нужен отдых. Те запасы, что они когда-то взяли с погоста, уже закончились. Какой бы выносливостью Антикайнен ни обладал, какую бы силу лив ни выказывал, а долго это продолжаться не могло. И если бы не груды душ, затрудняющие продвижение, четверым товарищам пришлось бы совсем туго.

«Пусть они используют этих мертвых черных!» — сказал я в некотором волнении Ропоту.

«Так здесь все мертвые!» — возразил он. — «А, ты про вышедших из употребления!»

Бес на цыпочках припустил на шум битвы. Потом догадался и полетел.

Ату, братва! — закричал он. — Из этих павших душ делайте затор! Чтоб ни одна черная сволочь не могла через него перебраться!

Никто на эти слова не отреагировал. Наверно, некогда было. Но Илейка начал составлять из обездвиженных черных баррикаду, толщиной в три души. А викинги и Тойво принялись по ним топтаться, словно утрамбовывая.

Дальнейшее было делом техники и, собственно говоря, времени помноженного на усилия. Если как следует утрамбовать все эти павшие души, то с той стороны тоже потребуется достаточно много усилий, чтобы разгрести получившийся завал.

Черные и при жизни никогда не работали ни головой, ни руками. Поэтому вероятность того, что после смерти они начнут дружно пробивать себе и соратникам дорогу — меньше или равна нулю. Конечно, существовал вариант, что они пригонят сюда кающихся и заставят работать их, но на это нужно время. Даже в этом безвременном пространстве.

Это ты хорошо придумал! — сказал Тойво, запихивая очередную недвижимую душу под самый потолок расселины.

Даешь нам возможность перевести дух, — добавил Илейка, трамбуя и прессуя черных так, что туловища у них плющились.

Это не я, — честно признался Ропот и улетел обратно в залу, где до сих пор в полнейшей отключке лежал Вельзевул.

Охвен собрал несколько кусков льда, разлетевшихся ранее при их фееричном въезде в расщелину. Он начал устанавливать их на построенную баррикаду, начиная сверху. Втискивал ледяные обломки между душами, в их рты и подмышки — везде, где они могли задержаться. Викинг никому ничего объяснять не стал, да все и сами поняли, включившись в это дело.

Если с той стороны кто-то начнет рушить или разбирать баррикаду, лед вывалится, и произойдет это не бесшумно. Кто-нибудь обязательно услышит и встревожит себя и своих товарищей.

Пошли, парни, — предложил Охвен. — Предлагаю осмотреться.

Верно, — согласился Тойво. — Наша пассивность только на руку врагам. По большому счету их прорыв в расщелину — всего лишь дело времени.

И они пошли в том направлении, куда улетел Ропот. Других направлений, впрочем, и не было.

А бес, осторожно сев в прежнюю позу, опять принялся ждать.

Я почти допил свой чай и с радостью отметил про себя, что голова болеть стала меньше. Потом с горечью осознал, что нога все также сгибается в коленном суставе не очень, чтобы очень.

Эх, поутру пойду на озеро и брошусь в воду. Буду опять разрабатывать процесс сгибания-разгибания. Конечно, самый главный «единороссиянин» в нашей республике распорядился не разрешать людям плавать в естественных водоемах, но на это разрешение, как и на все, что выталкивала из себя «Единая Россияния» я плевал. Менты, конечно, не плевали, выходя на свои охоты, но в крайнем случае я надеялся уплыть за пределы их юрисдикции. Не, не под воду, а в сторону заброшенных причалов разворованного Беломорско-Онежского пароходства.

«Ну, Ропот, удалось создать стену?» — спросил я у беса.

«А то!» — ответил он.

Я порадовался, что моя идея оказалась полезной.

Художники с помощью лжи открывают правду. Политики с помощью лжи правду скрывают[84]. Я никогда не был политиком, я всегда был художником. Ну, не в плане — с мольбертом и кистью, но это и не обязательно.

Мы, карелы-ливвики, в июле каждого года всегда праздновали праздник Педрун-пяйвя. В этот же день попы праздновали Петров день. Многие из ныне живущих псевдо-исследователей старины считают, что это одно и то же. Да и пес с ними. Я верил, что все это совсем разные вещи. Даже вопреки явному недовольству исследователей старины.

Петров день, как таковой, посвящен памяти, соответственно, Петра. Ну, и его церкви, стало быть, христианской, лютеранской, протестантской, католической и прочее прочее. Но это не день его рождения, не день его смерти, вообще — ничего. Просто день Петра, встречайте.

Ну, а по-нашенски, по ветхо-ветхозаветному, как пращуры наши и предки карельские праздновали, это был праздник Оленя. Что и соответствовало переводу. Исследователи старины всегда по этому поводу дуют щеки: какой, к чертям собачьим, олень? Может, еще лося придумаете?

Не, лось тут не в тему. А олень, точнее — его рога — как раз то, что надо.

«Кому надо?» — осторожно поинтересовался Ропот. — «Видать, здорово тебе голову вскружил Велиал!»

Ну, в первую очередь мне самому. Пока на меня не напала прокуратура, я так буду думать. А когда нападет — все равно так буду думать, только тихо-тихо.

Аполлон считался связан с Солнцем, вдобавок жил на севере. Его еще иной раз «Оленем» называли, потому что рога у него были на голове ветвистые. Пусть «Аполлон» вовсе не имя, а титул, тогда и праздновать можно день, названный по другой его характеристике — по рогам. Педрун пяйвя — День Оленя. Аминь. Что в переводе значит «Omena»[85].

Бесу это было интересно, но не очень. Он все прекрасно знал и так. Только никто никогда его не спрашивал. Подмена одного дня другим — это типично человеческая афера. Сегодня по этому поводу возмущаются, завтра — недоумевают, послезавтра — забудут, а через неделю примут, как должное. Был светлым — стал темным. Был клятвопреступником — стал создателем новой религии. Бардак!

Однако чем слабее вера, тем слабее сам Господь. Тем сильнее Самозванец.

К нему, осторожно ступая, подошли четверо товарищей.

Тихий час? — спросил Илейка вполголоса. Вельзевул не пошевелился.

Сонное царство, — сказал Тойво.

Ладно, услышим, если что-то будет не так, — покивал головой Охвен. — Тогда и разбудим.

Они тоже заметили заваленные льдом чертоги, где покоились некогда соратники Люцифера. Сам он, верный Господу, был сокрыт где-то наверху под неимоверной толщей замерзшей волны Озера слез. Пусть лед начал таять и даже колоться, но выпустить из плена своего величественного узника можно лишь воздействием извне. Так, во всяком случае, казалось и людям, и душам.

И что — это все? — оглядевшись по сторонам, спросил Тойво. — На кой черт сюда эти черные ломятся, как ненормальные?

Тут может быть два варианта, — ответил Охвен. — Либо пленить кого-то, либо же наоборот — освободить.

Захват в плен, либо лишение всяческого существования Вельзевула считалось маловероятной целью. Он и так изолирован и не имеет никакого влияния ни на мир, ни на мировоззрение. Пусть себе под Люциферовой горой влачит свое жалкое существование хоть до посинения.

Кратко посовещавшись, товарищи пришли именно к такому пониманию.

Значит, кого-то освободить, — резюмировал Мортен. — Любой ценой.

Но кого? — хором спросили люди, да и я тоже спросил.

Вопрос повис в напряженной атмосфере, далекой от праздничной.

Ропот указал когтистым пальцем на сладко посапывающего Вельзевула, мол, когда они проснутся, тогда у них и узнаем.

А, может, нам самим посмотреть? — предложил Тойво.

Это был самый разумный вариант. Но также и самый непредсказуемый.

Осматривать здесь особо было нечего, из залы, где почивал Светлый, если не считать той, по которой они пришли, вела лишь одна давно нехоженая дорожка. Но ступать на нее почему-то было страшно.

Вода хлюпала под ногами, завал из душ скрыл все шумы внешнего мира, враждебность, буде такая существовала, не выявлялась. Да и Вельзевул спал так сладко, что мир вокруг невольно начинал казаться мирным.

Они все-таки пошли этой заброшенной тропой, ободренные тишиной за спиной. Если бы существовал реальная опасность чего-то, Светлый бы не оставил ее у себя в тылу. Люди должны были знать, зачем они оказались здесь.

24. Лилит

Долго идти не пришлось.

Коридор, достаточно узкий, чтобы идти гурьбой, закончился маленькой клетью. Если предположить, что все это — избушка ледяная, как в сказке про лису и зайца, то это помещение смахивало на кладовку, откуда уже все вытащили и выбросили. Сумрачно и зябко. Лишь дальняя от входя стена слабо светилась.

Если я правильно ориентируюсь в местной географии, то снаружи мы с Максом и Мортеном видели большой череп с щупальцами из него, — сказал Ропот, которому тоже сделалось любопытно, в чем, собственно говоря фишка. — Ну, когда развлекались после смещения.

Да, помню, — согласился Мортен. — Ты тогда потерялся куда-то.

Не потерялся, а присматривался, — поправил его бес, в общем-то, без всякого давления.

Может быть огромный череп с той стороны и висел где-то в атмосфере, как оптическое явление, но проверить это было, пожалуй, невозможно. Разве что попробовать посмотреть через ледяную стену — а, вдруг, она настолько прозрачна, что уподобилась окну в тот другой мир?

Мортен первым подошел к светящейся перегородке, положил на нее руки наподобие рамки и попробовал вглядеться внутрь. Следом за ним то же самое проделали Тойво и Илейка. Внутри было пусто. Лед оказался толстым, так что через него нельзя было ничего разглядеть.

— Что-то стена стала больше светиться, — заметил Ропот, подходя ближе.

Охвен тоже приблизился и тут же резко отшатнулся. Впрочем тоже самое проделали и прочие люди, душа и бес. Илейка упал на задницу и попробовал пятиться назад. Тойво схватился за грудь, будто ему сделалось трудно дышать.

С той стороны ледяной стены с глухим стуком, словно бросившись из глубины, возникла почти человеческая фигура. Она вдавилась в лед, не в силах его разбить.

Вместо головы у фигуры был череп с пустыми глазницами, руки, распростертые в стороны, были местами покрыты плотью, словно бы обгоревшей, местами сквозь нее просвечивали кости. Тело и ноги, не прижатые к стене, видны были достаточно размыто, но живое воображение могло с уверенностью донести: там тоже все было не в порядке.

Мама, — сказал я, поперхнувшись чаем.

Мастер! — взвыл Ропот, в испуге подняв руки к своему акульему рту.

А вот и не угадали, — проскрипел череп и, вдруг, сквозь лед развернулся, в мгновение ока охватив всю эту невеликую комнату. Он разросся до таких размеров, что внутри легко поместились и два человека, и две души, и бес, и я, и еще кое-кто.

Мы, не сговариваясь, оглянулись назад и сквозь две огромные глазницы увидели вбежавшего в комнату Вельзевула. Странно, но мы оказались прямо внутри этого жуткого черепа. Да еще и отчаянно пахло паленой плотью.

Хватит! — сказал Светлый. — Не зови сюда никого.

А то что? — спросил череп, и мы ладонями закрыли себе уши. Громко было, словно кто-то крикнул в пустую бочку в то время, когда ты в ней по какой-то причине прячешься.

А то мы с тобой никогда не поговорим, — Вельзевул не выглядел ни разочарованным, ни взволнованным. — Впрочем, как хочешь. Я слегка отдохнул, так что могу еще долго бить твоих рабов.

Ладно, — ответил череп все также громогласно. — Но сначала мне нужно этих приструнить.

Последние слова были произнесены уже вполне по-человечески. Да и произнес их человек. Точнее, произнесла их женщина.

Она оказалась вместе с нами запертая в этом черепе, но это, казалось, ее нисколько не удручало. Выглядела она очень даже неплохо, в чем мы впятером могли быстро убедиться. Бес никак не мог оценивать нагое женское тело, интересы у него другие.

Голая женщина была, наверно, красива. Черные, как смоль, волосы ниспадали на плечи, черные, как ночь, глаза блестели торжеством, алые, как кровь, губы кривились в полуулыбке. Прочее тело тоже было ничего себе.

Дамочка, выпусти меня отсюда, я же не при делах, — сказал Ропот.

И меня, — сказал я. — Меня тут и не стояло.

И меня, — сказал Тойво. — Я только откинулся, не ведаю, что творю.

И меня, — сказал Илейка. — Людям здесь не место.

И нас, — сказали хором Охвен и Мортен. — Мы готовы дальше искупляться.

Дамочка захохотала, груди ее дергались, волосы шевелились, как змеи.

Нельзя на нее смотреть! — проговорил я.

Меня никто не послушал, разве что бес отвернулся и стал глядеть в свод пленившего всех нас черепа.

Не смотрите ей в глаза, — сказал он.

Она, как Горгона, — добавил я.

Она Горгона, и нас очарует, — проговорил Ропот.

Верно, — согласился Илейка и поднял руку, чтобы закрыть глаза.

Не тут-то было. Жилы на шее у силача вздулись, но рука безвольно опустилась сама по себе. Дернулся Тойво, но движение получилось каким-то кукольным и непонятным. Охвен и Мортен вообще, раскинув по сторонам руки, вжались в в череп возле глазниц.

Так и стоять, пока я не разрешу! — властным и строгим голосом произнесла женщина. — Итак, что ты мне хотел сказать, неудачник?

Надо же, а мне казалось — наоборот, — ответил Вельзевул. — Не я вмурован в лед.

Ну, это временно, — ответила дамочка и опять начала хохотать. Смех у нее удавался поистине демонический, а груди так и скакали вверх-вниз. — Вы просчитались, когда бросили меня вслед за Люцифером. Я, в отличие от него, была раскалена до предела.

Вельзевул помнил, как после предательского изгнания Господа, Лучезарный, окруженный со всех сторон былыми соратниками, был низвергнут в Ад, еще не столь многочисленный и не имеющий нынешней репутации Преисподней. Предатели, позарившись, как то водится, на желание сделаться крутыми-крутыми, круто усмехались, круто помахивая своими крыльями, круто кивая друг другу: наша взяла.

Утратив Веру в Господа и его Господний план, который, как известно неисповедим, новой Веры они не обрели. Вместо этого у них у всех, ангелов-ренегатов, образовалась пустота, в которую тонкими струйками просочилась ненависть. Были ангелы, а стали самыми злобными демонами.

Но падая вниз, подобно Утренней Звезде, Люцифер воззвал к Господу, и тот, на границе мироздания все-таки ответил, несмотря на свою глубокую печаль и разочарование.

Ответом его стала вспышка огня, которая ослепила стоящих вблизи предателей и обуяла виновницу всех небесных потрясений. Так бы и сгорела она, как свечка, да бросилась следом за Лучезарным, чтобы сбить пламя в ледяных водах Коцита. Люцифер оказался замурован в толще льда на вершине замерзшей волны, и она вмерзла где-то в ее основании.

Так-то оно так, да немного не так. Лучезарный, лишенный возможности шевелиться, лишь пытался обрести возможность самого незначительного движения, что приводило к Смещениям, в то время, как у нее свободного пространства образовалось несказанно больше. Его сделал огонь гнева Господа, который угас, но успел выплавить лед вокруг себя. Таким образом ничто не могло помешать полусгоревшей плоти женщины быть движимой, а, стало быть, созидательной. Пусть творения ее были фантомны, но кто сказал, что фантомы не способны напитаться энергией, когда ее вокруг становится в избытке. Не лишне заметить, что энергия эта порождается ненавистью, черт бы ее побрал.

Ворота Рая вопреки расхожему мнению о капитуляции в случае победы оказались захлопнуты Архангелами и открываться для предателей не собирались. Михаил и Гавриил свое дело знали туго. Но где не помогает лихая кавалерийская атака, обязательно поможет измор.

Вот такое было дело к тому моменту, как люди и души викингов прошли через всю Преисподнюю, зачастую даже не понимая свою цель.

Да и сейчас, практически недвижимые, смутно представляли, что же им теперь нужно делать. Тойво сопротивляться перестал, поняв всю тщетность своих попыток. Он искал военную хитрость. Но военная хитрость осталась где-то там, за пределами этого обгорелого черепа.

У тебя есть шанс, весьма призрачный, конечно, но он имеется, — начал говорить Люцифер. — Признаюсь, не предположили, что тебя пожирающее пламя растопит пространство внутри льда, а само от этого потухнет. У тебя было больше возможностей, чтобы создавать свой мир по своему усмотрению. Мы, оставшиеся верными Господу, постоянно вели здесь бой с ренегатами, обратившимися в демонов. Ну да они своего нового облика не замечают. И мы, самое главное, забыли о людях, которые оказались предоставлены сами себе. Предлагаю тебе убраться из этого мира, потому что я верю, что другой твой путь ведет к гибели, а потом к забвению, а потом к исчезновению.

То есть, вот так плюнуть на все, что было создано мною за две тысячи лет времен и бездну лет в безвременье? — казалось, женщина задумалась. — Это я тебе предлагаю. Хотя мы и так тебя возьмем. Мы сильнее, потому что нас тьма.

Вы не тьма. Вы хаос, — возразил Светлый.

И тут заговорил Илейка. Вроде бы никто ему слова не давал, но он начал излагать вслух то, о чем думал.

А я знаю, кто ты! — сказал лив. — Я должен был догадаться раньше, но времени подумать все как-то не хватало.

Женщина недовольно взглянула на него, собираясь что-то предпринять, но Люцифер поднял руку: пусть говорит.

Или ты куда-то спешишь? — спросил он.

Она ничего не ответила, но воздействовать на непокорного силача повременила. В конце концов, любопытно, что имеет желание поведать этот человек.

Ты — сука! — сказал Илейка, и все собравшиеся мысленно ему зааплодировали: еще какая сука! Оригинальность мыслей лива не поражала, но радовала.

Мне встречались такие как ты[86], но это неважно, — продолжил он, когда смолкли мысленные овации. — Тебя зовут Лилит. Ты и есть Самозванец. Точнее, Самозванка.

Верно, — согласился Вельзевул. — Она Лилит.

Да, я первая женщина в этом мире, — почему-то скривилась дамочка. — Я Лилит. Я буду править этим миром.

Тойво захотел что-то сказать, но у него не получилось и он лишь глубоко и горестно вздохнул.

Первой женщиной была Ева, — сказал Илейка. На его лбу выступили крупные капли пота. — Потому что она и есть Любовь. Ты не женщина, ты сука, потому что ты есть ненависть.

От любви до ненависти один шаг, — без всякой усмешки произнесла Лилит.

Зато обратного шага не бывает в принципе, — ответил лив. — Ты разрушительница, а это противно любой природе вещей.

Я созидатель! — вскричала женщина и добавила, чуть понизив голос. — Ница. Я создала судей и прокуроров, а они создали государство. Они убили вашего Христа, потому что люди так пожелали. Люди не могут жить без управления.

Вранье, конечно. Мы переглянулись с Ропотом. Тот даже ухмыльнулся. Люди покричали на Иисуса, да разошлись бы. Им польза важна, также, как и безвредность. А прокурору важно обвинение. Также, как судье важно наказание. Они — чудовища, обличенные в форменную одежду. У них у каждого на плечах голова Лилит. Это они убили Христа — не люди.

Когда Создатель сотворил Лилит, что-то пошло не так. Она и Адам — разные творения, схожие лишь в относительной человечности облика. Господь почесал в затылке и сделал потом Еву из ребра Адама. То есть, из единого целого вышло два человека, которые могут дополнять друг друга, которые могут помогать друг другу, которые могут не быть друг без друга. Это, наверно, и есть та самая любовь, что была замышлена Творцом.

Лилит Господь не уничтожил. Он ее просто изгнал из этого мира. Она была вольна обосноваться в мироздании, где угодно и делать, что угодно. Но ей оказалось важным уничтожать все вокруг себя. Она вернулась. Она взялась за дело. И глупые ангелы пошли за ней, потому что увидели, что делают на Земле глупые люди, наслаждающиеся в страдании и горе других людей. Глупые ангелы получили свое — они стали глупыми демонами.

Но важно не это. Все они — демоны, люди — оказались отравлены ненавистью так, что мир вокруг перестал их волновать и восхищать. Важно, что и на Земле, и вне ее физической границы стала править ненависть. Любовь ушла в подполье. И Господь где-то делся.

Лилит упивалась своим торжеством. Вера в нее была крепка, церковь ее была нерушима. Малость подпорченная редакциями и коррекциями Библия вызывала не более чувств, чем произведения Стефани Мейер. Она владела умами и помыслами чертовой кучи живых людей, и неисчислимое количество таких куч болтались в Преисподней, никоим образом не помышляя о раскаянии. Понятное дело, что никто за ручку к Самозванцу никого не приводил, однако поспособствовать обретению новой веры стоило. И она способствовала, падла.

Издалека донесся звук падающих с баррикады ледяных глыб. Светлый вздохнул, отвернулся и пошел на шум. Сколько еще он будет отбиваться от назойливых в своем самоуничтожении черных? Во всяком случае, уже гораздо меньше вечности.

Зато я бессмертна, — прокричала ему в спину Лилит.

Действительно, люди, найдя друг друга, обрели знание, что они не только наги, но и смертны. Господь же не успел поработать над своим вторым неудавшимся проектом человека. Так и уподобилась она всем высшим существам мироздания: ангелам, демонам, бесам и прочей нечисти.

Блин, бес, надо что-то делать, — прошептал я.

Йес, и тиз, — ответил Ропот и нервно почесался подмышкой.

Меня не мог видеть ни Илейка с Тойво, ни Мортен с Охвеном. Я был непонятно чем. Вот они этим и пренебрегали. Зато Лилит — нет.

Чей там голос из помойки? — спросила она. Запах жаренной плоти и тлена усилился. — Вы все в моей власти. Вы не можете даже пошевелиться.

Я могу, — обрадовался Ропот, для наглядности помахав руками и хвостом.

Но ты не можешь причинить мне никакого вреда, разве не так?

Так, так, — согласился бес. — Лишь принесенная жертва может тебе противостоять.

Тойво дернулся, но тщетно. Илейка сделал один шаг, всем своим видом показывая немыслимые усилия. Охвен отвернулся к Мортену и сокрушенно кивнул ему головой. Ну, да, все мы были обречены, все мы были беспомощны.

А я мог шевелиться. Никаких спазмов и колик не ощущал, даже хромота не так бросалась в глаза, пока я стоял. Это что-то значит? Я попробовал протолкнуться спиной сквозь узилище черепа, но это мне не удалось. Это что-то значит.

Ропот упомянул про жертву. Вероятно, не сама жертва может воспрянуть и устроить показательный поединок с дьяволицей — ей жертвуют, значит, наносят ущерб. Тогда кто?

Тогда тот, во имя кого эта жертва приносится.

Велиал! Подумал я и тотчас же схватился руками за виски. Не хотелось, чтобы кто-то еще подслушал мои мысли.

Мне всегда казалось очень подозрительным, как старый, можно сказать — изначальный — бес легко поддался только что попавшим в преисподнюю людям, ошеломленным и растерянным. И Макс, и Илейка действовали необдуманно, на основании своих рефлексов, какие бы они хорошие ни были. Но Велиал сидел в засаде и был готов напасть, чтобы победить. Фактор внезапности никогда не работает на тех, против кого он задуман.

Что, если таким вот образом старый бес просто принес себя в жертву? Кому? Максу, Тойво и Илейке? Так они были, скорее, орудием, нежели тем, во имя кого. Душам викингов? Так они получили волшебную ость, которая помогла избежать очень многих проблем.

Я мгновенно вспотел и посмотрел в глаза Илейке, как самому мудрому среди оказавшихся тут людей. Илейка в ответ посмотрел сквозь меня. Я перевел взгляд на Тойво, как на самого разумного. Тойво посмотрел сквозь меня. Я повернулся к Охвену, как к самому опытному среди мертвецов. Охвен ответил мне взглядом в никуда. Я взглянул на Мортена, как на самого решительного мертвеца. И он не видел меня.

Смотреть на Лилит мне было противно. А на Ропота — не хотелось.

Тогда я заглянул себе в душу.

Как обычно, когда я дрался, или когда менты били меня, или когда таможенники воровали мое добро, страха не было. Была неловкость перед теми, кто мог увидать мои действия, не солидные, в общем-то, для моего возраста. Пожалуй, только этим мои чувства и ограничивались.

Бить Лилит ее же оружием я не мог. Во-первых, я не знал такого оружия. Во-вторых, чтобы хоть как-то с ней сравняться мне понадобилось бы миллионы лет тренировок. Задавить ее интеллектом? Ну, может, интеллектом я не обделен, но он не настолько грозен и тяжел, чтобы справиться с привыкшей слушать лишь себя одну сукой.

Многие колоссы пали от всякой чепухи. Ахилла ткнули булавкой в ахиллесову пяту. Царевна укололась веретеном. Пьера Ришара чуть не укололи зонтиком. Укол, конечно, годится, если под рукой нету базуки. Да и базукой с Лилит не справится. Вон, она оклемалась как-то после Огня гнева Господа.

Дай мне булавку, — прошипел я Ропоту.

Какую? — удивился он.

Ту самую, что у Прыгунов отжал, — не шевеля губами продолжал шепелявить я.

Ах, эту! — догадался бес. — Ну, держи.

Он вытащил из-под мышки совсем небольших размеров булавку, может быть, золотую, и бросил ее мне. Она летела, почти невидимая перед лицами недоумевавших душ и людей, а я подумал, что эта булавка — очень даже та булавка! С историей и продолжением! Может, Аполлон ею одежду свою закалывал. Все может быть.

Что?! — удивилась и возмутилась Лилит.

А вот то! — сказал я, поймал булавку и подпрыгнул вверх.

Я не всегда имею обыкновение прыгать на месте с такими вот вещами в руке. Разве что только тогда, когда намерен воткнуть их в самую макушку черепа, откуда расходились мириады щупалец, связывающих Самозванца со своими адептами, живыми и мертвыми.

Булавка воткнулась и легко прошла сквозь кость.

Эпилог

За окном уже порядочно рассвело. Чай мой изрядно остыл. Я удрученно продолжал сидеть возле стола. Порядочно, изрядно, удрученно — а время-то куда подевалось? Голова была пустой, и в ней роились наречия.

Ты чего так рано? — спросила жена, входя в кухню. За ней следом, важно ступая, прошел кот. Они по утрам так всегда ходят. — Ох, а запах-то! С улицы нагнало? Словно шерсть жгли.

Она подошла к приоткрытому в режиме микропроветривания окну и удивленно нахмурилась: с улицы несло свежестью раннего июльского утра.

Я тоже почувствовал запах. Это были «женские духи Лилит».

Кот чихнул и попятился вон из кухни.

Это от меня так пахнет, — сказал я.

Жена принюхалась к моим волосам и долго после этого кашляла.

В душ немедленно, — сказала она. — Потом разберемся, что это ты тут делал.

Лучше брошусь в озеро Онегу, — ответил я и добавил, понизив голос. — Оно хоть и не Озеро Слез, но дурной запах отбивает напрочь.

Вода была холодной, но больная нога сразу же перестала быть таковой, и я поплыл безумным стилем баттерфляй вдоль полоски пляжа. Купаться здесь, как обычно для современной Россиянии, было запрещено, могли нагрянуть менты с кипами «административок», но я надеялся, что столь ранним утром они этим заниматься не захотят.

Память осторожно приоткрыла события минувшей ночи.

Булавка Аполлона, словно золотой гвоздь поблескивала в макушке, а Лилит заволновалась. Что-то не то стало твориться с ее обычным состоянием, что-то отличное и неприемлемое. Наверно, голова заболела. «Будто гвоздь воткнули». Бывает.

В этом и был мой замысел. Если есть «булавка судьбы», почему бы ей не воспользоваться. Гарри Потер отдыхает. Плагиатор Емец — тем более.

Велиал принес себя в жертву ради меня.

Отвлеченная на свои внутренние проблемы, Лилит перестала контролировать ближайший круг. А круг этот угрожающе зашевелился.

Самым резвым оказался Илейка. Когда другие лишь начали еле поднимать руки, он сделал несколько твердых шагов в стиле статуи Командора.

Ты чего это? — спросила Лилит, все еще в полном неверии, что может что-то случиться.

А того! — сказал он. — Ты давай не безобразничай.

Потом схватил ее одной рукой за шею, а другой, просунув пальцы под нижнюю челюсть, оторвал голову одним движением.

— Ну, вот, а я только позабавиться собралась, — сказала голова, а туловище начало неуклюже метаться по черепу из стороны в сторону.

Люди и души уворачивались, словно бы в игре в жмурки. Только Ропот стеснительно отошел к ливу. Он ткнул пальцем чуть ли не в нос дьяволице и спросил:

А можно мне эту штуку? Я из нее погремушку сделаю.

Попрошу без фамильярностей, — сказала голова.

Тем временем с черепом-узилищем, тоже произошли изменения. Он опять развернулся, вытолкнув наружу всех, кто был внутри, и сделался прежним полуобгоревшим на теле, истерзанном огнем, за толстой ледяной стеной.

Через коридор, по колено в воде, к ним пришел Вельзевул.

Там эти черные — все разбежались, — сказал он. — Сделали что-нибудь?

Это не мы, — честно за всех признался Охвен.

Я ей только голову оторвал, — проговорил Илейка, подавая ее за волосы Светлому. Глава молчала, сделавшись, вдруг, совершенно безжизненной.

Ну, потерей головы тут никого не удивить, — радостно заметил Вельзевул, однако голову не принял.

Снаружи что-то грохотало, вода под ногами шла волнами. Не иначе, рушилась ледяная гора. Через пару-другую сотню лет и Люцифер на свободу выберется.

В общем, нет больше в голове у Лилит ни ее самой, ни ее щупалец. Канал ненависти, питавший ее от людей, оборвался. Остается ждать Господа. Ваш товарищ Макс, наверно, подготовил правильные слова, чтобы к нему обратиться.

Вельзевул говорил это очень усталым голосом, даже несколько раз оглянулся, где бы сесть, но потом махнул рукой: пошли отсюда.

Все тоже сделались очень усталыми и расселись возле расщелины на куски льда. Прибывавшая, было, вода весьма живо утекла в сторону берега — там лед был тоньше всего.

Сидеть на льду было зябко, но совершенно нехолодно. Вокруг падали глыбы, бывшие некогда частью горы, суетливые черные разбегались в сторону берега, как тараканы. В самой преисподней происходило очередное Смещение. Можно было с большой долей уверенности предположить, что это Смещение — завершительное. Преисподняя существовала последнее время, хаос терялся в упорядоченности. Ад, в том смысле, как он и был создан, возвращался в прежний режим работы.

Оставалось уповать и ждать возвращения Господа.

Кто был с нами? — спросил Охвен Светлого.

Он и сейчас с нами, — вмешался Ропот.

Я здесь, — сказал я.

Это мысль человеческая, — добавил Светлый. — Может быть, нематериальная.

Как это нематериальная? — удивился я. — Как булавкой Аполлона колоть в центр ненависти — материален. Я не понимаю, почему меня никто не видит.

Мы-то видим, — усмехнулся Вельзевул. — Покажись всем.

Конечно, сам я, как человек, сейчас сидел на кухне и пил сладкий чай. Но моя мысль была здесь. И я так увлекся ею, что не был сейчас в городе, пожираемом насланной из Китая болезнью, а также разрываемом гнилостным системным разрушением, именуемым «Парфёнчиков». Я был среди моих героев и был этому чертовски рад.

Я не представлял, как можно «показаться». Напрячься? Наоборот — расслабиться? Я повернулся к Ропоту, но тот лишь пожал плечами.

Сверху, подняв целую тучу брызг, обвалился гигант, наподобие Вельзевула. Несколько мгновений он постоял, склонившись на одно колено, потом медленно выпрямился и повел плечами.

О чем речь, поцаны?

Приветствую тебя, о Лучезарный, — сказал Вельзевул и протянул вперед руку. — Еще и года не прошло.

Они обменялись рукопожатиями, как ни в чем не бывало.

Так может сейчас и Господь снизойдет? — спросил я.

Он особого приглашения требует, — возразил Люцифер. — Сдается мне, люди уже сказали свое Слово. Очередь за нами.

Но с этим мы разберемся уже без вас, парни, — добавил Вельзевул. — Скоро наши соратники оклемаются, вот тогда и решим.

Ваши Величества, — напомнил о себе Ропот. — Тут мысль одна материальная желает быть увиденной этими, с позволения сказать, геройскими военнослужащими.

Ну, так покажись, — чуть ли не хмыкнул Лучезарный. — Делов-то!

Люди и души посмотрели в том направлении, куда упирался когтистый палец беса. Там, конечно, стоял я собственной персоной, весь невидимый, как человек-невидимка Герберта Уэлса.

Показываюсь всем, — сказал я, не будучи оригинальным.

Спасибо тебе, товарищ, — подошел ко мне сам Герой трудового народа Финляндии Тойво Антикайнен. — Без тебя бы мы не справились.

Спасибо, брат, — оттеснив финна, протянул мне руку былинный Герой Илейка Нурманин.

Спасибо за все, земляк, — рядом оказался Охвен.

Спасибо, потомок, — не остался в стороне Мортен.

Спасибо тебе, чатланин, — всунулся между ними Ропот.

Ну, скупая мужская слеза не выкатилась у меня из глаза — за последнее время я сделался очень твердосердечным. И чувство стеснения, которое наступало всегда, когда меня раньше возвеличивали, не появилось. Я был просто рад.

Я рад, что оказался всем вам полезным, — ответил я, пожав каждую руку. — Готов, как говорится, к труду и обороне.

Мортен и Охвен отошли в сторону. Они все светились, будто каждый держал в кармане включенный маленький фонарик американской фирмы Maglite. Что-то они, безусловно, знали.

Прощаться будете? — спросил Вельзевул.

Долгие проводы — лишние слезы, — сказал Ропот.

Души викингов подняли в приветственном жесте руки, улыбнулись и начали таять, как миражи над водами мирового океана.

Я буду вас всегда помнить, — сказал Илейка.

И я, — сказали мы с Тойво. — И я.

Души Охвена и Мортена, наконец, вознеслись в Рай. Так, в общем-то, хотелось верить. Куда они делись на самом деле — неизвестно. Переправа на небеса обетованные вновь заработала, если принять на веру исчезновение викингов.

Наше время тоже истекло. Для Ада мы уже не годились, для Рая — не созрели. У каждого из нас была своя эпоха, которую следовало прожить. В пору Илейки — мир перестраивался, Самозванка Лилит еще только разворачивалась, еще только приставала к головам слабых людей. Во времена Тойво — она уже прочно укоренилась в умах и сердцах большинства. Иначе бы не случилось ни Первой, ни Второй мировых войн. Ну, а когда я живу, мир почти полностью подчинился Лилит. За редкими инакомыслящими, то есть, свободными от щупалец, шла настоящая охота. И в Россиянии, глядящей на своих граждан мертвыми глазами санитарного инспектора Поповой, и в Европе, где здравомыслие подменилось гадостной штукой толерантности.

Несмотря на то, что мы каким-то образом решили проблему с Люцефером и его соратниками, каждый из нас намеревался вернуться туда, где все еще только начиналось, развивалось и окончательно сформировалось. Только Макс, переживший временной коллапс, узнает — или уже узнал — что ждет человечество, как детище Творца.

Ну, а нам этого не узнать никогда. У нас Наполеоны, Ленины, Сталины, Гитлеры, Тэтчеры, Путины, Меркель. А также всякие там Парфёнчиковы и Санны Марин, менты, жулье и зомби, зомби, зомби. И влияние Самозванки, которая за два тысячелетия сделала людей врагами самим себе, окружающим и, что страшнее всего, Господу.

Вы намерены покинуть нас? — спросил Вельзевул.

Они конечно так намерены, — ответил за нас Ропот.

Что же, не смеем больше задерживать, — сказал Люцифер.

А что с этой делать? — поинтересовался Илейка и поднял за волосы то, что некогда принадлежало Лилит.

Бери с собой, как трофей, — предложил Ропот. — Правильно я говорю, Ваши Сиятельства?

Ну, уж нет, — возмутился лив. — Меня в моей истории могут и не понять.

Ладно, обойдемся без всяких кровавых подписей и тому подобное, — улыбнулся Люцифер. Он взял мертвую голову и примерил ее на руке, словно бы взвешивая. — Смотрите, как это делается.

И он, подкинув голову, очень ловко пнул ее.

От удара у Лилит открылись глаза, и она улетела ввысь, провожая нас ненавидящим взором. Голова летела и летела, потом вылетела и улетела прочь, плюнув напоследок: «Что за народ! Где ваша изысканность и обходительность?»

Мы следили за этим полетом, а когда крошечная точка исчезла из виду, все было кончено.

Не было более никого из нас в Аду. И Тойво, и Илейка — все пошли своими дорогами. Ну, и я пошел своей.

Конец книги. M/V Wilhelm. Август — Декабрь 2021 года.

Примечания

1

Юрий Шевчук.

2

Предысторию см также в моих книгах «Радуга 1» и «Радуга 2».

3

Предысторию см также в моих книгах «Радуга 1» и «Радуга 2».

4

См также мою книгу «Тойво — значит «Надежда». Tyrma», ну и прочие книги этой серии.

5

См также мои книги цикла «Не от мира сего».

6

Андрей Борисович Сапунов — Звон.

7

Филип Хосе Фармер так называл совокупность душевных качеств, как правило, посмертную.

8

См также мою книгу «Мортен. Охвен. Аунуксесса».

9

Данте «Божественная комедия».

10

См также мою книгу «Мортен. Охвен. Аунуксесса».

11

Снова Андрей Сапунов — Звон.

12

На всякий случай уточню: это из фильмы Гайдая «Операция «Ы» и другие приключения Шурика».

13

Вообще-то, стокгольмский.

14

Ветхий Завет. Левит. Глава 17, стих 11.

15

Ну, на всякий случай, это из «Бриллиантовой руки».

16

Это конец,

Прекрасный друг.

Это конец,

Мой единственный друг, конец.

Наших разработанных планов, конец.

Всего, что вытерпели, конец.

Ни безопасности, ни удивления, конец.

Перевод. Непоэтический.

17

О трагической судьбе Лотты в моих книгах «Тойво — значит, «Надежда».

18

От латинского limbus — кайма. По Данте Алигьери и его «Божественной комедии» — первый круг.

19

Снова Андрей Сапунов — Звон.

20

См также мою книгу «Радуга — 2».

21

Персонаж книги Воиновича «Солдат Иван Чонкин».

22

По сюжету, Петр, он же Симон, он же Кифа, три раза предал своего Учителя до первого крика петуха.

23

Данте упомянул в своей книге много всяких разных современников. Вот и я поминаю героев и ничтожеств.

24

Данте разделял взгляды общности, названной белыми гвельфами. Черные гвельфы этого не потерпели и изгнали его в изгнание. Поэтому всю жизнь он был изгнанником. Там и умер, никогда не вернувшись в свою покинутую Флоренцию.

25

Снова Андрей Сапунов — Звон.

26

Об этом в моей книге «Не от мира сего — 1».

27

См также мою книгу «Тойво — значит «Надежда»- 1.

28

Ну, тоже на всякий случай — это из «Здравствуйте, я ваша тетя».

29

Данте — Божественная комедия. Песнь 22, стих 13 — 16.

30

См также мою книгу «Радуга — 1».

31

См также мою книгу «Радуга 2».

32

На всякий случай: «Вечера на хуторе близ Диканьки» Александра Роу, Милляр играл черта.

33

Стихи Роберта Рождественского.

34

На всякий случай: фраза из фильма «Джентльменов удачи».

35

См также мою книгу «Не от мира сего» -2.

36

Был такой руководитель россиянского космического департамента, хвастун и «мир-дверь-мяч» (по-английски)

37

Опера Гуно «Фауст», «Куплеты Мефистофеля», поет Федор Шаляпин.

38

Был такой в 80-х годах безумный гонконгский фильм.

39

Название из фильмы Данелия «Кин-дза-дза».

40

По-церковному называется «Радуница».

41

Вадим Егоров — Выпускникам 41-ого

42

Фраза из «Джентльменов удачи» Александра Серого.

43

От Матфея, глава 7, стих 1.

44

Клич американских воздушных десантников.

45

Объяснения искусствоведа Паолы Волковой тому доказательство. В путинско-песковской россиянии ее исследования, к сожалению, доступны в весьма купированном виде.

46

Слова Винни-Пуха возле дерева с пчелами.

47

Второй круг по Данте.

48

Данте «Божественная комедия», песнь 34, стих 31.

49

Д. Гусаров. Партизанская музыка.

50

Другое название Эвереста, почему-то нынче старательно замалчиваемое.

51

Такие названия придумал Данте в своей «Божественной комедии». 6, 7, 8 и 9 круги названы условно, у них там чудовищная градация.

52

По-карельски «земля Господа». Где Карелия, а где Джомолунгма?

53

Paul Simon «The sound of silence»

54

BML.

55

Valo — в переводе с ливвиковского диалекта карельского языка. Впрочем, из финского тоже.

56

От финского слова «apu» — помощь.

57

Maksaa и maksa, опять же, в переводе с финского.

58

Tom Clancy «Patriot games»

59

См в моей книге «Радуга -2».

60

См также мою книгу «Радуга — 2», почти самый конец ее.

61

Каблуки нужны были для стремян, когда появились первые седла. То есть, имеют отношения к лошадям.

62

Древнее карельское название Дня всех святых.

63

От Матфея гл 21 стих 12, 13.

64

Вообще-то, это критерий совместности системы линейных алгебраических уравнений.

65

Реплика Кисы Воробьянинова.

66

См мою книгу «Не от мира сего — 1».

67

В боулинге?

68

На всякий случай: цитата из фильмы «Здравствуйте, я ваша тетя!»

69

Из-за посадки в путинскую тюрьму Леши Навального.

70

На всякий случай: мз фильмы Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию».

71

На всякий случай: из детского мультика про попугая Кешу.

72

Из фильмы «А зори здесь тихие». Типа, «лежать, не стрелять».

73

См также мои книги «Радуга — 1 и 2».

74

Земля мертвых по карельским поверьям.

75

Персонаж эпоса «Калевала».

76

Из песни Константина Никольского «Я думал о многом и разном»

77

На всякий случай — из фильмы «Белое солнце пустыни».

78

Электро-магнитное существо, по формулировке Филиппа Хосе Фармера.

79

Никогда не взгляну в твои глаза снова.

Можешь ли изобразить, что будет так бесконечно и свободно.

Отчаявшись в нужде руки какого-то незнакомца в безнадежной руке.

Затерянный в романе, пустыне боли

И все дети ненормальные, все дети ненормальны.

Jimmy Morrison «The end»

80

См также мою книгу «Не от мира сего — 4».

81

Знаменитый американский боксер — тяжеловес.

82

См также мои книги «Радуга» 1, 2.

83

Цитата из фильмы Митты 1986 года «Сказка странствий».

84

Из фильмы Джеймса Мактига «V» — значит Vendetta».

85

Яблоко, то есть. Имеется в виду «яблоко раздора», «адамово яблоко» и прочее.

86

См также мою книгу «Не от мира сего 2».

Content

Александр Бруссуев
Война мертвых

Вступление

1. Живые

2. И мертвые

3. Живые и мертвые

4. Добро пожаловать

6. Правила боя

7. Черные и Пот

8. Перед входом в Геенну

9. Геенна огненная

10. На выходе из Геенны

11. Капитан специального отдела быстрого реагирования

12. Погост

13. Смещение

14. Стихия

15. Лучезарный

16. Макс

17. После катаклизма

18. Гемоглобин

19. Питер 21

20. Возвращение Тойво

21. Озеро слез

22. Путь к Светлому

23. Вельзевул и тайная комната

24. Лилит

Эпилог

Примечания